Читать онлайн Власть без славы, автора - Холт Виктория, Раздел - ПОМОЛВКА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Власть без славы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.9 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Власть без славы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Власть без славы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Власть без славы

Читать онлайн

Аннотация

Только в раннем детстве маленькая Мария, дочь короля Англии Генриха VIII, была по-настоящему счастлива. Она жила в окружении любящих ее людей: матери – королевы Катарины Арагонской, воспитательницы леди Солсбери, и тогда ее еще любил отец…
А потом начался ее долгий и мучительный путь к трону. На этом пути ее подстерегали разочарования, предательства, скрытые и явные враги…


Следующая страница

ПОМОЛВКА

Все тайное становится явным. Это – мой девиз. Жизнь прожита, и стоит оглянуться назад, чтобы понять, почему в ней было больше горя, чем радости. Кто знает, возможно, я была бы счастлива, если б не родилась под сенью британской короны. Но с самого рождения я стала ее пленницей, ее заложницей и, в конце концов, – ее жертвой.
Наверное, ни одного ребенка не ждали с таким нетерпением, с каким ждали меня. Дело в том, что королева, моя мать, уже четыре раза была беременна, а детей все не было. В первый раз она родила мертвую девочку, во второй – мальчика, но он прожил всего несколько недель после крещения, третий ребенок умер во время родов, а потом произошел выкидыш. Королю нужен был наследник престола, и горе королеве, если ей снова не удастся его родить! Моя бедная мать почти обезумела от страха перед королем. Красивый, статный, король как бы винил во всем мою мать. Отсутствие детей оскорбляло его мужское достоинство и ставило в нелепое положение перед подданными. Вот почему все с замиранием сердца думали только об одном – удачно ли на этот раз королева разрешится от бремени.
И вот 18 февраля 1516 года в четыре часа утра родилась я.
Зазвонили колокола. Королевский дворец в Гринвиче огласился криками радости. Небольшое разочарование, вызванное тем, что родилась девочка, вскоре сменилось бурным ликованием – ребенок был жив и выглядел вполне здоровым. Из уст в уста передавали, как король, поздравив жену, выразил надежду, что в следующий раз судьба подарит им сына и, даст Бог, у них еще будет куча детей.
О тех далеких днях мне много рассказывали леди Брайан, моя старшая придворная дама, и графиня Солсбери, моя крестная и воспитательница. Крестили меня на третий день после рождения. Считалось, что ребенка надо окрестить как можно скорей, чтобы он не умер некрещеным. Церемония была необычайно пышной.
Отец пожелал, чтобы меня назвали Марией – в честь его родной сестры, которую он любил, несмотря на то, что запретил ей появляться при дворе. Он никак не мог простить ей, что после смерти своего супруга, французского короля Людовика XII, она сразу выскочила замуж за герцога Саффолкского. Находясь в опале, они жили весьма бедно, так как им пришлось выплатить королю всю сумму приданого, которую тот некогда заплатил за Марию французам. Но он все-таки назвал меня именем своей сестры, а значит, в тайниках его сердца любовь к ней сохранилась. Став взрослой, я часто думала о странностях, присущих характеру моего отца, – о его суровости и жестокости и вместе с тем глубоко скрытой нежности к тем, кого он любил.
Крестным отцом был кардинал Уолси – самый важный человек в королевстве после короля. Он подарил мне золотую чашку. А опальная тетушка прислала золотой помандер, который я в детстве всегда клала под подушку, а потом носила на поясе.
Священный обряд состоялся в церкви францисканского монастыря, расположенного рядом с королевским дворцом. Из Кентерберийского собора была привезена серебряная купель – та самая, что использовалась при крещении всех детей, ведущих свой род от моих деда и бабки – Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Леди Солсбери была удостоена высочайшей чести нести меня на руках из дворца в церковь, вся дорога до которой была устлана коврами.
Раннее детство было самым счастливым временем моей жизни. Я пребывала в том блаженном возрасте, когда еще не ведаешь, что в мире существует зло, и любишь всех, уверенная, что тебя любят тоже.
Ко мне относились с особым вниманием, потому что я была единственным королевским отпрыском и, пока не родился мальчик, наследницей английского престола. А потому с меня не сводили глаз, сдували пылинки и проявляли чрезмерную почтительность. Откуда мне было тогда знать, что бесчисленные знаки внимания относились ко мне лишь постольку, поскольку я олицетворяла собой Корону.
Взрослые даже не подозревают, что ребенок помнит какие-то моменты своего детства. Так, я отлично помню, например, как отец подбрасывал меня вверх и держал на вытянутых руках, а я, замирая от восторга, смотрела вниз на его мощную грудь, усыпанную драгоценными камнями. Я не чувствовала ни малейшего страха, уже тогда понимая, что мой отец – самый могущественный человек. И когда моя мать и мой духовник сэр Генри Раути говорили мне, что на все Его воля, я думала, что они говорят об отце, а не о Боге. Помню, каким счастьем светились глаза моей матери, стоявшей рядом с отцом.
Спустя много лет при дворе все еще вспоминали случай, происшедший на мой день рождения – тогда мне исполнилось два года. Было много людей, и отец поднес меня на руках к человеку в пурпурной одежде. Тот почтительно поцеловал мне руку, чем отец остался весьма доволен. Это был великий кардинал Уолси, близкий друг отца.
Потом я, как меня учили, протягивала руку для поцелуя еще многим людям, и тут вдруг мое внимание привлек человек в черном, стоявший чуть поодаль. Я сразу поняла, что это святой отец, потому что меня учили уважать этих людей. Мне ужасно захотелось рассмотреть его поближе, и я громко крикнула:
– Святой отец, иди сюда!
Все замерли от неожиданности, но король сделал знак рукой, и человек в черном подошел. Он поклонился и тоже поцеловал мне руку. Я же схватила его за рукав и никак не хотела отпускать. Тогда он, преодолев страх перед королем, с улыбкой произнес, что впервые видит столь умного и необыкновенного ребенка.
Очевидцы еще долго вспоминали эту сцену, особенно то, каким повелительным голосом двухлетнее дитя потребовало к себе священника.
Спустя два года после моего рождения отец, похоже, начал привыкать к мысли, что сына у него не будет, и всю свою любовь обратил на меня – единственную наследницу престола.
У меня был собственный двор, и жили мы не в королевском дворце Виндзор, а на другом берегу реки – в Диттоне, в графстве Букингемшир. Из одного замка в другой можно было попасть, только если пересечь реку на лодке. Моя мать нередко приезжала ко мне, а в ее отсутствие я была окружена заботой добрейшей леди Солсбери, любившей меня, как родную дочь.
«У этой девчушки – головка, что у мудрой старушки», – любила пошутить наша прачка Элис Вуд. Многие замечали, что я не по годам серьезна и рассудительна.
Когда мне исполнилось два года и восемь месяцев, в моей жизни произошло неожиданное событие, смысл которого мне растолковала леди Солсбери.
У французского короля Франциска I родился сын. И вот кардинал с моим отцом решили, что было бы неплохо укрепить дружественные связи между двумя странами посредством помолвки французского дофина с английской принцессой. То обстоятельство, что дофин был двумя годами младше меня и еще лежал в пеленках, было только на руку правителям, так как сам брак оставался в отдаленной перспективе. Но важно было объявить о помолвке.
Помню только, что состоялась весьма торжественная церемония, на которой мне пришлось долго стоять в очень громоздком платье, расшитом золотом. На голове у меня была бархатная шапочка, усыпанная драгоценными камнями, и она так давила на голову, что я только и думала, когда же можно будет ее сбросить. Как мне потом рассказали, важный господин, который надел мне на палец кольцо с бриллиантом, был французским адмиралом Бонниве, приехавшим от имени моего жениха. Потом все присутствовали на Мессе, которую отслужил кардинал.
Графиня Солсбери объяснила, что теперь я – невеста и в будущем могу стать королевой Франции, а в остальном все останется по-старому, только когда дофину исполнится четырнадцать лет, а мне – шестнадцать, можно будет говорить о свадьбе. Но до этого, сказала она, еще целая вечность.
Я заметила, что моя мать нисколько не радовалась, – она вообще не скрывала, что не питает особых симпатий к французам.
И тут разразился гром среди ясного неба. Разумеется, я не понимала всей серьезности того, что произошло, мне ведь было три года. Но я не могла не видеть и не слышать, как все вокруг шепчутся и чего-то ждут.
Моя мать была больна. И вдруг до моих ушей донеслось: «Опять выкидыш! Король в ярости, на королеву больно смотреть…» Но другой голос с надеждой произнес: «В конце концов есть же принцесса! Да и королева еще может родить…»
Мальчик родился. Но не у королевы. Как я поняла из разговоров, мальчик этот был очень важный, но все же не такой, как я. У него был один недостаток – он был бастардом. Впервые я услышала это слово, произнесенное с оттенком жалости и презрения.
Вот что мне рассказали значительно позже.
Бесси Блаунт была далеко не первой любовницей короля. Могу себе представить, как страдала моя мать, гордая испанская принцесса, вынужденная закрывать глаза на измены мужа. Мне кажется, что всем мужчинам свойственно изменять женам, но если ты – король, то должен скрывать это, не давая повода для насмешек. О Бесси Блаунт всякое говорили. Ее считали самой обольстительной из всех придворных дам. Она прекрасно пела, танцевала и имела множество поклонников. Королю же к тому времени окончательно наскучила его супруга, которая была старше его на пять лет.
До Бесси Блаунт его любовницей была родная сестра герцога Букингемского. Невзирая на мужа, который тоже был придворным и жил вместе с ней при дворе, она закрутила роман с Его Величеством. Но неожиданно вмешался ее брат. Герцог всегда кичился своим происхождением. Он был внуком Эдуарда III со стороны отца, а мать его – Катарина Вудвил – была сестрой королевы Елизаветы, жены Эдуарда IV. То есть он был прямым потомком древнего королевского рода Плантагенетов, которые свысока смотрели на этих выскочек Тюдоров. Кстати, моя крестная, леди Солсбери, тоже была из рода Плантагенетов, но она была достаточно умна, чтобы этого не афишировать.
Жена Букингема, проведав о легкомысленном поведении свояченицы, сообщила об этом герцогу, и тот пришел в ярость. Запятнать славное имя! Стать чьей-то любовницей! Да пусть хоть самого короля! Нет, герцог не собирался этого терпеть. Он даже позволил себе несколько нелестных замечаний в адрес Его Величества. Назревал скандал.
Кончилось тем, что герцог отвез сестру в монастырь, а сам был вынужден покинуть Виндзор после неприятного разговора с королем.
С Бесси Блаунт все обстояло иначе. Король давно не скрывал своего разочарования женой, так и не одарившей его наследником престола. Он чувствовал себя глубоко оскорбленным: так-то эта нищая испанка, вдова его брата, на которой он женился из сострадания, отплатила ему за то, что он сделал ее королевой! Она выставила его на посмешище, родив одного-единственного ребенка, да и то девочку. А страна нуждалась в наследнике– мужчине!
Настоящее утешение и отдых от государственных забот король находил в нежных объятиях прекрасной Бесси.
Все делали вид, что ничего не замечают. Бесси забеременела. И это прошло бы незамеченным. Но родился мальчик – сын короля! Правда, побочный, как принято говорить.
Что творилось во дворце!
Когда моя мать приехала к нам, я заметила, как она всеми силами пытается скрыть свое горе. Она была неестественно весела, отчего при взгляде на нее хотелось плакать.
Тогда я, конечно, мало что понимала, но теперь, оглядываясь назад, могу точно сказать, что с рождения этого мальчика все и началось.
Его назвали Генрихом в честь отца, Генри Фитцроем. Король очень гордился тем, что у него такой красивый, здоровый и смышленый сын. Бесси срочно выдали замуж за очень богатого человека по имени сэр Джилберт Толбойс. Теперь она была замужней дамой, имела достаточно денег, чтобы ребенок ни в чем не нуждался, и король часто навещал своего сына.
Когда мне исполнилось четыре года, родители отправились во Францию с дружественным визитом. Франциск и мой отец намеревались тем самым показать миру, и в особенности своему главному сопернику среди европейских монархов – императору Карлу, что Англия и Франция – союзники.
Я надеялась, что и меня возьмут с собой, но мне было приказано всего лишь переехать из Диттона в королевский дворец в Гринвич. По словам леди Солсбери, это означало, что я на время отсутствия короля и королевы приобретаю более важный статус. Я никак не могла от нее добиться, что она имеет в виду, и только слышала, как она говорила леди Брайан:
– Ну как можно этого требовать от ребенка?
Я так ничего и не поняла и только с жадностью слушала рассказы о торжествах, происходивших в Париже. Все это называлось «Золотое парчовое поле». В моем детском воображении рисовались невиданные игры, турниры и маскарады на огромном поле, устланном золотым ковром. Но моя мать, вернувшись, сказала, что на самом деле ничего особенного там не было.
Зато в отсутствие родителей к нам пожаловали трое высокопоставленных французов.
Графиня Солсбери страшно разволновалась. Я слышала, как она обсуждала с сэром Генри Раути, как же их следует принять.
– Конечно, мы не можем не учитывать ее высокого положения, – говорила графиня, – тем не менее…
– Но ведь все понимают, что принцесса – ребенок, и не будут судить слишком строго, – отвечал сэр Генри.
– Однако кто-то все же должен их принять, – размышляла вслух графиня, – и кто же еще, как не Ее Высочество…
Они еще долго переговаривались и наконец пришли к единодушному решению. Войдя ко мне в комнату, где я занималась игрой на спинете, графиня торжественно произнесла:
– Принцесса, из Франции прибыли важные особы. Если бы король и королева были здесь, они бы сами их приняли, но поскольку их королевские величества – во Франции, вы, как их дочь, должны встретить высоких гостей.
Я не знала, что это так важно, и поэтому держалась естественно и непринужденно. А уж как протянуть ручку для поцелуя, слушать и улыбаться, когда к тебе обращаются, меня давно научили. Так что проделать все это мне ничего не стоило, и гости были в восторге. Даже леди Солсбери одобрительно улыбалась, глядя на меня.
Один из французов спросил, чем я люблю больше всего заниматься. Подумав, я ответила: «Играть на спинете». И тогда он спросил, не соблаговолю ли я сыграть для них. Я сыграла небольшую пьесу. Говорят, гости были поражены тем, что такая маленькая девочка столь искусно владеет музыкальным инструментом. После отъезда французов графиня Солсбери осыпала меня комплиментами – в общем, я достойно заменила своих родителей.
Как часто, став взрослой, я мечтала вернуться в ту безмятежную и счастливую пору детства…
Приехали родители, начались рассказы о торжествах во Франции. Я вся превратилась в слух. По всему было видно, что Франциск проявлял к отцу подчеркнутое внимание. Даже в церкви он настоял, чтобы мой отец первым поцеловал Библию. А моя мать очень подружилась с королевой Клод. Придворные шептались насчет того, что у Клод тоже была нелегкая жизнь с Франциском. Он ее ни во что не ставил, не пропуская ни одной юбки. К тому же французская королева была инвалидом. А еще рассказывали, как ночью Франсуа зашел к отцу в спальню. Отец ему сказал: «Я – ваш узник», а Франсуа ответил: «Я – ваш слуга», подав отцу его рубашку.
Все это было разыграно специально, чтобы показать всему миру, какие они друзья. А главное, чтобы об их дружбе узнал молодой, но весьма опасный противник – император Карл. И если он только вздумает объявить войну одной из стран-союзниц, ему придется столкнуться с обеими. Союз двух королей закрепляли и дорогие подарки: отец подарил Франсуа воротник, украшенный драгоценными камнями, а тот – еще более дорогой браслет. Каждый хотел превзойти другого в выражении своих симпатий. Как известно, очень скоро интересы обоих участников этого политического спектакля разошлись, и они поняли, что только зря потратили время – игра не стоила свеч.
Хоть мне и было всего четыре года, но, взглянув на мать, я сразу поняла, что во Франции ей не понравилось. Она недолюбливала французов и не доверяла Франциску. Время показало, насколько она была права! К тому же это касалось и лично ее. Оба правителя демонстрировали свою дружбу перед лицом могущественного императора Карла, а моя мать была его родной теткой и при всей своей преданности мужу тяжело переживала эту конфронтацию.
В то время в Европе было три самых могущественных монарха: Франциск Первый, король Франции, император Карл, правитель Испании, Австрии, Нидерландов, и Генрих VIII, король Англии. Все трое были примерно одного возраста, молодые, полные сил и честолюбивых устремлений. У Франциска с моим отцом было много общего – они любили повеселиться, устраивали пышные празднества, турниры, каждый из них имел богатый, изысканный двор. Серьезный и аскетичный Карл был их полной противоположностью.
После возвращения родителей я снова уехала в Диттон. Но на Рождество приехала к ним. Я любовалась отцом – он превосходил всех красотой, силой и величием. От его смеха, казалось, сотрясались стены замка, и все вокруг заражались его буйной веселостью. Но когда он бывал не в духе, лучше было не попадаться ему на глаза. Взгляд его становился острым, как нож, а полные розовые губы превращались в тонкую извивающуюся змейку. В такие минуты всех охватывал настоящий ужас. А меня старались поскорей увести.
Я боготворила своего отца, хотя даже в те счастливые годы всегда испытывала перед ним страх.
Моя добрая, любящая мать вызывала во мне только нежность. С ней мне всегда было легко и спокойно. С придворными она часто бывала высокомерной, держа их на расстоянии, но со мной – неизменно ласковой и доброй.
Рождество прошло весело. Были маскарады, спектакли, мне подарили много замечательных подарков. И снова отправили в Диттон.
Тут-то я заметила, что моя любимая графиня ходит сама не своя. И только позже я поняла, что она переживала из-за Эдуарда Стаффорда, герцога Букингемского.
Он занимал особое положение при дворе как представитель самого знатного рода, и все считали, что они с отцом большие друзья. Накануне отъезда королевской четы во Францию герцог устроил у себя в Панхерсте пышный прием в их честь. После чего долго еще говорили, что Букингем дал сто очков вперед самому королю по части гостеприимства.
Герцог и вообще-то не отличался большим умом, а в данном случае и вовсе поступил опрометчиво. Всегда, при каждом удобном случае, он старался подчеркнуть, что в его жилах течет кровь английских королей. Но будь он чуточку поумней, то сообразил бы, что у Тюдоров подобное чванство может вызвать только неприязнь. Умный человек никогда не позволил бы себе устроить более пышный прием, чем те, что бывают у короля. Наслаждаясь угощением и зрелищами, державный гость не мог при этом не подумать: что-то он о себе чересчур возомнил. Уж не хочет ли показать, что у него больше прав на трон, чем у меня?!
А все дело в том, что Тюдоры не так уж бесспорно, как им хотелось думать, владели короной. Ее силой отнял у Ричарда III мой дед – Генрих VII, одержав над ним победу в битве при Босуорт Филде в 1485 году. С тех пор в Англии стала править династия Тюдоров, но кое-кто, в их числе и герцог Букингемский, и по сей день подвергал сомнению законность их пребывания на троне. Повзрослев, я не раз замечала, как подозрительно щурились глаза моего отца, когда он смотрел на тех, кто, по его мнению, недостаточно уважал Тюдоров. Но это было значительно позже, а в те годы отец был еще терпим к своим потенциальным противникам. Он очень стремился к тому, чтобы подданные любили его, и дорожил их мнением. Это потом он стал деспотом, требуя одного – беспрекословного подчинения своей воле, а в годы моего детства Генрих VIII был самым популярным из всех английских монархов. Народ любил его за добродушный нрав и широкий характер, который, правда, уже начинал незаметно меняться. Семейный разлад ускорил эту метаморфозу: из бонвивана отец превращался в мизантропа, становился желчным и раздражительным. А наряду с этим менялось и его отношение к подданным.
Герцог Букингемский был связан династическими узами со многими самыми знатными и влиятельными персонами. Его жена происходила из знаменитого на севере Англии семейства Перси, все мужчины которого носили титул лорда. Его единственный сын был женат на дочери графини Солсбери, – вот, собственно, почему моя крестная так волновалась. Три дочери графа удачно вышли замуж – первая в семью Норфолков, вторая – за графа Уэстморленда, третья – за лорда Эбергавенни.
Королю был известен сочиненный кем-то стишок: «Не сидел бы Бук у трона, взял бы да надел корону». Воображаю, как отцу «нравились» подобные шуточки. Они навевали грустные мысли – ведь у его отца, Генриха VII, корону оспаривали Перкин Уорбек и Лэмберт Симнел, не говоря уж о менее значительных претендентах. Вот почему Тюдору, сидящему на троне, стоило всегда быть начеку.
Чванливый и недалекий Букингем терпеть не мог кардинала Уолси, ближайшего друга короля. Еще бы – какому-то сыну мясника, святоше без роду, без племени, Его Величество доверял больше, чем самому знатному вельможе в королевстве!
Здравый смысл должен был подсказать герцогу, что не стоит пренебрегать кардиналом, тем более, что Уолси считался умнейшим человеком, а у Букингема, несмотря на его королевскую кровь, положение было довольно шатким.
Король, возможно, давно вынашивал план, как избавиться от высокомерного герцога, который не просто раздражал его, но и мог быть опасен.
Помог, как это часто бывает, случай.
В соответствии с дворцовым этикетом, самый знатный из придворных обычно держал таз с водой, в котором король умывал руки. Это была обязанность Букингема. Вот и на этот раз герцог держал таз, а король совершал свой утренний туалет, о чем-то беседуя с Уолси. Кардинал, после того как король закончил умывание, решил тоже сполоснуть руки. И тут герцог наклонил таз, и вода пролилась на ноги Уолси. Букингем просто не мог заставить себя держать таз перед сыном мясника – так называли кардинала недоброжелатели, потому что отец его владел пастбищами в Ипсуиче, где разводил овец и коров.
Король обратил все в шутку, но он ничего не забыл. Не забыл оскорбления и сам Уолси. Герцога следовало проучить! И сделать это было нетрудно, потому что у короля уже закралась мысль о возможной претензии Букингема на трон. Дело оставалось за малым – состряпать обвинение в государственной измене.
Люди, занимающие высокое положение, могут быть уверены только в одном – у них всегда много врагов. Букингем не успел и оглянуться, как оказался в Тауэре.
Его признали виновным в измене на основании показаний свидетелей, которые якобы присутствовали при том, как герцог слушал некую пророчицу, предвещавшую королю скорую смерть. Те же свидетели слышали, как он выражал свое желание сесть на трон и даже намеревался убить короля. Последнее, правда, никто не подтвердил. В результате герцог был обезглавлен на Тауэрском холме и похоронен в монастырской церкви в Остине.
Я видела, как изменилась графиня. Тогда я не знала всего, что знаю сейчас: герцог был мужем ее дочери. Графиня отлично понимала, что обвинение в измене было всего лишь предлогом, чтобы избавиться от того, кто находится слишком близко к трону. У нее не было иллюзий насчет того, что герцог, из-за своего глупого чванства, сам вырыл себе могилу, но… смерть его наводила на размышления. Сама она была к трону еще ближе: ее отец был родным братом Эдуарда IV, а мой отец – его внуком по материнской линии. Так что король и графиня были близкими родственниками.
Помню очередной приезд матери в Диттон. Мне было уже шесть лет, и после рождения Фитцроя и казни герцога Букингемского я начинала кое-что понимать. Жизнь уже не казалась столь безоблачной, как прежде.
Мать, как всегда, сначала побеседовала с графиней. Она была оживленная и веселая – такой я ее давно не видела.
– Вашему Величеству, вероятно, хотелось бы поговорить с принцессой наедине? – спросила графиня и, получив утвердительный ответ, быстро удалилась.
Когда мы остались одни, мама притянула меня к себе и крепко обняла.
– Дитя мое, – воскликнула она, – скоро ты будешь помолвлена!
Я смотрела на нее, ничего не понимая, – ведь у меня уже есть жених, и через десять лет я поеду к нему во Францию!
– Да, миледи, – ответила я, – помолвка уже была.
– Нет, нет, дорогая, – оживленно продолжала мать, – я говорю совсем о другом. Счастлива сообщить тебе, что ты можешь выйти замуж за императора Карла!
Я вспомнила, как мать с отцом ездили во Францию, чтобы показать императору нерушимый союз двух стран.
– Но, миледи, а как же дофин?
Она ласково взглянула на меня. Глаза ее светились радостью.
– К счастью, о нем можно забыть. Свадьба не состоится, и это – величайшее благо. Ты станешь женой блистательного европейского монарха, почти такого же, как твой отец. Карл – сын моей любимой сестры Хуаны, он наполовину испанец… Именно о таком муже для тебя я всегда мечтала!
– А как к этому относится мой отец? Он тоже хочет, чтобы мы поженились?
– Конечно, – рассмеялась она, – иначе ничего бы и не было. Понимаешь, для нашей страны гораздо важнее дружеские отношения с императором, чем с французским королем. Союз с Францией принес бы нам одни неприятности. Мы не смогли бы торговать шерстью с Фландрией, которая принадлежит императору, впрочем, как почти вся Европа. Ну, да ты еще слишком мала, чтобы разбираться в таких вещах.
– Нет, миледи, пожалуйста, – взмолилась я, – объясните мне, что все это значит!
– Это значит, дорогая, что сегодня – один из самых счастливых дней в моей жизни.
Когда королева уехала, мы стали с леди Брайан и леди Солсбери обсуждать эту новость. Они говорили, что лучшего нельзя было и желать. Судьба уберегла меня от погрязшего в пороках французского двора. Император же умен, красив и обладает невиданным могуществом. Что же касается разницы в возрасте, то и это не беда – моему жениху было двадцать три, и к тому времени, когда мне исполнится четырнадцать, он достаточно возмужает…
Однажды моя мать приехала к нам с известием, что Карлу понравилось то, что ему рассказали обо мне, и он собирается скоро приехать в Англию, чтобы самому во всем убедиться. И тогда будет официально просить моей руки.
Я испугалась – а что, если я ему не понравлюсь?
Графиня поспешила меня успокоить:
– Принцесса, вы же дочь своего отца и способны, если захотите, расположить к себе кого угодно.
Во дворце только и разговоров было, что о моей предстоящей помолвке.
– Принцесса влюблена, – шептались придворные, – да и чему удивляться, ведь жених – сам император.
Я включилась в эту игру, доставлявшую всем столько удовольствия.
И вот снова моя мать появилась в Диттоне. Император должен был приехать в самые ближайшие дни. Я захлопала в ладоши. Скоро, наконец, я увижу его, это божество, которое в моем воображении было во всем похоже на отца – только когда отец был в хорошем настроении и не наводил на всех ужас, а также на мать – мой жених, наверное, такой же нежный и любящий, как она.
– Он приезжает, отложив самые важные дела, – говорила моя мать, – даже несмотря на то, что ведет войну. Ему не терпится тебя увидеть!
Мое сердце трепетало от счастья. Увидеть меня… Откуда же было мне знать, что император потому и едет в Англию, что ведет войну с Францией и нуждается в поддержке моего отца?! Он согласился на помолвку, хотя о браке, может, вообще не думал.
Я тогда еще не знала, что взрослые способны говорить одно, а думать совсем другое. А потому не сомневалась, что меня любит сам великий император и что, когда я подрасту и выйду за него замуж, мы обязательно будем счастливы. Будущее казалось мне безоблачным. На этом фоне я представляла себе французского короля чудовищем с длинным крючковатым носом, коварно обманувшим моего отца – ведь он устраивал ему шикарные празднества и дарил подарки только для того, чтобы навредить моему ненаглядному жениху…
Наступил долгожданный день. Император прибыл в Англию. Мне исполнилось шесть лет и четыре месяца, когда произошло это величайшее событие. Чтобы как следует подготовиться к встрече, мы сразу переехали в Гринвич. Во дворце все были необычайно возбуждены.
Графиня Солсбери наставляла меня: ни в коем случае не начинать разговор первой – ждать, пока ко мне обратятся; повторить все, что я играю на спинете – император может попросить поиграть для него; хоть я и хорошо танцую, но надо еще и еще поупражняться, чтобы затмить всех. Но главное, говорила графиня, – показать ему, а император – человек серьезный, – что я много знаю и хорошо образованна. Потом графиня долго обсуждала с портнихой, какое на мне должно быть платье.
Однако император все не приезжал. Мне уже начинало надоедать это бесконечное ожидание.
Графиня терпеливо объясняла:
– Его не отпускает король, Ваше Высочество. Поскольку император в своей стране – то же, что ваш отец – здесь, ему должны быть оказаны соответствующие почести. Кроме того, двум монархам о многом надо поговорить. И хотя император безусловно мечтает увидеть свою невесту, он вынужден соблюдать этикет – присутствовать на всех пиршествах, театрализованных зрелищах и турнирах, которые король устраивает в его честь. Надеюсь, теперь вам понятно, почему он задерживается?
Из Лондона приезжали придворные с рассказами о торжественной встрече. На улицах были протянуты два стяга – на одном были изображены два монарха в дружеском объятии, на другом – нарисован Бог на фоне прекрасного английского пейзажа, держащий свиток с евангельским изречением: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Король и королева в окружении свиты выехали на лошадях навстречу императору. Улицы были запружены народом, а мэр с олдермэрами от имени Лондона приветствовал почетных гостей.
А потом были пиршества во дворце, театральные зрелища, в которых высмеивались Франциск и коварные французы.
Императора же, как потом выяснилось, вовсе не интересовали пародии на французов и бесчисленные пиры, – он хотел приватно побеседовать с отцом. Короче говоря, император приехал за тем, чтобы убедить отца объявить войну Франции, и в обмен на это соглашался на помолвку.
– Император – очень серьезный молодой человек, – говорила графиня, – для него главное – дипломатические переговоры, но король решил показать ему, как он встречает настоящих друзей.
Наконец, в Гринвич приехала моя мать. Полная радужных надежд, она воскликнула:
– Все идет хорошо. Они с отцом пришли к соглашению и скоро будут здесь! Если бы ты знала, как я мечтаю о том, чтобы сын моей любимой сестры и моя любимая дочь стали мужем и женой!
Затем она приказала в оставшееся время еще раз проверить, все ли готово, чтобы действительность превзошла его ожидания.
И вот мы вышли на берег встречать идущую по реке баржу. Я была в таком красивом платье, какого у меня больше уже не было никогда в жизни, и моя мать держала меня за руку. До нас доносились приветственные возгласы местных жителей и звуки музыки.
– Потерпи, дитя мое, скоро он будет здесь, – сказала королева, глядя в ту сторону, откуда должна была показаться королевская баржа.
Наконец я увидела его. Он стоял рядом с отцом, и контраст между ними был так велик, что я сначала оторопела. Отец сиял золотом и бриллиантами, по одну руку от него стоял кардинал в своей пурпурной мантии, по другую руку – Карл… В черном с головы до ног. И только массивная золотая цепь поблескивала на шее. Но когда он в знак приветствия снял шляпу и я увидела его чудесные светлые волосы, я сразу сказала себе: он так же прекрасен, как мой отец, и ему не нужно себя украшать, чтобы это подчеркнуть. Я была влюблена в него, как все меня убеждали, и поэтому смотрела на него влюбленными глазами. А еще мне было очень хорошо оттого, что моя обожаемая мать была счастлива.
Сойдя на берег, Карл сначала подошел к королеве. Они обнялись и заговорили по-испански. Я заметила, что голос матери дрожал. Потом император подошел ко мне и, наклонившись, поцеловал протянутую руку.
Пока встречавшие и гости обменивались приветствиями, я внимательно разглядывала своего жениха. Он был высокого роста, но ниже, чем мой отец. Светлые волосы, голубые глаза и бледная кожа делали его совсем не похожим на испанца. Мне объяснили, что его отец – австриец, считавшийся самым красивым мужчиной в Европе, получивший прозвище Филипп-красавчик. Я обратила внимание на его желтоватые зубы и тяжелый подбородок. Потом мать сказала, что у всех Габсбургов такие подбородки. В общем, он не был так красив, как мой отец, но зато его глаза излучали доброту, и мне показалось, что я ему понравилась.
Отец наблюдал за нами с улыбкой, весело шутил, а это был первый признак того, что дела идут хорошо.
Я чувствовала себя на седьмом небе – играла на спинете и танцевала, ловя на себе его благосклонный взгляд.
– Принцесса бесподобна! – слышалось со всех сторон.
Да, это были, пожалуй, одни из самых счастливых дней в моей жизни.
Мне показалось, что император пробыл у нас довольно долго. Правда, он оставался холоден к развлечениям и предпочел бы поговорить о войне с французами, чем участвовать в маскарадах, которые без устали придумывал мой отец.
Со мной он был предупредителен и добродушен. Мы даже ездили с ним гулять верхом на лошадях. Он посоветовал маме побольше заниматься со мной испанским, хотя я и говорила немного, что ему особенно понравилось.
* * *
Пробыв неделю в Гринвиче, мы отправились в Виндзор, где был подписан брачный договор. На торжественной церемонии председательствовал кардинал, и по ее окончании меня уже можно было назвать законной невестой императора, будущей императрицей.
Я с замиранием сердца думала, что, когда мне исполнится двенадцать лет – а так было записано в договоре, – я стану самой счастливой женщиной в мире, владычицей многих стран.
Англия объявила Франции войну. Отец с императором заранее договорились, как они поделят ее после победы.
Я испугалась, узнав, что Карл настаивает на моем отъезде в Испанию, где меня воспитывали бы на испанский манер. Но родители не согласились, чем я была польщена и обрадована – значит, они не хотели расставаться со мной.
Отец сказал, что, если уж на то пошло, никто лучше матери не сумеет сделать из меня настоящую испанку.
Мама тоже обрадовалась, потому что теперь могла уделять мне больше времени.
Мы с мамой очень любили друг друга, а когда стали чаще бывать вместе, она о многих вещах говорила со мной более откровенно, чем раньше. Ее согревала мысль, что я буду королевой Испании.
– Дитя мое, – говорила она, – так устроен мир, что дочери рано или поздно покидают своих матерей. И я рассталась с матерью, когда уехала в Англию. Но ты будешь жить в моей родной Испании, в стране, где прошло мое детство и куда тебе предстоит поехать как невесте императора. Ты полюбишь Испанию, Мария, – ее нельзя не любить. И она станет твоей. Мы не похожи на англичан – мы более сдержанны, серьезны. Твой отец, хоть он и валлиец, стал идеальным англичанином, которого обожают его подданные. Ты же больше похожа на меня. И тебе Испания придется по душе. Я так за тебя счастлива!
Она много рассказывала мне о своих родителях – Фердинанде и Изабелле.
– Моя мать, – говорила она, – была самой замечательной женщиной из всех, кого я знала. Она была и великой королевой, и любящей матерью. Сочетать это не всегда удается. Ты у меня единственный ребенок, – при этих словах на лице ее промелькнуло выражение ужаса, и мне стало не по себе. Но она продолжала, и в глазах ее снова светилась легкая грусть по столь милому ее сердцу прошлому. – У меня был брат и три сестры, а я – самая младшая в семье. И наша мать, которая так много внимания уделяла государственным делам, всегда находила время для нас, – мы чувствовали, что она прежде всего наша мать, и нам было очень хорошо дома.
Она смотрела не на меня, а куда-то далеко-далеко, и ее слова звучали для меня как музыка:
– Мне было пять лет, почти столько же, сколько тебе, когда моя сестра Изабелла была помолвлена в Севилье с Альфонсо Португальским. Это была великолепная церемония, на которой присутствовали мы все. А два года спустя я участвовала в торжественном въезде королевской семьи в Гранаду – тогда мои родители освободили ее от мавров. Времена были бурные, но мне больше запомнились не события тех лет, а наша счастливая семья.
– И вам, наверное, было очень грустно покидать ее…
– Ах, дитя мое, невозможно передать, как грустно и… страшно. Мне исполнилось шестнадцать лет, и нужно было морем плыть в Англию, чтобы стать женой твоего дяди Артура. Бедный Артур! Он умер вскоре после нашей свадьбы.
– И вы вышли замуж за моего отца…
– Да, но не сразу, – она закрыла глаза, как будто эти воспоминания причиняли боль.
– Значит, у вас было два мужа, миледи?
– Артур не был мне мужем. Он был еще совсем мальчик, но церемония бракосочетания состоялась, а потом… потом он все время болел, он был тяжко болен.
– Вы любили его?
Она не знала, что ответить. И, помолчав, сказала:
– Он был добрый, хороший мальчик, но очень больной… Он был совсем не похож на твоего отца, как будто они вовсе не братья. Нас отправили в Ладлоу, потому что как принц Уэльский он должен был иметь свой собственный двор. Мы прожили там несколько месяцев, и он умер. Бедный Артур, какая у него грустная была жизнь… А потом твой отец стал принцем Уэльским и королем, хотя собирался посвятить себя церковному служению.
– Трудно себе представить отца кем-нибудь еще. Он – настоящий король. А уж духовным отцом – просто невозможно.
Она кивнула.
– Да, он – прирожденный король. Но хватит о прошлом, а то мне становится грустно. У нас такой чудесный повод для радости! Ты будешь счастлива, дочь моя. Мы должны подготовить тебя ко взрослой жизни. Я так рада, что доктор Линэйкр с нами. Он был воспитателем принца Артура, и я его высоко ценю.
Мне очень нравился доктор Линэйкр. Этот глубокий старик был не только врачом, но и разносторонним ученым. Он написал много книг, из которых несколько – по грамматике. Одну – специально для принца Артура, другую – для меня. И как же не похож на него оказался Иоганнес Людовикус Вивас, которого моя мать выписала из Испании специально для занятий со мной! С приездом этого человека жизнь моя изменилась. Я впервые столкнулась с настоящим фанатиком – из тех, кому доставляет удовольствие мучить и себя, и других. Бледный, худой, он считал, что жизнь дана нам не для наслаждения, а для страданий, которые являются величайшим благом. И чем тернистей наш земной путь, проповедовал он, тем большая слава ожидает нас на небесах. Он был полной противоположностью моему отцу, который всегда старался задобрить Всевышнего, но не избегал наслаждений в земной жизни, считая, что сам Бог наделил его способностью ценить радости земные. Но, как ни различны были мой отец и Вивас, оба они были тиранами. Как ясно видишь многие вещи, когда смотришь на все с высоты прожитых лет. Так, сейчас я понимаю, что уже в раннем детстве во мне укоренилась твердая католическая вера и нетерпимость к отступникам – еретикам, которые заслуживали только одного – смерти. И с годами эти убеждения не изменились. А мое слабое здоровье – результат долгих часов, проведенных за чтением книг, дабы не навлечь на себя гнев сурового наставника.
Моя сводная сестра Елизавета, – тогда еще ее не было на свете, – получила примерно такое же воспитание. Но у нас с ней не было ничего общего. Она сыграла далеко не последнюю роль в моей жизни… Так вот, Елизавета совсем не была религиозна, а всю жизнь стремилась только к одному – править страной, и всегда делала только то, что отвечало ее личным интересам. Я вспомнила о ней, потому что у меня уже вошло в привычку во всех случаях жизни сравнивать нас.
Вивас сразу заявил, что, коль скоро ему поручено заниматься моим образованием, никто не должен в это вмешиваться. Моя мать находилась полностью под его влиянием. Он был испанцем, и мне предстояло стать испанкой. Мой брак вознаградит ее за все страдания в Англии – так думала моя мать. Отец же был занят своими делами, и ему пока было не до меня.
– Пусть император обыщет весь христианский мир в поисках наставницы для принцессы, – сказал отец, – но ему все равно не найти никого, кто воспитал бы ее лучше, чем родная мать, испанская принцесса, которая сделает это из любви к нему.
По своей наивности я видела в этих словах проявление отцовских чувств, и потому, когда узнала правду, была сражена горем и обидой. Он уже тогда далеко не был уверен, что этот брак состоится, и подумывал, не бросить ли свою дочь в жертву иным интересам, а потому и не отпустил, оставив при себе.
Я же витала в облаках, мечтая о будущем. Жизнь моя подчинялась строгим правилам, составленным Вивасом. В пример он ставил мою мать, ее мудрость и добродетель, говоря, что даже если ни одно из моих желаний не исполнится, все равно наш долг – сохранять добродетель и святость в жизни.
Я понимала, что мать воспитывалась в строгости, но у нее хотя бы были братья и сестры, а мне и поиграть было не с кем.
Я обожала рыцарские романы, которые мы читали с графиней и леди Брайан. Но Вивас, узнав об этом, пришел в неистовство.
– Немедленно положить конец этому бесполезному чтению! – вопил он. – Для отдыха следует читать Библию или, на худой конец, исторические сочинения.
Все, чем бы я ни занималась, должно было быть направлено на усовершенствование моей натуры. А потому – никакой романтической чепухи!
Игра в карты категорически запрещалась. Красивые вещи расслабляли характер, а потому мне надлежало не любоваться шелками, а зубрить отрывки из греческих и латинских авторов. Только выучив наизусть заданный текст, я могла лечь спать с сознанием, что заслужила отдых.
Я любила учиться, была прилежна, но мне хотелось и поиграть, погулять на воздухе, побегать за своим ручным ястребом. На это времени не оставалось, и я стала бледной, худой и анемичной.
Графиня забеспокоилась. Она долго говорила с моей матерью, убеждая ее, что ребенку необходимо отдыхать.
– Ей предназначена великая роль в жизни, – отвечала мать, – и к ней следует хорошо подготовиться. Иоганнес Людовикус Вивас – один из величайших умов современности. Если мы не будем придерживаться его правил, он уедет в Испанию.
– Что поделаешь, – отвечала графиня, – здоровье принцессы все-таки дороже.
Мать тоже беспокоилась о моем здоровье, но боялась обидеть Виваса. Графиня же стояла на своем – в ней иногда играла кровь Плантагенетов, и тогда с ней было не справиться. Вот и на этот раз она заявила, что, если не смягчат правила, она отказывается нести ответственность за здоровье принцессы.
Она так напугала мою мать, что мне сократили количество занятий. Иногда я думаю, что все-таки те мучительные часы, проведенные над книгами и подорвавшие мое здоровье, принесли мне и много пользы – став взрослой, я могла наслаждаться обществом умнейших и самых образованных людей, получив превосходное образование.
Когда Вивасу сообщили, что принцесса переутомлена и нуждается в отдыхе, он тут же привел в пример дочерей сэра Томаса Мора, получивших отличное образование. Одна из них – Маргарет – была одной из самых просвещенных женщин своего времени и отличалась отличным здоровьем. Узнав поподробней об этой семье, я выяснила, что сэр Томас никогда не принуждал своих детей. В его доме всегда царило веселье, а учение было призвано приносить удовольствие. Я же не отказывалась заниматься, но порой у меня просто не хватало сил и я засыпала над книгами.
Мне помогали мысли о Карле – потея над латинскими переводами, я думала, как мой будущий муж будет гордиться мною.
* * *
Так продолжалось до 1526 года, ставшего для меня переломным.
В свои девять лет я уже многое понимала, – например, что в Европе происходят важные события. Мой отец в союзе с императором воевали с Франциском, собираясь разрушить гнусные планы этого злодея.
Однажды мать, радостно возбужденная, сообщила мне, что только что получила добрые вести: война скоро закончится. Франциск, пытавшийся завладеть Павией, разгромлен и находится в плену у императора в Мадриде.
Я ликовала. Добро, как и должно быть, восторжествовало над злом!
– Твой отец и император собираются поделить между собой Францию.
Я слушала затаив дыхание.
Приехал кардинал. Он мне не очень нравился – вечно разговаривал елейным голосом, но давал понять, что возражать ему неблагоразумно.
Почтительно поцеловав мне руку и осведомившись о моем здоровье, он сказал, что хочет мне кое-что показать. Затем открыл коробочку, в которой лежало изумительное кольцо с изумрудом.
– Очень красиво, – отметила я.
– Его Величество ваш отец и я находим, что вам пришло время показать императору свои истинные чувства. Мне известно, что вы неравнодушны к нему.
– Да, милорд, – ответила я.
– Это прекрасно, – сказал он с улыбкой, – а знаете ли вы, дорогая принцесса, что изумруд дарят друг другу влюбленные? Считается, что изумруд потускнеет, если возлюбленный окажется неверным. Не хотели бы вы послать этот изумруд императору в знак вашей любви к нему?
– О да, милорд, очень хочу.
Он благосклонно улыбнулся.
– Я написал письмо, в котором сообщаю императору, что ваша любовь к нему стала страстью. Что вы ревнуете, а ревность, как известно, – первый признак настоящей любви.
– Но быть может, не стоит говорить о ревности, ведь для нее не было повода?
– А если бы был, вы бы испытали это чувство?
– Возможно, – согласилась я.
– В таком случае кольцо будет послано. Уверен, что изумруд сохранит свой блеск на многие годы.
Изумруд был послан, и вскоре кардинал вновь посетил меня.
– Император получил кольцо, – сообщил он, – и сказал, что всегда будет носить его, и оно будет напоминать ему о принцессе.
Кардинал удовлетворенно улыбался, но не мне, а, казалось, своим, только ему известным, мыслям.
Понять их мне суждено было позднее, когда я наконец пробудилась от сна и увидела жизнь такой, какой она была на самом деле, – жестокой и беспощадной.
В тот год вообще все изменилось к худшему. Или это мне казалось, потому что я стала старше и лучше понимала, что происходит вокруг? Не знаю. Я была поглощена своими занятиями и мало внимания обращала на окружающих.
Франциск был пленником императора, а мой отец собирался помочь Карлу завершить завоевание Франции.
По стране шел набор в солдаты, повысились налоги. Люди с высокими доходами должны были платить целых три шиллинга и четыре пенса за каждый заработанный фунт! Об этом судачили слуги.
Росло недовольство, начались волнения. Я чувствовала нарастающее напряжение, прислушиваясь к разговорам, не предназначенным для моих ушей. Близкие люди старались держать меня в неведении, в результате я привыкла слушать то, что говорят горничные и судомойки. Часто, стоя у окна, я прислушивалась к их разговорам, когда они проходили мимо.
Однажды я услышала такой разговор:
– Это может перекинуться и на другие районы…
– А все из-за ткачей – это они взбаламутили восточные графства…
– Да за что их винить? Им-то какое дело до этой войны, когда детей кормить нечем?!
– Хозяевам нечем платить, вот и остались без работы.
– Все из-за этих налогов на войну…
– Вот что я вам скажу. Раз уж до Лондона докатилось, жди беды.
– Мятеж?
– В первый раз, что ли?
Я дрожала от негодования. Они осуждали моего отца! Говорили о восстаниях против короля. Это же измена!
Иногда мне казалось, что графиня хотела мне что-то сказать. Но в таких случаях она, пожав плечами, заводила разговор на какую-нибудь отвлеченную тему.
Мать тоже выглядела озабоченной. Они обе явно что-то скрывали от меня, а после того, что я услышала из своего окна, мне стало просто страшно. Плиний и Сократ больше меня не интересовали. Я хотела знать, что происходит. Мой отец, император, французский король, ткачи… Необходимо было в этом разобраться.
Я не часто видела свою мать и не хотела отравлять эти драгоценные минуты, боясь причинить ей боль своими вопросами.
С графиней все было по-другому. Я же чувствовала, что она хочет мне что-то сказать. Может, стоило ее подтолкнуть?
– Графиня, что происходит? – спросила я, когда мы были одни. И, не дав ей опомниться, продолжала: – Это правда, что в стране волнения?
– Откуда вам это известно?
– Я слышала обрывки разговоров.
Она нахмурилась и, пожав плечами, нехотя ответила:
– Действительно, в некоторых частях страны…
– В восточных графствах восстали ткачи, а теперь докатилось до Лондона, – перебила я.
Графиня оторопела. Но потом медленно произнесла:
– Я не подозревала, что вы повзрослели, принцесса. И вы слишком умны для своих лет. Что ж, полагаю, вам пора знать об этом. Да, волнения были. Новый налог нанес урон владельцам мануфактур – они не смогли платить рабочим. А деньги были нужны на войну с Францией. Однако король и кардинал поняли, что смуту необходимо вовремя пресечь. Поэтому налог отменили и рабочим заплатили все сполна.
– И они остались довольны?
– Да… к тому же… оказалось, что мы не будем воевать с Францией.
– Как же так? Разве мой отец не встал на сторону императора в войне против Франции?
– Да, так и было, дорогая принцесса… но политика… она меняется. И вчерашний враг сегодня становится другом.
– Каким образом? Как это происходит?
Она немного помолчала и ответила:
– Государь должен думать о том, что лучше для его страны.
– Но император – хороший государь, мой отец – тоже, а король Франции… он же плохой!
– Дорогая принцесса, – снова после небольшой паузы сказала графиня, – может, в один прекрасный день вы станете править страной.
Я затаила дыхание.
– Вы – единственный ребенок у короля.
– Но я же не мальчик!
– Вы – единственная наследница престола. И я всегда полагала, что вам следует больше знать о том, как управлять государством, а не углубляться в латинский и греческий. Думаю, вам также пора знать, что в настоящий момент отношения между вашим отцом и императором… несколько осложнились.
– Вы хотите сказать, что они больше не друзья?
– Главы государств не бывают друзьями в том смысле, в каком мы это обычно понимаем. Если то, что хорошо для одной страны, в равной степени хорошо и для другой, то правители этих стран – друзья. Если же нет, они… – враги.
– Но король Франции потерял свое право на корону. Франция принадлежит нам.
– Все зависит от того, как посмотреть на это. А король Франции мог бы сказать, что у нас нет прав на его корону.
– Однако правда всегда одна. Есть правда и есть ложь!
– Вы безусловно умны, дорогая принцесса, но еще слишком молоды, а в молодости всегда недостает опыта. Вспомните, что совсем недавно мы были друзьями французов.
– Вы имеете в виду те пышные празднества, которые Франциск устроил для моих родителей?
– Значит, помните.
– Но Франциск обманывал нас, притворяясь другом!
– Может, и не он один. Не будем выяснять, кто притворялся, а кто – нет. Это дело прошлое. А нам надо подумать о будущем. Французский король – в плену у императора, и Карл сейчас – в выигрышном положении. Помощь Англии ему больше не нужна. Принцесса, мне придется сообщить вам нечто, что вас сильно огорчит. Вы ведь всего один раз видели императора.
– Да, но я сразу его полюбила.
– Дорогая принцесса, вы ничего не знаете о любви… той, какая бывает между мужем и женой. Вас любят ваша мать, ваш отец, Маргарет Брайан, я – мы все вас горячо любим. И все желаем вам добра. Но император – совсем другое дело.
– Что вы имеете в виду? Он же будет моим мужем!
– Видите ли, принцесса, – сказала графиня, покачав головой, – подобные браки совершаются в интересах государства. Император хотел вступить в союз с вашим отцом, чтобы покорить Францию. Он был холост, а у английского короля – дочь. Вы должны понять, что из-за разницы в возрасте этот брак с самого начала был маловероятным.
– Вы хотите сказать, что император уже не намерен на мне жениться?
Она молчала. Я была так потрясена, что ничего не чувствовала. Наконец графиня снова заговорила:
– Пока до этого не дошло. Но я расскажу вам все, поскольку знаю вас, как никто, – вы умны не по годам и не должны пребывать в заблуждении.
– Прошу вас, графиня, расскажите.
– Это, возможно, неприятно поразит вас. Видите ли, вы не знали императора таким, каков он на самом деле. Вам наговорили много – что он герой, каких не сыщешь в христианском мире, что он великодушен и могуществен. Последнее не подлежит сомнению. Но он в первую очередь – правитель, унаследовавший от своих родителей огромные владения. И он должен думать прежде всего о благе своего государства.
– Что вы этим хотите сказать? Что я недостойна такого могущественного государя?
– Он просто больше не нуждается в вашем отце. Французский король теперь у него в руках, а ни один здравомыслящий правитель не станет разорять собственную страну, ведя бессмысленные войны. Император, судя по всему, не из тех, кто добивается шумной славы победителя. Ему нужно могущество и процветание своего государства. Он уже может обойтись без помощи вашего отца.
– Другими словами, он обручился со мной, когда ему нужна была помощь?
– Именно так и заключаются браки между членами королевских семей. Большинство из нас, по правде говоря, женятся или выходят замуж, когда этого требуют интересы наших семей. А дети королей вступают в брак в интересах государства.
– Получается, что он меня не любил, но я…
– Принцесса, дорогая, и вы не любили его. Вам просто внушили, что вы его любите, и вы подумали, что это и есть любовь, – как в романах, которые Вивас запретил вам читать. Вероятно, он был прав, поскольку из них вы почерпнули представления об идеальной жизни, которая имеет мало общего с реальностью.
– Но что случилось, графиня? Расскажите, прошу вас.
– Император собирается жениться на Изабелле Португальской.
– Но как он это сделает?
– Нет ничего проще. Он потребовал, чтобы ваш отец немедленно отправил вас в Испанию с приданым в 400 тысяч дукатов и обязался оплатить половину расходов на войну с Францией. Таковы его условия. Ему известно, что ваш отец не в состоянии выполнить эти условия, не ввергнув страну в разруху.
– То есть…
– Это – намек на то, что соглашение с вашим отцом утрачивает силу.
– Так он любил не меня…
– Нет. К сожалению, принцесса, мы живем не в сказочном мире, где рыцари в сверкающих доспехах готовы умереть ради дамы своего сердца. Наш мир жесток. Но все же в нем есть любовь. Я люблю вас и готова на все ради вашего счастья. Вы знаете, как любит вас ваша мать. И для нас вы – не пешка, которую можно передвигать по шахматной доске. Вы – наша дорогая, ненаглядная принцесса. И это – та любовь, которой стоит дорожить. Быть может, со временем, когда вам подыщут мужа, вы с ним полюбите друг друга, – такое тоже случается. Я, например, вышла замуж в восемнадцать лет. Это вполне подходящий возраст для вступления в брак, потому что ты еще молод, но уже имеешь какой-то жизненный опыт. Мне выбрали мужа. Им оказался сэр Ричард Поул, владелец поместий в Букингемшире. Король, ваш дедушка, одобрил наш брак и пожаловал моему мужу орден Подвязки. Сэр Ричард верой и правдой служил королю, отличившись в войне с Шотландией. Потом он был камергером принца Артура, за которым была замужем ваша мать, как вам известно.
– Да, я знаю. Но это был ненастоящий брак. Принц Артур был слишком молод и тяжело болел.
Графиня кивнула.
– Мы прожили с мужем, – продолжала она, – четырнадцать лет, а потом он умер.
– Вы, конечно, испытали большое горе.
– Да… Но у меня были дети, ради которых многое можно пережить. У нас с мужем было пятеро детей – Генри, Артур, Реджинальд, Джеффри и Урсула.
– Моя мать, наверное, вам завидует. Ей грустно оттого, что у нее всего один ребенок.
– Но один еще дороже, потому что он – единственный.
– Вам все ваши дети дороги, правда? Вы о них говорите с такой любовью, особенно… о Реджинальде.
– У родителей не должно быть любимчиков.
– А у вас есть любимчик… Реджинальд.
Она ласково улыбнулась.
– Итак, дорогая моя девочка, не стоит горевать. Подумайте о чем-нибудь приятном. Нужно примириться со своей судьбой, и если брак с императором не состоится, вы сможете сказать себе, что это, может, и к лучшему.
– Мне нелегко будет его забыть.
– Милое дитя, но вы же его совсем не знали! Вы все придумали. И о таких делах понятия не имеете.
– Потому что мне ничего не говорят.
Она замолчала, о чем-то задумавшись.
– Похоже, дорогая, что я слишком разболталась. Ваша матушка сейчас очень переживает.
– Да, она так мечтала, что я выйду замуж за императора, потому что он наполовину испанец и сын ее любимой сестры.
– Да. И вам следует поберечь ее. Подождите, пока она сама с вами не заговорит. Ей и без того тяжко. Старайтесь развлечь ее, когда вы вместе. Не подавайте вида, что расстроены из-за неудавшегося брака с императором.
Я кивнула. Графиня поцеловала мне руку.
– Вы доброе дитя, – сказала она со слезами на глазах, – и я молюсь о том, чтобы у вас все было хорошо. Для меня большая честь служить вам, и я всегда буду любить вас как родную дочь.
Я нежно поцеловала ее. По лицу графини было видно, что она встревожена, – она никогда не была так откровенна и многословна. Сказанное ею можно было истолковать как измену. С тех пор, как ее брат Эдуард, граф Уорвикский, был убит по приказу моего деда, Генриха VII, без каких бы то ни было обвинений – только за то, что он Плантагенет, имеющий право на трон, она жила в постоянном страхе за свою жизнь. Одно неосторожное слово, и топор мог опуститься на ее голову. Говоря со мной, она рисковала, но ее любовь ко мне была сильнее страха. Она хотела подготовить меня к тому, что я все равно узнаю, но уже не буду так сильно переживать.
* * *
Лед был сломан: однажды решившись на откровенность, графиня Солсбери стала беседовать со мной о таких вещах, которые раньше тщательно скрывала.
Но я по-прежнему не подозревала о той поистине грандиозной беде, которой суждено было омрачить всю нашу жизнь – и моей матери и мою. Я видела, что у матери трагическое выражение лица, но объясняла это все тем же – ухудшением отношений между отцом и императором. Но оказалось, что дело совсем в другом.
В июне произошло событие, которому я не придала большого значения, хотя и не на шутку рассердилась.
Я знала о существовании Генри Фитцроя, знала, что он был для моей матери постоянным укором в том, что она не смогла родить сына.
В июне ему исполнилось шесть лет, и по этому случаю на торжественной церемонии Фитцрою вручили орден Подвязки. Удостоить такой чести ребенка было нелепо, но именно в тот момент королю было важно подчеркнуть любовь к сыну и показать всем, что из-за своего неудачного брака с женщиной, не способной даже сына родить, он и его страна оказались в таком плачевном состоянии.
Моя мать, естественно, не присутствовала на церемонии, – даже отец не придал этому значения, понимая, насколько ей это больно. Он же все продумал. Позднее я поняла, что каждый шаг в то время он делал, преследуя только одну цель.
Но торжества имели отношение и ко мне. Оказывая столь высокие почести своему незаконнорожденному сыну, отец, может быть, хотел возвысить его надо мной. Такая мысль могла любому прийти в голову. Но народ все равно не потерпел бы на троне бастарда.
Я не могла понять всего значения происходящего, хотя в свои девять лет уже столкнулась с вероломством правителей. Но я чувствовала приближение катастрофы, как цветок чувствует приближение грозы. При моем появлении замолкали разговоры, люди смотрели куда-то в сторону.
Вскоре после дня рождения Фитцроя в Лондон прибыл французский посланник де Во. Он приехал по поручению регентши Франции – матери Франциска, находившегося все еще в Мадриде.
– Зачем он пожаловал? – спросила я графиню.
– Чтобы обсудить с вашим отцом условия перемирия.
– У нас с Францией теперь мир?
– Будет.
– А как же союз с императором? Он недействителен?
– Но ведь война окончена.
– Значит, мы с ним уже не друзья?
– Все будет улажено по-хорошему, никому война не нужна.
– Тогда зачем сюда приехал французский посланник?
– Он договаривается с вашим отцом об условиях мирного соглашения.
– Странно. Мы их так ненавидели, а теперь проявляем такое гостеприимство…
– В этом и состоит дипломатия.
– Я не понимаю.
– Мало кто понимает суть дипломатии. Это – искусство под маской приличия и вежливости скрывать истину.
– Почему люди не говорят открыто то, что думают?
– Потому что это может повлечь за собой нежелательные последствия.
Я не знала, что среди прочего одним из предметов обсуждения между королем, кардиналом и французским послом была я. Сначала объявили, что мне надлежит ехать в Ладлоу.
Сообщила мне об этом моя мать. Когда она вошла в комнату, я была поражена тем, как резко она постарела – в волосах проступила седина, на лице стали заметны морщины, и кожа приобрела нездоровый оттенок.
– Ты поедешь в Ладлоу, – сказала она, – уверена, тебе там понравится.
– А почему так неожиданно? – спросила я, уже привыкнув, что на все есть свои причины.
– Твой отец находит, что для тебя так лучше. Ладлоу – это замок для особо значительных персон. Там очень красиво. Когда в Ладлоу жил твой дядя Артур, он был принцем Уэльским. И тебе отец собирается дать этот титул.
Мне было приятно это слышать, тем более после того тревожного ощущения, которое вызвали во мне почести, коих был удостоен Генри Фитцрой.
– С тобой поедет твой двор. Все будет так же, как здесь.
– А вы, миледи?
Она плотно сжала губы – видно было, как ей тяжело.
– Я, разумеется, останусь здесь, при большом дворе. Но мы будем часто встречаться. Отец настаивает на твоем немедленном отъезде.
– Это означает, – сказала графиня, – что король объявляет вас принцессой Уэльской.
– То есть наследницей престола?
– Безусловно.
– Может быть, он понял, что людям не понравилось, что он оказывает почести Генри Фитцрою?
– О нет, это пустяки. Ваше достоинство они не унижают. Вы его законная дочь, и все это знают. А теперь нам нужно поскорей собраться в дорогу.
* * *
Мои родители и весь королевский двор сопровождали нас до Лэнгли в графстве Хафедшир. Между отцом и матерью чувствовалась напряженность. Отец неестественно смеялся. Когда мы прощались, он назвал меня своей принцессой, принцессой Уэльской.
Графиня заметила, что впервые этот титул был дарован особе женского пола. Моя мать ласково улыбнулась на прощанье, но скрыть свою печаль ей не удалось – мне хотелось броситься к ней, защитить, разделить с ней ее боль, только бы она рассказала мне, что ее так мучит.
Наконец, они уехали, а я со своей свитой продолжала путь в Ладлоу.
Вокруг действительно было очень красиво. Замок находился недалеко от прелестного городка, и, когда мы проезжали через него, люди вышли на улицы, чтобы приветствовать свою принцессу.
Графиня сообщила, что в связи с моим теперешним высоким положением двор мой теперь будет более многочисленным.
Мне это все нравилось. Глупо переживать, говорила я себе, по поводу какого-то маленького бастарда Фитцроя, не мог же отец ставить его выше только потому, что он – мальчик. Народ любит меня, иначе не стал бы кричать: «Боже, храни нашу юную принцессу!»
Замок, представлявший собой выдающийся образец норманнской архитектуры, был построен вскоре после норманнского завоевания архитектором Роджером де Монтгомери. Правда, с этим замком были связаны некоторые печальные события. Здесь жил после смерти своего отца маленький Эдуард V. Здесь же его провозгласили королем, а тремя месяцами позже он оказался в Тауэре вместе со своим младшим братом герцогом Йоркским, где и был убит, как говорят, родным дядей – Ричардом III. Зная эту грустную историю, я часто думала, находясь в этих стенах, о судьбе невинного ребенка и о тех людях, способных на все, чтобы отобрать корону у наследных принцев.
Первый муж моей матери жил здесь с ней пять месяцев и здесь же скончался. Я старалась представить себе молодую девушку, привезенную сюда из родной Испании. Как она жила среди чужих людей, юная вдова, одинокая и несчастная, пока мой отец, как сказочный рыцарь, не спас ее, сделав своей женой.
И вот теперь здесь жила я, не совсем понимая, чем заслужила такое возвышение и столь пышный двор. К счастью, я не ведала, что у Генри Фитцроя двор гораздо пышней.
Это был мой первый опыт управления маленьким государством – я чувствовала себя королевой в миниатюре. Мне подавали прошения, я председательствовала в Совете. При мне постоянно находилась графиня, учившая, как выступать в Совете, как обходиться с теми, кто приходил с какой-то просьбой. На книги времени теперь не оставалось – я изучала другую науку.
Мой двор включал в себя официальных лиц, число которых было весьма внушительным: главный управляющий, камергер, казначей… И еще пятнадцать придворных дам самого высокого происхождения, находившихся под началом графини Солсбери. Она руководила нами всеми, и чуть что мне было неясно, я бежала к ней за советом.
Я понемногу забывала свое разочарование в императоре, хотя в глубине души все еще надеялась, что он женится на мне. Но главное, я наслаждалась своим новым положением.
Как прекрасно было сбросить с себя бремя Людовикуса Виваса с его мучительными зубрежками и бесконечными запретами! Единственное, чего мне недоставало, – это общества матери. Мне оставалось только рисовать в своем воображении ее жизнь здесь, в этом дворце, в этом парке, но трудно было представить себе тот мир, в котором тебя не существовало.
Наступило Рождество. Я, конечно, была в центре внимания и не скрывала, что мне это очень нравилось.
Графиня от души радовалась тому, что я весела и счастлива. Но нет-нет во мне закрадывалось тревожное чувство, будто она от меня что-то скрывает.
И вот в марте графиня пришла ко мне со словами:
– Пожалуйста, принцесса, не говорите больше об императоре так, как раньше.
– Но я все еще думаю о нем.
– Однако вы понимаете, что помолвка была на самом деле актом межгосударственных отношений, которые, как вам известно, строятся на весьма хрупком основании.
– Графиня, что вы хотите мне сказать?
– Что ж, – сказала она со вздохом, – придется поставить вас в известность, хотя эта новость, надеюсь, уже не поразит вас, поскольку вы были к ней подготовлены. Император женился на Изабелле Португальской.
Я смотрела на нее широко открытыми глазами, все еще не веря своим ушам. Мне не раз намекали на возможность этого брака, но я не верила. Мы же обручены! Как же он мог жениться на другой?!
Графиня беспомощно пожала плечами.
– Вам было всего шесть лет, – сказала она наконец, – и вы видели его всего один раз. Это – плод вашего воображения, не больше. И когда вы трезво взглянете на вещи, то сами все поймете.
– Да, плод моего воображения, – подтвердила я.
И притворилась, что мне нет никакого дела до императора с его женитьбой. Но на самом деле ничто не могло облегчить мою боль. Лежа в постели, я горько плакала над тем, как вероломны правители, как жесток этот мир и как вмиг рассеялись мои детские грезы.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Власть без славы - Холт Виктория



Круто ;)
Власть без славы - Холт ВикторияИрина
16.01.2012, 18.31





"Было скучно, никаких страстей, ярких эмоций и чувств. все ждала когда же страсть то будет! "
Власть без славы - Холт ВикторияНИКА*
7.05.2012, 14.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100