Читать онлайн Власть без славы, автора - Холт Виктория, Раздел - В ОЖИДАНИИ РЕБЕНКА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Власть без славы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.9 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Власть без славы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Власть без славы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Власть без славы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

В ОЖИДАНИИ РЕБЕНКА

Проснувшись утром, я увидела, что его нет рядом. За дверью слышался шум. Мои придворные дамы о чем-то громко спорили, возмущались, перебивая друг друга.
Я встала с постели и вышла к ним.
Взору моему предстала трагикомическая картина – дамы героически стояли на страже дверей в мою спальню, сдерживая натиск испанцев. Мужчины из свиты Филипа пытались объяснить, что согласно придворному этикету им следует поздравить новобрачных в их спальне утром после свадьбы.
Я успокоила всех, сказав, что таков испанский обычай, и поискала глазами мужа, но его и здесь не было. Где же он, удивилась я, куда он так рано ушел? Но спросить его я все равно бы не решилась, чувствуя, что, несмотря на мою любовь, я должна соблюдать определенную дистанцию.
Постепенно я стала узнавать особенности этикета испанского двора, сильно отличавшегося от нашего. Было забавно и любопытно.
Весь день Филип не появлялся. Сказали, что он занят важными делами, получив срочные депеши от императора.
Мне надлежало встретиться с супругами членов его свиты, и я решила начать с герцогини Альбы. Она потрясла меня своей элегантностью и величественными манерами. Мне безумно нравилось все испанское. Я представляла себе, как радовалась бы сейчас моя мать, видя свою дочь в окружении ее любимого испанского двора.
Позднее мы с герцогиней подружились, но первые минуты знакомства были, видимо, для нее столь же необычны, как и для меня. Она нервничала, не зная, что делать, когда я встретила ее стоя, а не сидя в кресле. Герцогиня встала на колени и хотела поцеловать мою руку, но я помогла ей встать, обняла и поцеловала в щеку.
Мне хотелось вести себя дружески непринужденно, но ее это поставило в тупик. Однако вскоре мы уже болтали как ни в чем не бывало.
Самым трудным оказалось привыкнуть к серьезности и скрытности испанцев. Так, я никогда не была уверена, что понимаю Филипа. Он вел себя по отношению ко мне учтиво и даже нежно, но я ни разу не видела его раскованным, не говоря уж о пылкости. Если бы я не строила воздушных замков, то поняла бы сразу, что наш брак, наши интимные отношения для него – всего-навсего долг, который он был обязан исполнять.
Когда его не стало, близкие к нему люди стали говорить о нем более откровенно, и тогда-то мне стало ясно то, чего я не видела раньше. Я расспрашивала их о мельчайших подробностях его отношения ко мне, получая какое-то мазохистское наслаждение от разочарования и боли, которые при этом испытывала.
Только тогда я осознала, что для него, молодого мужчины, я была чем-то вроде престарелой тетушки, с которой он был обязан спать и проявлять к ней надлежащие знаки внимания.
Однако все эти мысли пришли после, а тогда я была безумно счастлива.
Мы выехали из Винчестера и к полудню прибыли в Лондон. Пышная процессия, состоявшая из самой высшей знати Испании и Англии, показалась на Лондонском мосту. Толпы народа встречали нас приветственными возгласами. На людей, наверное, произвели особенное впечатление девяносто семь сундучков – каждый длиною в ярд – с золотыми слитками, которые Филип привез в качестве подарка.
Затем мы проследовали в Уайтхолл, где состоялась торжественная церемония в честь принца Филипа. Она была несколько сокращена из-за траура по герцогу Норфолку. Бедный Норфолк! В годы правления моего отца он чудом избежал казни, просидев чуть ли не полжизни в Тауэре, а когда я выпустила его на свободу, он уже был не тот. Незадолго перед смертью ему пришлось пережить поражение от мятежников Уайятта, против которых он выступил с малочисленным отрядом гвардейцев. Норфолк был настоящим другом и заслужил, чтобы память о нем сохранилась в наших сердцах.
В Виндзоре Филипу был вручен орден Подвязки со всеми полагающимися почестями.
Я была влюблена как девчонка, стараясь угодить ему чем только возможно. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но что делать, если мне выпало счастье любить не в юности, а в довольно преклонные годы, после стольких испытаний, через которые мне пришлось пройти.
Я хотела, чтобы Филип был коронован. Ренар тоже считал это важным со всех точек зрения.
– Он должен получить надлежащий статус, – говорил посол, – к тому же это и вам облегчит жизнь – часть вашего тяжкого бремени ляжет на его плечи.
– Я только об этом и мечтаю, – воскликнула я, решив тут же переговорить с Советом.
Но Совет воспринял мое предложение без особого энтузиазма. Гардинер заявил, что «народ это плохо воспримет».
– Но я – королева, и мое желание что-то значит, – сказала я. – Я желаю сохранить традиции моего отца.
– То было совсем другое время, – возразил Гардинер, – тогда люди не посмели бы восстать, как это случилось с Уайяттом. Да и ваша сестра…
– Знаю, вы хотели бы убрать ее, но я не позволю. Она не имеет отношения к заговору. И я уверена, что мои подданные положительно отнесутся к тому, что мой супруг помогает мне в управлении страной.
– Еще рано, – заметил Гардинер, – надо подождать, пока улягутся страсти.
Подождать не значило отказаться от коронации, и я согласилась на компромисс.
Он оказался прав – народ, с огромным энтузиазмом встречавший пышные церемонии, сопровождавшие приезд Филипа с многочисленной свитой, вскоре начал проявлять враждебность к чужестранцам, и особенно к испанцам. Пошли разговоры, что на улицах Лондона испанцев больше, чем местных жителей. И вот уже был выброшен лозунг: «Англия для англичан! Нам не нужны иностранцы!» Обстановка накалялась – богатые испанцы вызывали зависть у горожан, мальчишки бегали за ними, дразня и забрасывая камнями, то и дело возникали ссоры, кончавшиеся потасовками. В результате испанцы стали бояться в одиночку ходить по улицам – их не только били, но и грабили.
Мне было стыдно за своих соотечественников, но Филипа, казалось, это не трогало – он по-прежнему оставался вежливым и невозмутимым. Я предложила ему английских придворных и слуг, но он не расстался с собственным двором, а взял дополнительно двух слуг-англичан, содержание которых стоило ему недешево, однако он ни слова не сказал по этому поводу.
Мы никогда с ним не говорили по душам, а мне так хотелось, чтобы он был более раскованным. Но он почти целыми днями сидел у себя в кабинете, много времени уделяя переписке с отцом, поэтому мы беседовали в основном на людях. Когда же оставались одни в спальне, он и тогда ограничивался парой нежных слов.
В сентябре мне начало казаться, что я забеременела. Но полной уверенности не было, потому что всю жизнь я страдала нарушениями цикла и сейчас могла судить о своем состоянии лишь по особому душевному подъему, который можно было сравнить, наверное, с тем чувством, какое испытала Дева Мария, получив ангельскую весть.
Вот оно – то, чего мне так недоставало! Мой ребенок! Ради того, чтобы держать его на руках, стоило перенести в жизни все. Все прошлые обиды, огорчения, трудности – ничто в сравнении со счастьем материнства.
Я боялась даже слово кому-нибудь сказать – не дай Бог мне показалось. Но переполнявшее всю меня счастье говорило, что я не ошибалась.
* * *
Прошел сентябрь. И с каждым днем моя уверенность возрастала. Мне хотелось петь, чтобы все вокруг слышали: «Благослови, душа моя, Господа… У меня будет ребенок… Мой ребенок… Сын!» О, сколько же радости он принесет с собой! Только бы время бежало побыстрей. Когда же наступит тот счастливый день? В мае? Да, кажется, в мае я рожу своего первенца, и, кто знает, может быть, у меня еще будут дети…
Я ни о чем не могла думать, кроме будущего ребенка.
Моя верная Сьюзан заметила происшедшую перемену и вопросительно поглядывала на меня, ожидая, что я ей расскажу сама. Но я решила держать все в секрете, хотя мне это и стоило огромных усилий. Я тут же представляла себе, как она начнет причитать, зная о моих женских болезнях: «А вы уверены, Ваше Величество? Вы не могли ошибиться?» Мне так не хотелось, чтобы моя радость была омрачена сомнениями.
А сомнения будут обязательно. «Ей же почти сорок! – станут шептаться между собой и служанки, и дамы. – Кто в таком возрасте рожает, да еще с ее болезнями!»
Нет и нет! – говорила я сама с собой, я не больна, и уже не девственница, у меня есть муж, который страстно любит меня…
Страстно любит? Я задумалась. Откуда мне знать? Мне же не с кем его сравнить… Да, он заботлив и внимателен. Я ему не безразлична. Конечно, он любит меня, продолжала я рассуждать в том же духе.
Наконец я решилась сказать Филипу. Как только он вошел в спальню, я загадочным голосом произнесла:
– Знаешь, кажется, у меня… Я думаю…
Он настороженно смотрел на меня.
– Мне кажется, я беременна.
Лицо его просияло, и у меня отлегло от сердца.
– Ты уверена?
– Да, почти…
– Когда… это произойдет?
– Точно я не могу сказать. Скорей всего в мае у нас родится ребенок.
Его губы зашевелились, как будто он беззвучно молился.
* * *
Прошло несколько недель. Сначала мне было страшно – а вдруг я все-таки ошиблась, но день ото дня сомнения рассеивались.
Теперь я уже могла сообщить Сьюзан. Ее первой реакцией, разумеется, был испуг.
– Ты не рада, Сьюзан? Что с тобой? – спросила я.
Она ответила, как я и ожидала:
– Вы уверены, Ваше Величество?
Знаю, знаю, думала я, все считают, что я слишком стара, чтобы родить, но я докажу, что это не так, – мне ведь нет еще сорока, и многие в этом возрасте рожают. А то, что я маленькая, субтильная, а таким нелегко произвести на свет ребенка, то и тут я докажу, что вы ошибаетесь. Я сумею всех переубедить!
И все-таки я немного обиделась на Сьюзан, но потом простила ей то, что она не сумела разделить мою радость – ведь она встревожилась из любви ко мне, беспокоясь о моем здоровье.
Неожиданно Филип сообщил:
– Отца донимают французы, и мне необходимо ехать к нему на помощь.
У меня мороз пробежал по коже.
– Но он поймет, что в это время ты мне необходим.
– Ну да… Конечно… Я ненадолго.
– Филип, – сказала я, – теперь здесь твой дом.
– Мой дом в Испании, – ответил он довольно сухо, – настанет время, когда я буду королем.
– Но это будет еще не скоро, а сейчас мы должны быть вместе как муж и жена. Я же не смогу поехать с тобой – мой народ этого не допустит.
Он плотно сжал губы и промолчал.
А я подумала: бедный Филип, представляю, как он скучает по родине. Может, император сможет приехать к нам, или я, когда родится ребенок, смогу поехать с ним в Испанию… хоть ненадолго.
Я знала, что это всего лишь мои мечты, которым вряд ли суждено сбыться, но почему не помечтать, когда рядом любимый муж, от которого я жду ребенка.
* * *
Да, я была счастлива, но это не мешало мне думать о сестре. Елизавета жила в Вудстоке под неусыпным наблюдением сэра Генриха Бедингфилда. Он был хороший человек, но не признавал вольностей, и можно было представить себе, как такое заточение действовало ей на нервы.
Сэр Генри рассказал мне о заговоре против Елизаветы. Я сразу заподозрила Гардинера, который мог это инспирировать – на всякий случай, – ибо Елизавета, став королевой, не пощадила бы его. По словам сэра Генри, ему нужно было срочно уехать, и он оставил вместо себя своего брата, строго-настрого предупредив не спускать с Елизаветы глаз ни днем, ни ночью. Он опасался любых неожиданностей не только с ее стороны, но и со стороны тех, кто мог желать ей зла.
И действительно, охрана замка обнаружила засаду из двадцати человек во главе с неким Бассетом, спрятавшихся в парке. Только предусмотрительность сэра Генри позволила обнаружить и обезвредить заговорщиков, которые хотели причинить вред моей сестре.
Я не желала зла Елизавете, хотя и не доверяла ей.
Я так и не могла понять ее до конца, зная, казалось, все ее сильные и слабые стороны. Когда мы бывали с ней вместе, меня охватывало чувство нежности. Мне также казалось, а может, я хотела убедить себя в этом, что и она испытывает ко мне те же чувства – ведь мы как-никак были сестрами.
Мне важно было убедиться, что она невиновна и что все обвинения против нее – ложь. Я хотела появиться в зале суда с полным сознанием того, что моя сестра никогда ничего не замышляла против меня и что мы снова, как когда-то, можем быть вместе.
А что думал по этому поводу Филип? Как-то, улучив момент, когда он был не слишком занят, я сказала:
– Мне так больно, что моя сестра сидит под домашним арестом. Я не перестаю думать о ней. Мне хочется побеседовать с ней с глазу на глаз – есть ли доля правды в том, что о ней говорят, действительно ли ее сторонники хотят сбросить меня и посадить ее на мое место… Если у нее были какие-то надежды… то теперь они должны были испариться… Как ты думаешь?
Я умоляюще смотрела на него, ожидая, что он ответит. Испанцы, как я уже говорила, привыкли скрывать свои чувства, и по лицу Филипа нельзя было понять, что он думает. Я вспомнила свою мать. Она тоже могла временами быть высокомерной и непроницаемой с посторонними, но ко мне всегда относилась с нежностью и любовью, не скрывая своих чувств. Филип же своих чувств никогда не показывал.
Я только замечала, что, когда бы речь ни заходила о Елизавете, он весь превращался в слух и не упускал ни единого слова.
– Прикажи привести ее в суд, – ответил он после короткой паузы.
Я обрадовалась.
– По-твоему, это стоит сделать? – спросила я с надеждой. – Гардинер так не думает.
Он опустил глаза.
– Пусть она придет в суд, – повторил он, – и там поговори с ней. Сначала задай ей вопросы, а потом… суди.
– Ты прав, – воскликнула я. – Мне так хочется, чтобы она вышла замуж! Это такое счастье, как я теперь поняла, и мне хочется, чтобы все были счастливы в браке, как я.
Он едва заметно улыбнулся, и я восприняла это как подтверждение своих слов.
– Скоро сюда приедет Эммануэль Филиберт, – не унималась я, – и пробудет здесь несколько месяцев. По-моему, для нее это отличная партия. И она уедет с ним. Когда ее не будет в стране, станет спокойнее, исчезнет источник напряжения. Ведь в Англии много еретиков, Филип, и они смотрят на Елизавету как на своего лидера.
– С этим будет покончено. Пошли за ней – пусть явится в суд. Это – лучшее из того, что сейчас можно сделать.
Он стал меня подробно расспрашивать о Елизавете, внимательно слушая все, что я рассказывала о ее раннем детстве, когда ее мать еще была в расцвете своего величия при дворе, а Елизавета была окружена любовью и почитанием. Потом все перевернулось, и жизнь ее повисла на ниточке.
– Она всю жизнь прожила, – заметила я, – под дамокловым мечом, не один раз была на волосок от смерти.
Меня не покидала мысль, что в какой-то момент Филип и его отец хотели смерти Елизаветы. Похоже, сейчас они смягчились. Вот что делает любовь, думала я, когда сам счастлив, то и к своим врагам начинаешь проявлять терпимость.
– Теперь все будет по-другому, – уверенно сказала я, – из-за ребенка. По-моему, раньше она отказывалась от замужества, не желая уезжать из страны.
– Я понимаю, чего она хочет, – коротко заметил Филип.
– Но сейчас все совершенно изменилось! – сказала я, не в силах скрывать свою радость. Меня просто распирало от счастья! Скоро у меня родится ребенок. А если Елизавета выйдет замуж за Эммануэля, я перестану думать о ней с тревогой, и мы сможем переписываться как две любящие сестры. Все, наконец, встанет на свои места.
Мне было легко от того, что мы с Филипом понимали друг друга. Он был так внимателен, так чуток к моим переживаниям.
Сэр Генрих Бедингфилд привез Елизавету в Лондон, и вскоре она явилась в Хэмптон-корт.
Однако, прежде чем вызвать ее к себе, я велела Гардинеру поговорить с ней – пусть она честно расскажет ему обо всем, ответит на все обвинения. И тогда он скажет ей, что королева готова простить ее.
Гардинер вернулся обескураженный – беседа с принцессой не принесла желанного результата.
– Я объяснил ей, – рассказывал он, – что, если она признает свою вину, ей ничто не угрожает. В ответ она заявила, что лучше уж до конца жизни просидеть в тюрьме, чем признаваться в том, чего не сделала. А она ни словом, ни делом, ни помыслом ничего не совершила против Ее Величества. Поэтому она не ждет прощения от Вашего Величества за несуществующую вину, а предпочитает, чтобы ее судили по закону. Я сказал ей, что королева удивлена тем, что она так решительно отказалась отвечать на обвинения, давая понять, что ее незаконно посадили в тюрьму.
– И что же она на это ответила?
– Она сказала буквально следующее: «Ее Величество может наказать меня по своему усмотрению». На что я возразил: «Ее Величество советует вам вести себя иначе перед тем, как выйти на свободу». Она ответила, что охотно посидит в тюрьме или за границей, раз королева ей не доверяет. Я спросил, хочет ли она этим сказать, что ее незаконно посадили в тюрьму. Она же ответила, что всегда говорила только правду и от своих слов не откажется, а добиваться снисхождения с помощью лжи не собирается.
Я внимательно его выслушала и потом пересказала их беседу Филипу, которому не терпелось узнать все до мельчайших подробностей.
Затем одна из придворных дам Елизаветы рассказала мне, что после беседы с Гардинером, за которой последовал вызов в суд, Елизавета решила, что ее враги выдвинули против нее новое обвинение, а значит, дни ее сочтены. Она сердечно попрощалась со всеми дамами, сказав, что вряд ли им еще раз придется увидеться в этом мире.
На меня все это подействовало удручающе.
– Я должна ее увидеть, – сказала я Филипу, – мне самой следовало задать ей несколько вопросов… не Гардинеру.
Он, к счастью, согласился.
– Вызови ее сюда, – сказал он, – а я спрячусь за ширмой и буду наблюдать за вашим разговором.
Когда Елизавету привезли, я села так, что она стояла спиной к ширме, за которой сидел Филип. Слыша каждое слово, он мог даже видеть ее, незаметно выглядывая из-за своего укрытия.
Было десять часов вечера. Она выглядела смертельно испуганной и, судя по тому, что рассказала ее дама, приготовилась к самому худшему.
Мне стало ее безумно жаль. Я вспомнила то прелестное дитя, которое доставляло столько радости и горя леди Брайан, и мне на минуту захотелось вернуться в те нелегкие годы, когда мы были вместе и так любили друг друга.
Она сразу упала на колени и, не дав мне слова сказать, стала уверять меня в своей преданности, поклявшись Богом и Святой Девой, что никогда не участвовала ни в каких заговорах против меня.
Я старалась не поддаваться чувствам. Она была красива со своими огненно-рыжими волосами, свободно падавшими на плечи. Стремясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, я сухо сказала:
– Итак, вы не признаете своей вины, а предпочитаете придерживаться того, что считаете правдой. Я молю Бога, чтобы правда стала очевидна.
– Если это не так, – гордо ответила она, – я не надеюсь получить от Вашего Величества ни прощения, ни милости.
– Вы так упорствуете… так тверды в своем стремлении доказать, что против вас были выдвинуты ложные обвинения…
Она взглянула на меня с едва уловимым лукавством.
– Я не должна так говорить Вашему Величеству.
– Но вы, видимо, намерены говорить это другим.
– Нет, Ваше Величество. Я несла и должна впредь нести свою ношу. Единственное, на что я смею робко надеяться, – это на доброе мнение Вашего Величества обо мне, ибо я всегда была и остаюсь преданнейшей слугой Вашего Величества.
– Могу ли я быть в этом уверена?
Она схватила мои руки, прижала к груди и разразилась страстным монологом: я же для нее сестра, которая заботилась о ней, любила ее, когда все боялись с ней общаться, неужели она когда-нибудь сможет об этом забыть… как ей доказать свою преданность?.. как убедить, что у меня нет более преданной и верной слуги, чем она?.. Теперь, продолжала Елизавета, когда ко мне пришло счастье, она смеет надеяться, что я и мой высокочтимый супруг проявят доброту к бедной узнице, которая всегда была верна своей госпоже и питала к своей сестре самые нежные чувства.
Она была очень красноречива, ведь на карту была поставлена ее жизнь – Елизавета не сомневалась, что я вызвала ее из Вудстока только за тем, чтобы отправить на эшафот.
Я была растрогана, попросила ее встать и заключила в свои объятия.
– Хватит, – сказала я, – виновна ты или нет, я тебя прощаю.
Я сняла с пальца кольцо с прекрасным бриллиантом, которое подарила ей в день моей коронации, сказав, что если она окажется в беде, пусть пришлет мне это кольцо, и я помогу ей. Она прислала мне его из Тауэра. Теперь я ей его возвращала.
Лицо ее просияло, глаза были полны слез. Направляясь ко мне, она мысленно уже была в Тауэре, а вместо этого оказалась в объятиях сестры.
Порывисто обняв меня, она воскликнула:
– Снова моя сестра! Как я счастлива, что ты есть у меня!
Когда Елизавета ушла, Филип появился из-за ширмы. Глаза у него блестели, губы слегка улыбались. Ему явно было интересно наблюдать за моей сестрой. Но понять, что он при этом думал, было невозможно.
– Ты правильно поступила, – сказал он. – Ты вела себя сдержанно и с достоинством.
– А что ты думаешь о моей сестре? – нетерпеливо спросила я.
– Думаю, что многое из того, что о ней говорят, – правда.
Это был слишком уклончивый ответ, но мне было достаточно и того, что он остался доволен мною.
* * *
Как раз в это время я обратила внимание на какое-то странное поведение одной из моих придворных дам – красавицы Магдалены Дакрэ. Она была украшением моего двора. Высокая, с прекрасной фигурой, Магдалена обладала и другими достоинствами – многое умела и была искренне религиозна. Правда, ее считали чопорной, но мне это нравилось, – я не хотела находиться в окружении фривольных дамочек.
И вот я заметила, что ее нет сначала на одном, потом на другом рауте, требовавшем ее присутствия. Я спросила, где она, и мне ответили, что Магдалена отдыхает. Если ей так нужен отдых, подумала я, значит, она либо нездорова, либо у нее какие-то переживания.
Когда все собирались вместе и с нами был Филип, ее редко можно было видеть, но я заметила, что, когда она все-таки присутствовала, Филип проявлял к ней особое внимание, хотя и был обычно любезен со всеми моими дамами.
Вскоре я, однако, забыла о Магдалене под натиском гораздо более важных событий.
У меня из головы не выходила мысль, что я все-таки не осуществила свою миссию – Англия по-прежнему оставалась вне римской церкви, хотя на то и были объективные причины. И все-таки откладывать это на неопределенный срок было нельзя.
И вот – радостная новость: Реджинальд Поул возвращался с континента домой.
У него были напряженные отношения с императором, который не простил ему то, что Реджинальд высказался против моего брака с Филипом. Я объясняла это тем, что Реджинальд беспокоился обо мне, считая, что я уже немолода, чтобы рожать детей. Он, как никто, мечтал о возвращении Англии в лоно католической церкви, но думал, что это можно сделать и не прибегая к браку.
Уверена, император не хотел, чтобы Реджинальд приезжал, так как, зная о нашей дружбе, он считал, что Реджинальд станет моим главным советчиком во всех делах. Если бы не отношение императора, Реджинальд уже давно бы вернулся, так как его вынужденная ссылка кончилась со смертью моего отца и моим восшествием на престол.
Реджинальда я ждала с нетерпением.
Стоял ноябрь. Я была уже абсолютно уверена в своей беременности и счастлива безумно, а тут еще Реджинальд, с которым мы не виделись Бог знает сколько лет! Он был не очень здоров, а потому ехал не спеша, с удобствами – сначала на королевской яхте до Кале и оттуда в Довер.
Когда мне сообщили, что он благополучно добрался до Англии и направился в Грейвсенд, сопровождаемый внушительной кавалькадой, я тут же выслала королевскую баржу, украшенную спереди крестом, которая ждала его в Грейвсенде. На барже он и прибыл к Уайтхоллу.
На набережной у причала его встречал Гардинер, а при входе во дворец – Филип. Я же стояла на верхней ступеньке лестницы.
С каким чувством мы обнялись! Как будто не пролетело столько лет, и я по-прежнему была влюблена в него, мечтая, что он станет моим женихом!
Но все это было в прошлом. А сейчас Реджинальд стал стар, но сохранил прежний благородный облик и то же мягкое, доброе выражение лица, которое я так любила. Его темно-русые волосы и борода стали совсем белыми. Среднего роста, хрупкого телосложения, он тем не менее казался выше стоявшего рядом Филипа.
– Добро пожаловать домой, – сказала я, – как приятно видеть вас снова здесь. И я не сомневаюсь, что с вашим приездом все… скоро встанет на свои места.
Он поздравил меня с замужеством. Я удивленно посмотрела на него, заметив, что он был против.
– Я ошибся, – сказал он мягко, видя мое сияющее лицо, – все получилось как нельзя лучше. Я счастлив за вас.
Он говорил искренне, я была уверена в этом. Может быть, у него в памяти и сохранились те дни, когда его мать и моя хотели видеть нас вместе. Но жизнь сложилась иначе. Он вынужден был уехать и тем самым избежал участи всей своей семьи, сложившей головы на плахе. У меня же теперь был Филип, которого я не променяла бы ни на кого на свете.
Мне было радостно оттого, что я снова вижу Реджинальда и что он приехал помочь установить в моей стране высшую церковную власть Папы Римского. Я благодарила Бога за то, что он сохранил мне жизнь и возвел на престол, дабы исполнить Его волю.
Гардинер поднялся по лестнице и подошел к нам, чтобы повести Реджинальда в Ламбет-пэлэс.
* * *
Моя радость от встречи с Реджинальдом вскоре сменилась грустью – я почувствовала в нем глубокую печаль и горечь озлобления против моего отца.
Нам часто удавалось побыть наедине, и тогда он начинал говорить о своей семье, обо всех, кто был убит. Единственным оставшимся в живых был Джеффри, неудачно пытавшийся покончить с собой и теперь доживавший остаток дней за границей. Реджинальд не мог смириться со смертью матери, моей незабвенной леди Солсбери, которую зарубили насмерть.
– Моя мать, – говорил он, – была святая, самая набожная из всех, кого мне приходилось видеть. Она мухи не могла обидеть… И так умереть…
Я плакала вместе с ним, вспоминая многие дни нашей жизни.
– Но теперь все в прошлом, Реджинальд, – пыталась я его успокоить, – да, судьба жестоко обошлась с вами и со всей вашей семьей, но мы все равно ничего не сможем изменить.
– Я не могу воспринимать себя иначе как сыном мученицы, невинной жертвы. И никогда не забуду свою мать.
– Тем более вы должны теперь думать не столько о прошлом, сколько о той высокой миссии, которую Господь на нас возложил, – сказала я.
Он был настроен решительно. Спустя три дня после приезда он выступил перед обеими палатами Парламента, заявив, что приехал, чтобы восстановить былую славу королевства.
Через несколько дней обе палаты Парламента представили нам с Филипом петицию, в которой содержалась просьба к Легату освободить страну от ереси, раскола и непослушания.
Мы приближались к заветной цели. В соборе святого Павла была отслужена торжественная Месса. Закон, восстанавливающий верховную власть Папы над английской церковью, еще не был принят, но уже был на подходе.
В конце ноября там же – в соборе – прошло богослужение в честь того, что я несла в своем чреве ребенка. Со слезами на глазах слушала я слова Священного Писания: «И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога».
Я понимала, что эти слова имели прямое отношение ко мне: не бойся! Потому что мне было чего бояться – немолодой и совсем не сильной женщине. Можно было вспомнить и рождение Эдуарда, чье появление на свет свело в могилу его мать…
Я всем сердцем отзывалась на слова молитвы.
«Даруй рабам Твоим Филипу и Марии ребенка мужеского пола…» Мне всегда было неловко слышать, как Богу дают нечто вроде команды: «Сотвори его приятным лицом, сильным разумом и богатым дарованиями…»
Я и без того только и жила надеждой родить здорового сына.
* * *
Пришло Рождество. На этот раз, к моему великому счастью, после долгого отсутствия вместе с нами на празднике была Елизавета. Филип проявлял к ней заметный интерес. Я обратила внимание, что он все время следит за ней взглядом.
Наверное, он все еще не доверяет ей, говорила я себе.
И тут же волна нежности к мужу накатывала на меня – как он внимателен ко мне, как быстро я зачала, а значит, мы можем иметь много детей…
Временами я вынуждена была лежать в постели, так как беременность проходила нелегко. И однажды я сказала Филипу:
– Пока ребенок не родится, пусть Елизавета исполняет функции наследницы престола со всеми вытекающими отсюда привилегиями.
Филип согласился. Он был с ней чрезвычайно любезен, часто садился рядом и подолгу беседовал.
Мне было приятно, что между ними установились дружеские отношения, правда, когда Елизавета пыталась кокетничать с моим мужем, я ощущала уколы ревности и боялась, что Филипа это может шокировать, ведь это не какой-то там Сеймур. Однако Филип не подавал виду, принимая ее кокетство как должное.
Я как-то заметила ему, что, по-видимому, Елизавета его очень интересует. На что он ответил:
– Ее нельзя игнорировать, учитывая, что ее место – ближайшее к трону.
– Она, кажется, рада будущему ребенку, – сказала я, – хотя это и разбивает все ее надежды.
– Со временем она поймет, что на все воля Божия.
– Да. Нам всем стоит всегда об этом помнить.
Я прикрыла его руку своей, но не ощутила ответного тепла, – уж таков был его испанский характер, не позволявший проявлять нежность и ласку.
– Филип, – спросила я неуверенно, – как ты думаешь, мы правильно поступили, поставив Елизавету в положение фактической наследницы?
– Пусть так будет до рождения ребенка.
– Я тоже так думаю. Но она должна сидеть за моим столом, принимать те же почести… Это, по-твоему, тоже правильно?
– Думаю, да.
– Я рада, что скоро она сможет познакомиться с Эммануэлем Филибертом.
Филип угрюмо кивнул.
Как только придворные увидели, что я обращаюсь с Елизаветой как с фактической наследницей, сразу вокруг нее засуетились поклонники. Филип с нескрываемым любопытством следил за ее успехом у мужчин. Если бы я не так хорошо его знала, то могла бы даже подумать, что она интересует его как женщина.
Елизавета же вновь была сама собой. Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то столь молниеносно приходил в себя после болезни или страха смерти. Она, казалось, начисто выбросила из головы все недавние горести и беды.
Приехал Эммануэль Филиберт и стал за ней ухаживать. Она же, принимая его ухаживания, сразу объявила, что замуж не собирается. Меня это взбесило. Она отлично знала о наших планах относительно этого брака, но притворялась, будто ее это не касается.
Я послала за ней, чтобы поговорить с глазу на глаз.
– Ты ведешь себя глупо, – сказала я, – принц – хороший человек, и твое счастье, если он согласится жениться на тебе.
– Дорогая сестра, – ответила Елизавета, – я испытываю отвращение к замужеству и хочу остаться девственницей.
– Что? На всю жизнь?
– Может быть… По крайней мере, сейчас я так думаю.
– Ты просто дура!
Она по-монашески воздела очи к небу, всем своим видом показывая, что согласна со мной, но сделать ничего не может. Однако губы ее были упрямо сжаты.
Позже я решила поговорить об этом с Филипом.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Власть без славы - Холт Виктория



Круто ;)
Власть без славы - Холт ВикторияИрина
16.01.2012, 18.31





"Было скучно, никаких страстей, ярких эмоций и чувств. все ждала когда же страсть то будет! "
Власть без славы - Холт ВикторияНИКА*
7.05.2012, 14.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100