Читать онлайн Власть без славы, автора - Холт Виктория, Раздел - РЕДЖИНАЛЬД ПОУЛ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Власть без славы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.9 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Власть без славы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Власть без славы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Власть без славы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

РЕДЖИНАЛЬД ПОУЛ

Женитьба императора надолго отравила мне жизнь. Не успев проснуться, я начинала терзать себя одним и тем же вопросом: как он мог так поступить? И успокаивала себя тем, что, будь я постарше, он, конечно, предпочел бы меня Изабелле Португальской. В эти дни мне особенно не хватало матери. Я знала, что она тоже переживает, ведь в своих мечтах она видела меня испанской королевой. Но наши мечты так и остались мечтами.
А в Ладлоу тем временем жизнь шла своим чередом и, надо сказать, доставляла мне удовольствие – я впервые почувствовала вкус власти, и мне это нравилось.
Но скоро вновь пришлось убедиться, что счастливые дни мимолетны.
Ко мне зашла графиня и сообщила новость, от которой я пришла в ужас.
Какая все-таки удивительная женщина – графиня Солсбери, думала я, ради меня она готова на все, несмотря на то, что ее собственное положение при дворе весьма непрочно.
Графиня знала об отношении короля к Плантагенетам и должна была взвешивать каждое слово, обдумывать каждый шаг, но она была не робкого десятка и всегда делала только то, что считала справедливым, даже если это грозило опасностью. И вот сейчас она снова пошла на риск ради того, чтобы предупредить меня и смягчить удар.
– Вы, конечно, знаете, принцесса, – начала она издалека, – что вопрос о вашем замужестве имеет для вашего отца принципиальное значение. Иначе и быть не может, учитывая ваше высокое положение.
– Знаю, – ответила я, – но какой толк во всех этих помолвках, которые все равно никто всерьез не воспринимает?
– Они имеют значение в тот момент, когда обе стороны подписывают соглашение.
– Если это соглашение остается в силе, – с горечью заметила я.
Она нежно обняла меня, что позволяла себе, только когда мы бывали одни.
– Дорогая моя девочка, у вас с императором слишком большая разница в возрасте. Если бы вы могли тогда пожениться…
– Я рада, что этого не произошло. Если он не смог сохранить верность…не сдержал обещание… лучше уж так, чем…
Она еще теснее прижала меня к себе.
– У вас будет еще много предложений, – мягко проговорила она.
– Я не буду рассматривать их всерьез.
– Что ж, вы еще не достигли возраста, когда вступают в брак. Пройдет год-два, прежде чем можно будет говорить о свадьбе.
– Графиня, вы намерены мне что-то сказать?
– Да. Но вы не должны относиться к этому серьезно. Это – всего лишь дипломатический жест, не более.
– Говорите, кто!
– Король Франции.
Я подумала, что ослышалась. Враг моего отца! О нем говорили как о самом гнусном, самом коварном человеке во всей Европе. Нет, не может быть!
– Но мы же в состоянии войны…
– Это уже в прошлом. Сейчас между нашими странами снова дружеские отношения, и мы снова объединились против императора.
– Нет, не может быть! – воскликнула я.
– Не расстраивайтесь, принцесса. Помолвка все равно ничем не кончится. Я просто хотела, чтобы неприятное известие не застало вас врасплох. Но волноваться, поверьте, не стоит. Это – чистая формальность.
– Но я была уверена, что он в плену у императора…
– Они заключили Мадридское соглашение, согласно которому Франциск освобожден, но на очень жестких условиях. Ему придется отдать императору значительные территории, кажется, Милан, Неаполь, Бургундию и что-то еще. Кроме того, он послал в Мадрид двух своих сыновей в качестве заложников.
– И он согласился?!
– Они уже там.
– Но они же дети! Как можно?
– Франциску было необходимо вернуться на родину. Все очень и очень непросто.
– И за такого человека отец хочет выдать меня замуж!
– Сомневаюсь, что ваш отец действительно этого хотел, – со вздохом сказала графиня. – Полагаю, ему важно было дать понять императору, что тот не столь всемогущ, как думает. Против него уже объединяются несколько стран.
– Как же это все омерзительно!
– Ничего не поделаешь. Так управляют государствами.
– Я никогда не буду править такими методами.
Графиня ласково улыбнулась.
– Уверена, вы будете править мудро и справедливо. Ну а сейчас надо просто хладнокровно воспринять это известие. Готова поклясться, что помолвка не будет иметь продолжения. Есть еще один момент во всей этой истории – по условиям Мадридского соглашения Франциск должен жениться на сестре Карла – Элеоноре. Он связан по рукам и ногам, так как отдал сыновей в заложники.
– А сколько лет французскому королю?
– Скоро – тридцать два.
При этом графиня не упомянула о том, что было широко известно, – большая часть его жизни прошла в излишествах и распутстве, поэтому он выглядел много старше своих лет. А попав в тюрьму, заболел и чуть не умер, но его выходила Маргерит, родная сестра, специально приехавшая в Мадрид ухаживать за братом.
Я с содроганием думала о Франциске, представляя его чудовищем, порождением сатаны. Говорили, что похоть его была ненасытна – он не пропускал ни одной юбки. Неужели и вправду отец решил бросить ему меня на съедение?
Не успела я прийти в себя, потеряв моего обожаемого императора, как ко мне уже потянулись лапы этого монстра!
Что ж, говорила я себе, таков, видно, удел всех принцесс королевской крови – ими можно распоряжаться так, как того требуют интересы государства. А я едва лишь начала в чем-то разбираться, на какое-то время почувствовав себя королевой… И тут же меня вернули к суровой действительности, дав понять, что я – всего лишь женщина, подвластная королю.
Со страхом ждала я посланцев короля, которые повезут меня во дворец, где обручат с ненавистным Франциском.
* * *
Шли дни, но никто не приезжал. Графиня меня успокаивала – столь абсурдное предложение вряд ли возымеет последствия, и поэтому надо относиться к нему как к чисто политическому жесту.
В силу своего положения королевы в миниатюре, которое я занимала в Ладлоу, я стала больше интересоваться политикой. Меня занимали не столько события римской истории, сколько то, что сегодня происходило в Европе. Я почувствовала вкус власти и уже подумывала о том времени, когда стану править Англией. Мать постарела и не могла иметь детей, а кроме меня других наследников престола не было. Титул принцессы Уэльской и наличие собственного двора в Ладлоу придавали мне вес в собственных глазах.
Неверность императора подействовала отрезвляюще. Хватит, говорила я себе, пора покончить с романтическими иллюзиями и сказками про рыцарей. Я очень изменилась. Отныне мысль о короне не покидала меня, действуя как живительный бальзам.
Однажды в Ладлоу появился незнакомый молодой человек. Графиня привела его ко мне и с нескрываемой гордостью сказала:
– Позвольте представить вам, Ваше Высочество, моего сына Реджинальда Поула.
Я протянула руку для поцелуя. Так вот он какой, любимый сын графини! Совсем не похож на тех мужчин, каких я видела до сих пор. Невысокий, хрупкого сложения, бледный, с каштановыми волосами и серыми, чуть-чуть с голубизной, глазами, он поражал не столько красотой, сколько благородством. Я не могла смотреть на него с тем холодным равнодушием, которое уже становилось для меня привычным. При виде Реджинальда во мне встрепенулись, казалось, забытые чувства, снова захотелось поверить в добро.
Реджинальд держался почтительно, но не подобострастно, как и подобает Плантагенету, в чьих жилах течет кровь английских королей.
– Реджинальд только что приехал из Падуи, он там учился, – сообщила графиня.
– Вы собираетесь остаться в Англии? – спросила я.
– Еще не решил, Ваше Высочество, посмотрим, как сложатся обстоятельства.
– Ваш отец, – заметила графиня, – принял его очень сердечно.
– Да, – подтвердил Реджинальд, – Его Величество отнесся ко мне весьма благосклонно. Я сказал ему, что намерен продолжить образование в картезианском монастыре в Шеене.
Мы стали много времени проводить вместе и, несмотря на разницу в возрасте – ему было шестнадцать, – мне показалось, что ему со мной было интересно. Вот когда я с благодарностью вспомнила Людовикуса Виваса! Реджинальд был откровенно поражен моей образованностью.
Графиня радовалась, что мы подружились, и старалась почаще оставлять нас вдвоем. Мне льстило, что он разговаривает со мной как со взрослой, и благодаря его обществу я окончательно освободилась от мыслей об императоре и грозящей помолвке. Приятно мне было и то, что он восхищался моим отцом и испытывал глубокое уважение к моей матери.
Он был разносторонне образован, но нисколько этим не кичился, поэтому общаться с ним было легко и приятно. Он откровенно обсуждал со мной тему захвата власти Тюдорами, ничего не боясь, потому что для него правда была превыше всего. Я всегда буду благодарна Реджинальду Поулу за то, что он вернул мне утраченную было веру в людей, появившись в моей жизни тогда, когда я чувствовала себя внутренне опустошенной.
Однажды он рассказывал мне о своем деде – Георге, герцоге Кларенском, который умер в Тауэре не без помощи, как говорили, своего брата, короля Эдуарда IV.
– Да, – задумчиво произнес Реджинальд, закончив печальное повествование, – пожалуй, нет ничего опаснее, чем близость к трону. Вам, принцесса, всегда придется быть настороже.
– Я это знаю.
– Наступит день, когда вы станете королевой Англии, и к этому надо хорошо подготовиться.
– Да. Я все решила.
– Вы еще очень молоды, – он посмотрел на меня с улыбкой.
– За последний год я очень повзрослела.
Он сразу понял, что я имею в виду. Ему было известно, что меня, как мячик, перебросили от Карла к Франциску. Но я ему ни словом не обмолвилась об этом – мы уже понимали друг друга без слов.
– Брак с Франциском не состоится, – сказал он.
– Я молюсь, чтобы это было так.
– Не мучайте себя. Франциск все равно женится на сестре императора – у него нет выхода. А вашу помолвку никто всерьез не воспримет.
Он не скрывал, что счастлив видеть, какие добрые отношения между мной и его матерью.
– Она любит вас, как родную дочь.
– Мы не разлучаемся со дня моего рождения.
– Моя мать – замечательная женщина. Король вернул ей все поместья, когда взошел на престол. Это была своего рода компенсация за убийство Генрихом VII моего дяди – графа Уорвика, претендовавшего на корону.
– Я искренне сожалею, что это сделал мой дед.
– Опять все та же жажда власти, все то же стремление обладать короной… Ваш дед не убил бы человека даже из чувства мести, но коль скоро возникла угроза трону, он счел своим долгом поступить именно так.
– Но может ли это служить оправданием убийства?
– В глазах тех, кто считает, что он действовал в интересах государства, – может. Другое дело, если он совершил убийство, стремясь еще более возвеличить себя. Правда, многие считают любое убийство смертным грехом. Ваш дед, как мне представляется, хотел любой ценой избежать гражданской войны. А такая опасность существует, когда есть несколько претендентов на трон. И король вполне мог рассудить, что, лишив жизни одного человека, он тем самым спасает тысячи людей, которые могли бы стать жертвами гражданской войны. С этой точки зрения, его действия можно, пожалуй, оправдать.
– А как вы сами думаете?
– Нужно рассматривать каждый случай отдельно, в зависимости от конкретных обстоятельств.
– Значит, вы могли бы оправдать и убийство наследных принцев в Тауэре?
– Ну, это слишком темное дело, принцесса. До сих пор тайна сия покрыта мраком. А не имея конкретных фактов, нельзя судить ни о чем.
– Всегда ли известны все факты?
– Сомневаюсь.
– Значит, глупо вообще судить о чем бы то ни было.
– Вы логично рассуждаете, дорогая принцесса, – сказал он, улыбнувшись мне своей доброй, мягкой улыбкой, которую я уже успела полюбить, – чтобы с вами полемизировать, надо самому иметь твердую позицию.
Я всегда старалась втянуть его в беседу об их семье и с удовольствием слушала разные истории из его детства, когда он жил с братьями и сестрой в замке Стоуртон. Он был самым младшим, и поэтому все старшие дети нянчили его. Я пыталась себе представить их счастливую семью во главе с моей любимой графиней – я знала, какая она добрая и как должны были быть счастливы ее дети, если даже ко мне она относилась с материнской любовью.
Реджинальд рассказывал о картезианском монастыре, где провел пять счастливых лет своей жизни. Он, как и я, любил учиться, узнавать что-то новое, и это нас еще больше сближало.
– Его Величество всегда был ко мне благосклонен, – сказал он однажды, – мне кажется, его мучает совесть за то, что сделал его отец.
Слышать это было особенно приятно – мне хотелось видеть своего отца не только красивым и могущественным, но и добрым. Ведь после рождения и возвышения Генри Фитцроя червь сомнения разъедал мою душу, и я не могла без чувства щемящей жалости смотреть, как страдает моя мать.
– Король настоял на том, что он частично оплатит мое обучение, – сказал Реджинальд, – он всегда называет меня кузеном. После монастыря я поступил в Оксфордский университет. Там моим наставником был доктор Томас Линэйкр, который принимал участие и в вашем образовании, насколько мне известно.
– О да! Он был учителем и моего дяди Артура. Это – замечательный ученый!
– Я ему многим обязан. Моя мать всегда хотела, чтобы я связал свою жизнь с церковью. И перед смертью мой отец выразил такое же желание.
– А вы сами этого хотите?
– Да… Но не сейчас. Сначала я собираюсь продолжить образование, попутешествовать. Быть может, захочу жениться.
– Конечно. Наверное, захотите!
Он улыбнулся, и я почувствовала, как сердце мое забилось. А что, если они решат, что моим женихом будет Реджинальд, подумала я, что тогда? Ничего, ответила я сама себе, – они этого никогда не сделают. Я – принцесса, и меня будут держать в запасе для очередного политического союза. А союз непременно распадется прежде, чем дело дойдет до свадьбы.
– Я уже побывал в нескольких странах и надеюсь еще посмотреть мир, если удастся. Должен заметить, что ко мне повсюду хорошо относились. Однако я ни в коем случае не принимаю это на свой счет – я вижу в этом дань уважения королю Англии. Признаюсь, иногда я испытывал гордость, но тут же ставил себя на место, ибо лично мне нечем гордиться.
День пролетал за днем, и я боялась одного: однажды Реджинальд скажет, что должен уехать. Но он не торопился с отъездом, отчего мы с графиней были безмерно счастливы.
– По-моему, принцесса, – сказала как-то она, – моему сыну тяжело расставаться с Ладлоу.
И тут неожиданно прибыли посланцы короля. Меня охватил ужас – неужто они приехали с известием о помолвке? Я уже успокоилась, все меня убедили, что опасность миновала, но при виде королевских придворных я снова затряслась от страха.
Вскоре пришла графиня и объявила, что завтра мы едем в Гринвич. Я смотрела на нее, как затравленный зверь, но по ее улыбке сразу поняла, что новости не такие уж и плохие.
– Брака с французским королем не будет, – радостно сообщила она. – Он сказал, что много наслышан о вашей учености, красоте, о многих ваших достоинствах и, конечно, высоко ценит Ваше Королевское Высочество. Ему, по его словам, лучшей жены не сыскать, но он поклялся жениться на Элеоноре, сестре императора, и не может нарушить клятвы, так как его сыновья – в руках императора.
Я захлопала в ладоши.
– Не я ли вам говорила, принцесса, что нечего бояться, ну-ка, ответьте, – потребовала графиня.
– Вы, вы, кто же еще! – радостно воскликнула я.
Выдержав паузу, она сказала:
– Поступило новое предложение.
Я смотрела на нее с нескрываемым интересом.
– На этот раз брак еще очень долго не будет иметь место. Поскольку вы не можете выйти замуж за отца, то станете невестой его сына.
– Который… в плену?
– Совершенно верно. Вместе со своим старшим братом. Вы будете помолвлены с младшим – герцогом Орлеанским.
– Но он же совсем ребенок!
– Тем лучше, не правда ли? До свадьбы еще очень далеко.
Моя радость была несколько омрачена сознанием, что меня все-таки обручат – пусть не со старым королем, а с малолетним принцем, который был младше меня на три года.
Я чувствовала себя бесконечно униженной. Но можно было посмотреть на все это и с другой стороны – главное, что судьба избавила меня от человека с репутацией развратника, а что касается маленького принца, то ему еще надо вырасти – в общем, все было не так уж и плохо.
– Скоро прибудут посланники из Франции, принцесса, а это значит…
– Что завтра мы едем в Гринвич, – подхватила я.
Закончился прекрасный период моей жизни, продолжавшийся восемнадцать месяцев. Но особенно приятными были последние несколько недель, которые я провела в обществе Реджинальда Поула.
* * *
Из всех королевских дворцов я особенно любила Гринвич. Может быть, потому, что там я родилась. Там же, кстати, родился и мой отец, который, так же, как и я, предпочитал его всем остальным резиденциям. Наверное, поэтому он выбрал именно Гринвич для встречи посланников Франции, направлявшихся к нам, чтобы заключить брачный договор между принцессой Уэльской и принцем Франции.
Генрих VII расширил дворец, пристроив кирпичный фасад с видом на реку. Он также завершил строительство башни в парке, начатое задолго до него, – мой дед обожал порядок. Его мучили две вещи: страх, что его могут свергнуть, и угрызения совести по поводу того, что сам он отнял трон у Плантагенетов. И он многое делал, чтобы умилостивить Всевышнего. Одним из таких деяний была постройка монастыря рядом с дворцом, который он подарил монашескому ордену францисканцев.
Что касается моего отца, то его отличительной чертой было делать все лучше и с большим размахом, чем это делалось до него. Став королем, он значительно расширил дворец в Гринвиче, придав ему невиданное доселе великолепие. И где, как не в его любимом Гринвиче, было пустить пыль в глаза иностранцам, тем более – французам.
Меня встретили с радостным оживлением. Отец, как всегда шумный, кипучий, поднял меня вверх своими сильными руками и посмотрел в лицо. Потом, довольный, засмеялся и запечатлел на моей щеке смачный поцелуй.
– Повезло же тебе, радость моя, – пробасил он, – видишь, что я для тебя приготовил? Такой брак, которому все будут завидовать! Но ты заслужила, заслужила – наслышан о твоих успехах от леди Солсбери. Ну а теперь за дело – подготовимся к веселью!
Мать стояла тихая и грустная. Внутри меня шевельнулся страх – у нее был совсем больной вид. Она улыбалась мне, но в ее глазах застыла такая глубокая печаль, что я поняла – случилось что-то непоправимое. Хотя по отцу этого никак нельзя было сказать.
Делегацию французских гостей должен был возглавлять епископ Тарбский, и мне следовало хорошенько подготовиться, чтобы играть ведущую роль во всех торжественных и увеселительных церемониях.
Уединившись с леди Солсбери, мы принялись повторять все, что я умела, – свободно болтать по-французски, грациозно делать реверансы, изящно протягивать руку для поцелуя и кружиться в танце с такой легкостью, чтобы гости пришли в восхищение.
Мною владело смешанное чувство стыда и обиды – мне не хотелось ничего изображать. Зачем? Чтобы показать себя достойной выйти замуж за малолетнего принца, которого я никогда не видела и, даст Бог, не увижу? Но больше всего меня угнетало то, что моя мать была в ужасном состоянии.
Я поделилась своими опасениями с графиней.
– Да, что-то ее тревожит, – уклончиво сказала она.
Во дворце царила какая-то странная атмосфера – перешептывание, многозначительные взгляды, напряженное молчание. Но спросить, в чем дело, было не у кого.
В ожидании гостей отец приказал изменить внутреннее убранство главного банкетного зала. День и ночь там трудились столяры, обивщики, художники – чтобы успеть к приезду французов. Отец, славившийся гостеприимством, на этот раз решил превзойти самого себя.
К главному залу примыкала театральная гостиная. Французы считали себя тонкими ценителями искусства, и у отца возникло желание поразить их воображение своим художественным вкусом: пол в гостиной был устлан шелковыми коврами с вытканными золотом геральдическими лилиями, а потолок разрисован в виде звездного неба. Пожалуй, только огромное полотно Ганса Гольбейна, висевшее в банкетном зале, несколько нарушало профранцузский стиль интерьера – картина была написана в тот год, когда отец одержал победу над французами в битве при Теруанне. На мой взгляд, Гольбейн призван был слегка отрезвить гостей после восторгов по поводу геральдических лилий.
В этой гостиной мы с придворными дамами репетировали предстоящий балет, сочиненный специально для почетных гостей.
Я вообще любила танцы, но в данном случае по понятным причинам не испытывала большого удовольствия. Меня не покидали тревожные мысли о матери и чувство отвращения ко всей этой брачной затее, которая, утешала я себя, все равно ни к чему не приведет.
Посланники прибыли, и мне надлежало их встретить. Во время церемонии встречи я краем глаза наблюдала за отцом – он улыбался своей широкой, добродушной улыбкой, – значит, все хорошо. Но я не забывала, как молниеносно могло измениться его настроение, и потому была настороже – не дай Бог, его глаза станут вдруг похожи на льдинки, а полные губы в один миг превратятся в тонкую, кривую ниточку…
Но все прошло как нельзя лучше. Я свободно разговаривала с гостями по-французски, они расточали мне комплименты, а отец благодушно улыбался. Свой первый экзамен я, кажется, сдала успешно.
Затем начался торжественный обед. Отец с матерью сидели во главе длинного стола, расположенного таким образом, что сидящие за ним могли любоваться всем великолепием зала. Я с французскими посланниками и самыми знатными придворными дамами – за другим столом. Пиршество, казалось, длилось бесконечно. От меня требовалось все это время развлекать гостей беседой на французском языке, что я и делала ко всеобщему удовольствию. Всевозможные яства, мясо, рыба, пироги и торты – чего только не было! – подавались на золотых и серебряных блюдах. И все это сопровождалось тихой музыкой, исполнявшейся небольшим оркестром.
После обеда гостей развлекали сначала дети. Они читали стихи и пели песни. В шутливом бою дети побеждали зло и праздновали победу добра.
Как и было задумано, я незаметно удалилась, и, пока шло детское представление, мы с семью дамами успели переодеться. Наши костюмы были сшиты из золотой ткани, усыпанной пурпурными блестками, а на головах у нас были пурпурного цвета шляпы, украшенные жемчугом и драгоценными камнями. Когда раздвинулся занавес, отделявший банкетный зал от театральной гостиной, зрителям открылся вид на две пещеры – из одной вышла я с моими дамами, из другой – семь кавалеров. Мы станцевали наш балет под нескончаемые аплодисменты, гораздо лучше, чем на репетициях. Особенно приветствовали меня, как солистку.
Отец был очень доволен – день прошел именно так, как ему хотелось. А я заснула счастливая от сознания собственного триумфа.
На другой день опять были пиршества и развлечения. И снова французы осыпали меня комплиментами, пораженные, как они говорили, моей красотой и образованностью.
Но посол, месье Тюрен, заметил в разговоре со мной, что, несмотря на то, что я красива, умна и образованна, я еще недостаточно сформировалась как женщина, поэтому раньше, чем через три года, а то и больше, о свадьбе думать нечего.
Когда я передала наш разговор графине, она произнесла пространный монолог, который сводился примерно к следующему: «Говорила же я, что принцессе надо больше отдыхать и гулять на свежем воздухе, а не слушать этого занудного Виваса с его латынью».
Скорей всего, она, как всегда, была права, но мне тем не менее было лестно, что я произвела на чужестранцев такое сильное впечатление своей эрудицией.
На одном из балов мы с отцом танцевали величественную павану. Он был таким прекрасным партнером, что все смотрели на нас, затаив дыхание, а отец всем своим видом показывал, с какой любовью он относится к дочери. Его отличала удивительная особенность – он мог одной улыбкой стереть, уничтожить любую нанесенную им прежде обиду и заставить человека вновь его обожать. Но с годами, когда все так круто повернулось к худшему, это качество завело его слишком далеко – он решил, что ему с его обезоруживающим обаянием ничего не стоит совершать любые, и даже самые неприглядные, поступки.
На том же балу случилось нечто совершенно неожиданное. Музыканты заиграли новый танец, и кавалеры должны были пригласить понравившуюся им даму. Сначала – король, а за ним уже все остальные. Я была уверена, что отец выберет мою мать. Но он встал, прошел через весь зал и остановился перед девушкой, которую я уже не раз видела на всяких пирушках, устраивавшихся во дворце. Ее нельзя было назвать красавицей, но в ней было нечто такое, что приковывало взгляд. Она резко выделялась на фоне придворных дам, среди которых подчас было трудно отличить одну от другой. Ее же ни с кем спутать было просто невозможно: длинные черные волосы свободно падали до самой талии, огромные, блестящие, будто излучающие свет глаза… Платье – не самое модное, но выделявшееся утонченным, изысканным вкусом, с длинными, свободными рукавами. На шее – бархотка с драгоценным камнем. Но больше всего поражала ее необычайно грациозная походка.
Глаза всех присутствующих были устремлены на нее. Я хотела у кого-нибудь спросить, кто эта девушка, но почему-то не спросила.
Мне показалось, что ей не хотелось танцевать, но отказать королю было нельзя.
Музыканты заиграли веселее, меня пригласил французский посол, и мы пошли второй парой за королем с его загадочной дамой.
* * *
Мы были одни с моей матерью. Я очень ценила эти редкие встречи наедине. Она сказала, что гордится мною, что отец доволен и что послы уехали с хорошими впечатлениями, о которых сообщат своему королю.
– Император стал отцом, – вдруг, без всякого перехода, сообщила она.
Я смотрела на нее, онемев от неожиданности.
– У него родился мальчик, – продолжала мать ровным голосом, – сын… Его назовут Филипом в честь деда. Наверное, он такой же красивый.
Я сидела как каменная.
Она взяла мою руку и крепко сжала. По ее щекам текли слезы.
– Мамочка, родная! – воскликнула я, презрев формальности. Потом встала и заключила ее в свои объятия. Она зарыдала.
– Он только что женился, и вот… у него сын, а я… Господи, за что? За что ты наказываешь меня?
– У тебя есть я…
Она плакала. Впервые я видела ее такой.
– Ты мне дороже любого сына, доченька, но… но твой отец… Он хочет иметь сыновей. Ты все равно узнаешь. Сколько же можно скрывать это от тебя?
– Что, мама, скажи мне! – умоляла я.
– Но ты еще маленькая…
– Послы нашли, что я очень даже умная.
Она погладила меня по голове.
– Моя самая умная дочь на свете! Знай, что я тебя очень люблю и что мне очень тяжко бывает, когда нам приходится расставаться. К сожалению, слишком часто.
– Я же понимаю, – сказала я, целуя ее руку. – Но, пожалуйста, расскажи мне все. Может быть, я смогу хоть немного тебя утешить.
– Твой отец хочет бросить меня.
– Нет!.. Но как?..
– Он ищет способ. Он говорит, что я не могу родить ему сыновей потому, что наш брак, как ему кажется, ненастоящий.
– Как? Ты же – королева!
– Да. Но ты же знаешь, что я была замужем.
– Конечно, – за принцем Артуром. Это все знают.
– В Библии сказано, что, если мужчина женится на вдове своего брата, их брак будет бездетным.
– Но почему?
– Он считается нечистым. Я говорила ему, что никогда не была женой Артура, настоящей женой, мы только так назывались.
– И ты не бездетна. Ты родила меня и… были же другие дети.
– Да, но в живых осталась только ты, родная.
– Понимаю. Он думает, что Бог наказывает его за нарушение высших законов.
– Я никогда не нарушала законов Всевышнего. Я не была женой Артура. Твой отец – единственный мужчина, которого я знала как мужа.
– Ты же говорила ему…
– Тысячу раз.
– Мамочка, не мучайся. Правда на твоей стороне.
– Твой отец твердо решил иметь сына… законнорожденного. И единственная возможность – это избавиться от меня.
Я была озадачена: как же так, если моя мать – королева и отец женился на ней, как он может еще на ком-то жениться, чтобы иметь сына?
– Ну и что? – сказала я. – Пускай даже он хочет сына, как всякий король. Они, к сожалению, с презрением относятся к женщинам. Но вы связаны нерушимыми узами брака, и если на то воля Божия, чтобы ему не иметь сына, значит, так тому и быть.
– Короли очень могущественны, доченька.
– Но…
– В некоторых случаях брак может быть расторгнут.
– Как?
– По решению Папы Римского.
– Но даже Папа не может нарушать священных законов церкви.
– Мы будем отстаивать наши права. Я буду бороться… только ради тебя.
– Ради меня?
– Да.
– Но я уже получила титул принцессы Уэльской…
– Мне трудно тебе объяснить. Понимаешь, если королю удастся доказать, что наш с ним брак не был настоящим, хотя все эти годы мы жили как муж и жена, то церковь признает это, и тогда наш общий ребенок окажется незаконнорожденным, то есть не будет иметь права на престол.
Наконец я поняла всю опасность, грозящую нам с матерью.
– Нет, – возразила я, – этого не может быть!
– Мы должны постараться, чтобы этого не случилось, – сказала она.
Мы еще долго сидели, молча взявшись за руки и думая каждая о своем. Она, наверное, вспоминала первые счастливые годы своего замужества. Я пыталась прийти в себя, узнав наконец то, что так тщательно от меня скрывали.
Так вот почему у матери была в глазах бесконечная грусть, а графиня молчала. Они считали, что мне в одиннадцать лет еще рано знать то, что может круто изменить мою жизнь.
Я была в страхе – перед будущим, перед моим всемогущим отцом, в чьих руках находилась судьба моей матери, а значит – и моя.
Но тем не менее я была рада, что наконец узнала правду.
* * *
Реджинальд тоже был в Гринвиче, и мне захотелось поговорить с ним на эту тему.
– Теперь я знаю, что мучило все это время мою мать, – сказала я, – отец боится, что их брак – ненастоящий. Вам об этом известно, я полагаю.
– Да.
– Уверена, что нет такого человека при дворе, кто не знал бы.
– Да, – подтвердил он, – многие в курсе дела, хотя это и называется «королевской тайной».
– И что теперь будет?
– Ничего. Ваш отец женат на королеве, и ничего другого быть не может.
– Но если этот брак ненастоящий?
– Самый настоящий.
– Но, по мнению отца, он противоречит библейскому закону, так как моя мать была замужем за его братом Артуром.
– Долго же он думал, прежде чем прийти к такому выводу!
– Его натолкнуло на эту мысль то, что Бог не дает ему сына.
– Причины могут быть самые разные.
– Но он думает, что причина в том, что он женился на вдове брата.
Реджинальд покачал головой.
– Моя мать молится, чтобы Господь даровал ей сына. Тогда бы все было хорошо.
– Дорогая принцесса, – грустно сказал Реджинальд, – вы еще слишком молоды, чтобы забивать себе голову подобными проблемами.
– Но они имеют ко мне самое прямое отношение!
– Ах вот оно что! Вас беспокоит, что вы потеряете право на трон. Если у вашего отца так и не будет сына, королевой станете вы. Это так важно для вас?
Я колебалась. Вспомнила Ладлоу, те несколько месяцев, когда я была королевой в миниатюре. Власть. Да, вкус ее был мне приятен. И у меня были все права на престол, если… если только не появится брат.
– Понятно, – сказал Реджинальд. – Вы уже заражены честолюбием.
– А вы не честолюбивы?
Он задумался.
– В каждом из нас есть семена честолюбия, – сказал он после долгой паузы, – кому-то важно иметь корону, а кто-то стремится к спокойной жизни – это тоже своего рода честолюбивая мечта.
– Вы могли бы занять высокое положение в церковной иерархии.
– Не уверен, что мне этого хочется. Моя мечта – увидеть мир… многое узнать. Есть столько всего, о чем мы не имеем представления. Вы это поймете, когда станете старше. А теперь… не надо сокрушаться. Уверен, все пройдет. Ваш отец сейчас в состоянии крайнего напряжения. С мужчинами это бывает в определенные периоды жизни. Ему нужен сын. И поэтому он чувствует себя ущербным. Пытается найти объяснение, причину. Но это пройдет. Должно пройти. Папа никогда не даст ему того, что он просит. И потом, нельзя забывать об императоре Карле.
– А император какое отношение имеет к этому?
– Император, – ответил он тем же ровным тоном, – племянник королевы и никогда не допустит, чтобы ее отвергли. Это было бы оскорблением для Испании. Император – самый могущественный человек в Европе… а его последние успехи в войне с Францией еще более укрепили его могущество. У него в плену – сыновья французского короля.
– И мой жених…
– Ох уж эти союзы, эти браки! Кто их принимает всерьез, особенно, когда они заключаются между детьми?
– Вы меня успокаиваете, Реджинальд.
– Рад бы всегда это делать, будь на то моя власть.
Он нагнулся и поцеловал меня в лоб.
Я была благодарна Реджинальду.
* * *
В те тревожные дни меня утешало только то, что мы с матерью живем вместе и что есть Реджинальд, с которым можно отвести душу.
Моя мать всегда дружила с графиней. И сейчас они подолгу беседовали, как самые близкие люди.
После нескольких месяцев, проведенных в Ладлоу, я рассталась со многими детскими иллюзиями, поняв, что значит управлять страной.
Но в связи с трагедией, которую переживала моя мать, мне пришлось еще серьезнее задуматься над многими вещами.
Однако я почти ничего не знала. И это приводило меня в уныние, потому что вокруг происходили важные события, о которых я могла лишь догадываться.
Часто мы проводили время вчетвером – моя мать, графиня, Реджинальд и я. Они очень поддерживали мою бедную мать в эти тяжелые дни, но вряд ли кто-то мог отвратить от нее нависшую угрозу.
После смерти принца Артура она познала и бедность, и унижение, когда ее отец не захотел, чтобы она вернулась в Испанию, а мой дед не желал видеть ее в Англии. Так она прожила семь лет, пока мой отец, как благородный рыцарь, не предложил ей руку и сердце. И теперь она могла оказаться вновь примерно в таком же положении, как когда-то.
Она твердо решила бороться – нет, не за себя, а за меня, потому что моя судьба всецело зависела от того, бросит ее король или нет.
Ей было приятно, что мы с Реджинальдом стали друзьями. И неожиданно меня осенило: ведь они с графиней были бы счастливы, если бы мы поженились! Что-то подсказывало мне, что они даже обсуждали это. Я возликовала – как было бы хорошо выйти замуж за того, кого знаешь, а не быть пешкой в руках правителей, делающих тебя составной частью своих политических союзов.
И я предалась мечтам. Мне – одиннадцать. Ему – не то двадцать семь, не то двадцать восемь. Хоть и большая разница, но, во-первых, мы были друзьями, а, во-вторых, спасибо Вивасу! – я была хорошо образована, и между нами сразу возникло взаимопонимание. Вообще подобная перспектива была не столь уж невероятна, как могло показаться. Он был из королевского рода Плантагенетов, поэтому, когда я стану королевой, он вполне может быть королем. И народ будет доволен – соединятся две королевские ветви, что послужит стабилизирующим фактором для страны. В нашей истории подобное уже было – тогда, в результате брака моего деда Генриха VII и Елизаветы Йоркской, дочери Эдуарда IV, объединились два королевских дома, Тюдоров и Йорков, и был положен конец войне Алой и Белой розы.
Мысль о нашей женитьбе с Реджинальдом согревала меня в то смутное время.
Моя мать с графиней теперь ничего не имели против того, чтобы я присутствовала при их разговорах – раз уж я посвящена в «королевскую тайну» и от нее зависела моя судьба, так лучше мне было знать побольше.
От них я и услышала, какой фарс устроил кардинал в своем роскошном дворце в Йорк-плейс.
Туда был вызван король для дачи показаний по обвинению в аморальном сожительстве с женщиной, которая в глазах церкви не являлась его женой.
Смехотворным был сам факт вызова короля его подданными. Но он послушно приехал. Опустив голову, выслушал обвинения, предъявленные архиепископом Уорэмом, которые, естественно, были составлены самим королем.
– Присутствовал, между прочим, Джон Фишер, епископ Рочестерский, – с сожалением сказала графиня, – а я всегда считала его одним из святейших отцов церкви.
– Полагаю, что обвинение составлял доктор Уолмэн, – заметила моя мать.
– Не без участия советника короля доктора Белла, – презрительно добавила графиня. – Воображаю, как это звучало: «Генрих, король Англии, вы вызваны на суд архиепископа по обвинению в греховном сожительстве с вдовой вашего брата»… что-нибудь в этом роде.
– Как можно! – не удержалась моя мать. – Они же знают, что это неправда. По существу я никогда не была женой Артура!
Они, кажется, забыли о моем присутствии, я сидела тихо, боясь пошевельнуться, чтобы они только продолжали говорить так же откровенно.
Я старалась представить себе картину суда: отец с поникшей головой, выслушивающий столь вопиющее обвинение. Но если бы он сам этого не захотел, уже ни одного участника этого спектакля давно не было бы в живых. Доводы в защиту брака отца с моей матерью основывались на том, что ее брачные отношения с Артуром не могли иметь место из-за его болезни. Папа Юлиус II благословил короля на брак с Катариной Арагонской, и, следовательно, не было никаких оснований подвергать его сомнению.
– А теперь епископ Тарбский выдвигает столь чудовищное предположение!.. – воскликнула мать и замолчала, взглянув на меня.
Я сгорала от любопытства, но они так ничего и не сказали. Правда, вскоре они снова забыли о моем присутствии.
– Архиепископ Уорэм – старый человек, – сказала графиня, – а старые люди всегда пекутся о своем спокойствии. Он хочет спокойно прожить остаток жизни и сделает то, что скажет король.
– И нам хорошо известно, что он скажет, – трагическим голосом произнесла моя мать.
– Уорэм заявляет, что поскольку вы с Артуром были мужем и женой, значит, король женился на вдове своего брата.
– Нет, нет! Я была девственницей, когда вышла замуж за Генриха! – воскликнула моя мать.
– Джон Фишер – честный человек. Он сказал, что Папа дал свое благословение на ваш второй брак, чтобы король оставил всякие сомнения. Есть даже Папская булла, подтверждающая законность вашего брака с точки зрения церкви. – Графиня торжествующе смотрела на мою мать и, желая подбодрить ее, продолжала: – Король говорил о вас с большой теплотой. Он сказал, что все эти годы был счастлив с вами и не мог представить себе более достойной супруги.
– За исключением одного… – грустно заметила мать.
– Это не больше чем намек, высказанный епископом Тарбским… Но мы же знаем, что это не так, – графиня снова запнулась, глядя на меня, – ничего особенного. Просто король…
– Просто ему нужны сыновья, – продолжила мать.
– Он во всеуслышание заявил, что, если бы ему пришлось жениться вновь и он не счел бы это грехом, он женился бы только на вас.
– Слова, – с горечью произнесла моя мать, – слова, призванные скрыть правду.
Они долго сидели молча.
– Но ведь они ничего не решили, – сказала наконец графиня, оживившись.
– Полагаю, король весьма ими разочарован. Он очень надеялся, что вопрос будет решен.
Графиня взяла руку королевы и крепко сжала.
– Этого не будет. В церкви есть хорошие люди, и они не допустят этого… Народ – тоже.
– Боюсь, что вы недооцениваете ту решимость, с какой король взялся за дело.
Затаив дыхание, я наблюдала за ними. Мне стало ясно, что развод затянется надолго.
* * *
Посол Испании прибыл в Гринвич и попросил аудиенции у королевы. Они долго беседовали. Узнать мне ничего не удалось, так как графиня ходила с отсутствующим видом и подступиться к ней было невозможно. Мне было обидно, что они по-прежнему считают меня ребенком, в то время как на карту поставлено мое будущее. Все равно ведь рано или поздно я обо всем узнаю!
Узнала же я, что сказал епископ Тарбский, – все секреты во дворце быстро становились известны. А он еще во время торжеств по случаю приезда французов выразил сомнение – если брак короля признают недействительным, то не бросит ли это тень на принцессу, и что скажет король Франции, который был готов женить своего сына на принцессе Уэльской, наследнице английского престола, а не на незаконнорожденной дочери короля.
Генри Фитцрой тоже был незаконнорожденным.
Так, дело о законности брака родителей непосредственным образом затрагивало мои интересы. Причем многие, в том числе и отец, не встали на мою защиту.
Отец, боявшийся Божией кары за греховное сожительство с вдовой брата, мог бы согласиться с мнением уважаемого всеми епископа Рочестерского. Но не захотел.
На то у него были свои причины.
Именно тогда я впервые услышала имя Анны Болейн.
* * *
А тем временем в Европе произошло событие, потрясшее весь христианский мир. Священный город был разграблен солдатами. Римские святыни были поруганы. Даже в страшном сне такое не могло бы присниться. Подробности я узнала от Реджинальда.
– В истории, пожалуй, не было подобной трагедии, – сокрушался он, – это совершили солдаты Бурбона под водительством одного из его коннетаблей.
– Французы?..
– Нет. Бурбон уже давно воюет на стороне императора Карла против Франциска.
– Значит, это сделали союзники императора!
– Если бы он знал, он не допустил бы взятия Рима. Да и сам Бурбон, будь он в живых, сумел бы остановить солдат. Но его убили сразу, как только начался штурм. Уверен, что он не хотел брать Рим. Но его солдаты, месяцами не получавшие жалованья, голодные, злые, без труда вошли в город, который и не пытался сопротивляться. Где еще они видели столько богатства? Кто мог заплатить им за их службу? Только они сами. Мародерство стало для них наградой за победы в боях. И они надругались над Римом – крушили, ломали, брали все, что попадалось под руку.
Одиннадцатилетней девочке невозможно было представить весь ужас того, что произошло. Лишь значительно позже я узнала подробности того пятидневного кошмара. Улицы были запружены пьяными солдатами. Монахинь насиловали прямо в монастырях. В соборах устраивали кощунственные игрища и бордели. Все, что было святого, подверглось издевательствам и поруганию.
Папа Клемент VII с тринадцатью кардиналами укрылся от обезумевшей толпы в замке Сент-Анджело.
Он оказался фактически в руках императора. И в такой-то момент мой отец надеялся на помощь Папы в получении развода! Да император просто не позволил бы этого!
Так печально знаменитое ограбление Рима по-своему отозвалось в жизни моего отца.
* * *
Услышав, что девушку, с которой танцевал мой отец, звали Анной Болейн, я решила узнать о ней как можно больше. Тогда мне и в голову не могло прийти, какую роль она сыграет в нашей жизни.
Я видела, что она невероятно обольстительна. Ее огромные, сверкающие глубоким блеском глаза и длинные черные волосы сразу обращали на себя внимание. Необычные платья – тоже. Одевалась она со вкусом, и говорили, что она сама придумывает фасоны своих платьев, отличительной чертой которых были длинные, закрывающие кисти рук, свободные рукава. По этому поводу ходили слухи – якобы один палец у нее деформирован и рукава скрывают этот дефект. А что касается бархотки с драгоценным камнем на шее, то она, как утверждали злые языки, скрывает отметину на шее – особый знак, по которому можно узнать ведьму. Признаюсь, что хоть я и не верила во всякую чертовщину, но, когда моя ненависть к этой женщине переливалась через край, я вспоминала разговоры об этой отметине.
У нас она появилась спустя некоторое время после визита моих родителей во Францию. А до этого жила при дворе французского короля, приехав туда совсем девочкой в свите моей тетушки Марии Тюдор, выданной замуж за престарелого Людовика ХII. Когда отношения между Англией и Францией ухудшились, Анна Болейн вернулась на родину и должна была выйти замуж за Пирса Батлера, дабы посредством этого брака семья Болейн приобрела более аристократический статус.
Мой отец к тому времени, видимо, уже проявил к ней интерес, потому что брак этот так и не состоялся. Вряд ли отец тогда собирался жениться на Анне – до этого еще было далеко, его любовницей в то время была ее сестра – Мэри Болейн. Но, увидев Анну, отец решил заменить одну сестру на другую.
Анна же была страстно влюблена в Генри Перси, старшего сына графа Нортумберлендского, и тот отвечал ей взаимностью. Более того, они уже собирались пожениться, о чем все знали. Для Болейнов этот брак был бы весьма кстати, и вот почему. Мать Анны была из знатного рода Норфолков, но отец… происходил из купцов, хотя и стал лорд-мэром после того, как король взял в любовницы его дочь Мэри.
Когда мой отец обратил на Анну страстный взор, он тут же велел Уолси сделать все, чтобы свадьба с Перси не состоялась. Кардинал вызвал к себе молодого Нортумберленда и говорил с ним в довольно оскорбительном тоне, после чего пришлось вызвать и отца. Граф срочно приехал в Лондон, сделал выволочку сыну и отправил его в родовое поместье. Анна уехала в Хивер.
Сейчас, когда все это уже далеко позади, я часто думаю, скольких несчастий удалось бы избежать, если бы Анне не помешали тогда выйти замуж за Перси, которого она искренне любила и, наверное, была бы ему доброй женой.
Вскоре после этого король настоял, чтобы Анна была включена в свиту королевы. Теперь она могла стать настоящим украшением двора – участвовать во всех празднествах, петь, танцевать, сочинять юмористические пьески вместе с поэтами, которые счастливы были ей услужить.
Анна была женщиной, которых называют роковыми, ее жертвой был не только мой отец. Но я почти уверена, что о том, чтобы стать королевой, она вначале не помышляла.
Когда мой отец недвусмысленно дал ей понять, чего он от нее хочет, Анна ответила, что любовницей ни его, ни чьей бы то ни было не станет, а королевой быть не может, так как ей не позволяет этого низкое происхождение, и к тому же, король имеет законную жену. Она повела себя смело, ничего не скажешь. Но эта же смелость ее в конце концов и погубила.
Король не привык, чтобы ему перечили. Он страстно желал эту женщину и решился на отчаянный шаг – развестись с королевой.
Мы с матерью не могли в это поверить. Не мог поверить даже Уолси, ближайший друг короля. Он не был нашим союзником – скорее, наоборот, поскольку считал, что королю надо иметь сына. Но для кардинала важнее всего было удержаться на своем месте, а значит, нельзя было раздражать Его Величество. Как политик, он рассчитал, что было бы неплохо, если уж развод неминуем и король желает во что бы то ни стало иметь сына, найти ему какую-нибудь принцессу, лучше всего во Франции.
Но чего больше желал король – сына или Анну – знал только он сам. Причем мой отец обладал удивительной способностью обманывать самого себя вопреки всякой логике. Он не только убеждал себя, что поступает правильно, но этой убежденностью заражал окружающих.
Однажды утром он пришел к моей матери, когда я была у нее. Мы занимались вышиванием – по совету леди Солсбери, которая говорила, что ничто так не успокаивает, как рукоделие: стежок – к стежку, и тяжелых мыслей как не бывало.
При появлении отца я встала и сделала реверанс. Он благосклонно улыбнулся и подошел.
– Кейт, нам надо поговорить, – сказал он матери.
Я сразу заметила, что у него отсутствующий взгляд и губы напряженно сжаты – это не предвещало ничего хорошего.
– Так, дочь моя, помогаешь матери? Что ж, молодец. И о своих занятиях, надеюсь, не забываешь? – сказал он вполне добродушным тоном. – Взрослеешь потихоньку… Ну а теперь иди к своей воспитательнице, мне надо поговорить с твоей матерью.
Сделав реверанс, я вышла, но вместо того, чтобы направиться к себе, остановилась в крохотном тамбуре между дверями, отделявшими покои королевы от соседних комнат. Спрятавшись в темном углу, я прислушалась к тому, что происходило за неплотно прикрытой дверью. Я понимала, что стыдно подслушивать, но желание знать, что угрожало матери, оказалось сильней.
– Кейт, пора нам поговорить о том, что меня так сильно мучает, – начал отец.
– Да, – спокойно ответила мать, – я тоже всем сердцем этого хочу.
– Помнишь, как мы поженились? Будто и не прошло столько лет. Ты была так одинока…
– И всеми отвергнута.
– Как я страдал за тебя! Жена моего родного брата… И ей нет места ни у себя на родине, ни здесь. Я этого никогда не забуду.
– Я тоже.
– Ты была так несчастна, но я все изменил.
– Да, ты изменил все.
– Тогда казалось, что впереди нас ждет только счастье. Мы были молоды и любили друг друга. Я, романтичный юноша, бросился тебе на помощь…
– Мне кажется, я и как женщина тебе нравилась.
– Кейт, неужели ты сомневаешься? Я был счастливейшим мужчиной! Это они, въедливые святоши, подняли вопрос о нашем браке. Я ночами не сплю, меня гложет совесть. Кейт, ты только подумай…
– Я не намерена об этом думать. Все это – ложь.
– Но они цитируют Библию, от этого так просто не отмахнешься! Клянусь, мне не раз хотелось сказать им, чтобы они оставили нас в покое, но совесть… Она говорит мне, что я совершаю смертный грех…
– Твоя совесть ничего тебе не говорит по поводу Бесси Блаунт и Мэри Болейн?
– Перестань, Кейт. Так мы ни до чего не договоримся. А Тарбс с его соображениями относительно Марии?
– Это непростительно.
– Непростительно?.. А если он прав? Кейт, подумай, Бог нас наказывает за что-то, лишив сына. Ведь разве мы не мечтали больше всего о сыне?!
– Но у нас есть дочь!
– Да, наше драгоценное дитя, но не сын! А стране нужен наследник престола – мужчина.
– История знает немало достойных королев.
– Королева не может быть командующим армией!
– Когда ты был во Франции, я заменяла тебя…
– Моя мать тоже была регентшей. Кейт, не в этом дело. Они поставили вопрос о нашем браке с точки зрения церкви. У нас с тобой уже не будет сына – меня беспокоит твое здоровье.
– И желание жениться на другой.
– Не шути так. Понимаешь… меня могут вынудить, Кейт, – во имя интересов страны… Чтобы иметь наследника престола.
– И чтобы удовлетворить твое желание.
– Только ради сына, Кейт! Клянусь священной кровью Христовой, если бы Бог даровал нам сына, одного-единственного здорового мальчика, я бы заткнул рот и Тарбсу, и всем, кто на меня давит! Я бы им не позволил…
– Но ты позволишь, – тихо сказала моя мать.
– Если бы меня так не терзала совесть… Я был бы счастливейшим из смертных, если бы…
Я чуть было не ворвалась в комнату, не в силах больше слышать эти лицемерные речи. Мне хотелось крикнуть: «Оставь в покое свою совесть! Ты же говоришь это только потому, что тебе не терпится жениться на другой!»
Закусив губу, я стояла и не знала, что делать. Нет, он не должен заподозрить, что мне все известно – как он лгал и лицемерил, оправдывая свою страсть к Анне Болейн. Я тихо вышла и направилась к себе.
* * *
Теперь, когда я увидела своего отца совсем не таким, каким он мне казался раньше, я твердо встала на сторону матери. А между тем во дворце все вертелось вокруг Анны, красивой, молодой, приводившей юношей в состояние какого-то лихорадочного возбуждения. Король при всяком удобном случае старался оказаться в ее обществе.
Она была безусловно умна и довольно остроумна, а в ее лице было что-то завораживающее. Мне было нестерпимо больно смотреть на мать, но чем я могла ей помочь?
Как-то раз, поймав на себе мой сочувственный взгляд, мать взяла меня за руку и, неожиданно улыбнувшись, сказала:
– Дитя мое, не страдай, еще ничего не известно. Ему нелегко будет меня бросить. Не забывай, я – его законная жена, дочь великих правителей Испании, испанская принцесса и королева Англии.
– Император никогда этого не допустит, – сказала я заговорщическим тоном.
– Полагаю, нет.
– А он знает? Ведь это – «королевская тайна».
– Такие секреты быстро становятся известны всем. При дворе только и говорят об этом. Думаю, и на улицах – тоже. Император не позволит королю причинить мне вред. А сейчас, после победы над французами, могущество Карла особенно усилилось. Отец попытался добиться согласия Папы на развод, но Папа фактически – пленник императора. И поэтому твой отец вне себя от ярости.
– Он говорит, что его совесть мучает.
Мама сдержанно улыбнулась.
– Тебе не стоит обременять себя подобными мыслями. Ты еще недостаточно взрослая.
– Нет, я сознаю, насколько все это серьезно.
– Может быть. Пожалуй, тебе и вправду не лишне знать то, от чего в конце концов зависит твое будущее.
– Да, миледи.
– Тогда я расскажу тебе кое-что. Я послала верного человека с письмом к императору, где описала все, что здесь происходит.
Я захлопала в ладоши.
– Вот это замечательно! Скоро кончатся наши мучения!
Я еще не забыла героя моих детских грез и была уверена, что он нам поможет.
* * *
Давно я не видела мою мать такой веселой. Через посла Испании она получила письмо от императора.
– Вот что он пишет, – сказала она с ликующей улыбкой. – Он потрясен моим известием. Далее – король, видимо, забыл, прожив со мной столько лет, что я осталась принцессой Испании, и император не допустит, чтобы с членами его семьи обращались подобным образом. Он без промедления посылает в Рим кардинала Квиньонеса, главу ордена францисканцев, с поручением переговорить с Папой. В конце он пишет: «Дорогая тетушка…» Да, именно так: «Дорогая тетушка, не сомневайтесь, что Папа Клемент, все еще находящийся в замке Сент-Анджело, выполнит любое мое желание».
– Какое чудесное письмо! – воскликнула я и, забыв об этикете, бросилась в объятия королевы. Крепко обнявшись, мы смеялись и плакали.
* * *
Многие детали тех событий я узнала значительно позже и поэтому как бы по кусочкам восстанавливаю сейчас всю картину.
Мало кто тогда верил, что отец женится на Анне Болейн. Но развод он получил бы легко. Его желание было законом для всех, кроме еще более могущественных монархов. Не будь моя мать теткой самого в то время всесильного правителя Европы и не случись такой непредвиденной неожиданности, как то, что Папа Римский оказался фактически пленником императора, глава церкви не стал бы сильно сопротивляться желанию короля Англии. В истории было достаточно примеров, когда Папы благословляли разводы сильных мира сего.
Воображаю, как отец проклинал судьбу, которая посмеялась над ним, устроив великое разграбление Рима как раз тогда, когда ему так необходимо было благословение Папы.
Но то, что для короля было плохо, для нас с матерью было хорошо. Зная своего мужа, она рассчитывала, что ему в конце концов надоест вся эта проволочка, и он придет в чувство. Но она ошибалась.
Сейчас, когда многое из того, что было тайным, давно стало явным, нельзя отрицать, что отец с самого начала был решительно настроен на брак с Анной Болейн. Он попросту сгорал от страсти, она же была непреклонна: быть любовницей – нет, женой – да. Кому-то из двоих надо было сдаться. Иногда, вспоминая его разговоры о совести, мне кажется, что совесть его действительно мучила. Однако не в те минуты, когда он желал Анну!
А чем можно было объяснить его разрыв с Уолси?
Кардинал, как известно, не возражал против развода, выступая на стороне короля в вопросе о наследнике. Но вместе с тем он не мог себе представить, что Анна Болейн, его враг с того момента, как он разрушил ее брак с Перси, может стать королевой. Для Уолси это был бы конец. Поэтому он и выдвинул идею французской принцессы. Король, не терпевший никаких возражений, с Уолси вел себя осторожно, хотя и понимал, что его идея – бредовая. Для короля главное было – получить развод, а уж потом поставить Уолси перед фактом женитьбы. До сих пор не понимаю, почему он прямо обо всем не рассказал кардиналу – ведь они же были ближайшими друзьями! Или он его слишком уважал и решил – пусть делает, как находит нужным? Как бы там ни было, но Уолси поехал во Францию, чтобы заручиться одобрением Франциска, объяснив ему необходимость развода, и подыскать для короля принцессу.
Мой отец так часто говорил о совести, что она стала его донимать даже тогда, когда он и не хотел этого. Так, он начал переживать по поводу Мэри Болейн – получалась ситуация, сходная с его женитьбой на королеве: он собирался жениться на сестре своей любовницы… Много позже стало известно, что он посылал к Папе своего секретаря, некоего доктора Найта, – получить отпущение греха, совершенного с Мэри, дабы с чистой совестью жениться на Анне.
От кардинала это держалось в строгом секрете. Отец, таким образом, вел двойную игру, не мешая Уолси, но двигаясь неуклонно к своей цели.
Бедняга Уолси! Мне его жаль, хоть он и был противником интересов королевы, а значит – и моих. Он слишком высоко взлетел, а таким людям особенно больно падать.
Помню, как-то раз я наблюдала за тем, как он направлялся с кардинальской миссией в город, – я тогда еще подумала, что его погубит непомерное тщеславие и любовь к роскоши. С такой помпой выезжал разве что сам король. В окружении свиты из высшего духовенства он важно восседал на муле, украшенном красной бархатной попоной и золотыми стременами. Впереди процессии несли все атрибуты его кардинальского сана – два серебряных креста, два серебряных жезла, большую государственную печать и кардинальскую шапочку. Народ вышел на улицы поглазеть на столь невиданное зрелище, но до моих ушей все-таки донеслось: «Поглядите, надо же, сын мясника собственной персоной!»
Я давно заметила: как ни странно, простые люди, которые, казалось бы, должны были гордиться тем, что один из них добился высокого положения, наоборот, с презрением относятся к выскочкам. Уолси не только не пользовался уважением – его просто ненавидели за высокомерие и напыщенность. Достаточно было один раз увидеть, как, находясь в толпе, он подносит к носу апельсин, недвусмысленно показывая, что ему неприятны запахи, исходящие от оборванцев.
Еще находясь во Франции, Уолси обнаружил, что его отношения с королем дали трещину. Одному из его шпионов удалось добраться до письма, находившегося в чемоданчике, с которым доктор Найт ехал в Рим. Содержание письма он изложил кардиналу. Сомнений не было – король ему больше не доверял. Из Франции Уолси вернулся с самыми мрачными предчувствиями.
Мне подробно рассказывали о его возвращении. Король в окружении придворных сидел в банкетном зале. Рядом с ним – Анна. В это время прибыл гонец от кардинала с сообщением о приезде его высокопреосвященства. Уолси собирался помыться и переодеться, предполагая, что король пригласит его для личной беседы. Но Анна властным тоном сказала, чтобы кардинал явился немедленно. Уолси немного подождал, надеясь, что король вставит и свое слово, но Его Величество промолчал, и кардиналу ничего не оставалось, как исполнить повеление Анны Болейн. Так еще с ним не обращались! Вот тут ему стало ясно, что все кончено.
Король был тверд в своем стремлении жениться на этой женщине, и Уолси не питал никаких иллюзий – пока Анна Болейн сохраняет влияние на короля, ему не будет места при дворе.
Услышав об этом, моя мать расстроилась. Раз король так поступил с Уолси, значит, решил довести дело до конца.
И все же она успокаивала меня:
– Время работает на нас. Она ему наскучит, надо только подождать.
Она была права, но ждать пришлось долго, и моей матери не суждено было дожить до торжества.
В те дни единственным утешением для нас была любовь, которую проявлял к нам наш народ. Когда мы с ней плыли на барже из Гринвича в Ричмонд, по берегам стояли жители прибрежных селений и их приветствия: «Да здравствует королева! Да здравствует принцесса!» согревали наши сердца. Быть может, нам так казалось, но мы чувствовали какую-то особую сердечность в том, как нас встречали. Знал ли простой народ о планах короля сместить с престола законную королеву и лишить принцессу права престолонаследия?
* * *
В стране назревали волнения. Ухудшение отношений короля с императором немедленно отразилось на торговле. С Испанией еще совершались небольшие торговые операции, но с Нидерландами торговля была полностью прекращена. В результате без работы осталась основная масса производителей и поставщиков шерсти – особенно в Саффолке. И снова вспыхнули мятежи.
Мой отец если чего-то и боялся, так это потерять симпатии своих подданных. Мне еще не приходилось видеть человека, так ревниво относившегося к хорошему мнению о себе. Будучи деспотом, он тем не менее желал, чтобы его любили. И теперь, ослепленный страстью к женщине, рисковал потерять самое для себя ценное.
Торговое соглашение с Нидерландами было восстановлено.
Но тут обрушилось более страшное бедствие – Англию поразила эпидемия особой лихорадки, так и называвшейся «английский пот», ибо в других странах эта болезнь не приобретала такого размаха, как на Британских островах. Впервые она появилась в 1485 году, когда в битве при Босуорт Филде Генрих VII победил Ричарда III и сверг его с престола. В народе возникло поверье, что «английский пот» – возмездие, которое постигло Тюдоров за насильственный захват трона. И вот болезнь явилась вновь – в тот момент, когда король решил развестись с королевой.
От этой страшной лихорадки спасения не было. Человек умирал в муках, истекая потом; ничем нельзя было сбить жар, от которого разламывалась голова и мутилось сознание.
Когда в Лондоне умерли несколько человек, началась паника.
Король решил, что всем необходимо немедленно покинуть дворец и разъехаться по провинции, не останавливаясь подолгу на одном месте. При дворе осталось всего несколько человек.
Заболела Анна Болейн. Ее тут же отправили в Хивер в сопровождении знаменитого врача – доктора Баттса. Король был в отчаянии. Я же, не скрою, надеялась, что она умрет. Даже сказала матери и графине:
– Бог все видит – когда она умрет, кончатся наши беды.
– Возможно, наши беды и не закончатся с ее смертью, – задумчиво произнесла мать.
– Но отец же утверждает, что его брак неправильный, и хочет на ней жениться! – гневно возразила я.
Графиня, пристально глядя на меня, медленно произнесла:
– Да, он хочет жениться на Анне Болейн, но еще он хочет… иметь сыновей.
– И уверен, что она их родит, – ехидно прошипела я.
– У него два страстных желания, – повторила графиня, – жениться на Анне и иметь сыновей.
– А если, предположим, она этого не сможет? – не унималась я.
– Тогда, – сказала графиня, – все будет зависеть…
– От чего?
– От того, насколько глубоки его чувства. Если это – любовь… Но мы об этом вряд ли узнаем. Как бы там ни было, у меня ощущение, что вся эта история затянется надолго.
– А я хочу одного – чтобы она умерла, – упрямо твердила я, – и мы бы избавились от всех наших несчастий.
Графиня молчала. Мне казалось, что в глубине души она была согласна со мной.
* * *
Во время болезни Анны король не находил себе места. Видно было, как он ее любит. Это приводило меня в отчаяние. Сжигаемая ненавистью к ней, я ни о чем больше не могла думать. Я постоянно напоминала себе, что от этой болезни почти все умирали. Говорили же в народе, что это – Божия кара. Но если кто-то и достоин ее, то в первую очередь Анна Болейн! Я молилась, чтобы она умерла. Всем бы сразу стало легче!
А отец писал в Хивер и каждый день ждал новостей. Им овладела глубокая меланхолия. Я тоже ждала… известия о ее смерти.
Но она выжила! К великой радости моего отца. Мы с матерью тем временем переезжали с места на место в сопровождении придворных.
– Бог не на нашей стороне, – заметила я с грустью, на что мать ответила:
– Что бы ни случилось, мы должны терпеть, веря в промысел Божий.
В общем, когда закончилась эпидемия, все осталось по-старому.
Тот год казался мне самым тяжелым. К счастью для меня, я тогда не могла предвидеть, что это всего лишь начало – нас ждали куда худшие времена. Я благодарила Бога, что жила в окружении любимых людей – со мной была моя мать, моя графиня и даже лучшая подруга моей матери – леди Уиллоубай, Мария де Салинас, которая приехала из Испании и вышла здесь замуж, но осталась верна своей дружбе.
И Реджинальд тоже был с нами. Как мне помогало его доброе участие в те тревожные дни! Хоть он и сказал, что не останется в Англии, но изменил свое решение, видимо, поняв, как был нужен мне. Он очень любил мою мать и разделял ее страдания вместе с нами.
В будущем году в феврале мне должно было исполниться тринадцать. Но я ощущала себя гораздо старше, по крайней мере, года на четыре, если не больше. Во-первых, я получила неплохое образование, а во-вторых, с детства привыкла к мысли, что на мне лежит большая ответственность как на будущей королеве или супруге короля.
Мы с Реджинальдом были почти неразлучны. Мне кажется, что и ему это доставляло удовольствие. Помимо того, что мне с ним просто было легко и весело, я благодаря ему имела более ясное представление обо всем, что происходило вокруг. Мой отец любил Реджинальда и высоко ценил его ученость. Он часто подзывал его, и они подолгу беседовали, прогуливаясь по галерее замка, о том, что так волновало отца – о религии и его страхе перед Богом за свой греховный брак. Мне кажется, отец пытался завоевать симпатии Реджинальда, склонить его на свою сторону, поскольку очень дорожил его мнением.
Реджинальду, наверное, нелегко было находить нужные слова, потому что он любил мою мать, а любое неосторожное замечание могло вызвать гнев короля. Но он был умен, начитан и отлично изучил нрав моего отца во время их продолжительных прогулок. Тем не менее меня всякий раз охватывал страх, когда я видела их вдвоем.
Отец мой при всей сложности характера был человеком, любившим иногда снять с себя великодержавные доспехи и попросту поговорить, пошутить, повеселиться. С Реджинальдом он вел себя как с близким другом, стараясь не дать ему почувствовать, что перед ним – Его Величество король. Но где-то в тайниках души он, должно быть, хранил память о том, что его отец убил дядю Реджинальда, графа Уорвика. Может быть, он так благоволил к юному Плантагенету потому, что хотел умилостивить Всевышнего за убийство, совершенное его отцом?
В те дни мы все находились в тревожном ожидании чего-то, но не могли понять, чего именно. Реджинальд был для меня отдушиной в этой напряженной атмосфере всеобщей неуверенности и тревоги.
Он-то и сообщил мне, что Папа на свободе и находится сейчас в Орвьето, где хочет временно обосноваться.
– Папа поставлен перед выбором – с одной стороны, ему трудно отказать королю, требующему решения в свою пользу, а с другой – нельзя пойти против императора, – объяснял мне Реджинальд.
– Пусть он поступит так, как считает справедливым, – пробурчала я.
– Вы слишком многого от него требуете, – усмехнулся он.
– Но как христианин…
Реджинальд покачал головой.
– Пока он все еще во власти императора, но никто не знает, что будет через неделю. Его позиции настолько слабы, что он не может задеть ни того, ни другого.
– И что же он будет делать?
– Думаю, будет тянуть как можно дольше. Это – самый надежный способ.
– Ему это удастся?
– Посмотрим.
Прошло немного времени, и Реджинальд сказал, что Папа посылает в Англию кардинала Кампеджо.
– Это хорошо или плохо?
Реджинальд пожал плечами.
– Пока неясно. Он послан, чтобы участвовать в судебном процессе вместе с кардиналом Уолси.
– Но ведь Уолси на стороне короля!
– Вопрос так не будет стоять – кто за, а кто против, речь пойдет о справедливом решении.
– Боюсь, что моя мать будет очень огорчена. Она и так безумно переживает – ведь она борется не столько за свое положение, сколько за мое.
– Она – святая. Конечно, ее волнует ваша судьба. Вы – ее единственная надежда. Народ любит вас. А это очень важно, так как укрепляет позиции королевы. Народ называет вас своей принцессой, то есть видит именно в вас наследницу престола и не примет никого другого.
– Кто бы мог подумать, что такое случится…
– Нам не дано знать, что нас ждет в будущем.
– Реджинальд, – воскликнула я, – вы не уедете?
Он с нежностью взглянул на меня.
– Пока меня не прогонят, я буду здесь, – ответил он и поцеловал мне руку.
– Хорошо бы, чтобы вы вообще не уезжали.
Он крепко сжал мою руку, потом отпустил и быстро ушел.
Я чувствовала, что между нами были не просто дружеские отношения. И радовалась, что брак с императором не состоялся. Помолвка с французским принцем была не в счет – она все равно ничем не кончится.
Я с нежностью думала о Реджинальде.
* * *
Кардинал Кампеджо приехал в Англию только в октябре, хотя выехал из Рима три месяца назад. Он был стар, страдал подагрой и во время путешествия вынужден был подолгу останавливаться, иногда на несколько недель, пока не утихала боль.
Со свойственной ему проницательностью Реджинальд понял замысел Кампеджо – постараться вообще не принимать решения. Да и какое решение он может принять, говорил мне Реджинальд, когда императору далеко не безразличен исход дела. Не может же он вынести вердикт в пользу короля, если этого не хочет император, но и против короля идти было ни к чему.
– Бедный старик, ему не позавидуешь! – заметил Реджинальд. – Но я понимаю, почему Папа послал именно его, слабого и немощного, – наверняка он поручил ему как можно дольше тянуть это дело.
Реджинальд недаром поездил по континенту и повидал многих политических деятелей, – подобные интриги были ему хорошо известны.
Он оказался прав.
Король кипел от возмущения.
– Зачем приехал этот болван? – неистовствовал он. – Чтобы решать дело или заниматься болтовней? Как будто мне не с кем поговорить, кроме него! Привел мне в пример свою сестрицу, которая развелась со вторым мужем, графом Анжуйским, – ну и что?! Еще рассказал, будто я этого сам не знаю, о Людовике ХII, разошедшемся без лишнего шума с Жанной де Валуа! К чему это он клонит? Когда всем ясно как Божий день, что король Англии, заботясь об интересах своей страны, хочет иметь сына – наследника престола и просит предоставить ему такую возможность!
Я очень испугалась за Реджинальда, потому что король был с ним слишком откровенен и мог спросить его мнение, но тогда… гнев короля был страшен.
– Не бойтесь, принцесса, – Реджинальд будто прочел мои мысли, – я веду себя осторожно. Но меня в беседе с королем очень обеспокоила одна вещь, о которой считаю своим долгом вам рассказать, поскольку это касается и вас. Король пришел в ярость, когда кардинал намекнул ему, что Папа может признать его брак с королевой законным.
– Еще бы! – воскликнула я. – Он же ослеплен страстью.
– И желанием иметь сына, – добавил Реджинальд.
– Но он не знает, кого она родит – сына или дочь!
– Он идет на риск, но отступать не собирается.
Хорошо, что я была подготовлена. И когда Кампеджо и Уолси явились к моей матери, я уже представляла себе, о чем пойдет речь.
Я была у нее и, увидев кардиналов, поднялась, чтобы выйти, но мать остановила меня.
– Останьтесь, дочь моя, – сказала она, – дело касается вас не менее, чем меня.
Они выглядели устрашающе в своих красных мантиях. На непроницаемых лицах застыло выражение святости и всемогущества. Всем своим видом кардиналы показывали, что пришли от имени самого Папы Римского.
Решительность, с какой мать велела мне остаться, казалось, привела их в некоторое замешательство, но, видимо, сочтя, что с моим присутствием можно смириться, они не стали возражать.
Уолси начал с того, что напомнил о нескольких случаях, когда королевские браки были аннулированы в интересах государства – о чем мой отец рассказывал Реджинальду. Жанна де Валуа после развода с Людовиком ХII, например, удалилась в монастырь.
– Она до конца своих дней прожила в святости, – заметил он.
– Я этого не сделаю, – ответила моя мать. – Я – королева, и моя дочь – престолонаследница. Если я соглашусь уйти в монастырь, тем самым я дам повод думать, что замаливаю свой грех сожительства с королем в незаконном браке. Но это – ложь. Более того, моя дочь, принцесса Мария, – законная дочь короля, и до тех пор, пока у нас не будет сына, она останется наследницей престола.
Уолси выразил надежду, что королева прислушается к его совету.
– Вы представляете интересы короля, – резко ответила королева, – и ваши советы меня не интересуют.
Кампеджо откинулся в кресле, вытянул ногу и стал ее массировать.
– Ваше Величество, – тихо проговорил он, – король намерен во что бы то ни стало раскрыть правду.
– Именно этого я и хочу.
– Если дойдет до суда, ваши отношения будут преданы огласке, и Вашему Величеству это принесет ненужные страдания.
– Я знаю правду, – спокойно ответила мать, – и пусть ее узнают все.
– Ваше Величество были замужем за принцем Артуром. И прожили с ним какое-то время. Если вы состояли в супружеских отношениях…
– Нет. Это был брак только с юридической точки зрения.
– В таком случае необходимы доказательства.
– Какие?
– Ну, например, свидетельские показания тех, кто находился у вас на службе в период, когда вы жили со своим первым мужем.
Моя мать смотрела на него с нескрываемым презрением.
– Ваше Величество, вы хотите исповедаться мне? – неожиданно спросил Кампеджо.
Она взглянула ему в глаза. Должно быть, она, как и я, увидела вдруг перед собой старого, измученного болезнью человека, которому не по душе была его миссия и который не был ее врагом, хотя и другом тоже не был. Но он был послан Папой, и это внушало доверие.
– Да, – ответила она. – Хочу.
Я вышла, а моя мать с Кампеджо прошли в ее личный кабинет.
– Он спрашивал меня о моем первом браке, – рассказала она позже. – Я говорила правду, в чем поклялась Святой Троицей. Они не могут осудить меня, не могут попрать закон земной и небесный. Я – настоящая жена короля и ею останусь.
* * *
Суд, на котором председательствовал папский легат Кампеджо, состоялся в 1529 году в доминиканском монастыре. Рассказывают, что, когда королю и королеве предложили изложить свои позиции, моя мать упала отцу в ноги, умоляя его вспомнить о первых годах их супружеской жизни и защитить честь дочери.
Могу себе представить, как он оторопел от неожиданности. Он снова лицемерно убеждал всех, что если бы был уверен, что их брак не греховный, то не желал бы для себя лучшей жены.
Все слушали, прекрасно зная, что все дело только в том, что Анна Болейн отказалась быть его любовницей и согласна только на брак.
Моя мать решила не присутствовать на заседаниях суда, заявив о своем согласии давать показания только перед лицом Папы Римского. Отец продолжал изворачиваться. Уму непостижимо, но он даже предложил выдать меня замуж за Генри Фитцроя! Он, который только и говорил о своем греховном браке со вдовой брата, хотел выдать меня замуж за моего сводного брата! Понятно, что ему надо было как-то отделаться от меня, не будоража при этом народ, признававший меня своей принцессой. Но сама мысль была настолько кощунственной, что я надеялась: а вдруг это дойдет до Папы и он наконец-то публично признает их брак абсолютно законным и не допустит развода.
Неудивительно, что мать была в отчаянии – она сильно сомневалась в том, что справедливость восторжествует.
– Ну разве хоть один англичанин, – говорила она графине, – хоть один подданный короля решится пойти против его воли?
Реджинальд все более утверждался в своем мнении, что Кампеджо выполняет поручение Папы и виртуозно затягивает процесс, избегая принимать какое бы то ни было решение.
Наконец, Папа отозвал своего легата, объявив, что суд состоится в Риме. Королева была счастлива. Король негодовал. Оба они понимали, что Рим не дерзнет пойти против императора и вынесет тот вердикт, какой захочет. Отец, естественно, отказался покидать пределы Англии.
Все эти долгие недели нас с матерью поддерживали только самые близкие друзья. Во дворце всем заправляла Анна Болейн – ей не хватало только короны, но отца она по-прежнему держала на расстоянии – так им легче было управлять. Уолси был в опале. Отец обвинил его в том, что он служил интересам Папы, а не короля. Мне даже стало жаль Уолси. Уж он-то делал все, чтобы развод состоялся, но допустил роковую ошибку – не стал активно помогать королю в достижении его главной цели – женитьбе на Анне Болейн. Это его и погубило.
Кампеджо покинул страну, но разъяренный король приказал обыскать его багаж в порту перед посадкой на корабль. Старик был оскорблен, но со стороны короля это был всего лишь комариный укус по сравнению с тем, как он растоптал Уолси.
Томас Кранмер предложил королю обратиться за общественной поддержкой к английским и европейским университетам вместо того, чтобы рассчитывать на Папу. Король высоко оценил идею Кранмера, не без основания полагая, что солидные взятки просвещенным мужам сделают свое дело и приведут к желаемым результатам.
Мне было от всего этого тошно.
За эти три года – с 1529-го по 1531-й – моя мать стала совсем больной, да и мое здоровье было подорвано. Но мы часто виделись, и уже одно это было счастьем. Я со своим двором жила теперь в замке Ньюхолл недалеко от Челмсфорда в графстве Эссекс, и со мной были мои друзья – графиня и Реджинальд. Мать оставалась в королевском замке, но ее подчеркнуто игнорировали, – часто король, переезжая с места на место, не брал ее с собой, предпочитая общество Анны.
Я понимала, что не даю спокойно спать своему отцу. И отнюдь не потому, что он так безумно меня любил, – не будь меня, он бы уже давно получил развод, а мать ушла бы в монастырь. Но она боролась за мое право на трон и поэтому не сдавалась.
Глядя на нее, я поражалась, какая сила духа заключена в этом слабом теле. Казалось, с каждым новым испытанием она становится все тверже.
Мы часто занимались вместе рукоделием и читали Библию. Однажды, когда я по обыкновению читала вслух, она прервала меня и сказала:
– Чем больше испытаний выпадает нам на земле, тем больше радости ждет нас на небесах. Подумай, дитя мое, как страдал Иисус Христос. Что наша боль в сравнении с муками, какие претерпел Он?
Религия наполняла нашу жизнь смыслом и давала покой нашим душам. Мы много молились вместе. Своим глубоким религиозным чувством я обязана своей матери.
Она желала смерти, я чувствовала это, но она цеплялась за жизнь ради меня и ради меня боролась. Покориться королю означало бы обречь меня на положение незаконнорожденной, а этого она допустить не могла. Она хотела видеть меня королевой, справедливой, милостивой и набожной. В Англии не было, по ее мнению, глубокой религиозности – люди слишком любили развлечения и жизненные блага.
– Рядом с тобой должен быть сильный мужчина, – сказала она однажды.
– Миледи, я помолвлена с сыном французского короля.
– Из этого ничего не выйдет. Дружба между королями подобна листопаду – пока ветер не дунет, листья весело шелестят на дереве, а как дунет посильней, так они и попадали на землю. Мне бы не хотелось, чтобы ты вышла замуж за француза и уехала во Францию.
– Но решает король.
– Если бы я была уверена, что твоим мужем станет хороший человек, глубоко религиозный, тот, кому бы я могла тебя доверить, я бы умерла спокойно. Тебе нужна защита, потому что впереди тебя ждут большие трудности. Я мечтаю видеть тебя на английском троне, и поэтому рядом с тобой должен быть надежный человек.
– Но где найти такого человека? – спросила я, догадываясь, о ком речь.
– Дитя мое, по-моему, для тебя не секрет, что мы с его матерью давно любуемся вашей дружбой. Это – больше, чем дружба. Его мать сразу поняла… и я с ней согласна.
Я покраснела и робко спросила:
– Он сделал выбор?
– Разве нет? Он ведь собирался уехать в Италию, чтобы продолжить свое обучение, но, видишь, он все еще здесь.
Меня захлестнула волна безумной радости. Если бы это случилось! Как я была бы счастлива, если бы… Реджинальд стал моим мужем! Я смогла бы избежать печальной участи принцесс, которых выдают замуж за незнакомых людей и отправляют в чужую страну.
Мать улыбнулась и сразу сделалась красивой, как прежде.
– Это был бы во всех отношениях удачный брак, – сказала она, – Реджинальд – из рода Плантагенетов, а ты знаешь, как народ до сих пор их любит, считая героями и мучениками. Многие из них, правда, далеки от этого идеала, но… все мы – люди. Ах, дитя мое, как я мечтаю о таком замужестве для тебя! Если бы вы с Реджинальдом были вместе, я бы умерла спокойно.
– Миледи, прошу вас, не говорите о смерти! Вы не можете меня сейчас оставить. Как я буду жить без вас?
Она отложила вышивание, и мы крепко обнялись.
– Выслушай меня внимательно, – сказала она твердо, – я бы никогда не расставалась с тобой, будь на то моя власть. Но запомни, где бы я ни была, душой я всегда с моей любимой дочерью. Ради тебя я живу и только ради тебя веду эту тяжелую борьбу с королем.
Было ли у нее предчувствие грядущих событий? До сих пор не могу ответить на этот вопрос.
Вскоре после нашего разговора ко мне пришел Реджинальд. Он был серьезен и мрачен.
– Принцесса, я должен уехать, – сказал он.
Я не могла скрыть, что для меня это – удар.
– Я не могу здесь больше оставаться, не высказав королю все, что думаю по поводу его планов.
– Вы еще ничего не говорили ему?
– Еще нет. Мне трудно его обманывать. До сих пор мы беседовали на разные темы, близкие к тому, что его больше всего волнует. Но сейчас придется говорить прямо – он все равно поймет, на чьей я стороне.
– Будьте осторожны, Реджинальд!
– Я стараюсь. Но обманывать больше нельзя – это может стоить мне головы.
– Нет!
– К сожалению, это так, принцесса. Не забывайте, что мое положение весьма уязвимо, поскольку я принадлежу к роду Плантагенетов. И стоит мне встать в оппозицию к королю, как моя жизнь повиснет на волоске.
– Нет, нет! – воскликнула я. – Такая жестокость… не может быть!
– Надо смотреть правде в глаза, дорогая принцесса. Я уже просил его разрешения поехать учиться в Париж, а сам забросил книги.
Он взял меня за руку и посмотрел прямо в глаза.
– Я вернусь. Как только закончится это дело, я приеду и буду с вами. Нам еще о многом надо поговорить, не так ли?
И, поцеловав меня в лоб, Реджинальд направился к выходу.
– Мне тяжело уезжать от вас, принцесса, – сказал он, стоя в дверях.
Реджинальд уехал, и мы с графиней загрустили.
– Это я уговорила его уехать, – сказала графиня, – сейчас опасность угрожает всем, кто не согласен с королем.
Мы обе подумали о кардинале Уолси, который так и умер в опале, как говорили, от разрыва сердца.
По слухам, король поручил Реджинальду собрать положительные мнения о разводе в парижских университетах. Но я понимала, что Реджинальд не станет этого делать. По крайней мере, он в безопасности, утешала я себя.
Вскоре графиня сообщила мне новость – Реджинальд написал королю письмо из Парижа с просьбой освободить его от поручения из-за полной неопытности в подобных делах. Тогда король послал ему в помощь Эдуарда Фокса. Каково же было мое разочарование, когда я услышала, что одобрение от университетов получено. Но оказалось, что добился этого не Реджинальд, а сам Франциск. Женившись на Элеоноре и освободив тем самым сыновей, он снова мог распоряжаться собой.
Затем король потребовал возвращения Реджинальда.
Приехав, Реджинальд первым делом навестил мать, то есть меня. Мы обнялись. Он выглядел сумрачным и озабоченным.
– Король по-прежнему настроен решительно, – сказал он. – Похоже, чем больше препятствий возникает на его пути, тем сильней его стремление к цели. Грядет война между королем и церковью. И он настроен на победу, невзирая на последствия. Начнется борьба за власть – между церковью и государством.
– Иначе говоря, теперь каждый должен встать на ту или другую сторону, – сказала я. – На чьей стороне вы – мне ясно.
– Да, – ответил Реджинальд, – я должен защищать интересы церкви.
– Король не случайно послал за вами…
– Не беспокойтесь, принцесса, я сумею постоять за себя.
Как ни счастлива я была снова видеть Реджинальда, меня не покидало чувство смертельной тревоги. Я знала, что отец его любил, но в сложившейся ситуации все могло случиться. Графиня тоже не находила себе места.
Дело о разводе зашло в тупик. Но это отнюдь не означало, что ничего не изменилось. Напротив, изменилось очень сильно. Прежде всего, стал неузнаваемым сам король. Его боялись все, включая самых близких друзей, на которых он мог обрушить свой гнев в любую минуту. Днем и ночью он думал только об одном – как отомстить Папе.
Реджинальд нужен был королю как человек, к которому он чувствовал симпатию и уважение. Его поддержка была ему выгодна, хотя отец и подозревал о его истинных взглядах. Выгодна, потому что народ любил Плантагенетов.
В то время Реджинальд еще оставался светским человеком. Говорили, будто он сначала хотел жениться на мне, а потом уж принять духовный сан. Но как было на самом деле, одному Богу известно. Как бы там ни было, но ему, человеку светскому, король предложил на выбор: стать архиепископом Йоркским либо Винчестерским.
От подобного предложения трудно было просто так отказаться. Необходимо было найти объяснение, чтобы не обидеть Его Величество, оказавшего Реджинальду высочайшее доверие. И Реджинальд пришел посоветоваться с матерью. Я присутствовала при их разговоре.
– Так не может больше продолжаться, – сказал Реджинальд. – Рано или поздно я должен буду сказать ему, что не одобряю развода.
– Может быть, тебе лучше все-таки уехать в Париж, – сказала графиня. – Как ни тяжело мне с тобой расставаться, но пока ты здесь, у меня на душе неспокойно.
– Мне кажется, я должен с ним поговорить.
– Поговорить?..
– Да. Может быть, мне удастся убедить его, что он не будет счастлив, если добьется своей цели посредством развода.
– Не делай этого. Он решил жениться на Анне Болейн, а как он может жениться, если не получит развод?
– Я пойду к нему. Попытаюсь воззвать к его совести.
– К его совести! – презрительно бросила графиня.
– Он же постоянно говорит о совести. Нет, я все-таки пойду. Попрошу аудиенции. Уверен, он меня примет.
Трудно передать, что мы испытали за эти два дня после отъезда Реджинальда из Ньюхолла в Йорк, где находился король. Мы с графиней даже не могли разговаривать, мысленно представляя себе, что сейчас происходит там, во дворце.
Но вот Реджинальд возвратился. Он был бледен и напряжен до предела.
– Разговор был трудным, – сказал он. – Я умолял короля не жертвовать своей славой справедливого монарха и не губить свою душу.
– Что же он ответил? – почти шепотом произнесла графиня.
Реджинальд помолчал.
– Я думал, что он убьет меня, – после долгой паузы произнес он.
Я закрыла лицо руками. Реджинальд, наконец, улыбнулся и прикрыл мои руки своими.
– Но ведь не убил, – сказал он весело. – Вот я живой перед вами.
– Он тебя выслушал? – спросила графиня.
– Нет. После первой же фразы он пришел в страшную ярость. Он ожидал, что я пришел с каким-нибудь новым предложением, как это делают Кранмер и Кромвель. И когда я заговорил, он схватился за кинжал. Я думал, он проткнет меня без лишнего шума – король ведь человек странный. Он весь соткан из противоречий – может быть жестоким и сентиментальным. Его настроение меняется за одну минуту. Вот почему иногда веришь его словам, даже если они сказаны в порыве гнева. Можно даже поверить, что его действительно мучает совесть, и потому он требует развода. Но уже через минуту начинаешь верить другому – что им владеет безумная страсть к этой женщине. Я так и не смог его понять. Боюсь, что он и сам себя не понимает. В тот момент, как его рука потянулась к кинжалу, он, похоже, вспомнил, что любит меня. В его глазах я увидел гнев и… тоску.
– И после этого он тебя отпустил?
Реджинальд кивнул.
– Он кричал: «Так тебе известно, почему меня мучает совесть! И ты знаешь, как с ней справиться! Иди же и напиши. Иди, не то я не отвечаю за себя! А когда напишешь, приди и дай мне прочесть!» Я почувствовал огромное облегчение – не надо больше лгать.
Реджинальд пошел к себе писать, а мы с графиней старались успокоиться, хотя на душе стало еще тревожней.
Прочитав тезисы Реджинальда, где он излагал свою точку зрения на развод и все то, что было с ним связано, король, как ни странно, остался доволен. Более того, он показал их Кромвелю, но тот сказал, что лучше положить их под сукно, поскольку они не отвечают цели, поставленной королем. Кромвель высказался положительно о стиле и аргументации Реджинальда, но общий смысл, по его мнению, противоречил замыслу короля.
Когда мы это услышали, нас объял ужас.
– Этот Кромвель, – сказал Реджинальд, – оказывает на короля очень дурное влияние. У меня создалось впечатление, что он толкает его на то, чтобы подчинить церковь государственной власти. Дай Бог, чтобы этого не произошло. Король не симпатизирует этому человеку, но увлечен его идеями. Я очень обеспокоен. Мне просто страшно при мысли, что может произойти.
После этого мы долго обсуждали, как быть дальше. Леди Солсбери, боясь за жизнь сына, умоляла его скорей уезжать за границу.
– Нам будет его не хватать, – говорила она, – но еще хуже, если он останется. Я боюсь за его жизнь.
– Вы думаете…
– Совершенно ясно, – сказала графиня, – что Кромвель убеждает короля порвать с Римом и провозгласить себя Верховным Главой церкви. Именно этого и боится Реджинальд. Если король пойдет на разрыв с Римом, следующим его шагом будет требование, чтобы духовенство признало его Главой церкви, а кто посмеет возразить, будет обвинен в государственной измене.
– Уверена, отец не зайдет так далеко.
– Он сам поставил себя в такое положение, вступив в противоборство с Римом. Страсть к Анне Болейн – одно, а совсем другое – война с церковью, которую он твердо решил выиграть.
– И вы думаете, Реджинальд…
– Ему нельзя оставаться. Он должен уехать как можно скорей и… быть за границей до тех пор, пока не минует опасность и он сможет вернуться.
В конце концов леди Солсбери все-таки уговорила Реджинальда. Но ему надо было получить разрешение Его Величества покинуть пределы Англии.
Вернувшись от короля, Реджинальд подробно рассказал нам, как все происходило. Сначала он сказал Его Величеству, что хочет продолжить учебу за границей. Король был в хорошем расположении духа и вполне благосклонно воспринял просьбу. Тогда Реджинальд, видя, что король настроен дружески, сказал, что не может пойти против своей совести и должен откровенно сказать все, что думает. Видимо, король был особенно чувствителен ко всему, что касалось совести, а потому спокойно выслушал Реджинальда, даже когда тот говорил о необходимости сохранить брак с королевой. Он не впал в гнев, а, напротив, милостиво и даже с сожалением разрешил Реджинальду уехать.
Мы были счастливы, что все обошлось, хотя и расставаться было безумно грустно.
С отъездом Реджинальда я потеряла одного из своих немногих друзей. Самого лучшего.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Власть без славы - Холт Виктория



Круто ;)
Власть без славы - Холт ВикторияИрина
16.01.2012, 18.31





"Было скучно, никаких страстей, ярких эмоций и чувств. все ждала когда же страсть то будет! "
Власть без славы - Холт ВикторияНИКА*
7.05.2012, 14.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100