Читать онлайн Веселый господин Роберт, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Веселый господин Роберт - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Веселый господин Роберт - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Веселый господин Роберт - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Веселый господин Роберт

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

В Хатфилд-Хаус принцесса Елизавета лежала в постели. Как объявили ее домашние, она заболела. Хворь неизменно приходила к ней па помощь во все времена, когда Елизавета не была уверена в том, что ей следует делать. И действительно, потихоньку удалившись в сравнительную безопасность своей занавешенной постели, она неоднократно избегала сложных ситуаций.
И на этот раз постель оказалась для нее самым подходящим местом.
В то утро курьер привез ей письмо от герцога Нортумберленда. Ее брат, король, настоятельно желал, если верить сообщению герцога, увидеть свою дорогую сестру. «Ваша милость должна прибыть возможно скорее, – говорилось в послании, – потому что король очень болен».
Но принцесса, всегда инстинктивно дарившая улыбки тем, кому нужно, естественно, жила не без друзей. Она была так же богата, как Нортумберленд, а вот друзей имела значительно больше.
У курьера оказалась для нее еще одна записка, которую для безопасности он спрятал в башмак. Ее написал Уильям Сесиль, человек, которого Елизавета недаром считала своим другом. «Король смертельно болен, – сообщал он. – Нортумберленд желает посадить на трон Джейн Грей и своего сына Гилдфорда, захватив в плен вас и вашу сестру. Подчиниться зову для вас означает отдать себя в руки Нортумберленда».
Елизавета немедленно улеглась в постель, отправив герцогу записку, что она слишком больна, чтобы покинуть Хатфилд.
Принцесса была в опасности и знала это. Но разве ей когда-нибудь приходилось жить вдали от опасности? Она подумала о нежной Джейн Грей, которую Нортумберленд решил сделать королевой Англии. Бедная Джейн! Интересно, что она думает о всех тех почестях, которыми ее станут осыпать? Джейн хорошо образованна, но какой толк в эрудиции, если ее не сопровождает хитрость? Джейн – марионетка. Она будет королевой Англии не больше, чем Эдуард был королем. Ее судьба решилась, когда она позволила Нортумберленду выдать себя замуж за его сына Гилдфорда. Елизавете уже тогда было понятно, что последует за этим браком.
Она хорошо помнила молодого Гилдфорда. Слабак. Сильная сама, Елизавета обладала безошибочным инстинктом на слабаков. Вот если бы на его месте был Роберт!.. Ей захотелось рассмеяться вслух, когда она подумала о Роберте, женившемся на глупой деревенской девчонке. Как он мог совершить такую глупость? Если бы он не женился на этой деревенщине, то мог бы стать мужем леди Джейн Грей. Но насколько завидным было бы такое положение? Это могло бы показать только время. Только в любом случае Роберт не имел права так поступить.
Елизавета засмеялась в подушку, забыв на короткий миг об опасности благодаря воспоминаниям. Какая жалость, что рядом нет Кэт Эшли! Неплохо было бы сейчас позабавиться с картами, заглянуть в будущее, посмотреть, не выйдет ли что-нибудь, связанное с Робертом Дадли (высоким брюнетом), как когда-то они гадали на Тома Сеймура.
Нет, не стоит думать о Томе. Она до сих пор не может вспоминать о нем и его ужасной судьбе без дрожи. Теперь Том Сеймур – красавец со звучным смехом, громогласными проклятиями и с сильными руками – всего лишь обезглавленный труп! Он чуть было не взял ее с собой в могилу так же, как в жизни хотел положить в брачную постель, посадить на трон.
Конечно, больше никогда она не проявит такой слабости, как тогда с Томом. Какое чудесное избавление! Ведь могла же соблазниться на брак, на любовь… Том был таким соблазнителем! Впредь никто не посмеет ввести ее в подобный соблазн. Принцесса, находящаяся всего в одном-двух шагах от трона, должна хорошенько запомнить полученный урок, потому что во второй раз такой возможности не совершить ошибки может и не представиться.
Так что сейчас, когда полно новых, неизвестных опасностей, пожалуй, самое время поразмышлять о той прежней, но все еще такой памятной.
Наверное, ей никогда не забыть этого лихого адмирала в его роскошных одеяниях, который приходил к ней после смерти его жены, Катарины Парр, изображая огромное горе. Разве это могло быть настоящим горем, когда его глаза все время молили ее, говорили ей, что теперь он свободен?
Интуитивно Елизавета тогда чувствовала, что ей надо держаться осторожно. Кружева ухаживания ей всегда казались более заманчивыми, чем близость. И больше нравилось быть почти, но никогда до конца не соблазненной, нежели покоренной. Ей хотелось, чтобы за ней ухаживал адмирал – а не командовал муж. Мужчины забавны, но они всегда думают об одном. Елизавета желала, чтобы ее развлекали, возбуждали, однако у нее было достаточно здравого смысла, чтобы понять – то, чем наслаждаешься в воображении, в реальности никогда не сможет сравниться с мечтами.
И все же бывали моменты, когда она была готова сдаться этому потрясающему мужчине, порой его ухаживания чуть было не преодолевали ее здравый смысл.
Потом она стала старше, мудрее. Начала принимать его обхаживания неохотно, свысока, совсем не так, как та девочка, с которой он устраивал веселую возню, когда его жена была еще жива. По-своему Том был умен, но все же недостаточно. С его именем связывали множество безобразных слухов. Так как же принцесса Елизавета могла согласиться выйти замуж за человека, который, как говорили, отравил свою жену, чтобы жениться на ней?
Да, смерть Катарины стала для нее первым уроком; душераздирающая смерть Томаса – вторым, навсегда потрясшим ее до глубины души.
Она так ясно видела его в своих воспоминаниях, словно он сейчас стоял возле ее постели, смеясь, со страстным выражением в глазах, пытаясь стянуть с нее одеяло, как делал это в Челси, чтобы пощекотать, пошлепать, поцеловать.
Том перетянул Кэт Эшли на свою сторону. Интересно, что он ей говорил? Флиртовал с ней, как всегда прекрасно умел это делать? Обещал вознаградить в тот день, когда принцесса станет его женой? Кэт очень быстро превратилась в его рабыню, как и многие другие женщины из окружения Елизаветы. Кэт начала находить, что карты говорят о его хороших намерениях… Дорогая глупышка Кэт! Елизавета и сейчас слышала ее трепещущий от возбуждения голос: «Вот удачный брак для вас, милая моя, лучший брак, какой только может быть. Теперь посмотрим, кто этот мужчина, который тут у нас выпал. У него золотая борода, он красив… О, как он красив! Мне кажется, он как-то связан с морем…» Елизавета хохотала, называла Кэт мошенницей, спрашивала, что дал ей адмирал за то, чтобы она именно так гадала. Тогда, забросив карты, они начинали вместе хихикать и говорить о нем.
Ей казалось, что он просто играет с этой идеей. А насколько серьезно она сама думала о браке с ним? Уже в то время ее мысли возносились высоко над ним. Ее брат Эдуард был болезненным существом, ее сестра Мария не слишком молода и тоже слабого здоровья, следующая в очереди на трон – она.
Была ли Елизавета рада, когда Совет не дал согласия на ее брак с адмиралом? Когда ее спросили, хочет ли она стать его женой, она дала очень характерный для нее ответ: «Когда наступит время и Совет даст свое согласие, тогда я поступлю так, как укажет мне Господь».
Все-таки любопытно, стала ли бы она со временем женой Томаса? В то время он так очаровательно льстил ей, так страстно ее молил.
Дорогой Томас! Он всегда слишком много говорил. И еще обладал великой властью благодаря своим обаянию и красоте. А власть – это мощнейшее зелье, которое ударяет в голову, успокаивает страхи, играет шутки со зрением человека, и он начинает сам себе казаться вдвое более величественным, чем есть в действительности. Томас хвастался, что у него есть десять тысяч человек, готовых служить ему, что он убедил мастера бристольского монетного двора отчеканить для него множество монет, которыми он будет пользоваться в своих целях; он женится на Елизавете, и тогда… Словом, все увидят то, что увидят.
Томаса посадили в Тауэр по обвинению в государственной измене.
Какой это был ужас, когда Кэт Эшли и парикмахера Парри тоже посадили в Тауэр, а она сама находилась в Хатфилде как пленница, со стражей возле дверей. Ей даже не разрешали выходить из здания. Как тревожилась она тогда за Томаса! Как опасалась того, что могут рассказать Кэт и Парри допрашивающим их людям!
И что они сказали? И как она могла их винить? Она и не винила, а просто с нетерпением ждала того дня, когда ей вернут дражайшую Кэт. Наивно было ожидать, что такая болтушка, как Кэт, станет молчать. Оба они – и Кэт и Парри – прирожденные сплетники.
Вскоре начала шушукаться вся страна. Наружу выплыла вся история – каждая маленькая тайна, каждая сценка, преувеличенная, приукрашенная, так что маленький невинный флирт представлялся оргией похоти.
Вспомнив об этом, Елизавета залилась краской, но все равно рассмеялась. Ах, почему сейчас здесь нет Кэт, чтобы они могли пошушукаться? Она и сама любит посплетничать. Ей хотелось бы поговорить о Нортумберленде, о Джейн Грей, о слабаке Гилдфорде Дадли, на чью голову, Елизавета в этом не сомневалась, Нортумберленд любой ценой постарается нацепить корону. Как было бы забавно разложить сейчас карты и увидеть в них высокого брюнета – на этот раз лорда Роберта Дадли, как когда-то они видели адмирала, и Кэт поджала бы губы, склонила голову набок и забормотала тем серьезным голоском, от которого Елизавета начинала хохотать: «Думаю, я вижу красивого молодого человека. Он примерно в возрасте вашей милости… И выходит из прошлого…»
Конечно, не время думать о Кэт, которую у нее отняли, и о Роберте Дадли, этом глупом мальчишке, женившемся на деревенской девочке! И все-таки как приятно! Просто совершенно необходимо думать о приятных и легкомысленных вещах, когда в любой момент жизнь может подвергнуться смертельной опасности.
Мысли Елизаветы вернулись к самому печальному моменту в ее жизни, когда ей пришли сказать, что Томас, ее прекрасный Томас, Мертв. В тот момент она была окружена шпионами и знала, что за ней следят, пытаясь поймать ее в ловушку, что о каждом ее слове, каждом взгляде докладывают. Леди Тируит (как же она ненавидела эту женщину, которую ей прислали вместо Кэт!) не сводила с нее хитрых глаз и все надеялась, что Елизавета как-то выдаст свои чувства и будет о чем доложить ее хозяину – лорду-протекору.
Елизавета встретила известие спокойно и мужественно. Она и сейчас гордилась собой, что тогда ни одним движением глаз не показала, что ее сердце разбито.
– Ваша милость, – обратилась к ней шпионка Тируит, – сегодня адмирал сложил голову на плахе. – И стала ждать, какой эффект произведут ее слова.
Елизавета взглянула на женщину вообще без какого бы то ни было выражения на лице. Но знала – надо что-то сказать. Нельзя позволить, чтобы леди Тируит доложила, будто горе лишило принцессу дара речи.
– Что ж, – проговорила она, – умер человек, у которого было очень много остроумия и очень мало рассудительности.
Потом стали говорить, что Елизавета или совершенно бесчувственная, или великолепная актриса. Конечно, великая актриса! Потому что, вне всякого сомнения, она любила Томаса.
Да разве только тогда ей пришлось сыграть? Она вынуждена это делать почти постоянно. Как, например, это было после смерти Томаса, когда, поселившись в Хатфилде, изображала мирную, спокойную жизнь, посвящая все дни занятиям, изучая греческий, итальянский, французский, читая Цицерона, Ливия, Софокла и Новый Завет.
Одевалась просто, даже не завивала волосы, хотя всем известно, как принцесса Елизавета любит изящную одежду, роскошные бархаты, сверкающие драгоценности и обожает красиво укладывать свои рыжие волосы. Ей тогда хватило ума вести себя именно так – очень скромно, чтобы изменить репутацию, полученную из-за скандала с Сеймуром. В те трудные дни это был единственный способ сохранить свою жизнь.
Конечно, друзья постоянно сообщали ей о делах при дворе. В уединении Хатфилда или Вудстока она знала о стремительном взлете герцога Нортумберленда, часто вспоминала веселого лорда Роберта. И думала: если бы он не был так бестолков и не женился на деревенской девушке, то теперь мог бы обладать гораздо большей властью в стране, чем бедная принцесса, которая должна сидеть вот так тихо, словно ящерица на камне, опасаясь малейшим движением привлечь внимание врагов.
Елизавета внимательно следила за борьбой между Эдуардом Сеймуром, герцогом Сомерсетом, которому она никогда не простит того, что он сделал с Томасом, и Джоном Дадли, герцогом Нортумберлендом, отцом молодого человека, интересовавшего ее больше, чем кто бы то ни было, после смерти Томаса.
Теперь Сомерсет мертв. То, что он сделал с Томасом, чуть позже сделали с ним. Боже, просто страшно подумать, как легко слетают головы с плеч!
Однако достаточно воспоминаний! Необходимо успокоиться, постараться забыть о прошлых несчастьях, чтобы в час испытаний встретить новые с полным присутствием духа.
Но что остается делать, кроме того, как лежать в постели… и ждать?
Ожидание закончилось раньше, чем Елизавета предполагала.
Верные друзья сообщили новости. Будущий делатель королей потерпел поражение. Королевой Англии объявили Марию. Для Елизаветы настало время оправиться от хвори.
Она это сделала без всякой суматохи и прежде всего написала письмо сестре, поздравив ее с восшествием на престол. Вскоре получила ответ – приказание встретить Марию в Ванстеде, откуда они вместе двинутся в столицу.
Елизавета стала готовиться к путешествию. И хотя она очень радовалась возвращению к парадной пышности двора, тем не менее снова и снова напоминала себе о сложности своего положения. И вернувшийся к ней на службу мастер Парри тоже ее предупредил. Елизавета отлично понимала, что он ей льстит в своей лукавой манере, но лесть была той роскошью, без которой она не могла обходиться.
Парри сказал:
– Ваша милость должны позаботиться о том, чтобы скрыть свою красоту. Королеве не поправится, если кто-то затмит ее блеск.
– Чепуха, Парри! – ответила она. – Как моими простыми нарядами можно затмить блеск бархата и сверкающие драгоценности королевы?
– Глаза вашей милости сияют ярче драгоценных камней. Ваша кожа нежнее любого атласа.
Елизавета взъерошила свои рыжие волосы, привлекая к ним его внимание, а он улыбнулся:
– Ваша милость коронована золотом более прекрасным, чем то, что когда-либо украшало чело короля или королевы.
– Хватит, болтун! – воскликнула она. – Я в самом деле рада, что в этом году мы купили слугам новые ливреи. Мне не жаль сорока шиллингов, которые я уплатила за новые бархатные куртки.
– Ваша милость правы; это будет достойное зрелище. Но умоляю вас запомнить мое предостережение: не затмите королеву!
Елизавета решила разыграть из себя скромницу. Она будет в белом и обязательно опустит глаза, если приветственные крики, обращенные к ней, прозвучат слишком громко. Поменьше украшений на пальцы, ибо кольца скроют их хрупкую красоту. Надо держать руки так, чтобы толпа увидела и восхитилась их молочной белизной. И побольше улыбок – не высокомерных, а дружелюбных, которые всегда вызывают в ответ приветствия людей.
Нет, она не затмит королеву роскошью нарядов или драгоценностей, разве только личным обаянием молодости, красоты и тем легким намеком народу, что она одна из них, что она любит их и надеется однажды стать их королевой.
Вот так, в сопровождении тысячи сторонников – некоторые из которых были лордами и леди высокого ранга, – Елизавета въехала в Лондон. Было ли хорошим предзнаменованием, что на пути в Ванстед она вынуждена была проехать через Сити, войдя, таким образом, в город раньше сестры?
Жители Лондона вышли ее приветствовать. При виде Елизаветы у многих перехватило дыхание. В белом платье она выглядела такой скромной и такой юной, хотя в ней чувствовалось королевское достоинство ее отца и жизнелюбие ее матери. Елизавета улыбалась, раскланивалась и так была благодарна дорогому народу за оказанные ей почести, что в глазах ее стояли слезы. Рядом с ней ехали ее слуги, все в зеленом, одни в бархате, другие – в атласе, некоторые в простой одежде, в зависимости от их положения в ее доме.
Через Олдгейт кортеж проследовал в Ванстед, где должна была состояться встреча с королевой.
Мария тепло приветствовала сестру.
«Как она постарела!» – подумала Елизавета.
Марии еще не было сорока, но выглядела она значительно старше. Ни пурпурный бархат, ни драгоценности не могли этого изменить. Мария много страдала, жизнь обошлась с ней жестоко, и это оставило на ее лице заметные следы.
– Оправилась ли моя дорогая сестра после недавней болезни?
– Мои смиренные благодарности вашему милостивому величеству. Я полностью восстановила мое здоровье и, даже если бы до этой минуты это было не так, все равно не упустила бы возможности увидеть сегодня ваше величество в таком добром здравии и знать, что ваши враги искоренены, а вы в безопасности взошли на престол.
– Пока еще нельзя сказать, что «в безопасности», – мрачно уточнила Мария. – Но будем надеяться, что у нас есть добрые друзья.
– И никого, кто был бы готов служить вашему величеству более преданно, чем ваша смиренная сестра.
– Рада это слышать, – отозвалась Мария и обняла Елизавету.
Они ехали верхом бок о бок в направлении Лондона, две дочери Генриха VIII, чьи матери были злейшими врагами. А сейчас королева думала, как она счастлива, что ее сестра рядом с ней. Мария очень жалела Елизавету в те дни, когда девочка оказалась в немилости после смерти Анны Болейн, такой презираемой и нежеланной, что ее опекуны с трудом находили средства, чтобы ее одеть и накормить. С ней поступили жестоко, гораздо хуже, чем с Марией. Их обеих называли бастардами, но Елизавету бесчестили неизменимо больше, потому что кто-то придумал, будто принцесса – плод кровосмесительного союза между Анной Болейн и братом Анны, лордом Рочфордом.
Мария надеялась, что Елизавета будет вести себя таким образом, что теперь они смогут жить в дружбе.
Елизавета скромно держалась чуть позади королевы, время от время бросая на нее осторожные взгляды, одаривая толпу улыбками, опуская голову, когда приветствия в честь принцессы звучали излишне громко. Она думала: «Что теперь будет? Мария выйдет замуж, и если родит ребенка, останется ли у меня надежда когда-либо надеть корону? И все же… Она выглядит такой больной! У нее не хватит сил выносить дитя. А тогда… После того как она умрет…»
Сити был готов радостно встречать королеву, которой оказал поддержку. Когда Джейн Грей плыла под парусом по реке в Тауэр, надеясь получить корону, народ был мрачен; мало кто ее приветствовал. Сити не нужна была королева Джейн. Пусть она молода, прекрасна, образованна и знатна; но право и есть право, а справедливость – это справедливость. Англия не пожелала принять никакой другой королевы, кроме Марии.
Из окон домов свисали трепещущие яркие блестящие полоски ткани. Под старым воротами в Сити мальчики и девочки из благотворительного приюта распевали хвалы королеве, когда она там проезжала. Улицы почистили, посыпали гравием. Члены Совета Сити вышли встречать Марию при полном параде. На реке стояли всевозможные суда и суденышки, украшенные колышущимися знаменами и вымпелами, на одних из них играли приятную музыку музыканты, на других – пели хоры. Лондонцы постарались всячески выразить свой восторг по поводу прибытия их истинной королевы и продемонстрировать ей свою преданность.
Процессия двигалась вниз по Лиденхоллу и Манорис к лондонскому Тауэру. По дороге к нему королеве отдали почести лорд-мэр и лорд Арундел, в руках которого был меч государства. Вокруг королевы находились ее прислужники, все одетые в бархат, а рядом с ней ехала верхом ее сестра Елизавета.
В Таэуре их встречал начальник тюрьмы Синке-Портс сэр Томас Чени. Елизавета не могла не содрогнуться, когда, проехав через ворота, увидела башни Девлин, Белл и Бошамп. Ведь именно в Бошампе сидит тот красивый молодой человек, о котором она время от времени думает и который, несомненно, очень скоро последует за своим отцом на плаху. Эта отрезвляющая мысль отвлекла ее от шума ликующей толпы. Елизавета подумала, что она не должна забывать о тех знатных мужчинах и женщинах, которые были заперты в этих мрачных башнях и которых выпускали только для короткой прогулки на Тауэр-Грин или холм Тауэр. А больше всего должна помнить о своей матери, вошедшей сюда через ворота Изменников и покинувшей этот мир на Тауэр-Грин. Пока они ехали дальше, она шептала молитву.
У храма Святого Петра, на той самой лужайке Тауэр-Грин, где мать Елизаветы приняла от палача удар меча, окончивший ее веселую и полную приключений жизнь, на коленях стояли государственные преступники, которые на протяжении двух последних царствований тщетно взывали к справедливости.
Среди них были старый герцог Норфолк, которого спасла от смерти лишь своевременная смерть Генриха VIII, но который с тех пор так и оставался в заключении, Катберт Танстал, епископ Дурхема, и Стивен Гардинер, епископ Винчестера. Все эти люди были твердыми сторонниками католической веры и теперь смотрели на новую королеву в ожидании почестей.
Увидев епископов, Елизавета вновь ощутила всю шаткость своего положения. Убежденные католики неизбежно будут относиться к ней недоброжелательно. Ведь пока у Марии не родится ребенок, Елизавета – ее возможная преемница, а уж эти католические джентльмены приложат все усилия, чтобы никогда не допустить ее до трона. Для этого у них достаточно излюбленных методов.
И вдруг вообразила, что эти тревожные мысли пришли к ней не случайно – наверняка дух ее матери находится в этот летний день поблизости от того места, на котором он расстался с землей.
Но среди государственных преступников оказался один, мгновенно повернувший мысли Елизаветы к более приятным темам – молодой и красивый Эдуард Куртенэй, знатный человек, представлявший большой интерес не только из-за своей красоты, но и из-за своего королевского происхождения.
Его бабушка Катарина была дочерью Эдуарда IV и родной сестрой бабушки Марии – Елизаветы Йорк. Таким образом они были связаны родственными узами. Куртенэя заключили в Тауэр четырнадцать лет назад, когда ему самому было только десять. Генрих VIII казнил его отца. Теперь надежды молодого человека возродились.
Он грациозно преклонил колени перед королевой и поднял на нее красивые глаза с такой восхищенной преданностью, что она была тронута.
– Поднимитесь, кузен, – произнесла Мария, – вы больше не узник. Ваши поместья будут вам возвращены. Ваши муки окончены.
Щеки королевы слегка порозовели. И пока она выслушивала речи о преданности других людей, которым могла доверять, таких, как Норфолк и Гардинер, ее глаза по-прежнему останавливались на молодом Куртенэе.
Заметив это, наблюдательная и настороженная Елизавета подумала, что должна же быть хоть частица правды в тех разговорах, которые возникли сразу же, как только разнеслась весть, что Мария станет королевой. Естественно, ее первейший долг – выйти замуж; и если она проявит мудрость, то постарается угодить народу своим выбором. А английский народ желает для своей королевы мужа-англичанина. И вот здесь перед ней молодой человек, связанный родством с королевским домом, красивый, мужественный. Он, безусловно, способен подарить королеве наследника, чего все хотят – за исключением Елизаветы и тех, кто стоит за ней.
Марии это известно, и, разумеется, Куртенэй это знает. Но сейчас для него настала очередь приветствовать принцессу. Елизавета протянула ему руку. Он ее взял. Ее голубые глаза смотрели высокомерно и в то же время слегка кокетливо, умудряясь передать молодому человеку игривое послание: «А вам не кажется, милорд, что моя сестра для вас слишком стара? Посмотрите на меня! Я моложе вас. Что, если бы я стала королевой? Чьей руки вы хотели бы добиться? Ах, мой друг, подумайте о перспективе, о том, какое будущее вас ожидает».
Куртенэй поднялся с колен, встал перед ней. Не слишком ли долго он колебался? Была ли улыбка, которую он подарил Елизавете, чересчур дружелюбной, исполненной излишнего восхищения?
Королева нетерпеливо обернулась.
«Осторожнее!» – мог бы предупредить Елизавету дух Анны Болейн.
Но она, какой бы осторожной и умной обычно ни была, никогда не могла устоять перед открытым восхищением. Ей это было так же необходимо, как солнце и воздух.
Кто мог бы это понять лучше Анны Болейн? Уж она-то, разумеется, хотела бы предостеречь свою дочь.


У Джейн Дадли, герцогини Нортумберленд, было разбито сердце. За несколько недель она потеряла все то, что составляло счастье ее жизни. Джон, ее муж, был мертв. Он разделил судьбу своего отца. Эта жестокость убивала ее; и все же не была совершенной неожиданностью.
Бродя в одиночестве по своему дому в Чел-си, единственному оставшемуся у нее от всего огромного богатства, Джейн отчаянно горевала. Конечно, теперь бессмысленно плакать о Джоне, но ее сыновья? За исключением маленького Генриха, который был слишком мал, чтобы оказаться заподозренным в измене, все они находились в Тауэре. Джона, старшего, уже приговорили к смерти. Эмброуз, Роберт и Гилдфорд – ожидали суда.
Проходя из одной опустевшей комнаты в другую, она рыдала вслух: «Ох, Джон, почему ты не мог довольствоваться жизнью в мире и счастье? Мы были богаты; мы жили в комфорте. Ты подверг опасности наших возлюбленных сыновей и дочерей. Ты рисковал не только своей жизнью».
Нет, она должна действовать. Должна что-то сделать для спасения своих сыновей.
Джейн стала похожа на скупца, собиравшего маленький склад своих драгоценных вещей, которые проглядели, когда конфисковывали имущество. Она собиралась предложить их в качестве подарков любому, кто мог бы ей помочь спасти ее сыновей. Единственное, что еще способна была сделать.
Можно ли надеяться на аудиенцию у королевы? Возможно ли просить у Марии помилования для тех, кто устроил заговор, чтобы ее уничтожить? Джейн тоже забрали в Тауэр после ареста Джона, но быстро освободили. Теперь она опасалась, не посадят ли ее вновь, если она попытается увидеть королеву. Не то чтобы ей было небезразлично, где находиться. Неудобство тюремной камеры мало что значило для нее. Но если Джейн окажется в заключении, то как она поможет сыновьям?
В дни величия ее мужа многие приходили к нему с петициями о помощи; предлагали ему деньги, дорогие вещи. Джон нажил целое состояние за те годы, что правил Англией. Теперь ей самой придется молить о помощи так же, как другие умоляли его. Но Джейн готова предложить все, что у нее есть. Она с радостью будет жить в бедности до конца своих дней, если ее сыновья будут свободны.
Каждый день Джейн ходила к дворцу. Иногда встречала людей, которые в прежние времена льстили ей, почитали за счастье, когда она обменивалась с ними несколькими словами. Теперь эти же люди отворачивались от нее. Не из-за гордости, обиды или злобы. Из-за страха. Естественно, они боялись. Как можно выказывать знаки дружбы женщине, чей муж устроил заговор против королевы, а сын был женат на девушке, которую теперь они называют королевой-самозванкой?
– О Господи, помоги мне! – молилась Джейн.
Она почти обезумела. Ездила на барже к Тауэру, стояла, в глубоком отчаянии созерцая его непроницаемые стены.
– Что станет со всеми вами? – бормотала она. – Мой Джон… Эмброуз… мой бедный Гилдфорд и мой веселый красавчик Робин!


Елизавета знала о мольбах бедной герцогини и хотела бы ей помочь. Но как она, одна из всех людей на свете, могла просить об освобождении Дадли? Ее собственное положение было слишком шатким, чтобы рисковать просить о других.
Королева уже бросала на нее подозрительные взгляды. Гардинер и Симон Ренар, испанский посол, искали лишь повод, чтобы уничтожить Елизавету. И они были не одиноки в своих попытках. Ноайль, французский посол, был так же опасен, как и эти двое, хотя прикидывался ее другом.
Он выследил, когда она одна прогуливалась по парку, и заговорил:
– Мой господин знает, что ваше положение очень опасно. Мой господин сочувствует вам. Он хочет вам помочь.
– Король Франции известен своей добротой, – ответила Елизавета.
– Я расскажу ему, как вы о нем отзываетесь. Это очарует его.
– Нет. Его не может интересовать мнение таких, как я.
– Ваша милость ошибается. Король Франции ваш друг. Он многое может сделать, чтобы избавить вас от врагов. Он возмущен, что вас считают незаконнорожденной. О, король сделал бы все, что в его власти, чтобы вернуть вам ваше законное положение.
Она холодно взглянула на него:
– Увы, не во власти вашего царственного господина объявить меня законнорожденной. Решение подобных вопросов, разумеется, следует оставить на усмотрение властительницы этого королевства.
Елизавета ушла, зная, что оставила посла в ярости.
Она была слишком умна, чтобы обманываться предложением дружбы от французов. Великолепно знала, что Генрих II мечтает ее уничтожить. В том случае, если Мария окажется бездетной, а трон – свободным, его может занять его невестка Мария, королева Шотландии.
Направляясь в свои апартаменты, Елизавета думала, что опасность подстерегает ее со всех сторон. Было бы так просто вступить в заговор с французами! Но она понимала, какие планы вынашивает коварный Ноайль. Ему хочется ее запутать, заставить выдать себя и таким образом отправить на эшафот.
Конечно, никакой дружбы к ней ни во Франции, ни в Испании не испытывают, и никому никогда не удастся ее обмануть, пытаясь в этом убедить.
Как ни любила принцесса веселую жизнь при дворе, но начала скучать по мирному покою своих деревенских поместий, потому что только вдали от интриг она могла хоть как-то надеяться выжить.
Гардинер пожаловался на Елизавету королеве, потому что она отказалась идти к мессе. А что Елизавета могла сделать? Она знала, что очень большое число протестантов смотрят на нее как на своего вождя. Если она примет веру сестры так искренне, как этого хочется Марии, протестанты скажут: «Какая нам разница, кто из сестер на троне?» Елизавета тут же потеряет их поддержку, но все равно не получит поддержки католиков. Так что ей следует не ходить к мессе столько, сколько удастся. Но как долго она сможет продержаться? Гардинер настаивал, что ее следует либо обратить в католичество, либо отправить на плаху.
Королева послала за ней.
Мария была холодна, и сердце Елизаветы дрогнуло, когда она опускалась перед ней на колени.
О, как бы ей хотелось оказаться в Хатфилде или Вудстоке и вновь прикинуться больной, чтобы получить несколько дней на поправку перед тем, как совершить тяжелое путешествие для встречи с королевой! Но это невозможно.
– Мы слышали нечто, касающееся вас, чем мы недовольны.
Елизавета ответила скорбным тоном:
– Я ясно вижу, что ваше величество питает ко мне небольшую приязнь, и все же я не совершала ничего, что могло бы вас оскорбить, за исключением вопроса веры. Ваше величество должны проявить ко мне терпение, должны простить мне мое невежество. Вспомните, в какой вере я воспитывалась. Ваше величество поймут, что я приучена принимать мою веру, и никакую другую.
– Вы достаточно взрослая, чтобы распознать истину.
– Ах, ваше величество, если бы у меня было время почитать и поучиться, если бы мне прислали профессоров…
Это была ее старая песня: «Дайте мне время». Время всегда было другом Елизаветы.
Елизавета посмотрела на бледное лицо сестры. Какой больной она выглядит! Еще лишь несколько лет, а потом… Слава! Эта мысль придала ей мужества.
Мария нахмурилась. Одним из величайших ее желаний было вернуть Англию Риму. Но Елизавета, легкомысленная и кокетливая, может этому помешать. Мария должна ослабить протестантов. А что может более всего ослабить их силы, как не осознание того, что человек, которого они называют своим вождем, капитулировал? В Англии в этот момент существовало три ветви религии. Вера англо-католиков, следующая установлениям Генриха VIII, в сущности, не отличалась от старой веры, за исключением того, что они считали главой церкви правителя государства, а не папу; протестантская церковь, называвшая себя англиканской со времени протестантского протектората над Эдуардом VI; и, наконец, старая католическая вера, которая по-прежнему признавала главой церкви папу. Именно эта последняя ветвь религии и была в глазах королевы истинной верой, той, которую она желала видеть торжествующей во всей стране.
Мария не была полностью недовольна ответом Елизаветы. Она предпочла его откровенному отказу, который окончился бы для Елизаветы водворением в Тауэр.
– Я пришлю вам профессоров, которые будут учить вас истине, – пообещала королева.
– Ваше величество настолько милостивы, что я осмелюсь обратиться еще с одной просьбой.
– С какой?
– Мне было бы легче учиться в деревне, вдали от двора. Для того чтобы далеко продвинуться в изучении новой веры, потребуется большая сосредоточенность…
– Вы не покинете двор, – сурово возразила Мария.
Не начала ли она лучше понимать свою сестру, которой удается выпутываться из многих неловких ситуаций с помощью своего старого друга – времени?
«Ну, – подумала Елизавета, – мне придется продолжать подвергаться великим опасностям. Но, разумеется, королева тоже должна понимать, что потребуется немало времени, чтобы я прониклась такими великими истинами, которые сейчас мне совершенно чужды!»


Предстояла коронация, и мысли большинства людей теперь были направлены на это событие. Но Елизавету и герцогиню Нортумберленд тревожило и заботило иное.
Елизавета постоянно думала о собственной безопасности. Джейн Дадли – о ее сыновьях. Однажды просто по простоте душевной Джейн навестила одна из придворных дам. Оставив свою баржу около частной лестницы, она, закутавшись в плащ, торопливо пробежала по лужайкам. Посещать резиденцию Нортумберленд теперь стало так же опасно, как когда-то было почетно.
– Ах, Джейн, Джейн, вы не должны отчаиваться! – вскричала эта дама, обнимая старую подругу. – Королева добра от природы. Это хорошее предзнаменование, что ваш старший сын до сих пор в камере. Говорят, она не хочет отправлять леди Джейн на плаху, даже несмотря на то, что Гардинер и Ренар убеждают ее это сделать. Королева хочет проявить милосердие, и я чувствую, так она и поступит. Только… на некоторое время они останутся в тюрьме. Подождите, пусть пройдет коронация. На троне ее величество почувствует себя в безопасности, а чем в большей безопасности она окажется, тем милосерднее будет.
Джейн заплакала.
– Это потому, что вы вселили в меня надежду, – пояснила она.
– Как только закончится коронация, я попытаюсь замолвить за вас словечко в нужном месте, дорогая Джейн. Возможно, вам позволят повидаться с вашими мальчиками. Не падайте духом. Чем больше времени пройдет, тем больше вероятности, что их выпустят. Вспомните, трех младших еще даже не судили.
После этого жизнь стала казаться Джейн более сносной. Она тоже с нетерпением стала ждать коронации.


Какое ликование охватило весь Сити, когда появилась Мария! Она ехала в карете, покрытой серебряной парчой, которую везли шесть прекрасных белых лошадей. Карету окружали семьдесят придворных дам, одетых в алый бархат. Сама королева была в голубом бархате, отделанном горностаем. На голове – шапочка из золотой сетки, расшитая алмазами и жемчугами. Шапочка получилась такой тяжелой, что Мария с трудом держала голову прямо, это было очень неудобно, поскольку она страдала мучительными головными болями. Госпожа Кларенцис, ее старая няня, которой Мария доверяла больше, чем кому бы то ни было, время от времени встревоженно поглядывала на королеву, страстно желая снять с нее тяжелое украшение, которое, она знала, причиняет ей боль и неудобство.
Но в тот день Мария страдала не только от головной боли. Она остро ощущала присутствие младшей сестры. Королева знала, что многие в стране станут их сравнивать: болезненный вид одной с цветущим здоровьем другой, старость с юностью, католичку с протестанткой. Был ли прав Гардинер? Был ли прав Ренар? Не безумие ли это – оставить Елизавету в живых?
Елизавета наслаждалась королевским выездом. Возможно, вскоре ей придется умереть, но такая парадная пышность, в которой она играла заметную роль, принадлежала дочери Генриха VIII по праву рождения. Рядом с ней сидела четвертая жена ее отца – Анна Клевская, единственная из шестерых оставшаяся в живых. Они были одеты похоже, в платья из серебряной парчи с длинными свисающими рукавами, что для Елизаветы послужило преимуществом. Анна Клевская никогда не отличалась красотой, рядом с ней двадцатилетняя сияющая девушка выглядела еще более великолепно.
На Фенчерч-стрит четверо мужчин, каждый ростом почти в семь футов, продекламировали поздравления. На Грейсчерч-стрит процессия замедлила движение, чтобы трубач, наряженный ангелом, смог сыграть соло для королевы; у ворот школы Святого Павла поэт Хэйвуд прочитал свои стихи, посвященные Марии. И повсюду ликующие люди веселились и кричали, приветствуя королеву, принцессу Елизавету и молодого красивого Эдуарда Куртенэя, которого теперь сделали герцогом Девонширом. Красное вино текло рекой, и это доставляло народу не меньшее удовольствие.
Елизавета с Анной Клевской шли сразу за королевой. Елизавета была полна самых радужных надежд. Конечно, рассуждала она, Мария ей вполне доверяет, коли позволила занять такое заметное место в церемонии. И все время представляла себя на ее месте.
Послышался голос Гардинера:
– Перед вами Мария, законная и несомненная наследница короны, по законам Господа, человека, королевств Англии, Франции и Ирландии. Сегодняшний день назначен всеми пэрами нашей земли для освящения, помазания и коронации превосходной Марии. Будете ли вы служить ей, даете ли ваше согласие на это освящение, помазание и коронацию?
И Елизавета вместе со всеми присутствующими вскричала:
– Да, да, да! Боже, храни королеву Марию! Но ей казалось, что она слышит имя не Марии, а свое собственное.
Пока свершался ритуал помазания и вокруг Марии читались молитвы, Елизавета представляла себя в бархатных одеждах, с короной на голове, со скипетром в правой руке и державой – в левой. Придет день, и это перед ней склонятся пэры в знак почтения и преданности, это ее будут целовать в левую щеку. «Боже, храни королеву Елизавету!» – почти звучало в ее ушах.
Когда они покидали аббатство, Елизавета заметила среди ликующей толпы женщину с бледным, трагическим лицом и скорбными глазами, которой было явно не до веселья. «Не горюющая ли это герцогиня Нортумберленд?» – подумала Елизавета и поежилась. Вот так несчастье может соседствовать с триумфом.
Несколько недель спустя, когда уже наступила зима, множество людей вышли на холодные улицы в ожидании другой процессии, совсем не похожей на праздничное зрелище коронации королевы.
Ее возглавлял епископ Ридли, а среди тех, кто шел за ним, был лорд Роберт Дадли.
Роберт высоко держал голову и выглядел браво. Он, так жаждавший приключений, радовался даже такому небольшому путешествию по узеньким улочкам до Гилдхолла, где мог лишь пожать своими могучими плечами, ибо отлично знал, что его ожидает. Эмброуза, Гилдфорда и леди Джейн уже осудили, они вернулись в свои камеры. Теперь настал его черед. Ничто не могло его спасти – человека, который, без сомнения, участвовал в заговоре против королевы. Было бесполезно что-либо делать или говорить, кроме как признать себя виновным.
Приговор не стал для него сюрпризом. Обратный путь в Тауэр он проделал осужденным на ужасную смерть изменников: быть повешенным, снятым с виселицы живым, а затем обезглавленным.
Но Роберт по натуре был оптимистом. Вернувшись в камеру башни Бошамп, где теперь ему предстояло ожидать приглашения на холм Тауэр, он вспоминал сочувствующие взгляды женщин из толпы, пришедшей поглазеть на узников. Похоже, жизнь в жалкой камере не лишила его власти обаяния.
– Какой красивый молодой человек! – шептались они. – И такой молодой, чтобы умереть.
Именно его, Роберта, люди провожали взглядами.
Но осужденный узник не знал, что среди них стояла женщина, которая очень хотела окликнуть его по имени, и все же она сдержалась, опасаясь, что он огорчится, увидев ее. Как благородно он держится, думала она, как беспечно относится к ожидающей его судьбе! Но именно таким она и мечтала видеть своего гордого Робина.
Когда процессия прошла мимо, Джейн Дадли покачнулась и упала на землю.


При дворе происходили перемены. Королева, поначалу осыпавшая милостями Эдуарда Куртенэя, теперь ополчилась против него. Некоторые говорили, что это случилось потому, что она узнала о его развратных привычках, которым он предавался во время заключения в Тауэре. Куртенэй, несомненно, был распутником и не мог так сильно влюбиться в стареющую женщину, как пытался это показать. Другие, более осведомленные, объясняли перемену в ее отношении к молодому знатному джентльмену секретными переговорами, которые она вела с испанским послом, и тем фактом, что Филипп, сын императора Карла и наследник огромных владений, был вдовцом.
Ноайль, французский посол, добился тайной встречи с принцессой Елизаветой.
– Ваша милость слышали, что королева подумывает о браке с принцем Испании? – спросил он.
– Такие слухи существуют.
– Ваша милость должны понимать, что союз с Испанией будет весьма непопулярен в Англии.
– Королева хозяйка этой страны и самой себе. Она выйдет замуж за того, за кого пожелает.
– В стране есть множество людей, которые не потерпят брака с Испанией.
– Я никого из них не знаю.
– Знает ли ваша милость, что королева отвернулась от Куртенэя? Это потому, что она подозревает, к кому в действительности склоняются его привязанности.
Несмотря на то что Елизавета держала себя в руках, ее глаза оживились.
– Я не понимаю ваше превосходительство.
– Ваша милость – та, в которую он влюблен. Куртенэй так вами увлечен, что готов отказаться от сегодняшней короны в надежде на будущую.
Елизавета почувствовала опасность.
– Мне ничего об этом не известно, – проговорила она.
– Зато известно другим. Они говорят, что, если Куртенэй женится па вас, а вы получите то, на что имеете право, народ будет гораздо более счастлив, чем если увидит мужем королевы испанца.
Ее сердце забилось быстрее. Она вновь увидела службу в аббатстве, услышала крики пэров: «Боже, храни королеву Елизавету!»
И опять вспомнила женщину, увиденную в толпе, братьев Дадли, теперь ожидающих наказания за амбиции, которые им не удалось осуществить.
Ноайль между тем продолжал:
– У Куртенэя есть могущественные друзья в Девоне и Корнуолле. Ваша милость, вас ожидает великое будущее.
«Я иду на трон, ожидающий меня, – подумала она, – словно канатоходец над пропастью: один неверный шаг, и вниз… вниз, к несчастью, в камеру Тауэра, на плаху».
Ноайль желал предотвратить испанский брак любой ценой, ибо он был не в интересах Франции. Но хотел ли видеть на троне Елизавету?
Разумеется, тоже нет! В его планы входило создать ситуацию, которая устранила бы и Марию, и Елизавету, очистив дорогу для Марии, королевы Шотландии.
Елизавета с обидой поджала губы. Должно быть, французский посол считает ее дурой.
А как только он ушел, попросила аудиенции у Марии. Мария приняла ее, но, когда Елизавета преклоняла перед ней колени, она увидела, что Мария отныне не расположена к сестре по-дружески, и догадалась почему. Испанский посол, понимая непопулярность союза, который он пытался заключить между сыном своего господина и королевой Англии, знал, что существуют круги, которые предпочли бы посадить на трон Елизавету и позволить ей выйти замуж за Куртенэя. В этом случае Англия снова стала бы протестантской страной. Следовательно, посол Ренар убеждал королеву отправить Елизавету на плаху. Он считал, что принцесса причастна к заговорам против нее, обещал поймать Елизавету в ловушку и таким образом заставить Марию переступить через ее сентиментальные чувства к сестре. Однако Елизавета, при всей своей молодости и кажущейся невинности, оказалась гораздо хитрее послов. Ей всегда удавалось от них ускользнуть.
Сейчас, наблюдая за стоящей на коленях сестрой, Мария вспомнила предостережения Ренара.
– Ваше величество, – проговорила принцесса, – я хотела бы уехать в одно из моих деревенских поместий.
– Почему так? – спросила Мария.
– Мое здоровье слабеет. Мне необходим свежий деревенский воздух.
– Вы мне кажетесь вполне здоровой.
– Я очень страдаю, ваше величество. В деревенской тишине я могла бы изучать книги, которые ваше величество дали мне читать. Чувствую, что в тишине Вудстока или Хатфилда я могла бы достигнуть понимания истины.
– Вы останетесь здесь, – отрезала королева, – чтобы я могла знать, какие планы вы строите и кто вас окружает.
Елизавете было позволено удалиться. Она покинула апартаменты королевы очень неудовлетворенная, понимая, что настал один из самых критических периодов в ее полной опасностей жизни.


Очень странно, но на помощь ей пришел именно испанский посол, конечно сам того не желая.
Весть о том, что королева доброжелательно смотрит в сторону Испании, быстро распространилась по стране. А поскольку англичане ненавидели испанцев, то пошли разговоры о достоинствах Елизаветы.
Королева упрямо отказывалась признать законность рождения сестры. Казалось, что она боится сделать это, потому что народ мог решить, что более молодая протестантка, законная дочь Генриха VIII, будет лучшим правителем для Англии, чем его старшая дочь, католичка. Но настоящая причина заключалась в ином. Признать Елизавету законнорожденной можно было лишь одним способом – объявить брак отца с Катариной Арагонской недействительным. А таким образом незаконнорожденной получилась бы… Мария.
Испанский посол, желая ускорить события, весьма неразумно решил бросить тень на своего старинного врага Ноайля – одним мастерским ударом добиться того, чтобы Ноайля отправили во Францию, а Елизавету – на плаху. Он обвинил Ноайля в том, что тот якобы посещает комнаты Елизаветы по ночам, подготавливая заговор против королевы.
Нелепое обвинение быстро разрушили, потому что даже враги Елизаветы не могли обнаружить ни тени ее вины.
Стоя на коленях перед королевой, она заплакала:
– Я умоляю ваше величество никогда не доверять злобным россказням, которые распространяют обо мне, не дав мне возможность доказать свою невиновность.
Мария искренне верила в справедливость, а Елизавета удачно подобрала слова.
– Моя дорогая сестра, – отозвалась королева, – мне очень жаль, что о вас судили несправедливо. Примите эти жемчуга в знак моей привязанности.
Елизавета приняла жемчуга и поспешила воспользоваться ситуацией. Она подняла глаза па сестру и проговорила:
– Ваше величество так добры ко мне. Я знаю, что вы позволите мне оставить двор, чтобы я могла жить в тиши и побыстрее сделать то, что от меня желает ваше величество. Дайте мне ваше милостивое позволение уехать, чтобы я могла изучать книги, данные вами мне, быстрее научилась управлять своими мыслями и направлять их туда, куда будет угодно вашему величеству.
Позволение было дано. Елизавета с огромным облегчением уехала от неминуемой опасности.


Однако способ раз и навсегда избежать вечно угрожающей опасности существовал. Молодая принцесса часто думала о нем, но всегда отказывалась к нему прибегнуть. Этим способом было замужество.
В данный момент король Дании предлагал ей в мужья своего сына, Филиберта Эммануэля, герцога Савойского. Испания одобряла такой союз, и, следовательно, он получил должное внимание и со стороны королевы.
Тихой жизни в Эшридже не получилось. Елизавета постоянно была настороже и в каждом незнакомце, подъезжающем к дворцу, ожидала увидеть посланца от королевы с приказанием вернуться ко двору, за чем могли последовать тюремное заключение и смерть. Только выйдя замуж за иностранного принца, она могла спастись от этого вечного страха. Но это означало также и похоронить самую большую мечту. Став герцогиней Савойской, она уже никогда не услышит те магические слова, которые, возможно, через год, через два или пять—десять лет могут прозвучать: «Боже, храни королеву Елизавету!»
Нет, здесь она родилась, здесь и останется. Все ее надежды связаны с Англией. Временами Елизавете казалось, что ей никогда не удастся подняться по скользкой тропинке, ведущей к вершине амбиций. Ну что ж, говорила она себе, лучше свалиться с нее, чем вообще не попробовать подняться.
Она решительно отказалась от предложения герцога Савойского.
Королева и ее министры были раздражены, но не сильно; и эту тему временно перестали обсуждать.
Несколько недель прошли в деревне относительно спокойно, хотя от друзей Елизаветы, все еще остававшихся при дворе, приходили странные вести, которые могли привести как к триумфу, так и к катастрофе.
С протестом против испанского брака выступил Уайетт. Принцессе посылали письма с просьбами о поддержке, но она не захотела иметь ничего общего с мятежниками. Елизавета помнила: ее надежда на успех в выжидании. Куртенэй тоже был замешан в заговоре Уайетта, но она знала: как бы ни был красив этот человек, он слаб и ненадежен. Кроме того, даже если заговор окажется успешным, герцог Суффолк – один из его руководителей – наверняка постарается посадить на трон собственную дочь леди Джейн Грей, а вовсе не ее.
Нет! Мятеж не для Елизаветы.
И вскоре оказалось, что она была права, потому что Куртенэй в минуту паники стал предателем и признался Гардинеру в существовании заговора. Уайетт вынужден был начать действовать раньше времени. Мятеж провалился. Уайетт оказался под арестом. Куртенэя и Суффолка отправили в Тауэр. Был подписан приказ о безотлагательной казни леди Джейн и лорда Гилдфорда Дадли. Однако, к несчастью Елизаветы, адресованные ей письма Ноайля и Уайетта перехватили и предъявили королеве.
Когда пришло приказание явиться ко двору, принцесса поняла, что наступил самый страшный момент ее полной опасностей жизни.
Она могла сделать только одно – улечься в постель. Увы, заявила Елизавета гонцу, она слишком плохо себя чувствует, чтобы отправиться в путешествие; и в самом деле, была настолько напугана, что на этот раз ее болезнь была не совсем притворной. Елизавета не могла ни есть, ни спать и лишь лежала прислушиваясь в муках, не раздастся ли во дворе стук лошадиных копыт, возвещающих о прибытии людей королевы.
И они действительно скоро явились. Правда, не солдаты, присланные ее арестовать, а два королевских врача, доктор Венди и доктор Оуэн.
Трепещущие слуги принцессы сообщили ей об их прибытии.
– Я не могу их принять, – сказала она. – Я слишком больна, чтобы принимать посетителей.
Было десять часов вечера, но врачи решительно вошли в ее комнату. Елизавета надменно посмотрела на них.
– Неужели поспешность так велика, что вы не можете подождать до утра? – спросила она.
Они просили извинить их. Сказали, что очень огорчены видеть ее милость в таком тяжелом состоянии.
– А я совсем не рада видеть вас в такой час, – отозвалась Елизавета.
– Мы явились сюда по приказанию королевы, ваша милость.
– Вы видите меня несчастным инвалидом. Они подошли ближе к постели:
– Королева желает, чтобы вы покинули Эшридж завтра на рассвете и отправились в Лондон.
– В моем теперешнем состоянии я не могу предпринять такое путешествие.
Врачи сурово посмотрели на нее:
– Ваша милость может отдохнуть один день. Но потом мы непременно должны отправиться в Лондон, чтобы не вызвать недовольства королевы.
Елизавета смирилась. Она понимала: ее болезнь может предоставить ей отсрочку не больше чем на несколько дней.


Ее везли в карете, которую прислала за ней королева. В тот самый день, когда она выехала, леди Джейн Грей и ее супруг лорд Гилдфорд Дадли преодолели короткое расстояние между тюрьмой в Тауэре и эшафотом.
Некоторые из деревенских жителей вышли посмотреть, как проезжает Елизавета. И она видела их сочувственные взгляды. Вероятно, они думали о прелестной Джейн Грей, которой было всего лишь семнадцать лет и которая вовсе не стремилась стать королевой, но амбиции тех, кто ее окружал, толкнули ее к величию. Люди конечно же жалели эту юную девушку; а тут перед ними была еще одна – молодая принцесса, которая, возможно, разделит ее судьбу.
Впервые Елизавета была по-настоящему напугана. Она откладывала путешествие столько, сколько могла, надеясь, что со временем гнев Марии остынет. Каждый день отсрочки был важен. Первую ночь принцесса провела к Редберне, вторую остановку сделала в Сент-Олбанс. О, если бы она могла чуть дольше побыть в гостеприимном уюте особняка сэра Ральфа Раулетта! Но предстояло двигаться дальше – в Миммс и Хайгейт. Елизавета сделала все, чтобы задержаться в этих местах как можно дольше, так что поездка заняла десять дней – гораздо больше, чем было в действительности необходимо.
Прибыв наконец в Лондон, она увидела присмиревший Сити со множеством воздвигнутых виселиц. Люди висели на дверях собственных домов; мертвые головы выстроились на мосту. У лондонцев не хватило духу приветствовать принцессу, которая с грустью осознавала, что и ее собственная голова некрепко держится на плечах.
Однако, проезжая по улицам столицы, которая всегда была дружески настроена по отношению к ней, Елизавета постаралась сбросить с себя меланхолию. Она раздвинула занавески кареты, чтобы люди видели ее, всю в белом, в цвете, который не только подчеркивал ее роскошные волосы, но и, казалось, заявлял о ее безупречной невинности, и села, гордо выпрямившись, словно говоря: «Пусть делают с невинной девушкой все, что хотят». И если жители Лондона считали, что в такое время славить принцессу неразумно, то многие, не удержавшись, плакали и молились, чтобы ее не постигла участь леди Джейн Грей. Елизавету привезли во дворец Уайтхолл.


В пятницу, накануне Вербного воскресенья, в своих тщательно охраняемых апартаментах Елизавета услышала от слуг, что епископ Гардинер с несколькими членами Совета королевы направляется к ней с визитом.
Наконец он оказался перед ней – великий епископ Винчестерский, один из самых могущественных людей в королевстве и ее отъявленный враг.
– Ваша милость обвиняется в заговоре против королевы, – сообщил епископ. – Вы участвовали в заговоре Уайетта.
– Это ложное обвинение.
– Королева располагает письмами, которые доказывают, что вы говорите неправду. Ее величеству доставит удовольствие, если вы смените это место проживания на другое.
Елизавета не решалась далее возражать. То, чего она более всего опасалось, случилось.
– Сегодня вашу милость перевезут в Тауэр.
Принцесса пришла в ужас, но всеми силами постаралась этого не показать. Поэтому смело ответила:
– Я верю, что ее величество милостива и не станет заключать в подобное место искреннюю, невинную женщину, которая никогда не оскорбила ее ни мыслью, ни словом, ни поступком.
– Ее величество желает, чтобы вы сегодня же отправились в Тауэр.
Ей хотелось броситься на колени перед этими мужчинами, умолять их помочь ей доказать королеве ее невиновность, но вместо этого она стояла не шевелясь и надменно глядела на них.
– Прошу вас, милорды, – произнесла Елизавета, – либо представить мое дело королеве, либо попросить для меня ее милостивого разрешения увидеться с ней.
– Королева приказывает вам переехать немедленно, – повторил Гардинер.
Графа Суссекса растрогали ее молодость, мужество и отчаянная мольба. Он сказал:
– Если в моих силах окажется убедить королеву дать вам аудиенцию, я это сделаю.
После этих слов визитеры удалились, а она рухнула на стул, закрыла лицо руками и прошептала:
– Вот так и моя мать отправилась в Тауэр… Чтобы никогда не вернуться.


Всю ночь Елизавета ждала вызова от королевы. Слуги сообщили ей, что в садах, окружавших дворец, и в самом дворце полно стражников. Должно быть, опасались, что она попытается сбежать.
На следующий день приехал граф Суссекс и сообщил, что принцесса должна ехать в Тауэр немедленно, потому что баржа готова, а прилив не будет ждать. Она написала записку королеве и обратилась к Суссексу:
– Милорд, умоляю вас передать ее королеве. Граф поколебался, но не устоял перед ее мольбами.
Мария пришла в ярость. «Таковы, – кричала она, – хитрые уловки моей сестры!» Разве милорд Суссекс не понимает, что она заморочила ему голову и заставила пропустить прилив?
На следующий день было Вербное воскресенье, и ничто не смогло отменить отправку Елизаветы в Тауэр.
Направляясь к барже, она бормотала: – Да будет воля Господня. Я должна быть довольна, понимая, что это доставит удовольствие королеве! – Потом, повернувшись к мужчинам, сопровождавшим ее, с внезапным гневом воскликнула: – Удивительно, что вы, называющие себя благородными людьми и джентльменами, принуждаете меня, принцессу, дочь великого короля Генриха, отправиться в место заключения!
Они боязливо наблюдали за ней. Откуда им было знать, что она собирается сделать. Дюжие солдаты и государственные чиновники откровенно боялись этой стройной молодой девушки.
Баржа быстро пронеслась по реке, пока лондонцы были в храмах, чтобы они не могли увидеть, как везут Елизавету, и выразить ей свое сочувствие, в котором никогда ей не отказывали. Вскоре показался Тауэр – огромное серое обиталище мук, поражений и отчаяния.
Она увидела, что ее хотят вести в него через ворота Изменников, и это показалось ей страшным предзнаменованием.
– Я не сойду на берег здесь! – крикнула принцесса.
Шел дождь, и она подняла лицо, чтобы ощутить его капли, потому что когда еще ей доведется снова почувствовать их мягкость? «Как нежен дождь! – подумала она. – Как он добр в этом жестоком мире!»
– Ваша милость… – проговорил Суссекс.
– Должна ли я сойти на берег здесь? У ворот Изменников? Смотрите! Вы ошиблись с приливом. Как я могу сойти в воду?
Суссекс накинул свой плащ ей на плечи, чтобы защитить от дождя. С внезапным раздражением она скинула его и сошла с баржи. Вода была выше ее туфель, но Елизавета не обратила на это внимания и закричала звенящим голосом:
– Вот сходит на берег такая верная подданная, ставшая узницей, как никто другой, ступавший на эти ступени! Перед Тобой, о Господи, говорю это я, не имеющая других друзей, кроме Тебя.
Когда принцесса входила в Тауэр, многие тюремные надзиратели вышли посмотреть на нее, некоторые даже привели с собой своих детей. Их маленькие любопытствующие лица немного успокоили Елизавету. Она слабо улыбнулась малышам, и один маленький мальчик вдруг выбежал вперед, встал перед ней на колени и проговорил тоненьким голоском:
– Вчера вечером я молил Бога о спасении вашей милости, и сегодня тоже буду молить.
Елизавета положила руку на его голову.
– Значит, в этом скорбном месте у меня есть один друг, – сказала она. – Я благодарю тебя, дитя мое.
Несколько надзирателей воскликнули:
– Да хранит Господь вашу милость!
Она улыбнулась и присела на одну из мокрых ступенек, глядя на них почти с нежностью.
К ней подошел лейтенант Тауэра и стал умолять ее подняться.
– Потому что, мадам, – сказал он, – сидеть так не полезно для здоровья.
– Лучше сидеть здесь, чем в худшем месте, – откликнулась она, – потому что только одному Господу известно, куда вы меня посадите. – Но все-таки поднялась и позволила отвести себя в Тауэр вместе с теми немногими женщинами, которым разрешили ее сопровождать. Граф Суссекс все еще шел рядом с ней.
– Ваша милость, – пробормотал он, – вы понимаете, мне не нравится поручение, которое на меня возложили. Будьте уверены, я сделаю все, что в моей власти, чтобы облегчить ваше пребывание в этом месте.
Елизавету привели в приготовленные для нее апартаменты – самые строго охраняемые во всем Тауэре. И там, когда всхлипывающие дамы собрались вокруг нее, она вдруг почувствовала, что к ней вернулось мужество.
Итак, пришло то, чего она все время боялась. Но сейчас ее беспокоило другое – видел ли кто-нибудь, что она чуть не потеряла сознание, когда ее вели через ворота Изменников? И очень надеялась, что никто не заметил ее слабости.
Она принялась успокаивать своих дам.
– Все, что сейчас происходит, в руках Божьих, – утешала она их. – И если они пошлют меня на плаху, я не допущу, чтобы мою голову отсек английский топор. Я буду настаивать, чтобы это был меч из Франции.
Дамы поняли, что принцесса вспоминает мать, и заплакали еще горше, а она сидела прямо, высоко подняв золотую голову, и спокойно смотрела в будущее, которое обещало ей корону или меч из Франции.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Веселый господин Роберт - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Веселый господин Роберт - Холт Виктория



Это правдивый исторический роман, основанный на реальных прототипах и их жизни. Он показывает то, что я поняла в конце жизни. Если женщина чего-то хочет добиться в жизни, надо отказаться от любви. Мужчин не следует любить, их надо использовать. Мария Стюарт цеплялась за мужчин - и нам известна ее судьба. А Елизавета их использовала - и нам известна ее роль в истории.
Веселый господин Роберт - Холт ВикторияВ.З.,66л.
27.02.2014, 10.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100