Читать онлайн Вечный любовник, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вечный любовник - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вечный любовник - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вечный любовник - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Вечный любовник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 5
СОПЕРНИКИ

Утренняя заря дня святого Варфоломея осветила залитые кровью улицы, хотя бойня только начиналась.
Люди бегали по улицам, с их мечей капала кровь. Вопли преследователей и их дьявольский смех смешивались с мольбами о пощаде, а на крышах, на ступенях домов, в дверных проемах лежали тела мертвых или умирающих.
Повсюду в воздухе пахло кровью – такой резни Франция еще не знала.
Звонили колокола, люди кричали, падали на колени с мольбами о пощаде, но пощады не было. Не было ничего, кроме желания католиков покончить со всеми гугенотами в Париже.


«Это конец?» – задал себе вопрос Генрих. Взглянув на Конде, он понял, что тот думает о том же. Теперь стало ясно, зачем их вызвали в Париж. Свадьба была лишь ширмой, на самом деле решили заманить в Париж как можно больше гугенотов и перебить их здесь.
А они еще хотели потребовать наказания для покушавшихся на жизнь адмирала!
– Вчера мы были женихами, – произнес Генрих, – чтобы сегодня стать покойниками.
Конде ничего не ответил. Он молился, стоя на коленях.
В помещение, где были заперты Генрих и Конде, вошли король и Екатерина. Глаза Карла налились кровью, его одежда была в беспорядке.
– Вот они! – крикнул он. – Вот эти гугенотские свиньи!
Генрих решил, что настал его смертный час. Когда он со своими спутниками вышел из спальни, командир стражников сказал:
– Проводите короля Наварры и принца Конде в предназначенные для них помещения, а этих каналий отведите во двор, и пусть они получат то, что заслужили.
Генрих начал было протестовать, но ему сказали:
– Вы и месье Конде – пленники короля. И вам следует позаботиться о том, чтобы вас не постигла участь остальных гугенотов.
Зловещие слова. Когда же и с ними произойдет то же, что и со всеми гугенотами Парижа? Казалось, ждать осталось недолго.
– Вот они. Оба здесь! – крикнул Карл.
Он был похож на сумасшедшего, на губах у него пузырилась пена, на щеках играли желваки, а глаза были одновременно прекрасными и сверкали от ярости.
– Вы знаете, что там происходит? – воскликнул он.
– Боюсь, что резня, – ответил Генрих.
– Ты прав, брат. Ваши сторонники получают то, что заслужили все еретики.
– Ваше величество, задумайтесь, что все это значит.
– Задуматься? А разве я не думал обо всем этом последние дни… когда планировал это? Они умирают на улицах… умирают сотнями. Таков удел всех еретиков.
– Ваше величество, а Колиньи, которого вы так уважали…
– Колиньи! – воскликнул Карл. – Колиньи мертв. Я видел его голову. Ее принесли нам вместе с поздравлениями от месье де Гиза. А телом адмирала забавляются на улицах. Величайший вождь гугенотов! – Карл слегка всхлипнул, и его лицо сделалось почти детским. – Колиньи мертв, я вам говорю.
– Так они убили адмирала?
– Еретики! Гугеноты! – закричал Карл. – Они мертвы, все мертвы. Телиньи мертв. Ларошфуко мертв. Я не хотел, чтобы Фуко умирал. Я любил Фуко. Он был моим другом.
Королева-мать положила ладонь на руку Карла:
– Ваше величество забыли, зачем мы здесь.
– Нет, я не забыл. – Вся жалость с его лица пропала, и оно снова приняло сумасшедшее выражение. – Я пришел сказать: в моем королевстве не будет гугенотов. Ни одного. – Он схватил Генриха за руку и пристально посмотрел ему в глаза. – Брат, ты – гугенот, а гугеноты меня оскорбляют. Подойди к окну. Давай, иди сюда. Взгляни-ка, брат, и скажи, что ты видишь? Мертвые мужчины и женщины. И все они поражены праведным мечом католиков. Они умирают сотнями. Кузен Конде, подойди сюда. Взгляни. Я тебе говорю. Ты хочешь к ним присоединиться?
Генрих спросил:
– Так вы пришли нас убить?
В разговор вступила королева-мать:
– Король вовсе не намерен убивать своих родственников. Его величество просто хочет сказать, что он думает.
– А думаю я вот что! – крикнул Карл и вытащил шпагу. При виде блестящей стали глаза его засверкали. Он демонически засмеялся и приставил острие шпаги к горлу Генриха. – Месса, смерть или Бастилия. Делай выбор, кузен. Что?
Генрих инстинктивно отпрянул от шпаги. Сердце его колотилось. Он подумал: «О, Бог гугенотов и католиков, как я люблю жизнь! Разве я должен ее терять только потому, что не хочу слушать мессу?»
– Ваше величество, – проговорил он, – по-моему, вам следует немного подумать. Я ваш кузен, а после женитьбы стал вашим братом. Разве вам хочется, чтобы на вашей совести была моя кровь? Разве вам хочется, чтобы моя душа до самой смерти вас преследовала?
Карл убрал шпагу, стало видно, что он испугался. Карл боялся всего сверхъестественного, и слова Генриха о преследующей его душе возымели нужный эффект.
Он повернулся к Конде. Юный принц, потрясенный известием о гибели вождей гугенотов, твердо решил стоять на своем.
– Я предпочитаю умереть, но не предам мою веру! – воскликнул он.
Карл крикнул от ярости, опять поднял шпагу, но его остановил насмешливый взгляд Генриха Наваррского.
– Даю вам три дня, – заявил король. – Три дня на размышление, а потом мы с вами поговорим. Месса, смерть или Бастилия.
Генрих вздохнул с облегчением. Им дали отсрочку. Три дня жизни. О, гораздо больше. Стоит ли умирать за веру? У него ее и нет. Он верит исключительно только в себя и свое будущее.


Конде ходил взад-вперед по комнате.
– Что такое смерть, кузен? – размышлял он. – Если нам суждено умереть, мы должны встретить смерть достойно.
– Мы слишком молоды, чтобы умирать, – задумчиво ответил Генрих.
– Более достойной смерти нельзя и желать.
– По-моему, смерть никогда не бывает достойной.
– А смерть адмирала?
– Достойная? Застали врасплох в чьей-то спальне. Отрубили голову, а тело выбросили из окна. Как ты думаешь, кузен, что они делают с его телом? Вряд ли отдают ему почести. И ты это называешь достойной смертью?
– Колиньи погиб за веру. Он мог уехать из Парижа. Его предупреждали об опасности, но адмирал предпочел остаться.
– Он не мог предвидеть такого конца, кузен. А если бы мог его предугадать, возможно, предпочел бы уехать.
– Ты удивляешь меня.
– А ты меня – вовсе нет.
– Значит, ты пойдешь у них на поводу? Предашь истинную веру и станешь католиком?
– Если приходится выбирать между мессой и смертью, то я предпочитаю мессу. И ты тоже.
– Колиньи…
– Был стариком. А мы молоды. Когда я доживу до его лет, то, возможно, не стану так цепляться за жизнь. А сейчас я не хочу умирать. Я люблю этот мир и все, что он может мне предложить. Почему я должен бросить все это во имя догмы, которая, между нами, кузен, по-моему, не содержит ничего такого, из-за чего именно ей надо поклоняться. Я не религиозный фанатик, кузен. Я просто человек.
– Я не знал, что ты такой… слабак.
– Я знаю себя. И всегда лучше самому знать себя, чем если тебя будут знать другие. Послушай: в ближайшее время я стану католиком. И ты тоже, кузен. И ты тоже.
– Никогда! – воскликнул Конде.
Генрих поднял брови и саркастически усмехнулся.


Ужасные события тех августовских дней уходили в прошлое, перестали быть единственной темой разговоров во Франции и во всем мире, но они никогда не будут забыты. Королеву-мать, которую все обвиняли за это кровопролитие, – и во всех несчастьях, выпавших на долю страны, – ненавидели еще сильнее и открыто называли царицей Иезавелью.
type="note" l:href="#n_3">[3]
Король то впадал в меланхолию, то с ним случались приступы маниакальной ярости. Иногда он начинал причитать и говорить, что призраки Колиньи и его дорогого Ларошфуко преследуют его по ночам в спальне, их тела залиты кровью, и другие жертвы тоже находятся с ними рядом. Они обвиняют его, короля, и теперь он уже никогда больше не будет счастлив. Няня, добрая жена и возлюбленная Мари Туше старались его утешить, но это удавалось им лишь на короткое время, а потом вопли и стенания возобновлялись.
Во дворе стояла мрачная тишина, и все попытки устроить какое-то веселье заканчивались неудачами. Было слишком много гнетущих воспоминаний.
Единственным человеком, который выглядел беззаботным, был Генрих Наваррский. По сути, он был пленником, потому что ему не разрешалось покидать двор. У гугенотов, которые теперь более чем когда-либо нуждались в вожде, он вызывал разочарование. Они решили, что он никогда не сможет повести их за собой, и спрашивали себя, что бы подумала его мать и как бы она страдала, если бы увидела его теперь.
Ряды гугенотов заметно поредели, потому что резня была не только в Париже, католики взялись за оружие по всей Франции. В провинциальных городах избиение продолжалось. В Дижоне, Блуа и Туре крови пролилось не меньше, чем в Париже. Правда, южнее, в провинциях Дофине, Бургундия, Овернь и других, такого накала страстей не было, но, когда туда приехал священник и сказал людям, будто явившийся святой Михаил объявил, что небеса жаждут крови гугенотов, там тоже началась бойня.
Весь католический мир ликовал, а протестантский был повергнут в ужас. Но наконец все закончилось, и многие из тех, кто планировал эту резню, начали сожалеть о содеянном.
Генрих Наваррский без особого сопротивления стал католиком. Оставаясь наедине с собой, он только пожимал плечами. Жизнь стоит мессы, говорил он себе. Говорили, что он легкомыслен и его нечего бояться! Его называли королем, у которого нос больше его королевства, и когда люди вроде Генриха де Гиза играли с ним в теннис, то не выказывали ему никакого уважения. Генрих принимал все эти насмешки с улыбкой. Вызвать у него негодование было невозможно, раззадорить его могли лишь женщины. В ухаживаниях за ними он был неустанен и постоянно менял любовниц. «Ну и вождь! – говорили католики. – Хорошо, что Жанна и Колиньи умерли, а он занял их место». «Какая трагедия!» – печалились гугеноты.
Конде тоже недолго сопротивлялся, вскоре, как и Генрих, он решил, что жизнь дороже. А по прошествии нескольких месяцев, чтобы умилостивить своих тюремщиков, даже стал ревностным католиком, причем таким набожным, что, на потеху двору, забыл обо всем остальном, в том числе и о своей молодой жене.
Шутки ради Анжу решил соблазнить бедную Марию Клевскую и быстро достиг успеха к пущему удовольствию двора.
«Вот видите, – гласил приговор, – эти гугеноты, которые порицали нас за наше веселье, сами тоже люди. Конде превратился в правоверного католика, когда это стало ему выгодно; его жена, не такая религиозная, ищет удовольствий в другом месте; что касается Наваррского – то о нем вообще нечего говорить. Это простой гасконец, который думает только о том, как бы провести ночь с симпатичной женщиной – и лучше всего не с той, с которой уже был накануне».
«Вот что они об мне думают!» – размышлял Генрих. Но это его только радовало. Всегда лучше, если у твоих врагов о тебе неверное представление.
Что касается любовных утех, то людская молва была права. «Я молод и таким уж уродился», – говорил он себе. Он действительно нашел, что лучше перекраситься в католика, чем умереть. И никто не мог понять, что сделал это Генрих не потому, что жизнь для него оказалась дороже принципов, а потому, что у него не было принципов, которые стоили бы жизни. Для него то, как люди молятся, не имело никакого существенного значения; и у католиков, и у гугенотов Бог один, и одна-другая месса ничего не меняет. Генрих считал, что люди могут молиться так, как им угодно, а религиозная нетерпимость – большая глупость. Поэтому, когда к его горлу приставили клинок и потребовали сделать выбор между мессой и смертью, он выбрал жизнь, ибо месса ничего особенного для него не значила, он принял ее без опасения, что его душа понесет за это наказание.
Люди не понимали Генриха Наваррского. Он никогда не изображал из себя героя, потому что не был таковым. А его постоянные интрижки не вызывали у него стыда, потому что он не находил в этом ничего дурного.
Одно не вызывало сомнения. Ему только на руку, что его считают легкомысленным повесой. Положение его было опасным. Потому что в случае смерти Карла, у которого не было детей – а король становился слабее день ото дня, – и если умрут его братья, не оставив после себя сыновей, именно он, Генрих Наваррский, должен взойти на французский трон. Правда, до этого еще очень далеко, но смерть никогда не заставляет себя долго ждать, а наследные принцы не отличаются крепким здоровьем.
За месяцы, прошедшие после Варфоломеевской ночи, Генрих понял, что положение его очень сложное. По сути, он пленник, и все его попытки уехать в Беарн пресекаются. Королева-мать глаз с него не спускает. Поэтому ему надо быть осмотрительным, если он не хочет, чтобы в его кубке оказался итальянский яд.
И Генрих продолжал вести легкомысленную жизнь, создавая впечатление, будто, кроме юбок, у него ничего другого на уме нет. А женщин вокруг было много, и он никогда ни в кого не влюблялся надолго. Его отличали легкий нрав, истинно галльская веселость, остроумие, покладистость, несмотря на отсутствие учтивости и небрежность в одежде, нелюбовь к мытью и духам. Но Генриха все равно любили, капризным придворным дамам он даже нравился своей грубоватостью.
Любили все, кроме одной. Марго ясно дала понять, что не в восторге от него. Это его вполне устраивало. Пусть у нее будут любовники – она завела бы их и без его позволения. И он, и она могут сами о себе позаботиться.
Их брак был им не в тягость. Оба понимали это, ценили терпимость друг друга и стали добрыми друзьями. Марго в знак этого помогла Генриху подружиться с Алансоном. Она хотела, чтобы они сблизились, и это произошло.
Теперь они часто собирались втроем, чтобы поговорить. Алансон по секрету сказал Генриху, что интересовался гугенотской верой. Он был в обиде, что от него скрыли готовящуюся резню, и ревновал к своему брату Анжу. Генрих находил дружбу с Франциском небесполезной для себя.
Шли месяцы, и если всем стало казаться, что Генрих совсем забыл о своих обязанностях по отношению к Наваррскому королевству, то именно такое впечатление он и хотел создать.


Екатерина, более проницательная, чем другие, разделяла общее мнение о своем новом зяте, но ее беспокоила крепнущая дружба между ним и ее младшим сыном, Алансоном. Тут могла таиться какая-то опасность, потому что, хотя у Наваррского вроде и не было никаких амбиций, она считала его склонным к интригам. Что касается Алансона, то тот родился бузотером, а с тех пор, как стал ненавидеть своего старшего брата, Анжу, которому предстояло стать королем Франции, Екатерина решила, что он что-то замышляет. Кроме того, отношения между Марго и Анжу тоже стали портиться, а уж она-то – прирожденная интриганка. Нет, в том, что эти трое собираются вместе и, возможно, строят какие-то планы, не было ничего хорошего.
Обеспокоенная Екатерина решила разрушить дружбу Алансона с Генрихом Наваррским.
Слабостью Генриха было его увлечение женщинами, и она поняла, как ей повлиять на ситуацию.
Вряд ли другая женщина, чьи молодые годы позади, и даже молодая, отличающаяся хорошей внешностью, будет окружать себя красавицами. Но именно так поступала Екатерина. Ее фрейлины были все как на подбор. Более того, в ее свиту принимались только те, кто отличался искусством соблазна, потому что их основной обязанностью было выполнять приказания королевы-матери, то есть выбирать себе тех любовников, на которых она им укажет.
Хотя то, за что фрейлины Екатерины попадали в ее свиту, ни для кого не было тайной, их жертвы позволяли кружить себе головы, и, если это продолжалось долго, их сопротивление ослабевало.
Теперь Екатерина стала искать в своем «летучем эскадроне» – его прозвали так, потому что все ее фрейлины были прекрасными наездницами, – женщину, способную справиться с ее заданием.
Выбор пал на Шарлотту де Сов – молодую, красивую, а также остроумную и рассудительную. Любвеобильность Шарлотты не знала границ, а ее муж, барон, явно не мог удовлетворить ненасытность жены. Статс-секретарь, хороший политик, он интересовался больше своими делами, чем спальней. Шарлотту выдали за него замуж в семнадцать лет, а теперь ей было около двадцати трех, она уже стала настоящей светской львицей. У нее были любовники для собственного удовольствия, а теперь ей предстояло завести еще двоих по долгу службы.
Екатерина послала за Шарлоттой, а когда та явилась, обняла ее. Потом отпустила, внимательно посмотрела на ее красивое чувственное лицо и сказала:
– Иногда я думаю, что если ты и не самая красивая женщина при дворе, то точно самая соблазнительная.
Шарлотта опустила глаза:
– Эта честь принадлежит королеве Наварры, мадам.
– Королевам, Шарлотта, всегда говорят, что они красивее простых женщин. Корона всегда усыпана комплиментами. Даже меня раз или два называли красавицей, когда я была королевой Франции. – Екатерина рассмеялась, и Шарлотта чуть было к ней не присоединилась, но вовремя спохватилась. – Ты выглядишь соблазнительно, как никогда, моя дорогая, – продолжила королева-мать. – Ну и хорошо. Я хочу, чтобы ты очаровала двух моих друзей.
– Двух, мадам?
– Не изображай, будто ты испугана. Двумя больше – что с того? Ты вот не спрашиваешь их имен, а эти двое более чем достойные для тебя господа, дорогая Шарлотта. Король и принц. Ну, что скажешь?
– Скажу, что если такова воля вашего величества…
– Ничего другого я от тебя и не ждала, Шарлотта. Это мой младший сын и мой зять. Надо их рассорить. Полагаю, принц быстро начнет ревновать… и мой зять тоже, если, конечно, он способен влюбиться хоть в одну женщину. Разрушь их дружбу… а пока будешь этим заниматься, разузнай, о чем они говорят друг с другом. Но твоя главная задача – сделать их врагами.
– Сделаю все, что в моих силах, мадам.
– Тогда, моя детка, желаю удачи.
Шарлотта сделала реверанс, и Екатерина, посмеиваясь, снова взяла ее за плечо.
– Разузнай также, почему мой зять, женатый на самой привлекательной – за исключением одной или двух деталей – женщине двора, постоянно обращает свой взор на других. У них странные отношения. А теперь – за дело. Я буду следить за твоими успехами.
Немного расстроенная, Шарлотта ушла, думая, что вполне могла бы обойтись без такого поручения. У нее уже были любовники, которых она сама выбрала, и ей одинаково не нравились ни тщедушный Алансон, ни грубоватый беарнец.


Генрих влюбился. Это увлечение сильно отличалось от тех многочисленных интрижек, которые были у него после свадьбы. Красивая и страстная Шарлотта де Сов оказалась во всех отношениях идеальной любовницей. Их, как ему представлялось, свел случай: она пришла в его покои с посланием к Марго от королевы-матери, а так как Марго не было, Шарлотта попросила аудиенции у короля Наварры, чтобы передать послание ему. Что это было за послание – Генрих вскоре забыл, да это и не важно, в первые мгновения он вообще забыл, что на свете существуют другие женщины, на которых стоит обратить внимание.
Генрих стал за ней ухаживать, на это потребовалось времени больше, чем когда-либо, но цель оправдывала все приложенные усилия. Потом ему стало казаться, что она любит его так же сильно, как он ее, Шарлотта доказывала ему это с большим мастерством, а он был не новичок в искусстве любви.
– Клянусь Матерью Божьей, – говорил Генрих сам себе, – я не знал настоящей любви, пока не встретил Шарлотту.
Он не мог долго оставаться без нее, а она постоянно ускользала, объясняя, что у нее много обязанностей в покоях королевы-матери и у нее нет возможности приходить к нему так часто, как ей хотелось бы. Ему следует набраться терпения.
Генрих отвечал, что Шарлотта стоит любого терпения. Никакая другая женщина не могла его удовлетворить с тех пор, как он узнал ее.
И он действительно не находил себе места, когда они были врозь. Его теперь не устраивали короткие любовные акты в кухонных лабиринтах со служанками. Близость с женщиной не доставляла радости, если это была не Шарлотта.
Но фрейлине приходилось выполнять свои обязанности, он это понимал. В тот день она сказала ему, что ее вызвали в покои королевы-матери шить рубашки для раздачи бедным.
При мысли о том, что его дорогая Шарлотта должна заниматься грубым шитьем, Генриха охватило негодование, но она опять уговорила его, что ему надо набраться терпения.
Он не мог усидеть в своих покоях. Возможно, следовало пойти поиграть в жё-де-пом, потому что больше делать было нечего. Однако Генрих никуда не мог пойти без того, чтобы за ним не следовали по пятам шпионы королевы-матери и стражники, напоминая ему, что он остается пленником. Не то чтобы его это сильно беспокоило, потому что, влюбившись, он больше не думал о том, как бы покинуть французский двор. Лучше быть здесь пленником, но с Шарлоттой, чем на свободе в Беарне, но без нее.
Генрих вышел из своих покоев, а когда проходил мимо дверей Алансона, услышал веселый смех. Алансон с женщиной? Везет же ему, что его может удовлетворить кто угодно!
В другой раз Генрих распахнул бы дверь и пошутил бы над своим дружком, застав его врасплох в самый неподходящий момент, но сейчас у него было совсем другое настроение.
Один из придворных с усмешкой сказал:
– Кажется, ваше высочество, герцог хорошо проводит время.
– Похоже на то, – согласился Генрих.
– У него новая любовница и очень симпатичная.
– Рад это слышать. Он мой друг и заслуживает хорошего жребия.
– Это одна из фрейлин королевы-матери. Из ее «летучего эскадрона» – самого очаровательного из всех.
– И самого опасного, – добавил со смешком Генрих.
– А любовница герцога – ярчайшее его украшение.
– Ну, это невозможно.
– Разве ваше высочество не считает мадам де Сов самой привлекательной в эскадроне королевы-матери?
Генрих остановился и уставился на своего собеседника.
– Ты лжешь, – сказал он.
– Отнюдь, – возразил тот, улыбаясь, потому что лишь выполнял приказание королевы-матери дать понять этому корольку, что у него есть соперник.
– А я говорю – лжешь! – воскликнул Генрих в приступе ярости.
– Ваше высочество может убедиться в истинности моего утверждения.
Логика Генриха всегда убеждала.
– Ты прав, – согласился он и без колебаний распахнул дверь в покои Алансона.
Мадам де Сов пребывала в объятиях герцога, одежда находилась в очаровательном беспорядке. Соперничество началось.


Было приятно забыть об ужасах недавнего прошлого и позабавиться игрой в соперничество. Генрих вскоре обнаружил, что страсть к Шарлотте не поглощает его целиком. После первого потрясения он перестал корить Алансона и понял, что Шарлотта натура столь же чувственная, как он сам, и так же нуждается в любовниках, как он в любовницах. Выяснилось, что он и Алансон у нее не единственные. Шарлотту находил неотразимой сам Генрих де Гиз, и тогда Генрих Наваррский был вынужден признать, что она сама конечно же предпочитает этого неотразимого мужчину ему и тщедушному Алансону. Но он увлекся игрой в соперничество и посвящал все свое время выдумыванию разных козней для Алансона. Тот платил ему той же монетой, Марго бранила обоих, говоря, что над ними насмехается весь двор.
Тем временем Шарлотта продолжала вносить между ними разлад. Она настраивала Генриха против Марго, Атансона против Генриха, и могло показаться, что с успехом выполняет данное ей королевой-матерью поручение. Но на самом деле Генрих Наваррский ничему не отдавался до конца, даже Шарлотте.
В то время как при французском дворе разыгрывался этот маленький фарс, гугеноты твердо держались в Ла-Рошели. Им хотелось, чтобы вся страна видела: хоть гугеноты и потеряли своих лучших вождей в Варфоломеевской резне, а те, на кого могли бы положиться, оказались слабаками, они готовы сражаться до конца за дело, которое считают правым.
Пришло время заканчивать забавы с соперничеством из-за Шарлотты. Анжу повел армию католиков на осаду Ла-Рошели. Для Алансона было делом чести сопровождать брата, а так как Генрих Наваррский и Конде приняли католичество, им надлежало доказать свою верность новой вере с оружием в руках. Однако Генриху это очень не нравилось. Одно дело – слушать мессу в обмен на жизнь, и совсем другое – сражаться против гугенотов.
Он и Конде с большой неохотой отправились в поход. Что касается Алансона, то его ненависть к брату была настолько велика, что он больше думал, как бы ему посильнее досадить, нежели помочь в боевых делах.
Отношение матери к Анжу только усиливало пыл Алансона. В ее глазах средний сын был всегда и во всем прав. Она обожала Анжу, а так как больше никто на земле не мог тронуть ее сердце, ее любовь казалась еще более удивительной. Алансона же Екатерина старалась при каждом удобном случае унизить, в эти моменты, казалось, она просто забывала, что он ее родной сын. По ее мнению, унижая его, она возвышала Анжу.
Несмотря на любовь к роскоши и великосветские манеры, Анжу был доблестным воином, однако ему вряд ли было суждено победить, постоянно сталкиваясь с равнодушием Генриха Наваррского, мелкими пакостями младшего брата и недоброжелательностью Конде. Вдобавок увлечение Анжу женой Конде, Марией Клевской, перешло в сильную страсть, он очень тосковал без нее.
Поговаривали, что Анжу хочет поставить Конде на такую позицию, где ему будет трудно уцелеть; тогда Мария станет свободной и сможет снова вступить в брак. Поскольку Анжу был главнокомандующим, ему ничего не стоило приказать мужу своей любовницы встать на передней линии огня.
Конде, который все это осознавал и совсем не желал себе такой участи, еще и поэтому стал злейшим врагом Анжу.
Такой разлад в рядах католиков никак не способствовал их боевым успехам, но они стали еще более недостижимыми после события, которое гугеноты посчитали чудом. Запасы провизии в Ла-Рошели подходили к концу, и в это время к берегу волнами прибило огромное количество моллюсков, которых можно было использовать в пищу.
Осада стала казаться католикам делом безнадежным, и тут произошло еще одно событие, приведшее к прекращению активных боевых действий. Умер польский король, и поляки избрали своим новым правителем Анжу.
Заключили мир. Гугенотские города Ла-Рошель, Ним и Монтабан получили свободу вероисповедания, право справлять свадьбы и устраивать крестины у себя в домах.
Генрих Наваррский и Алансон вернулись ко французскому двору, к Шарлотте, их соперничество возобновилось, как будто и не прерывалось войной.
Анжу отправился в Польшу, а Карл становился все более ненормальным, физически слабея день ото дня. Генрих все еще был увлечен Шарлоттой и подшучивал над Алансоном, но зорко следил за развитием событий. Он понимал: если Карл умрет, Алансон может попытаться захватить трон, но Екатерина никогда этого не допустит, так как на престоле она видит только Анжу, и никого другого. Что, если братья вступят в схватку? Что, если оба в ней погибнут?
Однако как-либо показывать свою озабоченность происходящим было совершенно незачем, поэтому Генрих делал вид, будто его занимает только Шарлотта.
В это время Алансон все больше проявлял интерес к гугенотской вере, нередко дискутируя с Генрихом на религиозные темы. Вынужденный против своей воли принимать участие в осаде Ла-Рошели, Генрих сильно на это досадовал. Находясь в лагере рядом с этим городом, он вспоминал, как впервые приехал туда, оставив Флоретту, как его мать представила его гугенотам и он поклялся служить им. Генрих по-прежнему полагал, что глупо умирать за религиозные убеждения, тем более что их у него не было, но испытывал стыд оттого, что ему пришлось выступать с оружием в руках против друзей матери.
Генрих дал себе слово доказать гугенотам, как только ему удастся покинуть французский двор, что он вынужден был так поступать ради спасения своей жизни. Ведь живой он будет им полезнее, чем мертвый.
В силу всего этого интрига с Алансоном занимала его все больше.
С Варфоломеевской резни прошло почти два года – как считал Генрих, пустых и бесполезных для него. Он часто думал о Наварре, ему очень хотелось туда вернуться. В недобрый день он прибыл в Париж, чтобы жениться на Марго.
Интерес Алансона к делу гугенотов стал им известен, как и его дружба с Генрихом. Гугеноты послали обоим секретное письмо, в котором просили их оставить французский двор, присоединиться к ним, а они готовы признать их своими вождями.
Алансона заинтересовала возможность стать вождем гугенотов. Он жаждал отомстить братьям и матери за их недоверие к нему накануне Варфоломеевской ночи. Так почему бы ему не перейти на сторону гугенотов? Это был единственный способ выступить против брата Анжу, матери и короля.
Он начал строить планы, но до того неловко, что королева-мать обо всем узнала и, в страхе перед местью гугенотов за Варфоломеевскую ночь, увезла двор в Венсенский замок, захватив с собой в качестве пленников Алансона и Генриха, которого она подозревала в сговоре с сыном.
Правда, этот страх стал забываться, когда последнего любовника Марго, графа де Ла Моля, и его друга, графа Аннибала де Коконнаса, арестовали по обвинению в попытке организовать покушение на короля. Но Алансон с Генрихом попали под подозрение, как участники этого.
Карл с каждым месяцем становился все слабее и очень боялся покушений на свою жизнь. Его страх особенно усилился после того, как он поверил, будто ему угрожают сверхъестественные силы. На суде над Ла Молем и Коконнасом выяснилось, что главный астролог королевы-матери, Козимо Руджери, изготовил восковую фигуру Карла и ее лицо протыкали раскаленными иглами. Узнав об этом, Карл так затрепетал, что Мари Туше с няней всерьез опасались за его жизнь. Король кричал, что больше никогда не будет счастлив, потому что призраки убитых гугенотов будут его преследовать, пока он не погибнет. Напрасно няня и любовница пытались убедить его, что он не виноват в этой резне. Конечно, он был тогда королем, но ведь не планировал такой бойни. Просто его охватило общее безумие.
– Все равно в ответе король, – причитал он. – Я и сейчас король. Но мне уже немного осталось, моя дорогая Мари… уже немного осталось, моя добрая няня. Они идут за мной… все дьяволы ада. Они уже рядом, и спокойствия мне никогда не будет. Даже мои братья Алансон и Генрих Наваррский что-то злоумышляют против меня.
Напрасно они клялись, что не строили никаких враждебных планов против короля, напрасно Ла Моль уверял, что приходил к Руджери по делам любовным и восковая фигура изображала не короля, а любимую им женщину. Карл никому не верил. Алансон с Генрихом избежали казни, но Ла Моля и Коконнаса приговорили к смерти и обезглавили.
После Варфоломеевской ночи Карл не знал покоя и понимал, что больше никогда не будет счастлив. Он боялся всего на свете, так как не мог быть уверен, что кто-то не попытается ему отомстить за эту резню. Король вздрагивал по ночам при каждом шорохе, даже легкое колыхание штор вызывало у него панику. Боялся он и смерти, потому что не знал, какое наказание ждет в потустороннем мире человека, повинного в таких злодеяниях.
Мари Туше и няня пытались убедить его, что он невиновен, но в ответ Карл лишь слабо качал головой.
– Париж ненавидит меня, – стонал он. – Я чувствую, как меня повсюду окружает злоба. Мне снятся улицы, залитые кровью, все стены домов которых покрыты кровью, как в ту ночь.
По просьбе Карла ему принесли одну из корон святой Женевьевы, и он молил святую Женевьеву заступиться за него. Король надеялся, что Париж простит его, если он вымолит прощение у покровительницы города.
По ночам его вопли разносились по всему Лувру.
– Улицы залиты кровью! – кричал он. – Трупы плывут по реке, как баржи. Господи, смилуйся надо мной! Что со мной станет? Что станет с Францией? Мне конец.
Няня старалась ему внушить, что ответ перед Богом за Варфоломеевскую ночь будут держать те, кто заставил короля принять в этом участие.
– Если бы я только мог поверить тебе, няня, – стонал он. – Если бы я только мог в это поверить!


Король умирал, и во дворце царила напряженная атмосфера. Настороженная Екатерина постоянно находилась в его спальне. Она уже отправила посланников в Париж с просьбой к Анжу незамедлительно вернуться на родину. Алансон тоже был на взводе: не настал ли момент, чтобы попытаться захватить власть? Но колебался. Он всегда слишком долго проявлял нерешительность и никогда ни в чем не был уверен. И как все в семье, ужасно боялся матери. Алансон обратился за советом к Генриху Наваррскому, но тот остался безучастен, так что ему больше не с кем было поговорить о своих делах, кроме как с Шарлоттой.
«Должен ли я действовать? Или нет? – маялся Алансон. – Последует ли кто-то за мной? И насколько верными они мне будут? И что, если все закончится неудачей?»
Представляя гнев матери, Алансон впадал в уныние. Вот если бы только можно было положиться на Наваррского… Нет, конечно, нельзя.
Между тем король доживал последние часы.
Его мать настояла на том, чтобы он подписал документ, согласно которому она назначалась регентшей до возвращения во Францию короля, который будет наследовать Карлу, – его брата Эдуарда Александра, известного как Генрих, герцог Анжуйский.
– А теперь, – воскликнул Карл, когда эта церемония закончилась, – приведите ко мне моего брата.
Когда пришел Алансон, Карл отвернулся и пробормотал:
– Это не мой брат. Я имел в виду Наваррского.
Привели Генриха, который, идя к королю в окружении стражников, с беспокойством думал о том, что его ждет. Но когда вошел в покои короля, увидел, что лицо Карла засветилось радостью.
– Брат! – воскликнул он, протягивая к нему руки.
Генрих опустился на колени у кровати, поцеловал холодную руку.
– Я – твой добрый друг, – сказал король. – Если бы я следовал советам моих близких и приближенных, тебя бы уже не было на свете. Но я всегда хорошо к тебе относился, Наваррский. А теперь хочу тебя предупредить…
Генрих затаил дыхание, потому что Карл сделал паузу и в глазах его появился страх.
– Подойди поближе, брат. Екатерина сделала шаг к кровати.
– Брат, я тебя предостерегаю. Будь осторожен. Не доверяй…
– Король очень утомлен, – перебила его королева-мать. Она встала рядом с Генрихом, положила руку на лоб Карла. – Мой дорогой сын, не говори того, о чем тебе потом придется пожалеть.
– Уже поздно о чем-то жалеть. Я хочу сказать правду. Я хочу помочь Наваррскому, потому что он мой брат и всегда мне нравился. Брат, думаю, ты меня понимаешь. Прощай, Наваррский. Я рад, что у меня нет сына, который мог бы надеть корону. Жизнь короля полна опасностей… а если бы он был молод и неискушен… и вокруг него были бы все эти люди… – Его лицо внезапно скривилось от боли. – Реки крови… повсюду на улицах Парижа… – забормотал он.
Екатерина обошла кровать и слегка коснулась плеча Генриха.
– Он отходит, – сказала она.
Генрих поднялся. Екатерина была права. Губы Карла продолжали шевелиться, но маска смерти медленно наползала на его лицо.
В течение часа новость разлетелась по дворцу и его окрестностям.
– Король Карл IX умер. Да здравствует король Генрих III!
«Только новый король и Алансон между мной и троном, – подумал Генрих. – Карл был прав. Мне угрожает опасность. Мудрый человек, любящий жизнь, всегда предпочитает наблюдать за ходом развития событий с безопасного расстояния, – размышлял он далее. – А если этот человек король, или королек, как меня называют, то ему лучше наблюдать за ними из своего королевства, которому в любом случае не стоит так долго оставаться без своего правителя». Но как бежать в Беарн? Это больше всего занимало Генриха. Королева-мать словно читала его мысли. В ее глазах он был корольком без амбиций. Но дружен с Алансоном, возможно, был связан с Ла Молем и Коконнасом, не исключено, что плетет интриги с Марго. Недаром полубезумный Карл почувствовал в этом человеке какую-то силу, несмотря на всю его внешнюю беззаботность. Екатерина и сама в молодости была совсем другой. Кто бы мог разглядеть тогда в скромной улыбчивой женщине, всегда со всеми согласной, ядовитую змею, угадать, что в ее груди горит самолюбивое пламя, что она жаждет власти и обладает талантом убирать со своего пути всех ей неугодных? Нет, с этим беарнцем надо быть настороже.
Королева-мать решила не спускать глаз с короля Наварры. И пока Генрих думал о том, как бы ему вернуться в Беарн, она размышляла о том, как этому воспрепятствовать.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вечный любовник - Холт Виктория


Комментарии к роману "Вечный любовник - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100