Читать онлайн Три короны, автора - Холт Виктория, Раздел - ВЕРА И СМЕРТЬ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Три короны - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Три короны - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Три короны - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Три короны

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ВЕРА И СМЕРТЬ

Настало тринадцатое января – день, значивший очень многое для членов королевской семьи, а следовательно, и для всей Англии.
Стоя на коленях в кресле, Мария смотрела на мелкие хлопья снега, кружащиеся за окном. Оттуда доносились мерные удары колоколов. В городских соборах звонили по великомученику Карлу.
Мария не понимала, почему ее дедушка был объявлен мучеником; она лишь знала, что говорить о нем полагается торжественным, тихим голосом. Когда о великомученике Карле упоминали в присутствии ее отца, тот с благоговением умолкал – и она не смела задавать лишних вопросов, боясь невзначай задеть его чувства. Впрочем, ей доводилось слышать о том ужасном дне. А в Уайтхолле было даже одно место, от которого она всегда отводила глаза. Там-то и произошло событие, до сих пор отбрасывающее тень на их семью и обсуждавшееся только раз в году – вот в этот морозный январский день.
Мария подышала на стекло, ладошкой протерла оттаявшее пятно. На улице было очень холодно. Может быть, все-таки расспросить отца? – подумала она. Разумеется, не сегодня, а потом, когда у него будет хорошее настроение. Тогда он посвятит ее в тайну семьи, и эту неприятную тему можно будет забыть.
Внезапно она вздрогнула: кто-то стоял за ее спиной. Оглянувшись, она увидела плутовато улыбавшуюся Елизавету Вилльерс.
– Давно стоишь? – поинтересовалась Мария.
– Какая разница?
– Елизавета, я задала вопрос.
– Я тоже.
– Отвечать вопросом на вопрос – дурная манера, Елизавета. Та засмеялась. Будто Мария сказала такую глупость, что даже и объяснять не имело смысла – все равно не поймет.
– На утренней верховой прогулке я видела короля. Он был с моей кузиной Барбарой Вилльерс, – небрежно заметила она.
Мария вздохнула. Елизавета никогда не упускала случая упомянуть о своей кузине Барбаре Вилльерс, которую неизменно называла ее полным именем: в отличие от остальных сестер, просто Екатерины или просто Анны. С самой Барбарой Мария еще не встречалась, но очень много слышала о ней – так много, что уже устала от нее. «Моя кузина Барбара Вилльерс имеет больше власти, чем королева». «Как моя кузина Барбара Вилльерс пожелает, так и будет». «Мою кузину Барбару Вилльерс король любит больше всех на свете». «Настоящая королева – моя кузина Барбара Вилльерс, а не Екатерина».
Мария не верила. Ей нравилась добрая тетя Екатерина – так же, как и дядя Карл; когда они были вместе, никто бы не подумал, что Екатерина – какая-то ненастоящая королева.
– Ты только и говоришь, что о своей кузине Барбаре Вилльерс, – отвернувшись к окну, сказала Мария.
– А тебе, должно быть, хочется побеседовать о Маргарите Денхем, которую убили по вине твоего отца?
– О чем ты? Я тебя не понимаю.
– Ты еще ребенок – и ничего не знаешь. Пожалуй, тебе и в самом деле невдомек, почему в городе объявлен траур. Ведь тебе известно только то, что сегодня тринадцатое число, да? Так вот, можешь не обольщаться – у нас никто и не собирается грустить. Это событие произошло слишком давно, чтобы все еще имело смысл притворяться. Слишком давно! Еще до моего рождения!
– Какое событие?
– Как какое? Естественно – казнь, из-за нее-то и скорбь. Да только все это – чистой воды показуха, вот что я тебе скажу.
– Когда состоялась казнь?
– А ты не знаешь?
Это была ее любимая присказка. Собираясь о чем-либо поведать, Елизавета прежде всего выражала недоумение по поводу беспросветного невежества ее собеседника. Впрочем, в данном случае Мария даже не пыталась создать видимость обратного положения дел.
– Нет, – призналась она.
– Его отвели в церемониальную залу и отрубили голову.
– Кому?
– Карлу Первому. Твоему деду.
– Кто это сделал?
– Ну, разумеется, парламент. Кто же еще?
– Не может быть.
– Очень даже может, – злорадно усмехнулась Елизавета. – Именно так у нас расправлялись с неугодными королями и королевами.
Елизавета умела разыгрывать эффектные сцены. Произнеся последние слова, она повернулась и пошла к выходу, а Мария осталась сидеть у окна – расстроенная, почти испуганная. Ей уже не хотелось смотреть на улицу, любоваться кружащимися снежинками и запорошенными деревьями. При каждом ударе колокола она теперь вздрагивала. Весь мир вдруг стал каким-то небезопасным, даже угрожающим. Ее воображение рисовало образ ее деда: похожего на дядю Карла, только намного старше. Уже казненного, с отрубленной головой, лежащей на снегу – таком же, как этот, но не белом, а красном. Она явственно представляла себе толпу, смотревшую на тело и перешептывавшуюся о ее деде и отце. Из-за ее отца погибла Маргарита Денхем – из-за ее доброго отца, никого в жизни не обидевшего. Почему все так происходит? Она слишком много не понимала в этом мире, а судя по словам Елизаветы, он мог оказаться очень неуютным местом.
Неуютным и страшным, если даже королям здесь запросто отрубают головы.
Она все еще слышала голос Елизаветы: «Именно так у нас расправлялись с неугодными королями и королевами.


Джеймс Скотт, в прошлом известный как Джемми Крофтс, а ныне носивший титул герцога Монмута и Букклейха, держал путь из Уайтхолла в Ричмонд, где собирался навестить своего дядю, герцога Йоркского. Дядю Якова он, мягко говоря, недолюбливал – ему казалось, что только тот мог убедить короля в необходимости узаконить своего племянника.
Перед его отъездом король сказал: «А теперь, Джемми, езжай в Ричмонд и, пожалуйста, постарайся наладить отношения со своим дядей. Ты ведь знаешь, я не выношу семейных скандалов».
Монмут нахмурился: отец был снисходителен к нему, и он по мере возможности пользовался этой отцовской слабостью; однако иногда – например, сейчас – Карл напоминал о своем превосходстве, и в таких случаях Монмут предпочитал послушно выполнять его волю.
Вот почему он против желания нет-нет да и пришпоривал коня – чтобы не опоздать к своему дяде и его дородной супруге.
У Монмута была мечта. Он хотел стать королем Англии, и ему представлялось крайне несправедливым то обстоятельство, что из-за рассеянности его отца, забывшего жениться на его матери, он остался в стороне от борьбы за трон. Почему, спрашивается, дети Якова – эти две девочки и двое болезненных мальчиков, у которых, судя по всему, даже не было шансов дожить до совершеннолетия – значили для короны больше, чем он, первый и любимый сын своего отца? Если бы тот не пренебрег официальным провозглашением брака, люди сейчас говорили бы не столько об Анне Хайд, сколько о Люси Уотерс.
Кое-кто, правда, поговаривал, что брак все-таки был заключен, – таких людей Монмут считал своими друзьями. Вот и отец, он тоже напрямую не отрицал супружества, хотя при этом отнюдь не спешил узаконить своего первенца. Почему?
Монмут полагал, что из него вышел бы неплохой принц Уэльский. Король его обожал, прощал ему мелкие проступки, а время от времени давал пышные титулы и богатые владения. Пожалуй, даже давал все, кроме одного: права на корону.
Простолюдины, изредка встречавшиеся на дороге, кланялись ему. Сын Карла Второго и красавицы Люси Уотерс, он был обаятелен и замечательно хорош собой. Зная о своей популярности, Монмут имел все основания думать, что подданные тоже желали видеть его принцем Уэльским. Ведь герцог Йоркский вообще не пользовался уважением в народе – во всяком случае, ему было далеко до славы его брата, английского короля. А кто же мог унаследовать достоинства Карла, как не его сын?
Разумеется, в остальном его жизнь складывалась недурно. Ему было восемнадцать лет, ему всюду воздавали почести, его имя упоминали всякий раз, когда разговор заходил о короле и будущем английского трона; он пользовался успехом у женщин, имел множество друзей, и, хотя в общении с теми и другими не проявлял мудрости своего отца, ему многое прощали – по молодости лет. Никто не сомневался, что он был сыном короля: такой же высокий и смуглый; красотой, правда, пошел в мать. От отца ему также достались любовь к верховой езде и к женщинам. Излишней робостью он не страдал; слыл великодушным человеком. Да, все знали, что он был сыном своего отца.
И вот, он направлялся в Ричмонд. Чего ради? Ему вовсе не хотелось, чтобы Яков думал, будто он уж очень дорожит его расположением. Какое ему, собственно, дело до Якова? После смерти Маргариты Денхем тот уже никогда не добьется признания в обществе.
Монмут собирался обсудить подробности небольшого костюмированного бала, который вскоре должен состояться в Лондоне: он скажет, что герцогине отведена роль сильфиды, – да, неплохая шутка, придворные непременно оценят его остроумие. Что касается герцога, то ему он предложит облачиться в костюм сатира. Положим, этот намек тоже не останется незамеченным при дворе, вот и славно.
Приехав во дворец Ричмонда, он не стал утруждать себя просьбой проводить его в покои герцога Йоркского. Ему вдруг пришло в голову, что Яков, чего доброго, откажется принять племянника или заставит дожидаться в холле. Не пристало Герцогу Монмутскому терпеть подобные унижения от герцога Йоркского. По этой причине он отпустил слуг герцога и поднялся в детскую, где застал Марию и Анну, игравших с девочками Вилльерсов. Казалось, старшая здесь присматривала за дочерьми Якова. Герцогу она не понравилась – какая-то скользкая, с беспокойными, бегающими глазками. Однако его кузины были очаровательны – особенно Мария, зардевшаяся при появлении двоюродного брата и немного подавшаяся ему навстречу. Он даже забыл о том неприятном чувстве, которое обычно вызывали у него свидания с детьми герцога и герцогини Йоркских.
– А вот и мой кузен! – воскликнула Мария.
Ее черные миндалевидные глаза просияли от удовольствия. Все-таки она была прелестным ребенком – Монмут, встав на колени, нежно поцеловал ее маленькую ручку.
– Анна, иди сюда, – позвала Мария, и се сестра неуклюже подбежала к ним.
Пухлая и неповоротливая – вся в мать, – она некоторое время переводила дыхание. Затем поцеловала кузена.
– Надеюсь, у вас все в порядке? – спросил он.
– Спасибо, кузен, у нас все хорошо, – с серьезным видом сообщила Мария. – Надеемся, что у тебя тоже все в порядке.
Подошла Елизавета Вилльерс. Черт ее побери, подумал Монмут. Всюду эти Вилльерсы лезут, до всего-то им есть дело.
– Я проходил мимо, – не глядя на нее, произнес он, – и решил навестить моих маленьких кузин.
Елизавета насупилась. Сестры тотчас уставились на нее, пытаясь понять, как им следует себя вести. Мария в общем-то была отзывчивой девочкой, однако сейчас ей вспомнились малоприятные разговоры об отце и деде, которыми ей досаждала Елизавета, а потому она не испытала ни малейшего сожаления, избавившись от ее общества, – только бросила взгляд через плечо, когда Монмут взял своих двоюродных сестер за руки и подвел к креслу, стоявшему у окна.
Джемми Монмут, никогда не забывавший о своем происхождении, нарочно дал понять, что относится к девочкам из семейства Вилльерс всего лишь как к служанкам, приставленным к племянницам короля. Елизавета Вилльерс не могла простить такого оскорбления.
Устроившись рядом с кузеном, Мария увидела, что дочерей графини Вилльерс в детской уже не было.
– Ну, когда мы собираемся явиться ко двору? – спросил Монмут.
Мария сказала, что ее родители еще не обсуждали этот вопрос – по крайней мере, при ней.
– А при дворе хорошо кормят? – поинтересовалась Анна. В ответ Монмут подробно описал пиршества, устраиваемые в Уайтхолле. Анна осталась довольна его пояснениями. Затем герцог повернулся к Марии.
– Держу пари, ты неплохо танцуешь. Мария кивнула.
– В таком случае, ты будешь танцевать со мной. Я прикажу музыкантам выучить какую-нибудь детскую песенку.
– Ax, милорд Монмут! – воскликнула Мария. – Вот было бы чудесно!
– Послушай, я ведь твой кузен, – заметил он. – Называй меня так же, как твой папа.
– Хорошо, кузен Джемми, – улыбнулась Мария.
Она рассматривала его и не скрывала восхищения. Он казался ей самым красивым мужчиной из всех, которых она до сих пор видела. Он вырос, но еще не стал совсем взрослым. У него были приятные глубоко посаженные глаза и гладкая кожа. Его легкий характер ей тоже нравился.
– Ладно, всегда к твоим услугам, – поднимаясь с кресла, сказал Монмут.
С этими словами он взял ее за руку и сделал вместе с ней несколько танцевальных па.
– Недурно, недурно, – проговорил он. – Но все-таки попроси папу дать тебе несколько уроков.
– Он как раз собирался нанять мне учителя. Оглянувшись, Монмут шепнул:
– Вот только не дожидайся, пока твоя сестренка слишком располнеет.
– Я всегда говорю, что она слишком много ест, – в ответ прошептала Мария.
Оба рассмеялись; с кузеном Джемми было приятно перешучиваться за спиной у сестры.
Он показал ей, как нужно танцевать на предстоящем балу. Анна продолжала сидеть в кресле у окна; танцы ее не интересовали – так же, как и кузен Джемми, который не принес ей лакомств, уже давно ставших непременным атрибутом каждой ее встречи со взрослыми.
Что касается Марии, то она явно обожала кузена и видела, что нравилась ему. На его взгляд, она и в самом деле была прелестнейшим созданием – совершенно невинная, не имеющая ни малейшего понятия о своем положении. Монмут был уверен, что она не только не подозревала о своем превосходстве над ним, но и, зайди у них речь о праве на корону, принялась бы настаивать на обратном. Да, она произвела на него хорошее впечатление – к своему немалому удивлению, он даже поймал себя на мысли, что визит к герцогу Йоркскому оказался более приятным времяпрепровождением, чем можно было ожидать.
Так они танцевали, шутили друг над другом, как вдруг Мария перестала улыбаться и потупилась. Он поинтересовался причиной ее беспокойства, и после некоторого колебания она тихо произнесла:
– Кузен, ты не расскажешь мне о моем дедушке? Он озадаченно посмотрел на нее. Затем сказал:
– Ну, сейчас он живет во Франции. У него все в порядке, просто он посчитал, что ему лучше ненадолго уехать из Англии.
– Я говорю не о графе Кларендонском, а о Карле Первом – о великомученике Карле… Почему ему отрубили голову? Потому что его не любили, да?
– Видишь ли, кое-кто и вправду недолюбливал его. Но их было не так много, этих подлых ничтожеств из прежнего парламента. К тому же, все они уже наказаны за то, что так жестоко поступили с твоим дедом.
– Они были очень злыми, да?
– Да, очень злыми.
– Кузен Джемми, скажи, ведь теперь никто не отрубит голову дяде Карлу… или моему папе?
Кузен Джемми рассмеялся – но не так зло, как смеялась Елизавета, а добродушно, чтобы Мария поняла, насколько нелепы ее опасения. У нее сразу полегчало на душе.
– А леди Денхем? Она погибла из-за папы… – начала она.
– Вот что, сестренка, – строгим тоном произнес Джемми. – Никогда не слушай клеветников. Злые языки всегда найдут, к чему придраться. Научись пропускать мимо ушей их бестолковые выдумки, тогда ты не позволишь всякому встречному морочить тебе голову.
Взглянув в его лицо, она увидела, что он улыбается, – и тоже рассмеялась. Джемми умел успокаивать ее.
В эту минуту Мария вдруг подумала, что никакие слова Елизаветы не смогут задеть ее; да и сама Елизавета уже не будет иметь прежней власти над ней, раз у нее есть такой замечательный друг, как кузен Джемми. Если впредь она чего-нибудь испугается, то непременно вспомнит о Джемми; поделится с ним своими проблемами, и он обязательно расставит все на свои места.
Джемми взял ее за руки и закружил по комнате. У нее немного захватило дух, но она все равно смеялась – довольная собой, счастливая в его обществе.
Она думала о том, как все переменилось с его приходом; что касается Монмута, то он задавался вопросом – а почему бы, собственно, ему не жениться на Марии? Раз у Карла нет законного наследника, а у Якова – здоровых и крепких сыновей, то когда-нибудь эта девочка станет королевой. А если он будет ее супругом, то кто же посмеет усомниться в полной легитимности его рождения?
Эта мысль заставила его внимательней приглядеться к девочке, столь явно обожавшей своего кузена.
Когда в детскую вошел герцог Йоркский, он так их и застал – танцующими, улыбающимися друг другу. Герцог не удержался и тоже улыбнулся. Ему было приятно видеть своего племянника радующимся встрече с кузиной.
Монмут почувствовал, что визит в Ричмонд все-таки стоил потраченного времени. Отношения с Яковом наладились сами собой, а кроме того, ему было приятно сознавать себя любимцем девочки, которая при стечении обстоятельств могла стать королевой Англии.


Герцогиня Йоркская лежала в постели, где в последний месяц проводила большую часть дня и ночи. Многие считали ее ослабленной физически – но ни в коем случае не умственно. Она по-прежнему полнела и прекрасно понимала, что располнеет еще больше, если не ограничит себя в сладком. Но как же отказаться от лишней чашечки горячего шоколада? Ах, он так успокаивает нервы! Так отвлекает мысли от тупой, ноющей боли, от которой подчас немеет ее левая грудь…
Она боялась этой боли; поначалу та едва давала знать о себе – пустяк, всего лишь легкое покалывание под кожей; она даже забыла о ней на месяц-другой, а потом вдруг ощутила вновь. И вот уже не проходило дня, чтобы она не хваталась за грудь, со страхом спрашивая себя – что же будет дальше?
В молодости каждый человек подспудно верит, что будет жить вечно. Со временем смерть уже не кажется таким бесконечно далеким событием, как прежде. Но только боль – то и дело возвращающаяся, чтобы с новой силой терзать свою жертву – способна возродить забытую веру в бессмертие. Так герцогиня Йоркская стала склоняться к католицизму.
Порой она незаметно выскальзывала из дворца и навещала отца Ханта – францисканца, беседовавшего с ней о Боге и Святом Провидении.
Это было небезопасно: Англия крепко держалась за протестантскую религию. Еще свежа была память о кострах на Смитфилде; многие старики помнили, как их отцы и деды рассказывали о Великой Армаде – в те дни англичане боялись, что на испанских кораблях находились не только пушки, но и все приспособления, применявшиеся в застенках Инквизиции. «Отныне ни один инквизитор не ступит на наш берег», – говорили англичане. «У нас есть своя вера, – непременно добавляли они. – Почему Папа не хочет оставить нас в покое?» Главой английской церкви был английский монарх, и англичане не испытывали ни малейшего желания попадать в зависимость от Рима.
Учитывая эти обстоятельства, дело грозило обернуться бедой: жена человека, который в свое время мог стать королем Англии, просто не имела права быть католичкой. Но что же было делать ей, после стольких мучений узревшей свет истины? Только одно – исповедовать свою религию в тайне от всех. Другого выхода ей не оставалось.
Так в ее жизни появились проблемы, о существовании которых она раньше и не подозревала. Впрочем, она была даже благодарна им, поскольку они отвлекали ее мысли от постоянной, ноющей боли в груди.
Она хотела поговорить о своих религиозных чувствах с Яковом – ей казалось, что он разделил бы ее взгляды. Однако вопрос был слишком серьезен, и она не решалась довериться ему.
Вошла служанка – значит, пора укладываться на ночь. Анна снисходительно позволила раздеть себя и облачить в ночную сорочку. Затем отпустила служанку и стала думать о завтрашней встрече с отцом Хантом; ей хотелось занять мысли, увести их от боли в левой груди.
Наконец она заснула, и ей приснилось, что к ней в комнату пришла какая-то женщина и села на край постели. В руке у женщины была чашка шоколада.
Анна приподнялась на локте и воскликнула:
– Я знаю тебя! Ты – Маргарита Денхем… ты восстала из могилы.
Однако та уже исчезла, и какое-то время Анна не могла понять, произошло ли это во сне или комнату в самом деле посетило привидение – слишком уж явственными и узнаваемыми были черты и фигура той женщины.
У нее саднило подбородок. Дотронувшись до него, Анна почувствовала, что тот был горячим и влажным.
Она позвала на помощь. Вскоре прибежали служанки со свечами – и оторопели, увидев кровь на ее лице.
– Ваша Светлость, что случилось? – воскликнула одна из них.
– Сюда приходила Маргарита Денхем, – ответил Анна.
– Она… сделала вам что-то нехорошее? Да, Ваша Светлость?
Анна посмотрела на окровавленную простыню и поморщилась.
В эту минуту в спальню вошел герцог, почивавший в соседней комнате и разбуженный беготней в коридоре. Увидев кровь на лице герцогини, он испустил крик отчаяния. Затем бросился к ней, упал на колени, схватил ее руку и спросил, что произошло в его отсутствие.
– Сюда приходила Маргарита Денхем. Вот и результат. Попросив принести еще несколько свечей, герцог увидел, что кровь текла изо рта герцогини. Осмотр ротовой полости показал, что у нее был прикушен язык. Находившиеся в комнате вздохнули с облегчением.
– Вы просто испугались, Ваша Светлость, – заключила одна служанка.
– Ее Светлости приснился дурной сон, – добавил герцог. – Разбудите лекаря и пришлите его сюда.
Когда лекарь пришел, он окончательно убедил герцога в том, что ничего особенного не произошло – герцогиня всего лишь прикусила язык, и кровотечение скоро остановится.
Герцогиню умыли, простыни заменили. Она снова легла, а герцог сел на край постели.
– Готов держать пари, – сказал Яков, – ты все время думаешь о Маргарите. Отсюда и ночные кошмары.
– Сдается, о ней помнят многие – не только я.
– Ерунда. Через несколько месяцев о ней забудут, словно ее никогда и не было.
– Яков, скажи, что это больше никогда не повторится.
– Ну, дорогая, откуда мне было знать, что она умрет при таких страшных обстоятельствах?
– Обстоятельства ее смерти не имели бы ровным счетом никакого значения, если бы ты был верным супругом.
Яков вздохнул.
– Анна, эту тему мы уже не раз обсуждали. Давай не будем возвращаться к ней.
– Я… явственно видела ее перед собой, вот в этой комнате. Мне казалось, что она пришла за мной.
– Дорогая, тебе просто нездоровится, вот и все. Думаю, ты слишком устала в последнее время.
– Не беспокойся, со мной все в порядке. Она непроизвольно коснулась левой груди. Он наклонился и нежно поцеловал ее.
– Ах, Анна, – сказал он, – если бы мы были какими-нибудь скромными купцами, все обернулось бы по-другому.
– Нет, Яков. Ты бы не смог изменить свой характер. В тебе есть какая-то необузданность… потребность в женщинах, довлеющая над всеми остальными желаниями. Этот недостаток ты унаследовал от своего деда, у которого, судя по слухам, любовниц было больше, чем у любого другого французского короля. То же самое, боюсь, можно сказать и о тебе.
– И все-таки мое сердце принадлежит тебе, а не им.
– Ты говоришь, как все Стюарты, – улыбнулась она. – Клянусь, вот в эту самую минуту Карл произносит такие же слова, обращаясь к одной из своих пассий.
– В отличие от него, я говорю то, что думаю.
– Стюарты всегда говорят то, что думают – в тот момент, когда говорят. – Она взяла его руку. – Хорошо, что ты пришел, Яков. Я хочу кое-что обсудить с тобой.
Он еще раз поцеловал ее, и она почувствовала, что в нем готова вспыхнуть вся его былая страсть. Разумеется, не к располневшей и больной Анне Хайд, матери его детей, двое из которых могли со дня на день уйти из жизни, – нет, не к этой Анне, а к той юной девушке, что встретила его в Бреде и в первый же день не устояла перед ним. Тогда их обоих охватило пламя испепеляющей страсти.
Вот так бы следовало пройти всем долгим годам их супружества: Яков забыл о своих любовницах; Анна уже не вспоминала об изнуряющей боли в груди, о предстоящем визите к священнику. Лишь изредка ее посещала смутная мысль о том, что она хотела поделиться с супругом своими новыми религиозными взглядами, как поделилась с ним всей своей жизнью.
Но в эту ночь они были просто любовниками. К ним вернулось счастье, впервые познанное в Бреде.


После той ночи герцог и герцогиня стали чаще, чем прежде, проводить время друг с другом. Влияние герцогини на мужа, по всей видимости, окрепло, и хотя Яков изредка продолжал навещать своих любовниц, в обществе он старался не подавать повода для разговоров о его супружеской неверности. Что касается Анны, то теперь она больше, чем-либо другим, интересовалась религией, и при дворе кое-кто уже замечал ее склонность к католицизму.
Яков, как всегда, значительную часть времени посвящал флоту; море принесло ему славу, но, когда голландский адмирал Райтер прорвался в Мидуэй и потопил несколько английских кораблей, включая флагман «Король Карл», а потом проплыл по Темзе вплоть до самого Грейвсенда, репутация герцога была подвергнута сомнению.
Граф Кларендонский, некогда слывший всемогущим основателем новых порядков, проводил дни в изгнании; и вот герцог Йоркский, супругу которого подозревали в симпатиях к католичеству, явно начал склоняться на ее сторону.
Слухи о его отступничестве уже достигли двора, как вдруг он заболел оспой – к счастью, болезнь оказалась не из тяжелых, – и тогда в Англии снова вспомнили о его достоинствах, забыв про недостатки; герцогиня, сама находившаяся на шестом месяце беременности и со страхом ожидавшая ее окончания, ни на шаг не отходила от его постели; оба молили Бога послать им сына, поскольку Карл опять стал намекать на свое давнее желание узаконить Монмута.
Монмут по-прежнему был любимцем короля и большинства придворных. Он довольно часто приезжал в Ричмонд, чем неизменно радовал маленькую Марию; однако интересовала его не столько кузина, сколько герцогиня, точнее – ее здоровье. В последнее время она выглядела очень усталой, и служанки говорили, что иногда она страдает от сильных болей в груди.
Если ее ребенок родится мертвым, размышлял Монмут, король перестанет слушать советников и наконец-то узаконит своего сына.
«Вот когда у меня начнется новая жизнь, – твердил он про себя. – Вот когда начнутся дни моей славы».
В Лондоне, видя корону и церемониальное королевское платье, он всякий раз представлял себя облаченным в них и думал о том, как украсят они его статную фигуру. Только бы у Якова не было сыновей! – мысленно повторял он. Один их мальчик уже умер. Другой юный принц казался таким же слабым, болезненным ребенком, как и его брат, – подобные долго не живут. Девочки, особенно Мария, были в общем-то здоровы, хотя Анна уже сейчас страдала от ожирения. Герцогиня тоже полнела с каждым днем и уж, во всяком случае, не производила впечатления женщины, способной благополучно вынашивать и рожать детей. Словом, сердце Монмута было исполнено самых радужных надежд.
Он всюду искал друзей, способных в будущем пригодиться ему, – таких, как хитроумный и проницательный Джордж Вилльерс, герцог Бекингемский, один из приближенных короля. Тот имел немалый опыт в дворцовых интригах, намеревался даже сделать Франциску Стюарт любовницей Карла, чтобы через нее править страной. Люди, подобные ему, не останавливаются ни перед чем. Всего месяц назад его упекли в Тауэр – за поединок с маркизом Дорчестерским, у которого герцог на глазах у всего двора сорвал с головы парик, поплатившись за свой поступок прядью собственных, настоящих волос. Едва выйдя из тюрьмы, он чуть было вновь не угодил в нее, поскольку его тут же уличили в сговоре с городскими гадалками, получившими от него приказ составить гороскоп короля. Если бы не снисходительность Карла, питавшего слабость к столь остроумным и популярным придворным, Джордж Вилльерс так и закончил бы свои дни в одной из лондонских темниц.
Герцог Бекингемский недолюбливал Якова. Это ли не значило, что он мог стать верным другом Монмута?
Ему требовались надежные и могущественные сторонники. Ведь ясно же – если у короля и Якова не будет наследников мужского пола, на первый план выйдет он, Монмут. А что тогда случится после смерти короля? Примет ли народ Англии короля-католика? Не примет, в этом Монмут не сомневался. Следовательно, ему нужно было показать себя верным поборником протестантской церкви. И – заручиться поддержкой влиятельных людей вроде герцога Бекингемского. В этом случае ему простят прегрешения и забывчивость его отца, не успевшего узаконить своего сына.
Монмут все лето ждал известий из спальни герцогини Йоркской. А затем настал тот грустный день, когда он узнал, что роды закончились благополучно и на свет появился мальчик – еще один наследник Якова Стюарта и Анны Хайд.


Герцогиня Йоркская стояла на коленях в небольшой передней, примыкавшей к комнате отца Ханта. Когда они помолились и поднялись на ноги, священник сказал:
– Слава Богу, наконец-то вы избавились от сомнений.
– Воистину слава Богу, – вздохнула она. – Отныне я уже не сойду с избранного пути, и мысль об этом не только успокаивает меня, но и укрепляет мои силы.
– Вы не раскаетесь в вашем поступке, герцогиня.
– Святой отец, меня терзают опасения, о которых я еще никому не рассказывала. Боюсь, мне недолго осталось жить на этом свете. – Она приложила левую руку к груди. – Вот уже несколько недель я мучаюсь от невыносимой боли. Не знаю, смогу ли я перетерпеть ее.
– В таком случае, Ваша Светлость, вы вовремя приняли решение о переходе в истинную веру.
Она кивнула.
– Святой отец, я говорила с мужем о духовных основах нашей церкви – и, по-моему, заинтересовала его. Перед смертью я хотела бы открыться ему. И детям – тоже.
– Ваша Светлость, это дело чрезвычайной деликатности. Поговорите с супругом – но будьте осмотрительны. Вашим детям, видимо, уготована важная роль в государстве, а поскольку государство еще не познало свет истинного вероучения, здесь необходимо соблюдать крайнюю осторожность.
– Хорошо, я постараюсь обдумывать каждое свое слово, – пообещала герцогиня.
Выйдя от священника, она вернулась во дворец и поднялась в свои покои. Позже, когда пришел супруг, она первым делом сказала, что хочет серьезно поговорить с ним.
– Видишь ли, Яков, – начала она, – я приняла католичество.
Он не удивился: она не раз признавалась ему в своих намерениях. С другой стороны, римская религия не оставляла равнодушным и его самого; ему нравились пышность ее обрядов, торжественность и многозначительность таинств. В иные дни он подумывал о том, как было бы приятно исповедаться в своих грехах и получить индульгенцию от Папы или его наместников. Суровые и простоватые протестанты не вызывали у него особого благоговения. Его мать, француженка по происхождению, была католичкой; его дед, правда, большую часть жизни отстаивал права гугенотов – однако, когда обстоятельства вынудили его пересмотреть прежние взгляды, он не только сменил религию, но еще и обессмертил себя афоризмом о том, что Париж стоит мессы. По сути дела, Карл тоже не многим отличался от своих предков. Ради собственного спокойствия и мира в стране он без малейших колебаний принял бы благословение римской церкви. Яков был человеком другого сорта. Идеализируя себя и свое окружение, он порой не видел опасностей, возникавших на его пути. Пожалуй, ему даже доставляло удовольствие вот так безрассудно испытывать судьбу. Во всяком случае, именно эта особенность его характера сказалась в той беззаботности, с которой он, приближенный к трону, встретил известие об отступничестве своей супруги.
Он взял ее за руки и бережно усадил в кресло.
– Хочешь, я расскажу тебе о духовных началах апостольской церкви? – спросила Анна. – Уверена, они придутся тебе по сердцу, дорогой.
В их отношениях религия была новым связующим звеном. С тех пор, как он перенес оспу, они очень сблизились; когда умер их новорожденный сын, оба тяжело переживали утрату, но это горе было их общим горем, и его любовные похождения еще никогда не были так редки, как в то время.
– Нам придется соблюдать величайшую осторожность, – сказал он. – Ни один человек не должен знать о нашей тайне. Иначе народ будет настроен против нас.
– Прежде всего это касается тебя, Яков. Видишь ли, дорогой, мне не долго осталось жить. Прежде я боялась говорить тебе об этом, но больше не могу молчать. Меня все время мучают боли в груди… вот здесь. Подчас они бывают просто невыносимы.
Он ужаснулся.
– Но ведь есть доктора…
– Они не могут ничего поделать. Поверь мне, я знаю, что говорю, – моя болезнь неизлечима. Я бы не стала пугать тебя, дорогой, но теперь ты поймешь, почему я не стала откладывать с принятием истинной веры. И… вот еще что. Мне невмоготу покидать тебя с сознанием того, что я не успела разделить с тобой все свои убеждения.
Оба заплакали. Он горько раскаивался в доставленных ей беспокойствах, она сожалела о своих язвительных упреках.
– Мы жили, как два ребенка, заблудившиеся в этом мрачном мире, – сказала она. – Но теперь наши глаза видят свет.
Яков попросил подробнее рассказать о болезни и не согласился с пессимистическим настроением своей супруги.
Он и в самом деле дорожит мной, подумала Анна. Как ни странно, эта мысль повергла ее в уныние.
– Этот свет – вера, освященная католической церковью. Не закрывай на него глаза, Яков, – добавила она.
Он сказал, что любит ее и никогда не пожалеет о своем решении жениться на ней, навлекшем на него гнев семьи. Отныне они будут вместе – всегда… покуда смерть не разлучит их.
– Вместе – душой и телом, да? – спросила она.
– Да, душой и телом, – ответил он.


Герцог и герцогиня каждую неделю наведывались в Ричмонд. Как они говорили, им хотелось чаще бывать со своими детьми.
В один из таких приездов Мария с ужасом поняла, какую перемену претерпело ее отношение к ним. Ей уже не было легко и радостно, когда она оказывалась в отцовских объятиях. Сидя у него на колене, она не могла не вспоминать о Маргарите Денхем, погибшей по его вине. Иногда она даже испытывала какое-то труднообъяснимое отвращение к нему. Ее мать тоже изменилась. Полнота герцогини достигла поистине гротескных размеров; лицо отливало красками недопеченного теста, налитые кровью глаза тоже не придавали ей привлекательности. Мария не могла удержаться от того, чтобы не сравнивать ее с красивыми и жизнерадостными женщинами, так часто гостившими в их доме.
Отец порой говорил о том, как счастливы они будут, живя всей семьей под одной крышей. Собирая у себя детей – ее, Анну и маленького Эдгара, здоровье которого ухудшалось с каждым днем, – он рассказывал им о своих былых приключениях, но эти истории почему-то не волновали ее, как раньше. Мария подозревала, что они лишь отчасти были невымышлены – что взрослому слушателю в них открылось бы кое-что не совсем приятное.
Однажды герцогиня послала за Марией; войдя в материнские покои, она застала ее лежащей на постели. Усталое выражение ее оплывшего лица, бледные губы и растрепанные волосы заставили Марию отвести глаза.
Герцогиня взяла дочь за руку и усадила на край постели.
– В нашей семье ты – старший ребенок, Мария, – сказала она. – Всегда помни об этом, девочка.
– Хорошо, мама.
– И никогда не забывай о том, что я попрошу тебя сделать для меня. Пожалуйста, присматривай за Анной.
– Да, но…
– Я знаю – ты сейчас думаешь, что тебе еще мало лет и у тебя есть папа и я. Но… не перебивай меня… видишь ли, я говорю о том времени, когда нас с папой уже не будет. Ты меня понимаешь?
Мария побледнела.
– Мама… ты уходишь от нас?
– Нет… во всяком случае, не сейчас, дорогая. Но когда-нибудь тебе все-таки придется заменить сестренке и братику мать. Ты ведь выполнишь мою просьбу, да?
– Да, мама.
– Ну, тогда поцелуй меня. Будем считать твой поцелуй печатью, которая скрепит наш договор.
Сделав усилие над собой, Мария приложила губы ко лбу матери.


Выйдя из покоев герцогини, Мария увидела Елизавету Вилльерс. У Елизаветы было такое выражение лица, будто она знала о состоявшемся разговоре. Неужели догадалась? – подумала Мария. Ей вдруг показалось, что Елизавета успела выведать очень многое об их семье – гораздо больше, чем было известно самой Марии.
Когда они пошли в сторону детской, Елизавета шепнула:
– Ты думаешь, что скоро останешься одна, да? Мария не поняла ее вопроса.
– Не беспокойся, этого не случится, – ухмыльнулась Елизавета. – Мы этого не допустим… даже если ты очень захочешь.
– О чем ты? Я тебя не понимаю.
Не замедляя шага, Елизавета наклонилась к самому уху Марии.
– Твоя мать – грешница, как и все остальные люди. Во всяком случае, так про нее говорят. А грешники, как известно, после смерти попадают в ад. Поэтому, когда твоя мать уйдет из жизни, она испытает страшные мучения.
Мария ужаснулась. Разве ее мать не упомянула о том, что скоро уйдет из жизни?
– Да, – продолжала Елизавета, – грешники там вертятся, как ужи на сковородке. А над ними летают ангелы и смотрят за тем, чтобы огонь пылал вовсю и не угасал ни на минуту. Вот так устроено место, куда люди попадают после смерти.
– Ты… ненавижу тебя!
– Потому что я говорю правду?
– Я не знаю и не желаю знать, о чем ты говоришь.
– А может, ты вообще ничего не знаешь?
– Нет, – сказала Мария. – Я знаю, что ненавижу тебя.
– В таком случае, мне тебя жаль. Ненависть – грех, за который ты можешь попасть в ад.
Елизавета остановилась и стала кривляться, видимо – изображая ужа, извивающегося на сковородке. В ее глазах вспыхнули злорадные огоньки.
– Прекрати, – сказала Мария.
– Ха-ха! Вот так же и после смерти ты будешь пытаться остановить свои мучения – но только у тебя все равно ничего не получится. Они будут длиться целую вечность! Да ты и сама это понимаешь…
Мария пошла вперед, но Елизавета схватила ее за руку.
– В Англии нет места католикам, – сказала она. – Тем более – таким, как твоя мать. Она старается не подавать виду, но все знают о ее обращении в новую веру… все – кроме тебя!
Мария вырвала руку и побежала прочь. Елизавета расхохоталась ей вслед.


Король прослышал об отступничестве своей невестки и без труда догадался, что Яков последовал ее примеру. Сам он отчасти даже симпатизировал католикам и мог бы прилюдно провозгласить сей факт – хотя бы в память о днях юности, проведенных в скитаниях по Европе. Однако он гораздо лучше Якова знал неписаные законы общества и характер своего народа. Яков был сентиментальным романтиком, Карл – реалистом.
Противник религиозной нетерпимости, в других обстоятельствах Карл, вероятно, согласился бы облегчить жизнь своих подданных-католиков. Вероятно даже, сделал бы это с радостью. Ему также доставило бы удовольствие воссоединить Англию и Рим – разумеется, если бы это не грозило ему какими-либо личными осложнениями. Однако он был монархом из династии Стюартов, а потому не мог не верить в исключительные, ниспосланные свыше права королей. Почему, думалось ему, коронованный правитель великой страны должен зависеть от какого-то там парламента? И вот еще: до чего же утомительное занятие – выслушивать досужие мнения о том, что он не может потратить ту или иную сумму денег! На какие, спрашивается, сбережения он будет содержать любовниц?
С другой стороны, никуда не денешься: Стюартам слишком хорошо известна участь великомученика короля Карла Первого. Ни один из них уже не забудет, как тот, войдя в конфликт с парламентом, лишился головы. Нет, после такого предупреждения Стюарты постараются не ссориться с парламентом – вот только как подавить в себе ненависть и презрение к нему? Вот в чем вопрос.
Правда, за его спиной стоял весь народ Англии, и он знал, что англичане не дадут ни единому волосу упасть с его головы – с отцом дело вышло по-другому, простой люд никогда не симпатизировал ему.
Мог ли он рискнуть – поставить на свою еще не разыгранную карту?
В жизни ему не раз приходилось рисковать головой. Такая уж у него была натура.
Он нуждался в деньгах – отчаянно нуждался; парламент денег не обещал, поэтому Карл обратил взор на Францию. Точнее, на сестру – на свою маленькую Минетту, лучшую из сестер, вышедшую за брата короля Луи Четырнадцатого, – которая состояла в секретной переписке с ним, английским монархом. Минетта и раньше намекала на благоволение Луи к Стюартам, особенно – к Карлу; а теперь не уставала повторять, что альянс с Францией стал просто необходим. Необходим для короля или для его страны?
– Король и есть страна, – цинично усмехнулся Карл.
К слову сказать, сэр Уильям Темпл уже заключил союз со Швецией; однако в то же время продолжали налаживаться торговые связи с Испанией – и, разумеется, с Францией.
И вот французский посол Кольбер де Круасси сделал ему официальное предложение – а заодно передал письма Минетты. Луи выражал готовность вознаградить английского короля за будущее сотрудничество, но основанный таким образом альянс должен был храниться в тайне даже от ближайших советников Карла.
Луи и в самом деле желал союза с Англией, однако этот союз доставил бы ему гораздо больше радости, если бы Англия была католической страной. Английский король происходил из французов. Его мать исправно посещала мессу. Следовательно, было бы в порядке вещей, если бы он в конце концов склонился к католицизму, – тем более, что многое указывало на его симпатии к иноверцам. Однако Англия недаром считалась опорой протестантов: ее народ не хотел покоряться римской церкви. Хотя… да, здесь все зависело от законного правителя этого великого острова.
Карл знал о желании Луи объединенными силами обрушиться на Голландию и заставить английского монарха перейти в римскую католическую веру. На этих условиях тот и собирался выплатить Карлу денежную компенсацию, а после предоставить в его распоряжение солдат и оружие – для защиты интересов римской церкви.
С той же целью был организован и приезд Минетты: она должна была убедить Карла в необходимости установления дружественных отношений с Францией, а значит, и обращения в новую религию. С точки зрения Луи, Карл не мог не послушать любимую сестру, которой дорожил больше, чем любой другой женщиной.
Проклятые деньги, от них все беды, размышлял Карл. Впрочем, они тоже стоят мессы.
Он послал за Яковом. Когда тот явился в его покои, Карла поразила бледность его лица.
– Ты неважно выглядишь, брат мой, – сказал он. – Надеюсь, не заболел?
– Так плохо я себя чувствовал только во время оспы, да еще в тот день, когда мой мальчик ушел из жизни…
Карл кивнул.
– Да, я уже слышал прискорбную весть о болезни твоей супруги.
– Сейчас она почти все время проводит в Ричмонде, с детьми.
– Стоя на коленях, как мне докладывают наши доброжелатели.
Яков пристально посмотрел на брата.
– Жаль, что это известие я услышал не из твоих уст, – продолжал Карл. – Итак, герцогиня перешла в римскую веру? Я прав?
– Она никому не говорила об этом.
– Брат мой, шила в мешке все равно не утаишь. А, кстати, сам-то ты что поделываешь? Сдается мне, по-прежнему забавляешься церковной казуистикой? Ну-ну, не смотри на меня так строго. Я ведь кое в чем похож на тебя. Яков облегченно выдохнул и улыбнулся.
– Это меня радует, – сказал он.
– Вот и напрасно. Как, по-твоему, английский народ отнесется к монарху-католику?
– Католичество – истинная вера. А люди живут для того, чтобы найти правду на земле.
Карл приподнял бровь и скептически взглянул на брата.
– Нет, Яков, – сказал он. – К подобным вопросам нужно подходить белее осмотрительно. Я вынужден предостеречь тебя. Герцогиня может сколько угодно заниматься духовными исканиями. Это ее дело. Но ты – наследник короны, о тебе иной разговор. Пристало ли тебе так безрассудно следовать ее примеру?
– Я не следую ничьему примеру, а иду своим путем, – насупился Яков. – Никто не виноват, если он ведет меня к той же истине.
– Истина, брат мой, состоит в том, что народ не пожелает иметь с тобой дела.
– Ну что ж… ради высшей правды я готов…
– Отказаться от короны? Не так-то это просто, брат мой. Людям не нравится, когда к важным вопросам относятся так легкомысленно. Они никогда не говорят: «Делай, что хочешь, я тоже буду поступать по-своему». Нет, они думают по-другому. «Делай, как я, тогда я буду считаться с тобой». Вот как они говорят, дорогой мой брат.
– Я считаю, что правда – на стороне католической религии.
– Многие люди задолго до тебя приходили к такому же мнению. А результат? Оглянись на наше прошлое, Яков. Сколько крови было пролито во имя религии! Ты не сможешь идти по этому пути, он уже давно превратился в трясину – сплошное багровое болото, зыбкое и бездонное. Вспомни, как мы с тобой скитались по миру. Неужели тебе хочется еще раз испытать эти мытарства?
– Что ты предлагаешь?
– Я всего лишь предостерегаю тебя. Делай, что хочешь, но храни это в тайне, так будет лучше… для всех. И предупреди герцогиню.
– Она очень больна, Карл. Для нее сейчас самое важное – как она покинет этот мир.
– Брат, послушай меня… Гм, вполне может быть, что в недалеком будущем я перейду в веру моей матери. Возможно, уже в мое правление Англия вернется к Риму… Да, такой вариант вполне вероятен.
Глаза Якова вспыхнули.
– Да будет славен этот день, величайший в истории Англии!
– Это ты так говоришь. Но многие ли подхватят твои слова? И сколько моих верных подданных в этот славный день решат выступить против меня? А? Англичане – народ ленивый, Яков. Он не поддается страстям, которые в другом месте привели бы к гражданской войне. Но когда затрагивают права англичан, они впадают в неистовство – как одержимые, набрасываются на человека, осмелившегося посягнуть на их образ жизни. Вот о чем нам нельзя забывать, если только мы не собираемся ставить на карту все, что имеем и бережем.
– Увы, по натуре мы – игроки.
– И, как все хорошие игроки, не должны рисковать до тех пор, пока не будем уверены в победе.
– Следуя твоей логике…
– Я открою тебе одну тайну, Яков. На днях в Англию приезжает наша сестра. Ах, моя милая Минетта, как мне не терпится увидеть ее!.. Ну так вот, она привезет послание от Луи – официальную ноту, договор. Содержания этого договора не будут знать даже мои ближайшие советники.
– И ты подпишешь этот договор?
– Сначала хорошенько его обдумаю.
– Ты должен встать на путь истины, Карл… ты нуждаешься в наставлениях Всевышнего.
– А еще больше – в деньгах, – усмехнулся Карл.


Уже давно Карл и Яков не были так близки, как сейчас. План, вынашиваемый королем, сделал их единомышленниками – но, пожалуй, еще теснее братьев сплотила общность религиозных симпатий.
Яков смирился с легкомысленностью Карла, а тот перестал обращать внимание на излишнюю сентиментальность Якова. Оба задались одной целью: вернуть в Англию католицизм и – хотя тут Яков не совсем разделял оптимизма своего брата – не довести дело до новых скитаний по Европе.
В конце апреля они вместе поехали на охоту в Нью-Форест. Там-то их и разыскал гонец из Франции.
По его лицу было видно, что он привез плохие известия; прочитав послание, братья замерли, как громом пораженные.
Умерла Мария-Генриетта, их мать.
Оба хорошо помнили ее – энергичную и непоседливую, многими винимую в безвременной кончине Карла Первого. Яков не мог забыть ее яростных протестов против его брака, скандальных отказов принимать Анну у себя в доме и неукротимого желания разрушить их семейную жизнь. И все-таки она была его матерью, а кроме того – женщиной, на чью долю выпало слишком много страданий.
Карл подумал о том, какой она была в дни его детства – строгой и властной «мам», желавшей повелевать каждым шагом своих детей. Он не относился к числу ее любимчиков, и после Реставрации она пыталась через него править Англией. Они во многом не походили друг на друга; но она была его матерью. Он почему-то вспомнил Генриетту – свою маленькую Минетту, – та считалась любимой дочерью королевы. Бедняжка, как она, должно быть, убивается! Страдания сестры сейчас удручали его не меньше, чем потеря матери.
Братья вернулись в Хемптон, и двор погрузился в глубокий траур.
Траур был объявлен и в Ричмонде, где герцогиня проводила время с дочерьми и сыном.
Через несколько дней Карл навестил их. Он рассказал Марии множество историй о своем детстве: в частности, о том, как ее бабушка была вынуждена покинуть Англию и как тетя Генриетта, которая скоро прибудет на остров, сбежала во Францию вместе с гувернанткой леди Далкейт, переодевшейся в платье служанки и называвшей ее Питером, а не Генриеттой – чтобы в случае опасности сослаться на неразвитую речь маленькой девочки, продолжавшей называть себя принцессой.
Мария никогда не уставала слушать рассказы о приключениях династии Стюартов; ей казалось, что ни одной другой семье еще не доводилось переживать такие волнующие и незабываемые события.
Она радовалась приезду дяди Карла. Встречи с ним всегда сулили что-нибудь веселое и занимательное, даже если были вызваны таким печальным событием, как траур по усопшей королеве.
Герцогине льстил интерес Карла к ее старшей дочери. Король любил детей Якова, а тот и вовсе души в них не чаял. Под опекой таких могущественных людей дети не пропадут, думала она.
В этот вечер, укладываясь спать, Анна произнесла вслух:
– Я чувствую смерть, она уже рядом.


Она оказалась права. В начале мая Карл выехал в Дувр, где встретился с Генриеттой. Там же он подписал секретный договор, обязывавший его поддержать Францию в войне с Голландией и публично объявить о переходе в римскую веру. В этом документе был один пункт, повлиявший на решение Карла поставить на нем свою подпись, – он мог по своему усмотрению выбрать дату официальной декларации об обращении в католичество. Такое положение дел вполне устраивало Карла, ибо кто же взял бы на себя смелость сказать, что наиболее удобное время для выполнения договора наступит тогда-то или тогда-то? Очень могло статься, что оно и вовсе никогда не настанет.
А Луи между тем продолжал бы исправно выплачивать оговоренные суммы.
Карлу хотелось бы подольше побыть со своей сестрой; однако Филипп, ее ревнивый супруг, не позволил ей задерживаться в Англии – пусть даже этот визит преследовал цели его брата, короля Луи Четырнадцатого.
Таким образом, Карлу пришлось довольствоваться лишь несколькими беглыми взглядами на свою обожаемую сестру: тем более, что при всем его нежелании расставаться с ней, глаза Карла сами собой следовали за одной из ее хорошеньких фрейлин – пожалуй, самой хорошенькой из них. Как ему удалось выяснить, эту девушку звали Луиза де Керуаль, и она была родом из Бретани; он попросил сестру оставить ее в Англии, но Генриетта сказала, что это невозможно, поскольку она несет ответственность перед ее родителями.
Тем не менее, переглянувшись с фрейлиной, он понял, что она придет к нему по первому зову – если не раньше.
Генриетта уехала, торжествуя победу. С подписью, ради которой приплыла в Англию, и с желанием поскорей вернуться к французскому королю, своему любовнику, и к Филиппу, ненавистному супругу. Ей было немного грустно расставаться с братом, ведь Карла она тоже любила, но при этом знала, что в интересах Луи заставила его совершить опрометчивый поступок.
В последние минуты их встречи Карл был беззаботен, даже весел – решил, что не будет переживать из-за разлуки. Теперь ему предстояло регулярно получать деньги от Луи и по мере возможности стараться выполнить свою часть заключенной сделки – как говорилось в документе, «в удобное для него время».
Его замысел был, прямо сказать, неплох – добиться финансовой поддержки от короля Франции, а взамен дать всего лишь туманные обещания. Единственный риск состоял в том, что об этом обещании могли узнать подданные. Впрочем, он полагал, что сумеет уладить неприятности, если таковые возникнут.
Так Генриетта вернулась во Францию – и почти сразу же пришло известие о ее смерти. Судя по слухам – от яда, подмешанного в кубок с цикориевым настоем.
Услышав эту новость, Карл заперся в своих покоях и несколько дней не выходил из них. Двор, искренне соболезновавший его горю, погрузился в глубокую меланхолию.
Когда о случившемся узнали в Ричмонде, герцогиня Йоркская пробормотала:
– Ну, вот и еще одна смерть в этой семье. Воистину, смерть близка.


Герцог и герцогиня читали почту, привезенную в Ричмонд – теперь они проводили здесь большую часть времени. Герцогиня уже не скрывала своей болезни и порой целыми сутками не вставала с постели. Когда боль становилась невыносимой, она принимала успокоительное, содержащее опиум, и, с полчаса помучавшись, засыпала. Однако она знала, что дни ее сочтены, а потому мыслями пребывала скорее в будущей жизни, нежели в этой. Сейчас герцогиня читала письмо отца – несчастного старика-изгнанника, которому месяц назад сообщила о своем обращении в католичество.
Граф Кларендонский переживал тяжелые времена. Она знала, что ему казалось, будто все его беды происходят из-за ее брака с герцогом Йоркским, и понимала, насколько тот заблуждался. Карлу надоело мириться с его назойливыми поучениями и неуемным желанием наставить своего покровителя на путь истинный, вот и все; а кроме того, королю просто хотелось иметь дело с более молодыми советниками – такими, как герцог Бекингемский, во многом напоминавший самого Карла.
Она поступила глупо, писал граф. Ей следовало проявить благоразумие. Ведь ясно же, что английская церковь во всех отношениях сильнее римской. Впрочем, ему хорошо известен ее упрямый характер, да и сам тон полученного им письма свидетельствует о том, что она пойдет до конца. Поэтому он считает необходимым дать ей один полезный совет. Если она хочет сохранить возле себя своих детей, ей нужно тщательней оберегать свои секреты. Как только люди узнают о ее отступничестве, они тотчас вынудят короля отнять у нее обеих девочек и, само собой разумеется, мальчика.
Последние слова заставили ее призадуматься. Она понимала, что в них заключалась немалая доля истины.
Известия, полученные Яковом, были также нерадостны. Их прислал некий иезуит по имени Симонд, близко связанный с Папой Клементом Девятым.
Яков желал знать, благословит ли его Папа, если он, католик по убеждению, будет хранить тайну своего вероисповедания, для отвода глаз посещая протестантскую церковь.
Ответ был однозначен: нет. Как всякий праведный католик, он обязан публично провозгласить себя таковым, невзирая на утерянные при этом блага и привилегии.
Да, почта с материка не доставила им удовольствия: ни герцогу, ни герцогине.


В Ричмонде Яков перенес простуду и теперь выздоравливал, хотя все еще не покидал пределов дворца. Ему доставляло превеликое удовольствие видеть Марию, приходившую в его спальню, чтобы почитать вслух какую-нибудь книгу или просто поговорить с ним. Что касается ее самой, то она бы хотела испытывать хоть немного больше радости от его общества; Мария не могла понять, почему в присутствии отца она чувствует себя такой – ей не сразу удалось подобрать это слово – скованной. Может быть, думала она, все дело в тех разговорах, которые ей доводилось слышать в детской? Видя отца, она всегда вспоминала о них; вскоре ее стали посещать какие-то смутные и малоприятные догадки о его поведении при дворе – и вот, не в силах избавиться от этих назойливых видений, она подсознательно пыталась отстраниться от него.
Не лучшим образом складывались и ее отношения с матерью. Та продолжала полнеть, дурнела с каждым днем, и Мария думала, что своей непривлекательной внешностью герцогиня целиком обязана перееданию. Вот почему девочка так внимательно следила за рационом маленькой Анны.
Герцог и герцогиня намеревались какое-то время пожить одной дружной семьей. Им казалось, что таким образом они отчасти оправдают жертвы, принесенные на алтарь их супружества. Герцог не выезжал за пределы Ричмонда и оставался верен своей жене; герцогиня стала относиться к нему намного терпимей, чем прежде, – по правде сказать, на что-либо иное у нее просто не хватило бы сил.
Впрочем, с детьми – Марией, Анной и маленьким Эдгаром – она пыталась казаться веселой и жизнерадостной. Порой они даже играли вместе; однако в этих играх все-таки было что-то неестественное, отпугивавшее Марию; ей так и не удалось насладиться неделями, проведенными вместе с родителями. Марию не покидало ощущение какой-то обреченности, нависшей над их семьей. Она не знала, откуда взялось это странное чувство и что именно грозило их мирной жизни, – а потому боялась его, временами изнывала от страха.


Во дворце творилась полная неразбериха. Марию, Анну и маленького Эдгара отправили в детскую, где они оставались с леди Франциской и ее дочерьми. Все, даже Елизавета, были подавлены.
Герцогиня Йоркская родила девочку – в честь королевы ее нарекли Екатериной. Новорожденная не производила впечатления здорового ребенка, но все-таки жила, а вот с герцогиней дело обстояло хуже. Анна Хайд лежала неподвижно, и врачи уже советовали послать за священником.
В Ричмонд приехала португальская королева Екатерина; сейчас она находилась в комнате умирающей. Там же был и герцог, и в спальню все время заходили какие-то люди.
Мария и Анна молча ждали известий о случившемся. Они прождали весь день, но им так ничего и не сообщили.


Герцог стоял на коленях возле постели своей жены и вспоминал прожитую семейную жизнь, теперь казавшуюся ему такой счастливой, что хотелось плакать. Никогда, никогда она уже не упрекнет его в неверности. Никогда не смогут они поговорить о религиозных таинствах. Ему было горько думать об этом, и он не представлял, как будет жить без супруги.
– Яков, – слабым голосом позвала она.
– Что, дорогая?
– Пожалуйста, будь со мной до конца.
– Разве могу я оставить тебя?
– Сможешь – придется, и уже довольно скоро.
– Дорогая, не говори об этом.
– Значит, ты и в самом деле любил меня? В таком случае, тебе нужно радоваться, а не плакать. Теперь мне уже недолго осталось страдать.
– А ты… ты хочешь поскорей покинуть этот свет?
– Я вынесла слишком много боли, Яков, но умру в истинной вере. Пожалуйста, не пускай сюда тех, кто захочет отговорить меня. Я сама выбрала свой путь и не намерена отрекаться от него.
– Не бойся, все будет так, как ты пожелаешь.
– Ты хочешь сказать, что веришь так же искренне, как я?
– Да, так же искренне – всей душой.
– Тогда я спокойна.
В эту минуту в комнату вошел дворецкий. Он шепотом сообщил, что в Ричмонд приехал епископ Блендфорд. Яков неохотно оставил умирающую и спустился на первый этаж.
– Приношу свои соболезнования, Ваша Светлость, – поздоровавшись, сказал Блендфорд. – Надеюсь, я прибыл вовремя?
– Сожалею, но герцогиня не может принять вас, – ответил Яков. – По вероисповеданию она католичка, а потому не желает, чтобы в такое время ей доставляли неприятности, пытаясь вернуть ее в лоно английской церкви.
– Ваша Светлость, позвольте мне войти в покои герцогини. Я не буду обращать ее в протестантскую веру – всего лишь поговорю с ней, как с христианкой, пусть даже принадлежащей другой церкви.
– Обещайте, что будете придерживаться этих слов.
Епископ обещал не тревожить герцогиню излишними увещеваниями и вместе с герцогом поднялся на второй этаж, где несколько минут молча простоял возле постели умирающей.
После его ухода Яков послал за отцом Хантом и горсткой знакомых приверженцев католической церкви. Когда были совершены все необходимые обряды, герцогиня попросила мужа подойти к ней поближе.
Он подошел, вытер слезы. Затем взял ее за руку и не выпускал до тех пор, пока она не умерла.


Через некоторое время Яков попросил, чтобы к нему привели Марию. Он хотел побыть наедине с любимой дочерью.
Едва войдя в комнату, Мария все поняла – такой у него был жалкий и опустошенный вид. Он взял ее на руки.
– Вот и все, дочурка, мы остались одни. Она ушла от нас.
Он прижал ее к себе – бережно, как маленького ребенка.
– Слава Богу, она оставила мне детей.
Он начал рассказывать ей о матери, о том, как она была добродетельна и как они любили друг друга; ему хотелось, чтобы в будущем Мария была так же счастлива в браке, как и ее родители.
Так же счастлива, как ее родители? Но как же все эти слухи, неужели он ничего не знал о них?.. Неужели забыл о Маргарите Денхем – равно, как и об остальных? А ссора, которую она случайно подслушала? Ведь не мог же отец ничего не помнить? Почему же он так искренне сокрушался, почему так верил в свои пустые слова?
Слушая его рассуждения о ее будущем браке, она решила никогда не выходить замуж. Ей хотелось всю жизнь прожить с милой сестренкой Анной.
– Папа, я не хочу вступать в брак, – сказала она. Он улыбнулся и погладил ее по головке.
– Стало быть, ты останешься со своим отцом – чтобы скрасить его старость, да?
Эта мысль, казалось, доставила ему удовольствие, поэтому Мария промолчала – не желая расстраивать его.
Герцогиню похоронили в Вестминстере, возле часовни Генриха Седьмого. При дворе говорили, что после похорон супруги герцог Йоркский решил искать утешение лишь в обществе своей старшей дочери.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Три короны - Холт Виктория



Мне очень понравилось. Жизнь этой пары мало освещена в русскоязычной литературе и потому ещё более ценным оказывается это повествование,разбудившее во мне мечты моей юности.rnБольшое спасибо,Виктория.
Три короны - Холт ВикторияАнастасия
26.05.2013, 10.57








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100