Читать онлайн Страстная Лилит, автора - Холт Виктория, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Страстная Лилит - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Страстная Лилит - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Страстная Лилит

Читать онлайн


Предыдущая страница

2

В то майское утро Аманда проснулась так рано, что слышала, как начали петь птицы. Душистой свежестью утра веяло в ее окно, за которым был виден цветущий каштан; она представила себе лужайки этой старинной усадьбы и среди них пруд и солнечные часы; представила, как она прогуливается в цветущем фруктовом саду, таком красивом сейчас, как идет через розарий к небольшому газону с бордюром из тюльпанов и дальше – к летнему домику в рощице и к площадке для выгула лошадей, до нее донесся бой часов с фронтона конюшни. В этом доме и в этой усадьбе Аманда прожила счастливейший год своей жизни.
И все же весь год прошел в ожидании, но сегодня ожидание кончалось, потому что сегодня состоится ее свадьба.
Именно в этом приятном доме, построенном в начале века, Хескет провел свое детство и, как он рассказывал, был очень счастлив; он решил, что она должна дождаться его здесь, подождать, пока пройдет год, как требовали приличия и обычаи того времени.
Его мать приняла Аманду очень тепло, так как, необыкновенно любя своего сына, она весьма сожалела о его неудачной женитьбе и была готова полюбить ту, которая могла бы снова сделать его жизнь счастливой. Всего за один год мать Хескета проявила к Аманде столько нежности, сколько Аманда никогда не видела от своей матери, о которой она часто думала и беспокоилась, как ей живется; она с трудом представляла ее себе сейчас; в ее воспоминаниях она сохранилась как болезненная женщина, прозябающая в доме тирана.
Она не была в Лондоне, покинув его после похорон Беллы. Хескет разговаривал с ней через несколько дней после смерти Беллы и рассказал ей, какие меры он принял. Он решил, объяснил он, закрыть в доме все помещения, кроме своей приемной, и отпустить слуг. Сам он будет жить в гостинице или снимет неподалеку от дома квартиру, так как должен бывать в нем каждый день. Через год они смогут нанять совершенно новую прислугу и начать новую жизнь.
– Я хочу познакомить вас со своей матерью, – сказал он. – Ей очень хочется встретиться с вами. И, – поторопился он прибавить, – возьмите с собой Лилит. Лилит и мальчика. Я буду часто навещать мать.
В конце каждой недели он приезжал в загородную усадьбу, и они вместе совершали прогулки верхом. Она рассказывала ему, как счастливо ей жилось в доме его матери, как пожилая леди учила ее заготавливать на зиму фрукты в бутылях и варить варенье, как сидели они зимними вечерами вместе у камина, готовя приданое и льняное белье. Иногда она чувствовала, что он боится возвращаться в Лондон. Она представила себе, как он подходит к дому, сам ключом открывает парадную дверь и стоит потом в холле, прислушиваясь.
Однажды Аманда ему сказала:
– Не хотите ли вы подумать о том, чтобы продать дом? Его лицо вдруг посерьезнело.
– Вы этого хотите?
– Я? Нет. Просто я подумала, не будете ли вы счастливее в другом.
– Этот дом идеально подходит для моей работы. Он принадлежал моему отцу. Я думаю, было бы трудно найти что-нибудь такое же подходящее и в приличном месте.
Больше она об этом не говорила, он сам снова заговорил о нем:
– Вы думаете, что он будет хранить слишком много воспоминаний о Белле? Вы этого боитесь, Аманда?
– Нет, Хескет.
– Ну и я не боюсь. Мы сделали для нее все, что могли; мы оба. Нам не в чем себя упрекать.
Тут она поняла, что, хотя дом и был полон неприятных воспоминаний, он не хотел им поддаваться. Отдавал ли он себе отчет или чувствовал подсознательно, что было бы проявлением трусости спасаться от них бегством?
И вот теперь... ожиданию пришел конец.
Она немного задремала, но услышала, как кто-то осторожно открыл дверь. В комнату проскользнула Лилит и остановилась в ногах постели, улыбаясь ей.
– Проснись, – дрожащим от волнения голосом сказала Лилит. – Проснись, Аманда. Сегодня день твоей свадьбы. Лилит надевала на Лея атласные белые штанишки, а к ним еще надо будет надеть голубую курточку. Он волновался, сознавая важность события; ему предстояло нести шлейф подвенечного платья Ман на ее с приятелем свадьбе.
– Да стой же спокойно, – сердилась мать.
Но как он мог стоять спокойно? Ему надо было крутиться и вертеться, чтобы разглядеть в зеркале этого незнакомого маленького мальчика, которым, просто удивительно, был он сам и который недоверчиво смотрел на него огромными темными глазами.
– Кем будет Ман?
– Невестой.
– А кем будет приятель?
– Женихом. Я тебе уже говорила это.
Он кивнул. Да, ему уже говорили, но он хотел снова это услышать.
– Невеста, – повторил он. – Жених. Я тоже буду женихом?
– Возможно, когда-нибудь, когда вырастешь.
Лей улыбнулся, представив себя выросшим и таким большим, как его приятель. Он собирался делать все, что делал приятель, и решил он это уже давно.
– Скажи мне, что я должен буду делать, – попросил Лей, притворяясь, что не знает, а самому просто хотелось снова услышать все об этом.
Он должен будет поддерживать шлейф Аманды. Это не трудно. Он видел этот шлейф и потрогал его, он мягкий и красивый.
Лилит разговаривала с ним, поглядывая на его оживленное лицо. Как он красив! В нем осуществляются все ее мечты!
Теперь вот он будет пажом на свадьбе, а когда они вернутся в лондонский дом, он станет как бы сыном владельцев этого дома. Все получается так, как она рассчитала. Сперва она смущалась, когда доктор начал посещать загородный дом, и избегала его. Но его обращение с ней ничуть не изменилось; или все же он иногда непривычно взглядывал на нее, как будто он ей не доверял, как будто она была ему неприятна?
Но что касается мальчика, то он свое обещание сдержал, и сдержал неплохо. Он любил Лея; а что касается Лея, то никем он так не восхищался, как доктором.
Как бы со стороны услышала она свои слова:
– А потом, когда заиграет орган, ты выйдешь следом за Ман из церкви.
– Мама, а приятель – жених?
– Да, да, он жених.
– Когда-нибудь я тоже буду женихом... когда я буду такой большой, как приятель. – Он рассмеялся и покивал розовощекому и черноглазому мальчику в зеркале.
– Ты будешь женихом, – пообещала она. – Только надо подождать, пока ты станешь таким большим, как твой друг.
Лилит, смотревшей со своей скамьи на пару у алтаря, казалось, что в церкви душно. Там стоял ее малыш, а рядом с ним другой, дальний родственник жениха. Лилит не вслушивалась в слова священника, она не спускала глаз с сына, стоявшего рядом с тем, другим мальчиком, родившимся в почтенной семье.
Лей был не хуже их всех. О, как ей повезло! И какая она ловкая! Оглядываясь назад на свою жизнь, она вспоминала лишь об одной неудаче, но не сожалела о ней, так как она помогла ей понять, что она должна сделать для своего сына.
Аманда выглядела прелестно в белом атласном платье, на котором была тысяча складочек и рюшек, и в кружевной фате, в которой много лет тому назад венчалась мать Хескета. Не было сомнений, что Аманда вновь оказалась в подобающем ей благородном обществе. В этом не было ничего удивительного; удивительным было то, что туда за ней последовал сын Лилит.
Лилит считала, что в этот день она должна быть счастлива не меньше новобрачных, потому что их свадьба стала ее триумфом, олицетворением ее способностей и успеха.
Была и еще одна причина для ее счастья. Вернулся Фрит. Лишь накануне Аманда сказала Лилит, что он должен быть шафером Хескета.
– Я все раздумывала, сказать тебе об этом, Лилит, или нет. Решила, что лучше тебя предупредить. В противном случае это могло бы быть потрясением. Он придет утром в день свадьбы.
Лилит ответила:
– Потрясением! О нет. С этим давно покончено.
Да так оно и есть, горячо убеждала она себя и, тем не менее, понимала, что чувствовала себя счастливой отчасти и из-за Фрита.
Она наблюдала за ними – за Фритом, шафером и доктором Мартином, старинным приятелем матери Хескета, выполнявшим на свадьбе роль посаженного отца невесты; наблюдала за матерью Хескета, за самими Хескетом и Амандой. С ними был и Лей... ее мальчик... ее любимый сын. Он был одним из них.
* * *
Аманда была в восторженно-возбужденном состоянии, когда стояла возле алтаря и Хескет держал ее за руку. Казалось, все ее печали кончились.
– Согласна, – сказала она, и Хескет легко надел ей на палец кольцо. «Мы будем счастливы, – думала она. – Ничто не стоит теперь между нами и счастьем. Мы вернемся в этот дом, и все будет по-моему. Если хоть какая-то память о Белле будет преследовать его, я справлюсь с ней. Отныне это будет наш дом».
Она почувствовала, что Лей потянул ее за шлейф, и замедлила шаг, чтобы он поспевал за ней. Она не смогла удержаться и оглянулась на него, на его зардевшееся личико и лучистые глаза; невольно она улыбнулась той непреклонной сосредоточенности, с которой он исполнял обязанности пажа на ее свадьбе.
* * *
Хескет думал: «Все будет хорошо. Не о чем волноваться; дом станет совсем другим, когда она будет там со мной. Будет новая прислуга, да и вся атмосфера станет другой. Мне не в чем себя упрекать. Разве она не сказала, что устала от жизни? Она стремилась освободиться. Она хотела умереть».
Как он счастлив теперь, после года ожидания. Казалось, что этот год никогда не кончится. Временами он подумывал предложить Аманде обвенчаться с ним тайно или уехать куда-нибудь вместе до того времени, когда можно будет, не нарушив приличий, вернуться жить в этом доме.
Сколько раз принимал он решение продать этот дом! Сколько раз, окончив работу в комнатах нижнего этажа и дождавшись, когда уйдет приходившая убирать женщина, не мог удержаться, чтобы не подняться по лестнице к ее комнате! Сколько раз стоял он у двери... глядя на зачехленную мебель, на кровать, на которой она умерла, но которая иногда, в его воображении, принимала под покрывалом страшные очертания, как будто она лежит там и даже шевелится?
Он страстно желал продать этот дом, начисто порвать с ним; но его не покидала мысль, что поступить так значило бы признать собственную слабость. Если он поступил правильно, то ему нечего бояться; а если ему нечего бояться, то почему бы не отделаться от этого страха? Нет. Он был полон решимости жить в этом доме, привезти сюда Аманду. Он не позволит Белле прогнать себя, как будто он человек, мучимый нечистой совестью.
Он надел кольцо на палец Аманде. Какая она хрупкая! Какая молодая и нежная!
«Я поступил правильно», – убеждал он себя вновь и вновь.
* * *
Аманда разрезала торт в холле, красиво убранном цветами по случаю торжества.
Хескет увидел стоящих рядом Лилит и Фрита. «Найдутся люди, – подумал он, – которые назвали бы нас, Лилит и меня, преступниками. Странные преступники! Разве я убийца? Разве она шантажистка? Подобные преступления ужасны – но какое отношение имеют они к нам, разве мы не правы, разве мы жестоки? Она преданно любит своего сына. Это хорошо! Она так его любит и так сама настрадалась, что готова пойти на преступление, чтобы он не страдал. Я клянусь... я клянусь, то, что я сделал, я сделал ради Беллы, а не ради Аманды».
Лей тянул его за штанину.
– Приятель, я собираюсь когда-нибудь быть женихом.
– Правда, мальчик?
– Да, приятель. Хотя мне и придется ждать. Мама говорит, что мне придется подождать, пока я не стану таким большим, как вы.
Хескет нежно погладил его по голове.
Шантаж? Разве можно назвать ее поступок этим безобразным словом? Он любил этого мальчика, почти как собственного сына. Убийство – шантаж. Шантаж – убийство. Нет. Хватит глупить.
Гости пили за здоровье невесты и жениха. Теперь призрак Беллы должен исчезнуть.
* * *
Фрит улыбнулся Лилит.
– Ну, – сказал он, – вот я и вернулся.
– Я это вижу, – ответила она.
Она изучающе смотрела на него. Он изменился. Он был ненамного старше Лилит, но выглядел на все тридцать; время, проведенное на войне, сделало свое дело, закалило его и немного потрепало; но тут же Лилит стало ясно, что при любых обстоятельствах он сохранит свой необъяснимый шарм, неподдельную веселость, наплевательское отношение к превратностям жизни, умение сдерживать свою восторженность, приобретенное в течение жизни, равно как и умение дать понять другим, как он дал понять Лилит, что, деля с ним жизнь, должно уметь сдерживать восторженность.
Когда она видела его в последний раз, у нее еще не было Лея; а когда родился младенец, она уверовала, что ее чувства к Фриту угасли; теперь она не была так уж в этом уверена.
– Невеста выглядит прекрасно, – сказал он.
– Ты ревнуешь? – спросила Лилит. – Ты помнишь, что когда-то просил ее руки?
– Я полагаю, что ты помнишь все, что я когда-либо делал или говорил.
– Я помню то, что мне хочется помнить.
Лей увидел мать; оставив Хескета, он подошел к ней.
– Привет, мама.
– Привет, дорогой.
– Я паж, – сказал он Фриту.
– И выполняешь свои обязанности, как я вижу, очень тщательно, – ответил Фрит.
Лей ухватился за материнские юбки и, подняв голову, удивленно разглядывал Фрита. Лилит погладила его по головке и взглянула на Фрита; взгляд ее был почти вызывающим, как будто она хотела ему сказать, что никто, кроме ее сына, не имеет для нее значения.
Аманда решила, что слишком многое в доме на Уимпоул-стрит напоминает о Белле. Она сказала Хескету, что хотела бы кое-что изменить. Он, конечно, понял, что эти изменения предполагались ради него. Она постоянно размышляла, как бы отвлечь его; и она думала, что понимает, почему он чувствует себя в этом доме неловко.
Лучше всего было бы его продать и купить другой; Аманда считала, что поняла его странную прихоть, заставлявшую его терпеть эту неловкость. Она была уверена, что он считал себя виноватым за то, что любил ее и хотел на ней жениться еще тогда, когда была жива Белла; человеку такого образа мыслей, как у него, это казалось греховным, он не мог этого забыть, и, возможно, потому что он не мог не желать смерти Беллы, его мучила совесть. Что-то в нем было, с любовью думала она, от святого. Ему хотелось принести покаяние, исполнить епитимью.
И вот, стараясь сделать дом иным, она собиралась по возможности убрать все, что напоминало бы о Белле.
Ей помогала Лилит. Слуги знали, что Лилит приходится дальней родственницей хозяйке; в доме она занимала положение весьма привилегированной экономки.
Хескет объяснял Аманде свое отношение к мальчику.
– Он занятный паренек, и я его люблю. Я хочу помочь в его воспитании. Лилит озабочена тем, чтобы он получил образование, и я подумал, что уж если мы помогли ей сбежать от мужа, то в какой-то мере несем ответственность.
Она улыбнулась.
– Дорогой Хескет! Тебе нет необходимости извиняться передо мной. Я знаю, почему ты хочешь помочь Лею и Лилит. – Он встревоженно посмотрел на нее. – Ты хочешь им помочь потому, что ты добрый, – продолжала она. – Тебе их жалко. Ты занимаешься тем, что просишь прощения за свою добропорядочность.
Он так крепко прижал ее к себе, что она не могла видеть его лица.
– Он твой крестник, Аманда, – выговорил он, наконец. – В конце концов, ты перед ним в долгу.
Когда она рассказывала Лилит о планах Хескета в отношении мальчика, Лилит невозмутимо улыбалась.
– Тебя это, кажется, не удивляет, Лилит, – заметила она.
– Ну, может быть, и не удивляет. Мой Лей такой удивительный ребенок, что меня не удивляет то, что людям хочется сделать для него все, что они могут.
Лилит хотелось сделать жизнь Хескета и Аманды как можно приятнее; она хотела, чтобы доктор понял, что она сожалеет о том, что прибегла к шантажу, чтобы добиться того, что хотелось. Лилит казалось, что они поступили глупо, вернувшись в этот дом; но ей ничего не оставалось делать, как только помогать уничтожать память о Белле, и она занялась этим с энтузиазмом.
– Первое, что бы я сделала, – сказала она Аманде, – это сняла бы портрет в гостиной. А то он словно живой. Как будто она сверху вниз смотрит на нас.
С помощью Пэдноллера, нового дворецкого, они сняли портрет и вместо него повесили вид деревушки, находящейся неподалеку от поместья матери Хескета, – веселую картинку с изображением освещенных солнцем сероватых домиков.
– И еще одно, – сказала Лилит, когда Пэдноллер ушел, – я бы убрала всю эту чепуху... все веера и программы танцевальных вечеров. Камин – самое подходящее место для них.
Словом, гостиная совершенно изменилась; по возможности они передвинули мебель и поставили в японские вазы цветы.
Их спальней стала бывшая комната Аманды, но Лилит высказала мнение, что они должны взять себе большую комнату на втором этаже, бывшую библиотеку.
– Я думаю, что она тебе понравится, – сказала Лилит. – И она больше этой. А эту можно превратить в библиотеку.
– А что делать со всеми полками и шкафами?
– Ты могла бы их все разместить здесь. Послушай, Аманда, ее комната находится прямо рядом с этой. А тебе ведь хочется убрать все следы ее пребывания в этом доме. Ну, вот – ты потрясена. Все беды таких людей, как ты, в том, что они никогда не говорят то, что думают. Ну, это то, что ему хочется, если не тебе.
– Ты считаешь, что это для него необходимо, не так ли, Лилит... забыть о ней.
– Я знаю, что необходимо. Давай в кои-то веки говорить разумно. Они были женаты, но брак их не был счастливым, верно? Не возражай. Он был несчастливым. Ну, мой брак с Сэмом по сравнению с их браком был сплошным удовольствием. Он хочет ее забыть. Он не хочет покидать этот дом из-за того, что это дом его отца или что-то в этом роде. Ладно. Поменяй все. Позови мастеров. Скажи им, что ты хочешь, а мы вместе с тобой покумекаем и так изменим это жилье, что он не узнает того дома, в котором жил с ней.
Последовали недели, полные трудов. Каждое утро Аманда занималась с Леем, а потом, отправив Лея на прогулку с Энни, горничной, больше других обожавшей его, Аманда и Лилит вместе высвобождали шкафы, переделывали все, что можно, и, как выражалась Лилит, избавлялись от Беллы.
Однажды после полудня Лилит открыла дверь в комнату, которая была спальней Беллы. На этот раз они говорили меньше обычного. Лилит все время представляла себе, как она в последний раз видела Беллу живой, лежавшей на кровати и спавшей после приема лекарства, а от нее исходил запах, напоминавший запах успокоительных капель Годфри.
Аманда вспоминала, как она сидела здесь с Беллой и какой у нее был жалобный голос, а потом, как Хескет стоял сбоку от кровати с выражением необыкновенного страдания на лице.
Она боялась, что для нее эта комната навсегда останется комнатой Беллы. Она вздрогнула, и ей захотелось убежать из комнаты; у Лилит тоже было такое желание, но она решила не поддаваться ему. Она уселась на постель, но Аманда заметила, что даже Лилит сделала это как бы с вызовом, как бы выражая свое наплевательское отношение кому-то невидимому.
– Мне кажется, я чувствую здесь ее присутствие, – сказала Аманда, беспокойно оглядывая комнату. – Здесь темнее, чем в других помещениях дома.
Лилит спрыгнула с кровати и раздвинула тяжелые бархатные гардины.
– Конечно, будет темно, если закрываться от света. Вот! Теперь здесь так же светло, как и всюду.
– Лилит, ты не думаешь, что когда люди живут в комнате – я имею в виду, что живут напряженно, как должна была жить она, – так страдая, не думаешь ли ты, что от них что-то остается?
Лилит открыла дверцу шкафа и принюхалась.
– Уф! Крепкие напитки, несомненно, кое-что после себя оставляют, но не души. Подойди, понюхай.
Аманда подошла и остановилась рядом с ней.
– Должно быть, много было пролито в этом шкафу.
– То-то и оно, – сказала Лилит. Она повернулась и взглянула на Аманду. При ярком свете стало заметно, что лицо ее изменилось: щеки слегка побледнели и лицо непривычно сузилось.
– У тебя все в порядке, Аманда?
– Да, Лилит.
– Ну-ка, присядь на минуточку. – Она подтолкнула Аманду к креслу и встала перед ней.
– В чем дело, Лилит?
– Ты бы не стала ничего от меня скрывать, верно, Аманда?
– Ну... конечно, нет, если бы я была уверена.
Лилит наклонилась и поцеловала Аманду, как будто не могла удержаться и все же смущалась этого.
– А ему ты уже сказала?
– Нет. Я хотела быть уверена. Он будет так доволен. Я не хотела бы обрадовать его, а потом оказалось бы, что это не так.
Лилит сказала:
– Так, так. Уверяю тебя. – Потом она оглядела комнату. – Я тебе скажу, что мы сделаем. Мы из этой комнаты сделаем детскую. Тут есть дверь в соседнюю комнату, так что получится детская спальня и дневная – для игр. Я полагаю, что это навсегда изгонит отсюда милую мадам Беллу... всегда считавшую, что после нее останется что-то еще, кроме запаха алкоголя.
После этого Лилит, казалось, обезумела от возбуждения. Она открыла дверь гардероба и, схватив в охапку шали и шарфы, швырнула их на кровать. Несколько секунд она стояла и смотрела на них горящими глазами.
– Избавляемся от них, – воскликнула она. – Избавляемся от всего ей принадлежавшего. Этот дом станет таким, как будто ее здесь никогда не было.
* * *
Фрит пришел в гости, и Лилит приняла его в гостиной так, как будто она была хозяйкой дома.
Он пришел, по его словам, повидать Аманду или ее мужа; но он должен был бы знать, что Хескет находился в госпитале, где он работал; и Лилит решила, что, хотя он и мог прийти повидать Аманду, в то же время он надеялся и ее мельком увидеть.
Она отпустила Пэдноллера, который проводил Фрита в гостиную.
– Ты что же, хозяйка дома? – спросил Фрит, когда они остались одни.
– Почти, – дерзко ответила она, поглаживая одно из лучших своих платьев с бархатными бантиками на корсаже.
– Почти! Это значит, что полностью. Ты этим довольна? А где Аманда?
– Отдыхает. По приказу доктора.
– Да ну!
– Мы все очень довольны, – сказала Лилит. – Пожалуйста, присаживайся.
Он взял стул и подвинул его поближе к ней, прежде чем усесться.
– Мне очень жаль, – сказала Лилит, – что тебе так не повезло, пришел в неурочное время. Я не могу ее тревожить.
– Нет, пожалуйста, не тревожь ее. Но... возможно, мне все же не так уж и не повезло.
– Ты не очень изменился после этой поездки на войну.
– Ничто не изменит моих чувств к тебе.
– Ах, какое постоянство, какой ты преданный!
– А ты, Лилит?
– Я тебе уже однажды сказала, что, разочаровавшись, отворачиваюсь, и все.
– Ну, пожалуйста, повернись обратно.
Быстрым жестом он обнял ее и, притянув к себе ее лицо, страстно поцеловал.
– Прекрати! – категорическим тоном выпалила она.
– Это тебе надо прекратить. Прекратить изображать из себя хозяйку дома.
– А я и есть хозяйка дома, когда Аманда в постели. Он встряхнул ее.
– Лилит, не заставляй меня смеяться, когда я хочу говорить серьезно.
– Я буду тебе благодарна, если ты перестанешь надо мной смеяться... или разговаривать со мной на полном серьезе.
– Я не заслуживаю этих благодарностей, потому что все это я делаю непроизвольно. Ты заставляешь меня смеяться или быть серьезным; и все благодарности на свете ничего не смогут изменить.
Она поднялась и направилась к двери, но он ее перехватил; удалось ему это, конечно, потому, что она хотела, чтобы он ее перехватил.
– Лилит, – сказал он, – нам с тобой о многом надо поговорить. Мы не можем друг без друга.
– Я прекрасно обошлась, спасибо.
– Но ты ведь по мне скучала. Признайся. Она сердито взглянула на него.
– Ладно. Сперва скучала. Когда ты решил, что я недостаточно хороша для тебя, мне казалось, что я умру. Но такие люди, как я, не умирают из-за таких, как ты. У них хватает здравого смысла. Потом я вышла замуж за Сэма и родила Лея. У меня все очень хорошо.
– Я это вижу, и я никогда не сомневался в твоем здравомыслии. Тем более нет причины для того, чтобы ты не добавила ко всей твоей удовлетворенности... меня. Как щепотку соли для придания блюду вкуса.
– Обойдусь без соли. Все и так вкусно, спасибо.
– Спасибо? – переспросил он.
– Ты надо мной смеешься?
– Смеюсь сквозь слезы. Я не знал ни минуты покоя с тех пор, как ты так жестоко оставила меня.
– Мы оба знаем, кто проявил жестокость, так что давай не будем морочить друг другу головы.
– Ты кремень, Лилит. Ты жестока. А что случилось с мужем?
– Я его бросила.
– Стало быть, он нужен был лишь для того, чтобы пристойно родить ребенка? Я и не знал, что ты так дорожишь респектабельностью, Лилит. И после того он был отвергнут. Трутень, а сделал дело – и больше самке не нужен!
– Я не самка. Я мать. Не понимаю, как можешь ты говорить со мной... в гостиной таким образом.
– Должен признаться, мне трудновато говорить с тобой, когда мне очень хочется тебя любить.
Она рассмеялась.
– Забавно, что я подхожу для одного случая и не подхожу для другого.
– Ты слишком серьезно ко всему этому относишься. Ты не знаешь, как я страдал, что отпустил тебя.
– Не обманывай себя. Ты вполне собой доволен. Ты думаешь: «Теперь никакого риска. Она замужем. Теперь никто не задаст вопроса о нашем грехе!»
– Лилит, клянусь тебе...
– О, вы, джентльмены! Вам ничего не стоит поклясться.
Можно было бы отшутиться, но он не мог, разумеется, не видеть, как пылают ее щеки, как сияют глаза и смягчилось выражение рта.
– Уверяю тебя, Лилит, что я не переставал сожалеть о нашей разлуке.
– Что ж, – согласилась она, – может быть, это так и было... отчасти. Тебе хотелось поселить меня в том домике, что ты предлагал, упрятать меня от людских глаз.
– Как ты выражаешься, в грехе... в тайном грехе. А знаешь ли ты, что сделанное тобой куда как безнравственнее?
– Нет, ничего подобного.
– Ты вышла замуж за этого беднягу из чувства досады и оставила его, родив ребенка. Это не грешно, да? Это безупречно нравственно. Ты поступила жестоко, бессердечно и безжалостно. Но давай не тратить больше времени на разговоры о греховности друг друга.
– Ты первый заговорил об этом.
– Ну, довольно об этом. Я тебя люблю. Скажи мне откровенно: как ты относишься к такому заявлению?
– Я думаю, что язык без костей, намерение – вот что важно. Что ты теперь хочешь?
– Ты отлично знаешь, чего я хочу.
– Да... ну а еще? Маленькие домики, чтобы не очень близко, но и не очень далеко?
– Один домик.
– Ну, мне и здесь хорошо.
– Не сомневаюсь, что это так. Аманда устроила это для тебя, верно?
– Возможно, я все устроила сама.
– Не исключено. Но если ты сделаешь так, как я прошу, тебе не придется ждать, пока хозяйка заболеет, чтобы занять ее место. Он будет твоим по праву.
– Я остаюсь здесь.
– Лилит! – Он подошел к ней и обнял ее за плечи. – Ты на самом деле решила порвать со мной?
Она молчала. Когда он был так близко, она могла вести себя вызывающе.
Он поцеловал ее, и тут она забыла о своей язвительности; да и как бы она теперь ни старалась, любая ее дерзость звучала бы нежно-нежно.
* * *
Восхитительным летним вечером Лилит сидела в одной из беседок Креморн-парка. На ней была новая шляпка самой последней моды; еще ни одна из ее шляп не шла ей так, как эта, украшенная голубыми незабудками и розовыми лентами.
Наступали сумерки, и сквозь листья деревьев уже светились китайские фонарики; вдалеке играл оркестр, а в небе время от времени рассыпался фейерверк. Сегодня здесь было очаровательно, но не из-за приятного освещения, тихой музыки и фейерверка, а потому, что рядом сидел Фрит – пылкий, как в первые дни их страстной любви, – он был полон планов относительно их будущего. Сюда они пришли для того, чтобы поговорить свободно.
– Как мы устроимся вместе? – начал он. – Где мы будем встречаться?
Она не ответила и продолжала, широко открыв глаза, смотреть на фонарики среди листвы.
– Не доводи меня до бешенства, – сказал он. – Я же знаю, что для тебя не менее важно, чем для меня, чтобы мы встречались.
– Это неправда.
– Может быть, ты бы предпочла, чтобы я простился и ушел?
– Нет. Я бы предпочла, чтобы ты остался.
– Ты всегда так откровенна, дорогая Лилит.
– Я говорю то, что думаю. А если ты хочешь знать больше о том, что я думаю, то я тебе вот что скажу: я не хочу, чтобы ты уходил, потому что ты мне нравишься. Ты меня забавляешь и волнуешь. Люблю ли? Не знаю. Я теперь не такая влюбчивая, как было когда-то. Когда-то я считала, что мне никто не нужен во всем свете, кроме тебя. Теперь я этого сказать не могу. У меня есть мой мальчик, и я бы тотчас распрощалась с тобой, если бы знала, что от этого ему будет лучше.
– Ну-ну, пожалуйста, не увлекайся ролью самоотверженной матери. Нам всем ясно, что он привлекательный ребенок. Я постараюсь, чтобы у него было все, что ты хочешь.
– Знаешь, это очень любезно с твоей стороны, но ты опоздал. Доктор пообещал дать ему образование и помочь в жизни. Поэтому я должна оставаться в его доме с Амандой. Ни за какие твои посулы не оставлю я своего мальчика.
Он поднялся и переставил свой стул к ее стороне стола; какое-то время они молча сидели в полумраке, он крепко прижал ее к себе.
«Странно, – думала она, – около него я совсем размякаю. Другого такого нет. Но ведь я всегда знала это».
Она сидела не шевелясь, наслаждаясь его близостью и в то же время ликуя от сознания того, что она нужна ему больше, чем он ей.
Ее спас Лей. Даже за это наслаждение... за годы такого... не откажется она от своих планов, и роль матери, над которой он смеялся, станет навсегда ее ролью. Но как приятно было быть с ним, думать о предстоящих часах свидания, а потом – о других свиданиях. Мать Лея могла бы быть и любовницей Фрита, если только последняя роль не станет мешать первой.
Фрит начал вспоминать прежние дни в Корнуолле, встречи в лесочке, «начало», как он выразился, «счастливое начало».
– Несомненно, все, что началось так чудесно, – сказал он, – должно длиться и длиться, пока мы живы.
– Ах, ты всегда был горазд говорить. Но слова – это пустое. – Она отодвинулась от него. – Когда я думаю, как все могло быть... Он мог бы быть твоим мальчиком. Хотя ты был бы против, правда? Такое не подошло бы тебе, правда? Тебе нужны темные аллеи, как эти... и тайные свидания... с такими, как я.
– Послушай, Лилит, я совершил ошибку. Теперь я это понял.
Ей хотелось спросить: «А если бы начать все сначала, ты женился бы на мне?» Но она не решилась, потому что знала ответ; а если бы он это сказал, ей оставалось одно – порвать с ним; но такого намерения у нее не было.
Она смягчилась и повернулась к нему.
– Я рада, что ты вернулся. Рада... Рада... Никогда больше не уезжай от меня.
Они погуляли в парке и потом наняли двухколесный экипаж до Уимпоул-стрит.
Когда он взял ее за руку, ей подумалось, что когда-то все это уже было. Он сам открыл дверь, и они оказались в холле, где едва светились газовые лампы.
– Я им сказал, чтобы ложились спать и не ждали меня. Лилит, любовь моя, тебе это что-нибудь напоминает?
– Да, – прошептала она.
Они вместе поднялись по лестнице, как это уже бывало прежде.
* * *
Весь дом ждал. Прислуга ходила на цыпочках и разговаривала Шепотом. В то утро в доме появились акушерка с нянькой. Они охраняли комнату, в которой лежала Аманда, как драконы, прибавленные злой феей охранять плененную принцессу.
Одни они сохраняли в доме спокойствие, отвечая на все вопросы с высокомерными улыбками: «Все в полном порядке. Нечего суетиться». В этих ответах подразумевалось: «Да и как может быть иначе, когда мы дежурим!»
Для Хескета ожидание было мукой. Он вышагивал по библиотеке, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к звукам, которые сказали бы ему, что ожидание кончилось. Когда же раздадутся шаги на лестнице? Когда же раздастся плач ребенка?
Пока он ждал этих звуков, ему казалось, что он ждет и других... звуков, доносившихся из соседней комнаты. Это было смешно. Это было нереально. Но он ждал, что раздастся звук из той комнаты, которая была спальней Беллы.
В комнате Беллы теперь должна быть детская; но он никогда не забудет, что это была комната Беллы. В течение последних дней, полных напряжения и волнения, ему часто казалось, что он слышит в той комнате звон стекла и тихое монотонное бормотание, которые он так часто слышал в течение безрадостных лет.
Распоряжаться жизнью – великая ответственность. Он снова и снова думал об одном и том же, потом взял книгу и попытался себя обмануть, будто читает.
Он подошел к двери бывшей комнаты Беллы и остановился, потом быстро открыл ее и заглянул внутрь. К нему вернулась детская фантазия; когда-то он воображал, что в темной или пустой комнате происходят странные вещи, и если открыть двери или зажечь лампу, то привидения быстро исчезают туда, откуда появились, но если успеть сделать это достаточно быстро, то их можно заметить.
Он устыдился, что так быстро открыл дверь комнаты Беллы, будто стараясь поймать ее, прежде чем она успеет скрыться. «Мы все становимся детьми, когда чего-нибудь боимся», – решил он.
Вот и эта комната, обставленная теперь как детская, с детской кроваткой и всеми другими принадлежностями. Она совсем не была похожа на комнату Беллы; но он всегда будет вспоминать ее, оказавшись здесь.
«Я поступил правильно. Я поступил правильно, – твердил он. – Какие мы все суеверные, – тут же подумал он. – Даже те из нас, кто клянется, что они не суеверны!» Его ужасала мысль, что его ждет расплата за то, что он распорядился жизнью Беллы; и он понимал, что самым невыносимым наказанием для него была бы потеря Аманды. Он был так же суеверен, как и большинство людей.
Как долго еще он должен ждать? Что происходит в той комнате? Он должен быть там. Нелепо, что он не там. Он не мог больше выносить это напряженное ожидание.
Он начал вспоминать прошедший год, когда он был счастлив, и все же счастье его было неполным. Ведь именно его совесть стояла между ним и полным счастьем, совесть, которую в минуты своей слабости он называл духом Беллы?
«Я поступил правильно. Она просила покоя. Она была неизлечимо больна».
«Да, – говорила его совесть, – но она мешала тебе. Ты убил ее... убил ее, чтобы освободиться». Он почувствовал, что дух Беллы издевается над ним.
Если бы одна из этих женщин пришла и сказала ему, что у него родился здоровый сын и что Аманда чувствует себя хорошо, его суеверные страхи пропали бы навсегда. Он бы понял, что больше его не ждет никакое наказание. Но ничего не знать... Вот так ждать... Как можно вынести такое?
Но вот... шаги раздались на лестнице. Кто-то шел. Он бросился к двери. По лестнице поднималась нянька.
– А, вот вы где... Жаждете услышать новость, смею думать. – Ее розовое лицо сияло от гордости. – Прелестная здоровая малютка, – удовлетворенно сказала она, как будто девочка своим существованием была обязана ее умению.
Он ни на что не обращал внимания, он готов был ее обнять.
– А... как жена?
– Она чувствует себя вполне хорошо. Вы можете зайти к ней... – Тут она излишне повелительно подняла палец, что в другое время рассердило бы его. – Только ненадолго... имейте в виду, всего на несколько минут.
– Хорошо, – со смехом ответил он. – Хорошо, нянюшка. Он послушно пошел за ней вниз по лестнице – это шел не врач, а обеспокоенный муж и отец.
* * *
Девочку назвали Керенса.
– Я хочу назвать ее Керенса, – сказала Аманда Хескету. – В Корнуолле бытует выражение Cres ha Kerensa, что значит – мир и любовь.
С первых дней своей жизни она была очень резвой: пеленанию она сопротивлялась более неукротимо, чем другие младенцы; когда бывала счастлива, то улыбалась весело, как никто. Она рано определилась в своих симпатиях и антипатиях, подчас трудно объяснимых, если не иметь в виду ее отношение к матери, которую она обожала. К отцу она испытывала неприязнь, и если случалось, что он когда-нибудь протягивал к ней руки, то предупреждением не трогать ее бывал неприязненный взгляд или даже недовольные крики. Лилит она тоже не любила. После матери больше других ей нравились Фрит и Лей, хотя и Пэдноллер частенько удостаивался ее улыбок.
Волосы у Керенсы были темные, как у отца, а глаза – синие, как у матери; с годами цвет глаз не менялся, а волосы темнели еще больше.
Аманда была счастлива, но – хотя она не хотела признаваться в этом даже самой себе – не до конца. Причиной тому был Хескет, который не мог войти в детскую и не вспомнить, что это была за комната прежде. Как она жалела теперь, что не настояла на том, чтобы они расстались с этим домом! Она знала, что он часто думал о Белле и не мог забыть того, что хотел жениться на Аманде, когда та еще была жива. Понимала Аманда и то, что угрызения совести не позволяли ему чувствовать себя счастливым, а разве могла она при этом в полную меру быть счастлива в их семейной жизни?
Вскоре после того, как Керенсе исполнился год, она тяжело заболела корью, и одну ночь они даже опасались за ее жизнь. В то время она поняла, что Хескета преследует суеверный страх; он боялся за свою новую семью просто из-за того, что так страстно хотел ее иметь, когда у него на это не было права.
Поведение маленькой дочери тоже не уменьшало напряженность; она никогда не шла к нему охотно, поэтому он был с ней неловок, не мог держаться с ней так же непринужденно, как с Леем.
Но после того как дети выздоровели – а Лей тоже болел корью, и от него-то и заразилась Керенса, – Аманда забыла свое беспокойство и почти не вспоминала о нем.
Комната для игр у детей была общая. Лею теперь выделили свою небольшую спальню на одном этаже с детской, так как он уже вышел из того возраста, чтобы иметь общую с матерью спальню. Керенса спала в бывшей комнате Хескета, соединявшейся с игровой комнатой дверью.
Аманда и Лилит, глубоко удовлетворенные положением дел, сидели в детской и шили, а дети играли на ковре.
Присутствие Лилит успокаивало Аманду, избавляло ее от страхов, возникавших у молодой матери, давало возможность делиться радостями материнства. Лилит, как обычно, скрытничала, но Аманда знала, что она и Фрит снова стали любовниками, что Лилит бывала у него в доме и что изредка они вместе гуляли. Аманда в это дело не вникала; а Лилит, бывавшая с Фритом, совсем не походила на молодую мать, сидевшую с шитьем и обсуждавшую хозяйственные дела, заботливо поглядывая на детей.
Лилит была по-настоящему довольна. Она считала, что ловко устроила все в своей жизни. Иногда, правда, вспомнив Сэма, она вздрагивала и презирала себя за то, как она с ним обошлась. Несколько раз она прогуливалась в опасной близости к ресторанчику, но никогда не подходила так близко, чтобы увидеть его. Она не решалась. У Сэма были права на Лея, и если бы он узнал, где они живут, то мог бы вызвать ее в суд, а суды всегда принимал сторону мужчин, а не женщин, уходивших от мужей.
Она жила двойной жизнью; одна была полна чувственных наслаждений, получаемых украдкой – что само по себе лишь усиливало остроту ощущений, – и другая жизнь была жизнью матери Лея, очарованной его милым характером. Другие тоже ценили его за эти качества, значит, они действительно у него были, а не явились плодом воображения ее материнской гордости. Она видела, что Лей с каждым днем становился все более похожим на сына хозяев этого дома, все более утверждался в нем.
Лилит невольно радовалась, видя безразличие Керенсы к отцу, которого она звала приятелем, следуя примеру Лея и в этом случае, и во всех других. Доктора обижало и озадачивало отношение дочери, а сын Лилит выражал ему свою любовь, как будто он – сын Аманды; Керенса больше походила на дочь Лилит. Своевольная, с ней подчас просто не было сладу, а Лей рос ласковым и покладистым, добрым и заботливым. Другими словами, Лей являл собой совершенство, ни у одной матери никогда еще не было такого удивительного сына.
Когда они сидели в детской, Лилит делилась с Амандой своими мыслями.
– Я вот подумала... Лей больше похож на тебя, а Керенса – на меня. Знаешь, если бы мы родили своих малюток одновременно и была бы возможность их перепутать, я бы подумала, что нам их поменяли.
Дети рассеянно занимались своими кубиками, но, уловив, что говорят о них, мгновенно утратили интерес к раскрашенным кусочкам дерева, поскольку обсуждаемая взрослыми тема была интереснее многих других.
– Лей намного старше Керенсы, – сказала Аманда. – Он уже приобрел какой-то жизненный опыт... Они прислушиваются. Как бы мне хотелось быть хорошей рукодельницей. Я многому научилась, расставшись с детством, но все же мастерицей не стала.
– Смотри, Керри, – сказал Лей. – Это – Б. Б – белка.
– Б – белка, – повторила Керенса, разрушая дом, который она строила из кубиков до того момента, когда замерла, желая услышать, что еще скажут взрослые, упомянувшие ее имя.
– А вот это – К, – сказал Лей. – К – Керри. Керенса взяла кубик и нежно прижала к себе.
– Керри... Керри... Керри... – восторженно повторяла она. Потом она поднялась и неуверенно заковыляла. Лей успел подхватить ее, когда она повалилась. Она уцепилась за него, и они вместе упали на пол.
– Она обожает Лея, – прошептала Аманда.
– Возможно, они когда-нибудь поженятся. Хотела бы я на это посмотреть.
– Ты далеко загадываешь, – рассмеялась Аманда.
– Почему? Такие вещи решаются, когда дети бывают совсем Маленькими.
– И очень часто они не заключают браков, о которых за них Договорились.
– Я думаю, – заметила Лилит, – что родителям лучше знать.
– Я так не думаю, – мрачно возразила Аманда.
Какое-то время они молча шили. Потом Лей подошел и остановился у колена матери, а Керенса подползла к своей матери и забралась к ней на колени.
– Мама, – спросил Лей, – а когда я женюсь на Керри?
– Вы только послушайте! – воскликнула Лилит. – Он все слышит.
* * *
Керенсе было восемнадцать месяцев, когда Аманде стало ясно, что у нее будет еще ребенок. Она была очень рада; счастье Хескета омрачали вернувшиеся вновь страхи.
Сидя у туалетного стола в той комнате, что прежде была библиотекой, и расчесывая волосы, она через плечо взглянула на мужа и спросила:
– Хескет, ты рад, что будет ребенок?
– Да, любимая.
– А кажется, что... ты не совсем рад.
Он подошел к ней сзади, положил руки ей на плечи и прижался щекой к ее волосам.
– Прошлый раз все тянулось так долго, – сказал он. – Я откровенно боялся. Ожидание было ужасным.
Она рассмеялась.
– Но, Хескет, женщины каждый день рожают детей.
– Но ведь это какие-то женщины, – возразил он. – В этом все дело.
– Я, знаешь ли, очень сильная.
– О да. Но дело еще и в том, что ты для меня бесценна. Она вдруг поднялась посмотреть ему в лицо.
– Хескет, я уже много раз хотела поговорить с тобой. Глупо держать при себе всякие сомнения. Я хочу поговорить с тобой о Белле.
– О Белле?!
Она увидела, как напряглись мускулы его лица; он не мог спокойно говорить о своей первой жене или просто слышать ее имя.
– Что же... о Белле? – спросил он.
– Кажется, что она... память о ней... преследует тебя.
– Дорогая, что ты имеешь в виду?
– Ты не можешь забыть ее. Кажется, что... ты чувствуешь себя виноватым. Я понимаю. Мы любили друг друга, когда она еще была жива, и... мечтали о такой жизни, какой живем сейчас, не имея тогда на это права. Ты не можешь это забыть, не так ли? Хескет, дорогой, давай будем разумными. Ее больше нет. То, что случилось, было к лучшему.
– Да-да. То, что случилось, было к лучшему, – пробормотал он и обнял ее, прижав к себе, как будто боялся, что Белла рядом и пытается отнять у него Аманду.
– Значит, – продолжала она, – смешно чувствовать себя виноватыми. Мы не могли не полюбить друг друга. Мы так подошли друг другу. Без сомнения, на свете еще не было двух людей, которые бы так подходили друг другу, как подходим мы. Ты все еще считаешь так, Хескет?
– Всем сердцем верю в это, – ответил он. – Вот поэтому...
– Что? – нетерпеливо спросила она.
– Когда все прекрасно, человек начинает опасаться.
– Не начинает, если он благоразумен. Почему бы нам не быть совершенно счастливыми? Ничто не может помешать людям чувствовать себя счастливыми, кроме них самих!
– Как ты умна, Аманда. Она рассмеялась.
– Иногда я думаю, что я не так глупа, как кажусь.
– Кто же говорит, что ты кажешься глупой?
– Например, Лилит.
– Лилит ничего не понимает. Как и множество других людей, она доброту принимает за глупость, а нежность – за слабость.
– Оставим Лилит. Поговорим о нас, Хескет. Пожалуйста, скажи мне откровенно: почему ты так много о ней думаешь и почему чувствуешь себя виноватым?
Он заколебался, почувствовав искушение рассказать ей все. Какая нелепость! Как глупо было бы это! Почему он должен обременять Аманду своей виной?
И он сказал:
– Это потому, что я глуп. И потому, что я так сильно люблю тебя. Я боюсь. Я трус, мне кажется. Вспоминаю, как тогда было и все, что пришлось пережить... метаться... прислушиваться... на ум приходили известные слова – «око за око, зуб за зуб»... В мыслях я изменил Белле и задавался вопросом, должен ли буду заплатить за это. Я был рад, когда она умерла. Ты попросила меня быть откровенным. Да, я был рад, поэтому я думаю, не буду ли я наказан за эту радость. Теперь я боюсь, потому что величайшим наказанием, которое могло бы мне выпасть, было бы потерять тебя...
– Хескет, это так не похоже на тебя. Ты, такой умный... такой уравновешенный, такой здравомыслящий.
– В любви человек никогда не бывает ни умным, ни уравновешенным, ни здравомыслящим, да будет тебе известно.
– Хескет, когда ты придешь повидать меня после рождения ребенка, и если это будет такая же здоровая девочка, как Керенса, или здоровый мальчик, как Лей, и когда я тебе улыбнусь и скажу: «Все кончилось», уверуешь ли ты тогда, что все хорошо, что Беллы будто и не было? Обещай мне, Хескет, мне так этого хочется.
Он поцеловал ее.
– Обещаю, – сказал он.
* * *
– Керенса, – сказала Аманда, – я должна тебе кое-что сказать.
Керенса любила, когда с ней разговаривали. Она уселась на скамеечку у ног матери, обхватив руками колени.
– Продолжай, – потребовала она.
– У тебя будет гувернантка, и я хочу, чтобы ты ее любила.
– Почему? – спросила Керенса.
– Ты имеешь в виду, почему у тебя будет гувернантка или почему я хочу, чтобы ты любила ее?
– Почему и то и другое?
– Видишь ли, у тебя должна быть гувернантка, потому что тебе следует многому научиться.
– Лей учит со мной буквы. АБВГДЕЖ.
– Да, дорогая; но ты должна учить и многое другое.
– Лей знает многое другое. Он так говорит.
– И все же тебе необходима гувернантка.
– А какая она, гувернантка, мама?
– Это очень добрая леди, которая будет многое для тебя делать.
– А что многое?
– Будет тебя учить, поить тебя чаем и молоком и, возможно, шить для тебя одежду.
– Я не хочу гувернантку, спасибо, мама.
– Я думала, что ты можешь это сказать. Вот поэтому я и хотела рассказать тебе о ней. Я хочу, чтобы ты ее очень любила, потому что она нуждается в любви.
– Почему она нуждается в любви?
– Потому что она одинока и у нее нет своих маленьких девочек.
– Значит, у нее есть много маленьких мальчиков?
– Нет. Ни маленьких девочек, ни маленьких мальчиков. Поэтому ты должна быть с ней доброй, должна помнить, что она едет издалека только для того, чтобы быть с тобой.
– Скажи ей, чтобы она не утруждала себя ехать издалека только для того, чтобы быть со мной.
– Пожалуйста, послушай, Керенса. Я расскажу тебе одну историю.
– О да, мама. Начинай. Давным-давно...
– Давным-давно жила-была одна очень бедная леди. У всех ее сестер были мужья и малютки, и в их домах для нее не было места.
– Все было занято мужьями и малютками?
– Да, мужьями и малютками. И этой бедной леди некуда было пойти... негде было спать.
– И одежды у нее не было! – воскликнула Керенса. – Мама, а хоть маленькая сорочка у нее была?
– Она была очень бедной и хотела есть.
Керенса посерьезнела, потому что теперь она поняла, что это будет печальная история.
– Тогда, – продолжала Аманда, – она сказала себе: «У меня нет своих детей, поэтому я пойду и буду присматривать за чужими детьми. Это будет ненамного хуже».
– И она пошла?
– Да.
– И с тех пор жила счастливо?
– Лишь тогда, когда дети были добры к ней. Ты уже знаешь, что все истории должны заканчиваться словами «с тех пор была счастлива», верно?
Керенса кивнула с важным видом.
– Ну что же, вот поэтому дети должны быть добры к своим гувернанткам. И когда Робби приедет к нам, ты будешь хорошей девочкой, иначе она будет несчастлива и я буду несчастлива.
– И Лей, и Пэдноллер, и Фрит... все они тоже будут несчастливы, – сказала Керенса, и при мысли о таком количестве несчастливых ее глаза заблестели от слез. Временами она очень походила на свою мать.
Аманда нежно поцеловала ее.
– Мы должны будем сделать все, что в наших силах, чтобы они все были счастливы, – сказала она.
А Керенса энергично закивала.
* * *
Мисс Робинсон прислала из поместья леди Эггер пространное письмо:
«Моя дорогая Аманда – полагаю, что мне следовало бы написать «миссис Стокланд», – меня необыкновенно обрадовало Ваше письмо. Значит, Вы замужем, у Вас есть ребенок и Вы ждете еще одного! Какие прекрасные новости. И маленький мальчик Лилит живет с Вами! Как Вы знаете, я прожила здесь уже несколько лет, но моя дражайшая Дженет, самая младшая, примерно через год отправляется в пансион для девиц. Я должна была бы побыть с ней еще год, но когда я представляю Вас с маленькой дочерью, мальчиком и еще не родившимся дорогим малюткой... то думаю, что на самом деле Вы прежде всех имеете право рассчитывать на мою помощь...»
Аманда улыбнулась, читая это письмо; она живо представила себе встревоженные глаза за стеклами очков и трогательную улыбку, которой мисс Робинсон пыталась изображать бойкую беспечность и уверенность в своей значительности.
Именно такой власти и хотела Аманда – власти делать людей счастливыми. Она предполагала, что этого же хотели и Уильям, и Давид Янг. Она очень напоминала их в мелочах; разница заключалась в том, что, говоря о людях, они представляли себе массы людей, а она думала об отдельных личностях. Она хотела дать счастье немногим окружающим ее – мисс Робинсон, Лилит, Керенсе, Лею... а больше всего Хескету. Выполнение своей небольшой задачи приносило ей глубокое удовлетворение, а их далеко идущие планы оканчивались крахом и разочарованием.
Мисс Робинсон приехала на Уимпоул-стрит незадолго до рождения второго ребенка Аманды.
* * *
Роды были легкими. Поднявшись утром, Аманда и не думала, что в тот день все может случиться, а уже в два часа пополудни ее сын лежал с ней рядом. Прежде чем позволить себе отдых, она должна была увидеть Хескета.
Она лежала и улыбалась ему.
– Мальчик, Хескет. Красивый... здоровый мальчик. Ты помнишь свое обещание?
– Помню, Аманда.
– Видишь? Вот он, и я хорошо себя чувствую.
Он опустился у кровати на колени и уткнулся лицом в ее плечо.
– Ты была права, Аманда. Ты была права.
Страхи остались в прошлом. Белла ушла навсегда, остался Хескет и его счастливая семья.
* * *
Доминик привлекал внимание своей красотой, будучи еще младенцем. Он был спокойным ребенком и почти никогда не плакал. У него было крепкое, красивое тельце, но особенно хороши были его синие глаза. Большие и ясные, они, казалось, смотрели на мир необыкновенно мудро. Аманда страстно любила его, не совсем так, как она любила Керенсу. Керенса с первого дня была необыкновенно энергичным младенцем – с хорошим аппетитом, требовательная, она сердито вопила по малейшему поводу; она держала мать в постоянном страхе, что вот-вот лопнет или задохнется.
– Со вторым ребенком все по-другому, – говорила нянька. – Вы уже знаете, что они не такие хрупкие, какими кажутся.
– Мне еще не приходилось видеть такого совершенного младенца! – сказала акушерка.
И даже нянька что-то такое приговаривала, обмывая Доминика.
Лея и Керенсу привели, чтобы показать им малыша.
– Мама, – недовольно проговорила Керенса, – я бы хотела, чтобы он был побольше. Этот слишком маленький.
Лей взял младенца за ручку.
– Смотри, Керри. Смотри, как он ухватил меня за руку.
– Он мою тоже схватит. Правда, беби?
Керенса стремительно наклонилась над лицом малютки.
– Осторожнее, дорогая! Осторожнее! – предупредила Аманда. Младенец никак не реагировал на суету, окружающих его людей.
– А он не боится, правда, беби? – говорила Керенса. – О, но мне же хотелось большого малыша. Я бы хотела такого, который мог бы ходить и разговаривать. А теперь, я думаю, нам придется его учить!
Она снова резко наклонилась к личику младенца, который лежал и улыбался.
Ужасный страх не отпускал Аманду. Возможно, он зародился в тот момент, когда Керенса так резко и близко склонила свое лицо к младенцу. Она не переставала думать о его немигающем взгляде. После этого она постоянно наблюдала за ним и обратила внимание на то, что он реагировал на все звуки, но не обращал внимания на то, что находилось у него перед глазами.
Неужели эти ясные и красивые глаза не были такими, как у других детей?
Она помахивала рукой у лица младенца, но его взгляд не двигался за движением ее руки. Он лежал... улыбаясь... не моргая.
Она была ужасно напугана, но не сказала никому ни слова... даже Лилит, и, уж конечно, Хескету.
Этого не могло быть. Почему так должно быть?
Совершенно очевидно, что она не могла не поделиться своими ужасными опасениями хоть с кем-нибудь, и когда повидать младенца пришел Фрит, она поняла, что именно с этим старым своим другом, к которому она уже и раньше обращалась в трудную минуту, ей и следует теперь посоветоваться.
– Фрит, – сказала она, – я рада, что мы одни. Я хочу поговорить с тобой. О малыше.
– Что такое, Аманда?
– Я ужасно волнуюсь. Его глаза... С ними что-то странное. Он... похоже, он ничего не видит. Он не реагирует на свет. А когда я машу рукой у его лица, он не моргает. Кажется, что он не замечает движения.
Фрит взял малыша и понес его к окну. Аманда последовала за ним. О, Фрит, думала она, скажи, что с ним все в порядке. Скажи мне, что я глупая, суматошная и напрашиваюсь на неприятности. Скажи мне так.
Но Фрит молчал, молчал томительно долго.
– Фрит... в чем дело? Почему ты молчишь?
– Я не знаю, что сказать.
– Фрит... он не... слепой же!
– Аманда, дорогая, я ничего не могу сказать. Я... просто не знаю.
– Странно, Фрит. Ты ведь не можешь этого отрицать. У него что-то странное с глазами.
– Может быть, это не полная слепота. Это может быть что-то незначительное... что-то такое, что можно исправить.
– О, Фрит, что мне делать?
Фрит отошел от окна. Она села, и он передал ей ребенка.
– Прежде всего, – сказал он, – нам следует узнать мнение специалиста. Я поговорю с Хескетом.
– Нет! – воскликнула она.
– Почему?
– Я не хочу, чтобы он волновался. Думаю, я просто паникую. Да-да. Должно быть, так. Ты ведь знаешь, я довольно неразумна. Я всегда была такой, верно? Я вечно фантазировала. Думаю, что на самом деле все в порядке. А ты как считаешь, Фрит? Согласен со мной?
– Может быть, ты права, Аманда.
– Фрит... Фрит... что я буду делать?
– Ты действительно не хочешь ничего говорить Хескету? Дорогая, было бы разумнее сразу ему сказать.
– Нет. Нет! Я хочу удостовериться, что все в порядке... Хескет так хотел сына... больше, чем дочь. Казалось, все так удачно. О, Фрит, я этого не вынесу... не могу. Мне не верится. О, Фрит, я не могу омрачать счастье Хескета своими страхами. А ведь это пустые страхи. Я знаю, что это так.
– Дорогая Аманда! – сказал Фрит, не глядя на нее. Она испугалась, потому что в его манере говорить не осталось и следа привычного для него легкомыслия, в голосе слышалась серьезность, ужаснувшая ее.
– Поговори со мной, Фрит, – умоляюще сказала она. – Скажи мне, что я не права... скажи мне, что я дурочка. Скажи мне, что я фантазерка... зря себя мучаю...
Он подошел и положил руку на ее плечо.
– Аманда, необходимо как можно быстрее проверить зрение ребенка. Можно что-то сделать... если окажется, что необходимо что-то делать. В нынешнее время делается много удивительных вещей. Ты не должна сразу отчаиваться.
– Я в отчаянии, Фрит, я в отчаянии.
– На тебя это не похоже, Аманда. Мы ведь ничего еще не знаем. Его глаза могут быть в полном порядке. Но... ради того, чтобы рассеять твои сомнения... мы должны немедленно узнать мнение специалиста. Я знаю человека, который лучше всех в Лондоне разбирается в глазных болезнях. Я немедленно отправлюсь к нему и договорюсь, чтобы ты завтра показала ему ребенка. Ну как? Хескету можно ничего не говорить, пока ты не побываешь у этого врача. Мы с тобой пойдем к нему втайне от всех, ну как?
– О да, Фрит, пожалуйста. – В ее глазах стояли слезы. – Ты чудесный друг, и всегда был таким. Ты по-настоящему чудесный человек.
После ее слов к нему вернулась его обычная непринужденная манера держаться, и он рассмеялся.
– Ах, Аманда, как всегда, не умеешь отделить овец от козлищ! Я нечестивый грешник, и ты это знаешь.
– Нет, Фрит, нет! Он погладил ее руки.
– Не надо слез. Не надо волнений. Все будет хорошо. Я чувствую, что все будет хорошо. А если и не так, что-то можно будет сделать. А теперь я иду повидать этого моего приятеля, специалиста-глазника. Пожалуйста, улыбйись. По-моему, слышны шаги Хескета.
Вошел Хескет.
– Как я рад тебя видеть, Фрит! Любуешься нашим сыном?
– Просто один из волхвов пришел засвидетельствовать свое почтение, – пошутил Фрит.
Аманда молча наблюдала за ними. «О Боже, – молила она, – даруй ему зрение. Пусть он будет зрячим!»
Из всех детей – а теперь, вместе с Леем, их было четверо – самым любимым был Доминик. Даже Керенса была с ним нежна, у нее менялся голос, когда она разговаривала со своим маленьким братом. Трогательно было наблюдать за игрой детей в детской комнате, видеть, как Керенса и Лей, позволявшие себе в обращении друг с другом резкости, менялись, когда в игру вступал Доминик.
Доминик был красивым ребенком, но он не только был хорош собой, у него и характер был хороший. Он искал любви окружающих и находился в доме на особом положении. Он был способным и умным; порой казалось, что особое обаяние и особое здравомыслие были даны ему взамен зрения. Он, бывало, играл с другими в прятки ощупью – его тонкие, изящные руки были значительно чувствительнее, чем руки других детей – или по слуху, слышал он тоже лучше окружающих. Даже смеялся он веселее Других, более заразительно. Все живущие в доме, от первого этажа до мансарды, боготворили Доминика, считали его своим любимцем. О Фрите этого сказать было нельзя, правда, он и сам говорил о себе, что он не сентиментален, и, хотя слепой малыш ему нравился, все же его любимицей была Керенса – невыдержанная и шаловливая Керенса.
Иначе и быть не могло. Она смотрела огромными синими глазами ему в лицо и требовала сказать правду.
– Кого вы больше всех любите? Вот это важно.
– Кого я люблю больше всех? Думаю, что Клавдию. – Клавдия была младенцем.
– Лгун! Лгун! Лгун!
– Разве тебе не известно, что это слово не рекомендуется использовать леди? Спроси-ка мисс Робинсон.
– Прекрасно известно, но меня это не волнует. Робби говорит, что попадешь в ад, если будешь говорить «лгун». Мы всегда говорим «нугл». Наоборот, понимаете? А «дурак» говорим «каруд».
– Ах, какие вы умненькие! – сказал Фрит. – Только не думаю, что вам удастся провести ангела, ведущего счет вашим прегрешениям.
Керенса крепко обняла его. Он был такой душка – взрослый, а совсем как и не взрослый; он был так же непредсказуем, как ребенок, притом озорной ребенок. Одним словом, Керенсе было очень важно, чтобы он любил ее больше, чем других. Она вернулась к интересующему ее вопросу.
– Пусть так. Все же кого вы любите больше всех?
– Люди всегда больше всех любят младенцев. Разве тебе это не известно?
– И люди не любят... и вы не любите.
– Если тебе мои чувства известны лучше, чем мне самому, то зачем себя утруждать и спрашивать о них?
– Никто так не говорит, Фрит, как вы... дорогой Фрит... И потому мы зовем вас Фрит. Почти всех взрослых надо называть мистер или тетя. Никто не позволяет называть себя по имени, кроме вас.
– Боюсь, что мне просто лень вас поправлять. И я очень покладистый.
– А что это значит? – Но так как значение слов ее не очень интересовало, она продолжала упорно выяснять занимавшую ее проблему: – На самом деле... на самом деле... кого вы любите больше всех? – Она обхватила руками его шею.
– Я буду задушен, если не дам правильный ответ? Ты меня задушишь, если я не скажу «Керенсу»?
– Да, задушу.
– Тогда мне больше ничего не остается делать, как сказать, что я больше всех люблю Керенсу. Но тебе следует знать, что признание, полученное под пыткой, может не заслуживать доверия.
Но именно так он и думал. Она знала, что так он и думал.
– А вы у меня на самом первом месте, конечно, с мамой, – сказала она ему. Она вела список своих любимых крупным и неаккуратным почерком, внизу страницы буквы были просто огромными. – Вы с мамой на первом месте. Потом Ник. Потом Лей. Потом Пэдноллер. Потом Робби. Потом папа и Клавдия. Мне не нравится Клавдия, она слюни распускает.
– Ты тоже когда-то это делала.
– Не делала!
Тут она снова обняла его, а он сказал:
– Керенса, как же мне быть, ведь твой список меняется каждые два дня. Какой-нибудь маленький проступок, и я окажусь между папой и Клавдией. Я это знаю.
Она обняла его еще крепче.
– Нет, не окажетесь. Потому что я не обращаю внимания на ваши шалости. Мне нравится, что вы шалун.
Таким образом, не было никаких сомнений, что Керенса была любимицей Фрита, а Фрит был любимцем Керенсы.
Мисс Робинсон жила на Уимпоул-стрит уже четыре года, и за эти годы она, казалось, помолодела и повеселела. Она перестала беспокоиться о своем будущем и не напоминала детям о том, как много она для них сделала. Она рассказывала им о достоинствах их матери и о том, каким хорошим ребенком она была. Леди Дженет тоже была, похоже, образцовой ученицей. По сути, такими были большинство ее учениц. Печальным исключением была Керенса. Но Керенса была далеко не глупа. Она любила слушать рассказы о детстве матери и быстро обнаружила, что Аманда была такой же плохой рукодельницей, как она сама.
– С Керенсой, – сказала мисс Робинсон Аманде, – надо быть постоянно настороже. Она очень наблюдательна, и хотя на уроках она зачастую невнимательна, почти ничто из того, что не предназначено для ее ушей, мимо нее не проходит.
Мисс Робинсон глубоко любила Доминика. Она считала, что между ними существует особенная связь, потому что он родился вскоре после того, как она появилась в этом доме; она страдала в те ужасные недели, когда впервые стало ясно, что он останется слепым.
Самым любимым занятием мисс Робинсон в течение дня был Урок чтения Доминику. Она уже объяснила ему, как французский дворянин, месье Луи Брайль, который тоже был слепым, как и Доминик, с сожалением думал о том, что слепые люди не могут так же наслаждаться книгами, как все другие, зрячие. И теперь каждое утро Доминик сидел с ней за столом в детской комнате, и его изящные чувствительные руки скользили по выпуклым буквам, которые он очень быстро выучил.
Доминика было невозможно жалеть, потому что сам он себя ничуть не жалел.
Мисс Робинсон была очень счастлива. Было удивительной удачей приехать к Аманде, ждать рождения детей, которые все по очереди должны были стать ее учениками.
Перед самым рождением Клавдии Аманда сказала:
– Робби, даже когда дети вырастут, я бы хотела, чтобы вы оставались с нами. Конечно, до этого еще годы и годы, но... я бы не хотела, чтобы вы думали об отъезде.
После этих слов мисс Робинсон посмотрела на Аманду засиявшими глазами, а ее красноватые руки задрожали. Впоследствии Керенса, подмечавшая все такие частности, сказала, что теперь мисс Робинсон напоминает паломника, добравшегося до святых мест и сбросившего груз грехов и забот.
Как почти каждое утро после уроков, мисс Робинсон отправилась с детьми в парк. Лей с Керенсой обычно уходили вперед, а Доминик чаще всего шел рядом с ней, держась за руку. Ему было четыре года, Керенсе – шесть, а Лею – десять.
Керенса вприпрыжку бежала в опасной близости к воде Серпентина. Однажды она свалится в озеро. Оно будто притягивало ее.
– Не могу себе представить, – почти раздраженно сказала мисс Робинсон, – откуда в тебе берется твое озорство.
– Ниоткуда не берется, – дерзко ответила Керенса. – Это все мое.
Она обмакивала носки ботиночек в воду и подзадоривала Лея делать то же самое. Она дразнила его, пока он не повторял все за ней.
– Отойдите от воды, – сказала мисс Робинсон. – Она сегодня ужасно воняет.
Так это и было на самом деле. Из-за жары поднялась вонь от канализационных стоков, стекавших в Серпентин по ручью с западной его стороны.
На замечание мисс Робинсон Керенса ответила тем, чТо от воды убежала далеко в противоположную сторону.
– Вернись! – крикнула мисс Робинсон. – Вернись!
Но Керенса бежала далеко впереди, пока не остановилась поглядеть на какое-то тряпье, лежащее на траве. Она подумала, что это кипа одежды, но это была старуха, бедная старуха; когда Керенса подходила к ней на цыпочках, она, казалось, медленно зашевелилась – шевелились ее волосы, шевелилось ее тряпье; и Керенса увидела, что она покрыта шевелящимися насекомыми, это они двигались, а не старуха. Запах исходил тошнотворный, хуже, чем от могил за церковными оградами, где Керенса видела копошащихся крыс.
Керенса была в ужасе и все же стояла как завороженная. Женщина взглянула на нее, значит, она не была мертвой; в глазах у нее было что-то желтое с красным. Она смотрела на Керенсу так, будто просила о чем-то, а Керенса, несмотря на всю свою невыдержанность, была в душе так же добра, как ее мать, она нащупала в кармане приберегаемую монету в один пенни и бросила ее старухе. Больше денег у нее не было, но как бы ей хотелось, чтобы они были и чтобы она могла дать ей еще!
После этого девочка повернулась и побежала, а слезы застилали ей глаза, потому что ей было стыдно, что она подчинилась внушенным ей правилам и не подошла ближе, и не спросила старуху, чем бы она могла ей помочь.
Керенса подбежала прямо к воде, которая из-за ее слез казалась покрытой рябью. Лей подошел и стал рядом с ней.
– Смотри, – воскликнула она, чтобы отвлечь внимание от своих слез. – Смотри на мои ноги. Они погружаются. Смотри! Намокли!
Подошла мисс Робинсон и оттащила ее от воды.
* * *
Хескет пришел поздно.
– Аманда, – сказал он, – я хочу поговорить с тобой наедине.
Она осталась с ним в приемной, ее сердце стучало, казалось, от волнения, потому что она заметила, как он огорчен.
– В госпиталь доставили двух больных, – сказал он. – Боюсь... что у них холера.
– Хескет! О... какой ужас!
– Да. Из лондонского Ист-Энда. Ничего удивительного... На улицах такая грязь. Стоки и...
Она вспомнила об эпидемии, разразившейся не так уж много лет назад, когда, как он ей говорил, умерло четырнадцать тысяч лондонцев, тогда же заразился и умер от этой ужасной болезни и его отец.
– Дорогая, – сказал он, – я должен буду остаться в госпитале, Я не могу приходить сюда, как ты понимаешь. Если нам удастся локализовать эпидемию... удержать ее в пределах Ист-Энда, нам будет легче справиться с ней.
– Да, – неуверенно ответила она. – Я это понимаю.
– Мы пока не знаем, как она начнет распространяться. Но мы должны принять все меры предосторожности. Сейчас я возвращаюсь в госпиталь. Какое-то время мы не будем видеться.
– О, Хескет!
– Понимаю, моя дорогая. Но, Аманда, иначе нельзя. Я не должен возвращаться сюда, к тебе и детям.
– Я все думаю о твоем отце, – сказала она.
– Он не берег себя. Я тебе обещаю, что буду беречься, буду принимать все меры предосторожности. Ты ведь знаешь, не так ли, любовь моя, что обычно к врачам ничего не пристает?
– Но...
– Мой отец проявил неосторожность. Он работал без отдыха. Нас несколько человек, и мы будем осторожны. Мы должны не дать ей распространиться и выяснить, как предотвращать возникновение подобных эпидемий. О, Аманда, дорогая, я был более счастлив, чем когда-либо мог себе вообразить. У меня есть ты... и дети... я благополучно вернусь к вам. Ничего не бойся.
Когда он вышел, она встала у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.
* * *
Солнце нещадно жгло тротуары, и жара не убывала.
Керенса вышла из дому одна. Ей не позволялось выходить одной, но в доме что-то происходило. Мать не слушала ее, когда она пыталась рассказать ей о женщине в парке. Керенсу охватило раздражение: она терпеть не могла, когда ее не слушали.
Она составила список своих любимых. Первым теперь был Фрит, мама стала второй.
Неожиданно ей показалось очень важным сообщить Фриту о его перемещении на первое место. Она чувствовала себя нездоровой, мысли путались, и очень хотелось пить; ей хотелось, чтобы кто-нибудь ее утешил. Вместе с тем ей хотелось вредничать, доказать матери, что если она ее не слушает, то все же есть человек, который это сделает.
Все ей говорили, что она не должна выходить одна, потому что она ребенок; но это чепуха, так как ей уже шесть лет, и все знают, что это уже вполне взрослый человек. Кроме того, дом Фрита на этой же улице неподалеку.
Она подошла к его парадной двери, чувствуя себя важной персоной, несмотря на головную боль и на то, что веки ее почти слипались. Она позвонила, и Наполеон открыл ей дверь.
– Привет, Наполеон, – сказала она. Наполеон ответил:
– Ба, это маленькая мисс Керенса.
– Это мисс Стокланд, – высокомерно поправила она его. – Я уже не маленькая, и я чувствую себя совсем больной.
– О, я полагаю, что вы хотите видеть хозяина.
– Да, хочу, пожалуйста, Наполеон.
Она последовала за ним вверх по лестнице, а когда он постучал в дверь и она услышала голос Фрита, то побежала мимо Наполеона прямо к Фриту.
– Керенса! Что это значит?
– Фрит, я... теперь вы первый, а я больна, и у меня все болит... очень болит...
Он поднял ее и посадил к себе на колено. Его голос доносился как бы издалека, он звал ее. Он потрогал ее лоб, а потом осмотрел белки глаз, оттянув вниз нижние веки. После этого он поднялся, крепко прижав ее к себе.
– Фрит... Фрит... куда мы идем?
– Ты отправляешься в постель здесь, у меня в доме. Наполеон! – позвал он. – Немедленно иди к миссис Стокланд и скажи ей, что Керенса заболела. Скажи ей, что я оставляю ее здесь, потому что думаю, что ей нельзя быть вместе со всеми. Иди немедленно и не забудь, что я тебе сказал.
Наполеон заковылял прочь, а Фрит поднялся в свою спальню и положил Керенсу на постель, шепча ей тихонько и необыкновенно нежно, так она думала: «Все хорошо, Керенса. Фрит рядом. Я буду ухаживать за тобой, Керенса».
* * *
В госпитале были заняты все кровати; люди лежали во дворе, ожидая свободных мест и страдая от всех признаков ужасной болезни – от жажды, жестокого поноса, судорог и полного упадка сил. Больные сотнями умирали в грязи на улицах лондонского Ист-Энда или пытались доползти до своих домишек.
Холера из Азии, возможно, завезенная в порт Лондона иностранными моряками, быстро распространялась в узких улочках. В вонючих сточных канавах, где собиралась грязь, играли дети и множились холерные микроорганизмы. Инфекция распространялась и от земли над сводами стоков, по которым зараженные ручьи стекали в реку. В «скворечнях», где в одной комнате ютилось до десяти человек, инфекция распространялась от одного человека к другому; мухи, которых в то лето было особенно много, переносили болезнь с одной улицы на другую; крысы, копошившиеся в могилах среди разлагающихся тел и спокойно разгуливавшие у выгребных ям и сточных канав, нахально входили к людям в дома и тоже способствовали чудовищным пляскам смерти.
Хескет работал целыми днями и большую часть ночи, выкраивая по возможности немного часов для отдыха. Таких, как он, было много – благородных, самоотверженных людей, находившихся среди пострадавших, бесстрашно несших утешение и лечивших страдальцев.
Хескет получал от работы удовлетворение, но относился к себе критически. Смерть Беллы все еще мучила его совесть, и когда он понимал, что его действия спасли чью-то жизнь, он, бывало, думал: «Вот и спасена жизнь. Если я отнял одну жизнь, то спас несколько других».
Он постоянно думал о семье и жаждал к ней вернуться, не переставая опасаться, как бы судьба не нанесла ему какой-нибудь удар. У него был счастливый дом и семья, которые ему всегда и больше всего на свете хотелось иметь. Но получил он их благодаря смерти Беллы. Этого он забыть не мог. А если бы Доминик не родился слепым, забыл ли бы он об этом? Он часто задавал себе этот вопрос. Конечно, глупо было даже на мгновение считать слепоту Доминика наказанием себе, божественной нахлобучкой. И все же всякий раз, когда он взглядывал на незрячие глаза мальчика, ему казалось, что он видит Беллу, лежащую на постели и с издевкой смеющуюся над ним.
– Вам следует поспать, пока есть возможность, – сказал молодой врач, лежащий рядом с ним.
Он повернулся и взглянул на говорившего – это был Том Барнардо, молодой врач-фанатик, которому было чуть больше двадцати лет и который лишь недавно получил право быть практикующим врачом; у этого молодого человека было благородное лицо романтика и какое-то трудно определяемое качество, привлекавшее к нему детей.
– Вы переутомлены, – сказал Барнардо.
– Думаю, что вы правы. А какого вы мнения о теории Бадда?
– Возможно, она верна. Но не думаю, что она дает полный ответ.
– Я тоже считаю, что Балд – прав. Распространителями являются канализационные стоки. И нам следует принять меры, чтобы не загрязнялась питьевая вода. Она источник беды.
– Что ж, на этот раз нам более успешно удалось ее локализовать. Насколько я знаю, за пределами Ист-Энда не было ни одного случая. А если вспомнить последнюю вспышку...
– Да, – сказал Хескет.
– Знаете, – продолжал Том Барнардо, – вам не следует находиться здесь... вы семейный человек.
– А вы не считаете, что нас здесь должно быть больше?
– Возможно. Но у вас семья... маленькие дети, а?
– Да, это так.
– Ах! Дети! Вот еще проблема. Сегодня я нашел еще одного бездомного бродяжку. Мать умерла, отец умер. Я его спросил: «А чем ты занимаешься? Почему не идешь домой?» Он мне ответил: «Домой? У меня нет дома, начальник». Я привел его в госпиталь, чтобы сделать анализ. Что еще оставалось делать? Оставить его на улице! Сотни... умирают каждый день... не только от холеры... но и от голода... Бездомные дети... Только подумайте!
– Это ужасно. Нищета, кругом нищета!
– Если бы на нее обращали внимание, – осуждающе сказал молодой человек. – А разве обращают? Нет. Просто переходят на другую сторону улицы. Все наши лорды и леди... все церковные сановники... простите. Думая об этом, я теряю самообладание.
– Вы тоже должны постараться уснуть.
– Да, уснуть и видеть сны. Вы знаете, что я хочу сделать, когда все это закончится? Основать дом... дом, в котором я мог бы дать приют этим детям... этим бездомным. Я хочу дать им одежду, пищу и подготовить их к жизни в этом мире.
Хескет с улыбкой слушал молодого Тома Барнардо, пока тот продолжал говорить, подробно излагая планы осуществления своей благородной мечты.
Они разговаривали, пока, утомившись окончательно, не заснули. Когда они проснулись, их ожидал очередной удушающе жаркий день, полный болезней, страхов... и мечтаний.
* * *
После болезни Керенса вытянулась и похудела, стала вести себя тише и серьезнее.
Она почти ничего не помнила после того, как Фрит уложил ее в постель; она понимала, что была очень больна и что другим детям нельзя ее навещать, чтобы не заболеть самим. Только Фрит должен к ней приближаться, потому что он благоразумен и знал, как не заразиться.
В течение долгого времени из-за слабости ей ничего не хотелось делать, а только тихо лежать. Фрит сам кормил ее из какого-то маленького чайничка с забавным носиком, и она долго притворялась, что слишком слаба, чтобы держать чашку, так как хотела, чтобы Фрит за ней ухаживал. Ей хотелось, чтобы он был с ней постоянно. Теперь он навсегда занял первую строку в списке ее любимых людей.
Дни стали прохладнее, и начались дожди.
– Это хорошо, – сказал Фрит. – Грязь будет смыта. Это то, что нам необходимо.
– Почему?
– Ну, потому что было очень жарко, а для больных людей это плохо.
– А больных людей много?
– Очень.
– Они более больны, чем я была больна.
– Намного. Я ведь за ними не ухаживал.
Она рассмеялась, очень довольная. Ей казалось справедливым, что за ней, за Керенсой, ухаживал лучший в мире врач.
– Скоро, – сказал он, – тебя можно будет навещать. Тебе это понравится.
Она пожала плечами.
– На самом деле мне хочется видеть только вас.
– О, полно, я уж и так слишком много был с тобой. Разнообразие придает жизни пикантность.
– Ну и пусть. Мне не нужна пикантность. Мне нужны вы.
Но посетители пришли. Пришла мать, которая не могла сдержать нежности, она явно была очень напугана болезнью Керенсы; она не выпускала руку дочери из своей и непрестанно целовала ее. Керенсе было приятно такое внимание; она сознавала, что мать была очень близка к самой вершине списка ее любимых, и, не будь такого чудесного человека, как Фрит, она могла бы занять первую строку.
Приходил улыбающийся Доминик, который ощупал ее лицо. До чего умный Ник, потрогает твои глаза и нос и знает, кто ты!
– Привет, Ник.
– Привет, Керри. Когда ты вернешься домой?
– Я не знаю. Я была очень больна. Думаю, что за мной еще надо будет долго ухаживать.
Пришел Лей, который смотрел на нее почти застенчиво и усиленно пытался скрыть, что готов заплакать от радости, что она не умерла. В этот момент Керенса поняла, что, если бы Лей составлял список своих любимых людей, то она бы возглавила этот список.
Мисс Робинсон сказала:
– Мы скоро вернемся к урокам, верно?
– Вы – может быть, – ответила Керенса. – Я – нет. Мне еще надо как следует прийти в себя.
Когда все ушли, Фрит, улыбаясь ей, остановился у ее постели.
– Дитя мое, теперь ты можешь изменить свой томный вид. Ты замечательно сыграла роль бедной маленькой больной.
– Но, Фрит, я все еще больна!
– Нет, ты почти поправилась. Ну, в чем дело?
– Когда я совсем поправлюсь, я должна буду уйти домой?
– Конечно, ты уйдешь.
– Тогда я не хочу выздоравливать. Я хочу жить у вас.
– Минутная прихоть, – сказал он. – Но все же мысль хороша.
На следующий день ее пришла навестить Лилит, она пришла одна. Керенса чинно уселась в постели, чтобы принять посетительницу.
– Итак, теперь ты скоро вернешься домой, – сказала Лилит.
– Я не смогу вернуться, пока не поправлюсь.
– Лей скучал по тебе. Он только и делал, что говорил о тебе. Думаю, ты тоже скучала по Лею.
– Я была слишком больна, – ответила Керенса. Тут она вспомнила Лея с его серьезными темными глазами и то, как много раз покрывал он ее проступки перед родителями или мисс Робинсон. На сердце у нее потеплело. – Я скучала по Лею, – сказала она. – Я бы хотела, чтобы он иногда приходил сюда с Ником... когда не будет Фрита.
– Так, возможно, он мог бы прийти теперь, коль тебе лучше.
Вошел Фрит.
– Вот как, – сказал он. – Еще один посетитель.
Керенса невольно насторожилась. Что-то особенное было в его голосе, когда он говорил с Лилит; что-то непривычное появлялось в его глазах, когда он смотрел на нее.
– Итак, Лилит оказала тебе честь своим посещением! – Он делал вид, что говорит с Керенсой, но на самом деле говорил с Лилит. Он подтянул свой стул поближе к стулу Лилит и не спускал с Лилит глаз. – Как, вы находите, выглядит наша больная?
– Очень хорошо. Это было так великодушно, Фрит, ухаживать за ней, как это сделали вы.
– Что мне оставалось делать? Она просто вошла ко мне в дом... уже больная.
– Я об этом не знала, – возмутилась Керенса.
– Она умница, наша Керенса, – сказал Фрит. – Она знает, как извлечь пользу из своих неудач.
Керенсе не нравилась эта манера Фрита говорить; она понимала, что он разговаривает с Лилит, не обращая на нее внимания.
Любого другого, кроме Фрита, она бы за это возненавидела. Она определенно ненавидела Лилит за то, что Фрит смотрел на нее, а не на свою маленькую больную.
Теперь они говорили... говорили друг с другом, совершенно позабыв о Керенсе.
Она знала, что Лилит очень хорошенькая. Но прежде она как-то не думала об этом. На Лилит была большущая шляпа, и, когда она вошла в комнату, Керенса подумала, что у нее глупый вид. Теперь она не была уверена, что это так. Ленты на шляпе были очень яркими, а кринолин Лилит – просто огромен, значительно больше тех, что носили другие дамы. Поэтому невольно возникало желание рассмотреть крошечную Лилит в огромном кринолине.
«Уходи, – говорила она про себя. – Ты все портишь!» Наконец Лилит на самом деле собралась уходить. Фрит пошел к двери вместе с ней.
– Фрит, – позвала Керенса. – Фрит, останьтесь.
Он обернулся, чтобы улыбнуться ей, но Лилит он улыбался совсем по-другому. Теперь это была отстраненная улыбка взрослого человека.
– Через минуту вернусь, – сказал он и вышел с Лилит. Но через минуту он не вернулся. Керенса лежала, не шевелясь и прислушиваясь к тому, как закроется парадная дверь; все было тихо.
Они были вместе, вместе смеялись и секретничали; и из этой комнаты они ушли потому, что она мешала им.
Керенса раскраснелась от возмущения и гнева; потом немного всплакнула.
– А все потому, что я такая слабая! – жалобно сказала она. Но какая польза изображать из себя больную, когда никто тебя не видит и не слышит?
Казалось, прошло несколько часов, прежде чем она услышала, как закрылась дверь на улицу; она выбралась из постели и выглянула из окна, но из закрытого окна тротуар был ей не виден, а открыть окно она не решилась.
– Почему ты не в постели? – Фрит стоял в дверях, наблюдая за ней. Он подошел и поднял ее на руки. – Какая ты горячая! Немедленно ложись.
– Меня слишком надолго оставили одну, – сказала Керенса.
Фрит разразился смехом и швырнул ее на постель, как будто она была узлом белья. Он укрыл ее, а она обняла его за шею. Ей хотелось спросить его, возглавляет ли она список его любимых людей; но она не решилась сделать это, потому что боялась, что если он скажет правду, то ответом могло быть «нет».
* * *
Семья Аманды разрасталась. Появилось еще двое детей – Марта и Денис. Она была довольна своим большим семейством. Денис, младенец, был крепким маленьким мальчиком; что касается Доминика, то он оставался несравненным – самым любимым из всех детей; Клавдии исполнилось четыре года, а Марте – которая звала себя Марти – два.
Лилит тоже была довольна. Лею исполнилось уже четырнадцать лет, он был высоким и красивым темноволосым подростком, гордостью дома, как говорил доктор; и Лилит верила, что он любит Лея ничуть не меньше, чем собственных детей. Несмотря на то, что некоторых это могло бы удивлять, Лилит это не удивляло. Ее сын, казалось, по-прежнему был воплощением лучших качеств, и когда она смотрела на него, ее глаза сияли не только от гордости, но и от торжества. Он ее творение; она создала его в соответствии со своими желаниями; и все, что она для него задумала, казалось, сбывается.
Лей хотел стать врачом; желание возникло из-за того, что человек, которого он теперь называл отцом, как и другие дети, был врач. Они проводили вместе довольно много времени, и Лей сообщил о своих желаниях доктору Стокланду. Его образованием руководили необычайно заботливо, и если Лей и не станет никогда блестящим врачом – хотя Лилит неистово верила, что это будет именно так, – то уж добросовестным, конечно, станет.
В четырнадцать лет его уже отправили в школу, а это означало, что Керенса стала верховодить другими детьми.
Это был один из дней вскоре после десятилетней годовщины Керенсы – день, который она вспоминала годы спустя.
Она лежала в детской на полу и читала Доминику, который любил, чтобы ему читали. Он тоже сидел на полу, прислонившись к ножке стола, поворачивая голову в разные стороны с видом особенного возбуждения, которое всегда интересовало окружающих; причиной было то, что, как они могли заметить, в собственном мире Доминика существовало такое, о чем они и не подозревали. Все дети любили слушать его рассказы о том, что он испытывал, гуляя в саду и стоя под грушей или наклонясь, чтобы потрогать цветы на клумбе, за которой так прилежно ухаживал Пэдноллер в небольшом и узком садике. Ему, в свою очередь, нравилось слушать их рассказы о том, что они видели, какие краски и формы; он любил, чтобы его подводили к тем вещам, о которых рассказывалось, чтобы он мог их потрогать и понюхать, пока они о них рассказывали. Это была одна из тех игр, в которую они часто играли и которая им никогда не надоедала.
Керенса закончила рассказ и, закрывая книгу, взглянула на брата. На его лице она увидела завораживающее выражение, из-за которого ей всегда хотелось проникнуть в его незрячий мир.
– Ник, – тихо позвала она.
Он протянул руку, и она взяла ее в свою. Другой рукой он потрогал ее лицо.
– Керри, что такое необычное в этой комнате? Она отличается от других комнат. В чем дело?
– Я думаю, потому что это наша комната. В ней беспорядок. Весь стол завален разными вещами. И кубики Марты там же, и кукла Клавдии. И чья-то коробка с карандашами... А на полу расположились мы, и книга рядом.
– В ней есть еще что-то такое необычное. Керри, расскажи мне об этой комнате, хорошо? – Он поднялся и вытянул руку. – Проведи меня вокруг нее и позволь мне все потрогать... и расскажи мне о ней все.
Она вскочила на ноги и встала рядом с ним. Потом она подняла книгу и положила ее на стол, потому что одним из правил в детской было: ничего не оставлять на полу, чтобы Доминик не споткнулся. Это правило Керенса – небрежная во всем остальном – никогда не забывала сама и следила за тем, чтобы никто другой тоже не забывал.
– Начнем с окна, – сказала она. – Это шторы. Они из какого-то бархата... складки и складки из бархата, присобраны. Материал называют шениль или как-то так.
– Он мягкий. А красивый?
– Да, он темно-красный.
– Красный, – повторил Доминик.
– Яблоки тоже иногда бывают красными, – сказала Керенса. – И сливы тоже красные.
– Этот цвет больше похож на цвет слив, чем на цвет яблок. Твои щеки красные, и мои тоже... но это другой красный цвет. Красный – красивый цвет. Мне он нравится больше всех других цветов... потому что он как будто идет откуда-то к тебе.
– Правда?
– Ну, не на самом деле, но так кажется. Когда его окружают другие цвета, кажется, что он говорит: «Взгляни на меня, я красный!»
Они посмеялись. Керенса лучше, чем кто-либо другой, давала ему возможность понять многие вещи.
– Потом здесь окно, – продолжала она. – Сквозь него можно видеть, потому что это стекло. Там внизу садик.
– То, о чем я говорю, находится не снаружи, – заметил Доминик. – Оно в этой комнате.
– Оно находится здесь только тогда, когда здесь папа?
– Да, а иногда и тогда, когда здесь мама... но только если он тоже здесь.
– Хотела бы я знать, что это такое! О, как бы я хотела.
– Проведи меня по комнате.
– Ковер ты знаешь. Он такого цвета, как шторы.
– Как сливы! – сказал Доминик и рассмеялся, почувствовав на зубах оскомину. Последние сливы, которые он ел, были очень кислыми.
– Это стул. О стульях тебе все известно, правда? Ты сидел на них на всех!
– Да, стулья я знаю. – Он нежно погладил один из них.
– Проведи меня к шкафу, – попросил Доминик. Она подвела его к шкафу, который он ощупал. Он погладил дверцы и ручку, которую следовало повернуть, чтобы открыть шкаф.
– Может ли такой большой, как папа, человек пугаться, как дети пугаются темноты... дети, которые могут видеть?
– Я думаю, что, возможно, взрослые люди иногда пугаются, – сказала Керенса. – Они ужасные притворяшки, эти взрослые. Иногда я думаю, что они совсем такие, как мы... только большие.
– Да, – сказал Доминик, – такие, как мы, только большие. Керри, а что такое скелет?
– Кости... кости мертвых. Мы видим их на кладбищах при церквах. Уф! Ужас! Ник, ты должен быть рад, что не можешь их видеть.
– Скелеты помещают в шкафы, Керри. Я слышал, как Пэдноллер однажды разговаривал с поварихой. Он сказал: «Ну, уж тут точно в шкафу есть скелет, славный старый скелет!» Керри, а в этом шкафу есть скелет?
– О, скелеты в шкафах! – презрительно ответила Керенса. – Это просто одна из глупостей, которые говорят, но на самом деле ничего такого не бывает. Не бывает настоящих скелетов. Это значит, я думаю, что так говорят о скверных тайнах.
– О тайне в шкафу?
– Нет, не в шкафу... но где угодно... о тайне, о которой взрослые не хотят говорить открыто... а просто шепчутся о ней, когда думают, что люди вроде нас их не слушают.
– Керри, я думаю, что в этом шкафу что-то есть. – Он открыл дверцу. – Запах какой-то непонятный. Расскажи мне все о вещах в этом шкафу.
– На верхней полке стоит клей и кисточка и лежат наши альбомы для наклеивания вырезок. На другой полке лежат разные книги и наши тетради. Стоит чернильница.
– В этом шкафу все вещи пахнут иначе, чем в других местах. Ты это чувствуешь?
– Нет.
– И эти книги тоже... помимо их собственного запаха. Засунь внутрь голову, Керри. Понюхай. Пахнет апельсиновыми корками.
– Возможно, здесь раньше держали апельсины.
– И на яблоки тоже похоже... на сморщенные и начинающие портиться внутри яблоки.
– Здесь могли раньше держать фрукты.
– Но запах только похож. Это не запах фруктов. Вот тут-то и есть один из тех скелетов, Керри. Вот почему папа так меняется в этой комнате.
– Ник, не говори никому про скелет. Давай выясним все и будем хранить тайну.
– Да, – сказал Доминик. – Я думаю, это скверная тайна, Керри.
– Потому что в этой комнате папа и мама всегда бывают грустнее, чем в других.
Они закрыли дверцу шкафа и вернулись к столу. Керенса прочла другой рассказ и временно забыла про шкаф. Но позднее она вспомнила и обратилась к Лилит.
Она никогда не любила Лилит, а после болезни ее неприязнь к ней еще более возросла. Все чувства Керенса выражала бурно; она редко испытывала такое чувство, как безразличие. Теперь она знала, что у взрослых есть еще один секрет, который ей необходимо узнать, и этот секрет для нее гораздо важнее тайны шкафа, потому что он касался отношений между Фритом и Лилит.
Интуиция подсказывала ей, что от Лилит она скорее, чем от кого-либо еще, сможет узнать тайну шкафа, поэтому она задала ей вопрос неожиданно, надеясь застать ее врасплох:
– А что было в детской комнате до того, как она стала детской?
Она была рада видеть, что Лилит вздрогнула.
– Ну, спальня там была.
– Чья спальня?
– Что за вопросы! Зачем тебе это знать?
– Потому что мне хочется знать, что случилось до моего рождения.
– Мне всегда казалось, что ты воображаешь, будто до твоего рождения белого света не было.
– О да, да, был. Сперва его создал Бог, верно? И первыми были Адам и Ева. Потом прошло много лет, прежде чем я родилась.
– Удивительно, что вместо Евы Он не создал сперва Керенсу! Керенса со всей серьезностью обдумала сказанное и решила, что это был бы неплохой план.
– Ладно, – сказала она, – Он не создал. Но чья это была комната?
– Это была комната жены твоего отца... его первой жены.
Керенсу охватило волнение. Жена, которая была у отца до того, как он женился на ее матери! Вот где разгадка отношений между мужчинами и женщинами. Не может ли случиться так, что, разгадав тайну шкафа в детской комнате, она смогла бы понять отношения между Фритом и Лилит?
– В шкафу как-то необычно пахнет. Что там держали?
– Сказать? Виски, коньяк и джин. Ты знаешь, что это такое, не так ли?
– Да. Я знаю, что они собой представляют.
– Ну, так прекрати о них говорить, потому что, это может огорчить маму. Понимаешь, первая миссис Стокланд так их любила, что держала их под замком в том шкафу. Подумать только, что ты их унюхала!
– Это Доминик.
– Понятно. Итак, как тебе было сказано, никому ни слова, ясно? Это может огорчить твою маму.
– Почему?
– Почему? Когда? Как? Сколько раз за день ты это спрашиваешь?
– А как же иначе? Как узнать что-то, если не спрашивать?
Лилит смотрела на нее почти робко. Она была миловидной девочкой, очаровательным ребенком, самой привлекательной из всех детей, за исключением, конечно, Лея и, некоторые бы сказали, Доминика. Лилит хотела бы нравиться Керенсе; сама она готова была сделать ее своей любимицей. Ей так много было в Керенсе понятно и симпатично. Странно, что Керенса, казалось, намерена была держаться с ней, как никто из детей, недружелюбно. А Лилит, ко всему прочему, имела на Керенсу виды. Керенса и Лей должны были когда-нибудь пожениться.
– Конечно, ты должна спрашивать, если собираешься что-то выяснить, – сказала она задабривающим тоном. – Ну, слушай, я тебе кое-что расскажу. Первая жена твоего отца пребывала в той комнате... день и ночь она проводила там, потому что была очень больна. Но она любила выпить, что для нее было вредно. Она держала это питье взаперти в том шкафу, чтобы люди не знали, сколько она выпила. Только об этом ни слова, помни. Это была несчастливая семейная жизнь, и твой отец хочет все о ней забыть, поэтому не начинай спрашивать никаких своих «как», да «почему», да «когда», ясно?
– Не буду, – ответила Керенса, но не могла скрыть своего возбуждения, – не буду ничего начинать.
Она нашла Доминика и рассказала ему все.
– Я узнала секрет, Ник. Пахнет коньяком, джином и виски.
У папы до мамы была жена, но он был с ней несчастлив, поэтому хочет все забыть.
Доминик серьезно кивнул.
– Верно. Он и говорит таким голосом: «Хочется все забыть».
– Поэтому мы не должны никому ничего говорить, Доминик... ни одной душе. Я рада, что это оказался не настоящий скелет... ну, не тот, что под досками. Мне бы это не понравилось.
– Я рад, что с этим все кончилось, Керри.
Керенса кивнула, но она вовсе не была уверена, что подобные дела когда-нибудь кончаются.
Она была старше Доминика, и, несмотря на его разумность, была уверена, что он не знает так хорошо странный мир взрослых, как знает его она.
* * *
Годы Аманды текли спокойно, оставаясь в памяти благодаря разным праздникам: дням рождения детей, которые торжественно отмечались в библиотеке; Рождеством, когда красиво украшалась мишурой и подарками елка согласно недавнему, но уже ставшему популярным обычаю, введенному супругом правящей королевы; дням летнего отдыха, проводимым за городом с матерью Хескета, посвятившей свою жизнь сыну и его детям. Она была уверена, что теперь Хескет счастлив и что мучившие его в первые годы этого брака укоры совести утихли. Мысль о том, что Доминик родился слепым из-за того, что его отец позволил себе грех любить Аманду, пока еще была жива Белла, казалось, забылась. Теперь у них появился маленький Денис, крепкий, нормальный, здоровый мальчик, правда, не такой милый, как Доминик, но кто может привлекательностью сравниться с Домиником?
Аманда часто с любовью размышляла о своих детях. Ни у кого из них не было чувства ревности к Доминику, с которым все окружающие невольно обращались более нежно, чем с другими детьми. Клавдия и Марта, бывало, ссорились из-за куклы или из-за книжки с картинками, но ни одна из них никогда не отказала Доминику в том, что ему хотелось. Возможно, причина была и в том, что Доминик никогда не претендовал на то, что, как он думал, хотелось другим. Аманда начала склоняться к мысли, что недуг Доминика по большому счету не такой уж и недуг, поскольку маленький слепой мальчик, казалось, прививает другим детям доброту, терпимость и ответственность за тех, кто слабее.
Итак, если не принимать во внимание небольшие перепалки, незначительные волнения, маленькие несоответствия, то это была вполне счастливая семья.
Даже Лилит была довольна. Ее встречи с Фритом были нерегулярными, но они знали друг друга уже так давно, что их отношения были похожи на своеобразное супружество. Фрит так и не женился; казалось, он вполне удовлетворен положением вещей.
Он не был таким ревностным работником, как Хескет. Аманда теперь подозревала, что его стремление приобрести профессию врача в те давние дни в Корнуолле было просто желанием избавиться от ограничений деревенской жизни. У него был небольшой, но избранный круг пациентов из среды богатых людей; в основном это были женщины. Он главным образом наслаждался жизнью, много путешествовал, проводя почти все зимние месяцы вне Англии и оставляя вместо себя ассистента лечить богатых женщин.
– Они тем больше меня ценят, – говаривал он, – чем меньше я доступен.
Фрит заявлял, что он эгоистичен и ленив; его бы никогда не заинтересовал приют доктора Барнардо, как он заинтересовал Хескета. Хескет был так серьезен, так настроен быть полезным людям. Поэтому он постоянно много работал, не щадя себя, и большую часть времени посвящал благотворительности.
Аманда встречалась с сестрой Фрита Алисой и с Энтони, своим кузеном, когда они приезжали в Лондон. Фрит сказал, что было бы глупо не встречаться с ними. Восстановление отношений с Алисой доставило ей радость; им было о чем поговорить, так как у Алисы родилось уже шестеро детей. Что касается Энтони, то теперь Аманда удивлялась, как это она могла когда-то бояться этого упитанного человека среднего возраста. Она могла себе представить, что он какое-то время злился на нее за то, что она от него сбежала. Но в конце концов Энтони ничего не потерял из-за ее побега, поскольку теперь он стал наследником ее отца, и Аманда была уверена, что Алиса стала для него такой подходящей женой, какой сама она никогда бы не могла стать.
Алиса сказала, что мать Аманды часто говорила о ней и что ей очень бы хотелось увидеть внуков. Возможно, предположила Алиса, когда они с мужем в следующий раз приедут в Лондон, то смогут привезти с собой мать Аманды.
После возвращения Алисы и Энтони в Корнуолл Аманда стала получать письма от матери, которые ее успокаивали, как будто залечилась незаживающая рана.
Так и шло время. Дни рождения, рождественские праздники, недомогания детей, признаки их взросления, волнения за них, постоянная большая любовь к ним... это была та семейная жизнь, которой ей всегда хотелось.
Денису уже исполнилось четыре года, детьми в доме в основном занимались няня и мисс Робинсон, поэтому Аманда находила время помогать Хескету в его благотворительной деятельности. Все это началось после того, как она побывала с ним в новом доме Тома Барнардо в Ист-Энде и увидела детей, которых этот добрый человек собрал на улицах, и услышала рассказанные им их грустные истории.
Вот это и есть настоящая благотворительность, подумала она тогда. Люди, подобные Барнардо, оказывающие практическую помощь, и являются настоящими филантропами. Давид и Уильям мечтали... это были неопределенные мечтания. Мечтания Давида были порождены совестливостью богатого человека, мечтания Уильяма – обидой бедняка; но их мечтания явились результатом их собственных переживаний. Теперь она поняла, что такое настоящий реформатор, человек практического склада, она смогла увидеть, в чем разница. Том не говорил: «В данном случае это справедливо, а то – несправедливо». Он говорил: «Бездомные дети голодают на улицах Лондона, поэтому я дам им кров и накормлю их; я обучу их ремеслам; я помогу им уехать из этой страны туда, где они найдут для себя достойную жизнь».
Мало-помалу дети взрослели. Керенсе исполнилось четырнадцать лет, а Лею, которого Аманда привыкла считать своим не меньше, чем Лилит, – восемнадцать.
* * *
Лей на каникулы приезжал домой. Благодаря своему усердию он преуспевал в учебе, но очень радовался, приезжая домой, потому что был сильно привязан к семье; спокойный и сдержанный, он лучше всего чувствовал себя дома.
Он любил мать, понимая, что многим ей обязан. Он сознавал, насколько она всю себя посвятила ему – не то чтобы она это подчеркивала, – и как велико было ее желание, чтобы он познал лишь счастье и успех. Ему были известны его не очень близкие родственные связи с этой семьей, и это знание было причиной его благодарности за то, что он единодушно ими в нее принят. Он понимал, как поняли это Керенса и Доминик, что в доме существуют тайны, которые он может когда-нибудь узнать; но в отличие от Керенсы он не стремился узнать эти тайны. Его вполне устраивал тот факт, что в этой любимой им семье у него было свое место.
Лея всегда радовало возвращение домой. Когда поезд прибывал на вокзал, он нетерпеливо разглядывал платформу, чтобы увидеть, кто приехал с Амандой; он всегда надеялся, что с ними будет и Керенса. Глаза Лилит, бывало, сияли, когда она замечала, как он возмужал, и она требовала, чтобы он подробно ей рассказал – хотя мало в этом смыслила – о сданных им экзаменах. Она мечтала, что он станет великим врачом... и джентльменом. Он никогда не забывал ту молитву, которой она его научила: «Пожалуйста, Господи, дай мне быть хорошим мальчиком и джентльменом».
Эта молитва о многом ему рассказала; он понял, как мать ради него старалась, как планировала его будущее, как мечтала обеспечить ему достойную жизнь, которой, если бы не благодеяние доктора, у него могло и не быть.
Но больше всего по приезде домой ему хотелось увидеть Керенсу, которую он любил. Он хотел бы, чтобы она была старше; но временами он бывал рад, что все так, как есть. Так как ему было только восемнадцать лет, то лучше, чтобы Керенса подольше оставалась ребенком, пока он не повзрослеет. Возможно, когда ему исполнится двадцать один год, а Керенсе будет семнадцать, он сможет поговорить с ней.
Если бы Керенса не была так прекрасна, так очаровательна, так не похожа ни на одну другую девушку, он мог бы предположить, что эту мысль внушила ему мать, как она внушила ему, в чем он не сомневался, многое другое. Он знал, что его мать хотела, чтобы он женился на Керенсе.
В те каникулы он не собирался говорить с Керенсой, но она казалась такой повзрослевшей, выглядевшей гораздо старше своих четырнадцати лет. Темные волосы она теперь стягивала на затылке плотной черной лентой и выглядела настоящей юной дамой. Она была рада его приезду домой. Он был ее любимым братом, так она думала, потому что хотя и любила Доминика, но ссориться с ним она не могла так, как могла ссориться с Леем, а временами ей хотелось ссориться.
– Керенса, – сказал он, – я так рад, что я твой любимец, так как...
– Так как что?
– Неважно. Я скажу тебе об этом позже.
Но Керенса была не из тех, кто мог когда-либо что-либо ждать.
– Нет. Ты должен сказать мне сейчас же. Поэтому он ей и сказал:
– Я хочу, чтобы через год или два ты вышла за меня замуж.
– Этого я сделать не могу. Ты должен будешь жениться на ком-нибудь другом. Ты мне как брат. Братья и сестры не женятся.
– Но ведь мы не брат и сестра.
– Я сказала, что похоже, будто мы брат и сестра.
– Неважно, что похоже. Мы не родные.
– Все равно я не могу. Я собираюсь замуж за другого человека.
– За другого? За кого?
– Ну, было бы неправильно сказать тебе это, потому что он пока еще об этом не знает.
– Керенса! Ты просто дурачишься, а я говорю серьезно.
– Я тоже не шучу. – Больше она не сказала ни слова. Лилит обратила внимание на подавленное настроение сына. Она спрашивала его, что с ним, но он ей ничего не говорил до дня своего отъезда в колледж.
– Это из-за Керенсы. Она собирается замуж за кого-то другого.
– Не верь ты этому! – сказала Лилит. – Она выйдет за тебя.
– Она мне сказала, что есть кто-то другой. Лилит рассмеялась.
– Керенса! Она же просто дитя. Погоди. Ведь я всегда предполагала, что вы поженитесь.
– Но если она против...
– Предоставь это мне, – успокоила его Лилит.
Она держалась властно и уверенно, и Лей снова почувствовал себя маленьким мальчиком, уверенным в ее всемогуществе.
* * *
Керенса важно прошествовала по улице и позвонила в парадную дверь дома Фрита. Ей открыл Наполеон.
– Привет, Наполеон. Мне нужно видеть твоего хозяина. Немедленно, пожалуйста. Это очень важно.
Наполеон встревожился. Он вспомнил тот случай, когда она точно так же вошла и потом тяжело болела. Наполеон заторопился вверх по лестнице.
– Вам не дурно, мисс Керенса? Не заболели ли вы снова?
– О нет. Но это очень важно.
Фрит был в своей комнате на втором этаже.
– Мисс Керенса тута, сэр, – сказал Наполеон, распахивая дверь.
Фрит отложил книгу и поднялся.
– Какая неожиданная честь, – сказал он.
Керенса подошла, все еще сохраняя торжественный вид, и подала ему руку.
– Как поживаете, мисс Стокланд?
Ј)на радостно улыбнулась, потому что он первый раз так обратился к ней.
– Я рада, что вы понимаете, что я уже взрослая. Уже не просто Керенса... конечно, не для своих друзей.
– Итак, вы внезапно повзрослели и мне уже нельзя звать вас больше Керенсой, а только мисс Стокланд. Значит ли это, что я не являюсь одним из ваших друзей?
– Конечно, вам можно сколько угодно называть меня Керенсой.
– Я рад. Я уж было начал подумывать, что до ваших ушей дошло что-то об одном из моих грехов.
Она рассмеялась. Он всегда может ее рассмешить и всегда мог. Это-то ей в нем и нравилось – взрослый человек, не законченный грешник, так она думала, но почти грешник.
– Я хотела бы с вами поговорить. Понимаю, что это очень необычно.
– Вовсе не необычно. Вы говорите изрядно. По сути, вы болтушка.
– Фрит, оставьте хоть на минуту свои шуточки. Я думаю о будущем... о вашем и моем.
– О вашем и моем?
– Вы когда-нибудь думали о женитьбе?
– Признаться, я был на грани подобного безрассудства однажды... или, возможно, дважды... за мою долгую и рискованную карьеру, но мне удалось, как вы знаете, несмотря на многие опасности, сохранить уединенный курс.
– Но ведь вы не хотите вечно идти этим уединенным курсом. Каждый мужчина должен жениться.
– Керенса, только не говорите, что вы нашли мне жену! Она самодовольно улыбнулась.
– Ну, в сущности, нашла.
– Вы удивительный ребенок! То вы сваливаетесь на меня, битком набитая холерными микробами, а теперь вы готовы предоставить мне жену. Знаете ли, я думаю, что микробы мне могут показаться более приемлемыми. Но кто эта дама?
– Едва ли она дама.
– О, это совсем скверно.
– Но когда-нибудь она станет ею. В настоящее время она просто девушка. – Тут она заторопилась: – Я думаю, что она вам весьма нравится – гораздо больше, чем вы это признаете, – и я думаю, что вы будете с ней очень счастливы.
– Сколько ей лет?
– Ей четырнадцать лет, но выглядит она старше.
– Случайно она... это не ты?
– Конечно.
– Ох... Керенса!
Он откинулся в кресле и принялся хохотать. Она подбежала к нему, уселась к нему на колени и, схватив его за плечи, принялась его трясти.
– Фрит, прекратите смеяться и отнеситесь к этому серьезно.
– Я серьезен, серьезен. Я собираюсь с мыслями. Я думаю, что в таких случаях обычно говорят «О...», скромненько так, знаешь ли. «Но это так неожиданно! Благодарю за честь, но...»
– Но! – неистово воскликнула Керенса.
– Ну, видишь ли, ты такая юная, а я такой старый, а однажды человек, считавшийся знатоком в этих делах, сказал, что юность и раздражительная старость не уживаются.
– Что значит раздражительная старость?
– Вроде меня.
– Ну, она может ужиться с юностью, а поэт не прав. Поэты почти всегда не правы.
– Керенса, – сказал он, – ты просто не понимаешь...
– Несомненно, я понимаю. Я хочу выйти замуж за вас. Не теперь, конечно, а через два года. Вы меня подождете?
Он обнял ее и крепко прижал к себе, но тут же снова принялся смеяться, и его смех рассердил ее.
– Будьте же серьезным! – сказала она, освобождаясь из его объятий.
– Я серьезен, Керенса. Но знаешь ли ты, сколько мне лет?
– Перестаньте говорить о возрасте. Он не имеет значения. Я уже много лет хочу выйти за вас замуж. Вы должны сказать мне откровенно. Есть другая?
– Где есть?
– Кто-то, на ком вы хотите жениться, конечно.
– Я не слыву намеревающимся жениться.
– Пока нет, конечно. Но такое может быть через два года.
– Понимаешь ли, Керенса, это очень серьезный шаг – женитьба.
– Я знаю о женитьбе все.
– Значит, ты хорошо осведомлена.
– Вы меня любите?
– Конечно, люблю.
– Это самое главное. Понимаете, вы должны любить меня больше всех на свете. И другой быть не должно.
– О, Керенса, я тебя обожаю.
Она обняла его за шею и крепко прижалась к нему. Он сказал:
– С твоей стороны очень мило подвязать волосы черной лентой, прийти и сделать мне предложение жениться на тебе, но я думаю, что на твоем месте я бы себя пока не связывал.
– Я хочу себя связать.
– Понимаешь, люди в твоем возрасте взрослеют медленно, а в моем – быстро старятся. Через два года ты будешь смеяться над мыслью выйти за меня замуж.
– Не буду. Уже много лет тому назад я не смеялась над мыслью выйти за вас замуж. Я всегда знала, что когда-нибудь это случится.
– Керенса, ты не должна так соблазнять меня.
– А вы женитесь на мне, когда мне исполнится шестнадцать? – Он молчал, тогда она поднялась и сердито топнула ножкой. – Вы не можете поверить, что я уже взрослая. Вы продолжаете обращаться со мной, как с маленькой девочкой. Я этого не потерплю. Я этого не потерплю. Я хочу услышать прямой ответ.
– Хорошо, Керенса. В таких делах, когда по той или иной причине решение не может быть принято сразу, люди соглашаются на то, что называется компромиссом. Давай решим так: отложим это дело на два года. Если в конце этого срока ты все еще будешь считать меня достойным стать твоим мужем, мы обсудим положение. Ну как?
– Я бы предпочла, чтобы вы сейчас сказали «да».
– Ты слишком пылкая возлюбленная, и, как я уже сказал, я легко могу потерять из-за тебя самообладание. Этого не должно быть. Я настаиваю, что должно пройти два года, в течение которых все должно оставаться по-прежнему. А там мы посмотрим, что тебе захочется.
– Но я должна получить ваше обещание ни на ком не жениться, пока мне не исполнится шестнадцать лет.
– Я думаю, что в течение двух лет я продержусь, уж если продержался до сих пор.
– Все равно, вы должны дать клятву.
– Я клянусь.
– Спасибо, Фрит.
– Спасибо, мисс... можно мне звать вас Керенсой? Вы сказали, что мы можем вернуться к прежним отношениям.
– Вы можете звать меня, как вам угодно, но вы не должны надо мной смеяться. Для меня это очень серьезное дело.
Он взял ее руку и поцеловал ее.
– Для меня тоже, Керенса, – сказал он.
* * *
Лилит не понадобилось много времени, чтобы узнать, почему Керенса не хотела выходить замуж за Лея.
Керенсе пятнадцатый год, а Лилит помнила свои чувства в пятнадцать лет. Тогда она любила Фрита, а теперь Керенса любит Фрита. Правда, у них разница в возрасте больше двадцати лет – на самом деле почти тридцать, – но Фрит сохранит привлекательность до конца своих дней. Лилит, очень хорошо знавшая эту привлекательность, понимала значение периодической замкнутости Керенсы, огорчавшей всех других членов семьи. Она знала, что Керенса часто бывала у Фрита, а этого, с необычайной для нее чопорностью думала Лилит, не следует позволять. Она уже решила было указать на это Аманде, но передумала. Ей представилось, что против этой страсти Керенсы к человеку, который по возрасту годится ей в отцы, следует действовать самыми осторожными способами.
К тому же в Керенсе она увидела большое сходство с собой, что ее встревожило.
Относительно чувств Фрита к этому ребенку она ничего не знала. Ему же было не пятнадцать лет, и он уже умел скрывать свои чувства. Керенса нравилась ему необыкновенно – только это и было видно. Подарки Керенсе на день рождения всегда тщательно выбирались и бывали значительно великолепнее подарков другим детям. На Рождество бывало то же самое. Он проводил в этой семье все больше времени, и Лилит не однажды слышала, как он просил позволить Керенсе остаться с взрослыми на полчаса дольше других детей; обратила она внимание и на то, что сам он уходил вскоре после Керенсы.
Лилит не могла бы сказать, что Фрит был тщеславным; но все же она предполагала, что такое откровенное обожание со стороны Керенсы действительно неотразимо – особенно для человека, которому было далеко за тридцать. Красота Керенсы расцветала с каждым днем; она быстро взрослела, как будто верила в то, что сможет перехитрить природу и сравняется в возрасте с Фритом. Трудно было бы остаться равнодушным к такой преданности.
Однажды, когда Аманда заметила: «О, Фрит, не позволяй Керенсе утомлять себя. Она постоянно просто виснет на тебе!», Керенса взглянула на мать почти с ненавистью. Керенса была такой же целеустремленной, какой когда-то была Лилит, и такой же решительной, способной не только на страстную преданность, но и на безжалостность к любому, ставшему на ее пути; Лилит не на шутку встревожилась.
Несомненно, именно Лей подходил Керенсе. Их женитьба должна была стать последним триумфом Лилит. К тому же она сама любила Фрита, а он любил ее. Кроме Фрита, ей никто и никогда не был нужен; и ей не верилось, что он когда-нибудь от нее откажется... но она все же боялась влияния самозабвенной любви этой юной девушки. Он делал вид, что все это для него очаровательная шутка; но Лилит не была уверена, что в глубине души он не чувствует иначе.
На пятнадцатилетие Керенсы Фрит подарил ей меховую муфту; это был очень дорогой подарок – такой подарок мог бы сделать муж жене или любовник любовнице. Вот и предстала Керенса на своем дне рождения в новом синем, под цвет ее глаз, бархатном платье и с муфточкой, потому что она ни на миг с ней не расставалась.
Когда она задула на своем праздничном торте пятнадцать свечей и поблагодарила всех присутствующих за добрые пожелания, то прибавила: «Я надеюсь, что вы все понимаете, что через год в это время я буду вполне взрослой». При этом она посмотрела на Фрита.
На вечере по случаю дня рождения говорилось о старых увеселительных парках, большинство из которых уже закрылись.
– Я не думаю, – сказал Фрит, – что нынешние дети будут радоваться китайским фонарикам, и фейерверку, и светлым полянкам, как радовались им мы. Говорят, что Креморн-парк доживает последние дни.
Керенса воскликнула:
– О, я никогда там не была. Мне очень хочется пойти.
– Надо будет постараться, чтобы ты побывала там, а то будет поздно, – заметил Фрит.
– Когда, Фрит? Вы пойдете со мной?
– Керенса, – сказала Аманда, – нельзя напрашиваться, любимая.
– О, Фрит... Фрит... пригласите меня поскорее, – умоляла Керенса.
Фрит сказал:
– Керенса, доставьте мне удовольствие, позвольте мне сопровождать вас в Креморн-парк.
– Да, Фрит, я думаю, что найду время побывать там. Когда бы вы хотели пойти? Может, на этой неделе?
– Я, конечно, к вашим услугам.
«Никогда еще я не видела, – подумала Лилит, – девчонку, влюбленную до такой степени, как Керенса».
Аманда была прежней Амандой, которая никогда ничего не видела, и даже под самым носом у себя. Она думала, что глаза Керенсы сияют из-за праздничного торта с пятнадцатью свечами и из-за изысканности меховой муфты.
Итак, они собрались пойти вместе в Креморн-парк; ревнивые опасения Лилит увеличились настолько, что она тоже решила отправиться в Креморн-парк в тот день, который они выбрали для посещения.
Она их видела, а они ее нет, Они были, как ей представлялось, слишком заняты друг другом; Керенса этого не скрывала, а Фрит делал вид, что он доставляет удовольствие ребенку, хотя Лилит казалось, что он не столько доставлял удовольствие ребенку, сколько ухаживал за женщиной. Неужели он серьезно собрался жениться на Керенсе?
Лилит сидела на некотором расстоянии от них, наблюдая: ревновавшая любовница и – более того – рассерженная мать. Керенса должна выйти замуж за Лея. Возможно, Фриту было безразлично, что он заставлял Лилит страдать; и Керенсе было безразлично, что она заставляла страдать Лея. Но Лилит было не безразлично. «Я никогда не позволю этому свершиться», – клялась Лилит.
И тут она вдруг увидела нечто необычное, заставившее ее на время забыть даже Фрита с Керенсой. Группа людей, примерно дюжина, шла через поляну по траве – мужчина в красочном наряде и толстая женщина, явно его жена, со своими семью... восемью... нет, девятью детьми.
– Вот подходящее место, Фан, – сказал мужчина. – То, что нужно. Ну, мальчишка, ставь здесь корзину, а мы поглядим, чего там вкусного положила маменька.
– Живее, Сэмми, – сказала женщина. – Ты же слышал, что велел отец.
Сэмми! Это был Сэмми – настоящий двойник Сэма, одетый добротно, но безвкусно; у него был даже локон, который лег бы так же поперек лба, если его нужным образом набриолинить; именно такой ребенок и должен вырасти у благополучного владельца ресторана.
– Ну... что там? Сандвичи с анчоусами, а? Ветчина... а это вот пирожки... и немного кое-чего приятного, чтобы все это запить.
Лилит поднялась и поторопилась уйти. Сэм! Фан! С детьми.
Ей хотелось смеяться, потому что она почувствовала огромное облегчение. Она осознала, сколько укоров совести пришлось ей пережить, с тех пор как она увезла Лея в коляске из ресторана Сэма Марпита. Она могла бы предугадать. Это было неизбежное завершение. Значит, в ресторане «Марпит» все было в порядке. У Сэма теперь была его Фан и даже его Сэмми.
Она вдруг остановилась и едва не повернула к ним; ей хотелось поздравить их и сказать: «Я рада. Я так рада!»
У них была счастливая семья. Теперь до нее долетали их крики.
Тут она вспомнила, что ее обожаемый мальчик, возможно, будет страдать из-за Керенсы, а сама она вот-вот потеряет единственного мужчину, которого когда-то любила. В этот момент она не могла немного не позавидовать Сэму и Фан.
Но она, конечно, не позволит этому случиться. Она прекратит все это. Она с успехом управится и с более трудными проблемами. Сэму помог счастливый случай. Фан была с ним рядом и только ждала, как бы его утешить и начать новую жизнь. Она, Лилит, и прежде сама устраивала себе счастливые случайности, и снова устроит.
* * *
Был конец января, и до шестнадцатилетия Керенсы оставалось три месяца. Она держалась важно, спокойно и очень уверенно.
Лей приехал домой с массой рассказов о том, чем он занимался в колледже; он запирался с Хескетом и говорил о своем будущем; с Леем Хескет достиг такого взаимопонимания, какого у него не было с собственными детьми.
Хескет не переставал удивляться тому, что так много хорошего может произойти от плохого. Его шантажировали, чтобы он обращался с этим мальчиком как с собственным сыном, а именно этот мальчик проявил к нему больше любви, чем его собственные дети. Жизнь была не так предсказуема, как считалось; предполагалось, что из плохих семян вырастают плохие плоды. Но жизнь полна сотнями необычных поворотов и неожиданностями, тысячами осложнений. Из-за смерти Беллы образовалась счастливая семья; из-за шантажа Лилит у него есть еще один сын.
– Доволен ли ты, что избрал ту же карьеру, что и у меня? – спросил он Лея.
– Да, вполне. Быть врачом... быть членом этой семьи... это то, чего мне хочется почти больше, чем чего-то другого.
– Почти? – переспросил Хескет.
– Ну, – зардевшись, ответил Лей, – есть еще кое-что, чего я очень хочу. Я хочу жениться на Керенсе. Вы бы... согласились с этим?
– Не могу себе представить никого, кроме тебя, кого бы я так хотел видеть своим зятем. Я знаю, что мать Керенсы такого же мнения. Тебе остается получить согласие Керенсы.
– Она еще так молода.
– Вы оба молоды, но ее мать и я – мы оба будем рады слышать, что вы приняли решение.
После этого он не мог удержаться, чтобы не поговорить с Керенсой еще раз. Теперь она выглядела настоящей молодой женщиной, чему способствовали и манера стягивать волосы на затылке черным бантом из плотной ленты, и золотая цепочка с медальоном, которые она носила почти постоянно. Казалось, ей надоело выглядеть юной.
Во время совместной верховой прогулки в парке Лей сказал:
– Керенса, не хочешь ли ты выйти замуж?
Она была спокойна, сдержанна, совершенно не похожа на себя.
– Это будет зависеть от мужа, – помедлив, ответила она.
– Как ты думаешь, каким я буду мужем?
– Очень милым. – Он засмеялся, но она торопливо прибавила: – С подходящей женой.
Тут она начала перечислять подходящих для него невест – дочерей приятелей ее родителей; она предложила даже Клавдию, если, заметила она, он согласен подождать, пока она вырастет.
– А мужчины обязаны ждать, – сказала она. – Им не следует жениться слишком рано. Им... им нужно время, чтобы осмотреться и приобрести опыт.
– Керенса, что ты имеешь в виду?
– Только то, что я говорю.
– Керенса, я не желаю осматриваться и приобретать... опыт.
– Но это весьма противоестественно и необычно.
– Керенса, тебе скоро исполнится шестнадцать лет, а через год после этого будет уже семнадцать. Самый подходящий возраст для девушки, чтобы выйти замуж. Я всегда хотел жениться на тебе.
– О, Лей, перестань. Я не могу выйти за тебя замуж. Я тебе уже говорила это.
– А что это за вздор о ком-то другом?
– Это не вздор.
– Кто он?
– Я не скажу тебе. Не могу.
– Да нет такого. Я бы знал, если бы кто-то был. Она молчала.
– О, Керенса, – продолжал он, – твой отец говорит, что он был бы согласен на наш брак. Мы могли бы теперь обручиться. Ты ведь любишь меня, правда?
– Кончено, я тебя люблю. Я люблю тебя, как я люблю Доминика, и Клавдию, и Марти, и Дениса. Тебя я люблю больше, чем малышей, они слишком много кричат. Я люблю тебя больше любого из них... за исключением, возможно, Ника. Но с такой любовью замуж не выходят.
– Ты еще слишком молода, чтобы разбираться в этом.
– Я не слишком молода, и меня раздражает, когда люди так говорят.
– Ты выйдешь за меня замуж. Надо просто привыкнуть к этой мысли.
Она ничего не ответила, но никогда еще он не видел у нее выражения такого упрямства.
Теперь он был не на шутку встревожен, и его мать обратила на это внимание.
– Лей, красавчик мой, ты не из-за колледжа волнуешься?
– Нет, мама.
– У тебя что-то на уме.
На этот раз он промолчал, но она вскоре выяснила, что причина в Керенсе, которая не может выйти замуж за Лея, потому что влюблена в кого-то другого.
Лилит была взбешена. Сколько может продолжаться это смехотворное положение дел между девчонкой, еще не оставившей детскую, и распутным любовником Лилит? Она не знала, с чего начать; она выжидала, раздумывала, наблюдала и была убеждена, что, когда подойдет время, она будет знать, что делать.
– Значит, ты сказал доктору, что ты хотел бы жениться на его дочери, и он дал свое согласие, а?
Хескет поступил мудро, подумала она. Если бы он этого не сделал... она оставалась бы прежней Лилит, той Лилит, которая не испугалась фермера Полгарда, которая забрала Лея от его отца, которая всем рисковала, когда решилась говорить с Хескетом после смерти Беллы. Она не собирается позволить глупышке, еще не покинувшей детскую, отобрать у себя любовника или разбить сердце своего обожаемого сына.
Лилит не очень огорчилась, когда услышала, что Фрит собирается в свою очередную увеселительную поездку на континент. Он ежегодно ездил в Италию или на южное побережье Франции, чтобы избежать самого неприятного периода английской зимы.
Лилит всегда подозревала, что туда его влекло не только солнце. Она рисовала в воображении красивую беспечную женщину, готовую приветить его во время его ежегодных приездов к ней. Фрит смеялся ей в ответ, когда она старалась что-то у него выпытать, но ничего не отрицал; он ловко уходил от ответа, но она думала, что достаточно хорошо его знает, чтобы все понять.
Обычно Лилит немного сердилась, когда он готовился уезжать. Два или три месяца быть без него! Почему он думает, что она должна хранить ему верность? Он молча наблюдал, как она доводит себя до бешенства расспросами о прекрасной незнакомке; бывало, что он ее поддразнивал, описывая эту женщину, при этом каждый раз описание было другим.
Ныне она была рада, что он уезжает. Это значило, что он не воспринимает слишком серьезно самозабвенную любовь Керенсы; он смотрел на нее как на забавного ребенка, и только.
Керенса впервые услышала об его отъезде от матери. Она пришла в ярость при мысли, что он сам ей об этом не сказал. Она немедленно отправилась повидать его.
– Керенса, – сказал он, – неужели ты не понимаешь, что ты не должна приходить ко мне одна? То ты ведешь себя как степенная женщина, то как ребенок.
Она не стала отвечать на его вопросы.
– Почему вы уезжаете? – спросила она.
– Для меня стало привычкой уезжать в это время года. Я не люблю проводить февраль и март в Лондоне.
– Мне февраль и март нравились бы даже в Гренландии, если бы там были вы.
– Вот это очень мило с твоей стороны, дорогая, но ты ведь никогда не была в Гренландии. По-моему, эскимосы зимой вообще не выходят из своих иглу. Тебе это не понравилось бы, я уверен.
– Вот это-то мне как раз и понравилось бы. Если бы мы были эскимосами, вы бы тоже должны были оставаться в иглу.
– Увы! Мы не эскимосы!
– Почему вы не сказали мне, что уезжаете?
– Разве я не сказал?
– Вы знаете, что не сказали.
– Прости меня, Керенса, но понимаешь, уезжать – это моя привычка, а о привычках не принято говорить.
– Учитывая тот факт, что мы собираемся пожениться, я нахожу, что вы обошлись со мной очень плохо.
– О Керенса! – Он подошел к ней, обнял ее за плечи и нежно поцеловал. – Неужели ты все еще думаешь обо мне, как о своем будущем муже?
– Я надеюсь, вы не собираетесь отказаться от своего обещания.
– Знаешь, ты очень повзрослела.
– Фрит!
– Дорогая, не смотри так. Я сделал бы что угодно, лишь бы не обидеть тебя. Я бы предпочел завтра уехать тайком, чем сделать это. И ты это знаешь.
– Уехать тайком? О, давай уедем.
– Давай вести себя серьезно, Керенса; по-настоящему серьезно на этот раз.
– Я всегда серьезна. А вот вы не сможете.
– Ты идеализируешь меня, дорогая. На самом деле я не такой. Ну, взгляни на мое лицо. На нем ведь отпечатались все ужасные излишества, которые я позволял себе в своей буйной юности.
– Вы очень красивый.
– А ты очень слепая. Она топнула ножкой.
– Я думаю, что вы собираетесь отказаться от своего обещания. Вы сказали, что мы могли бы пожениться, когда мне исполнится шестнадцать лет, мне уже почти шестнадцать, а вы делаете вид, что это все игра.
Ее голос задрожал, и он снова обнял ее и поцеловал сперва нежно, а потом страстно.
– Ты не права, Керенса, – сказал он. – Послушай. Я уезжаю. Я вернусь не раньше, чем тебе исполнится шестнадцать. И вот тогда, если я все еще буду тебе нужен...
– Фрит... вы клянетесь?
– Я даю тебе клятву.
– Значит, мы обручены.
– Нет необходимости обручаться. Если ты захочешь выйти за меня замуж, когда я вернусь, мы поговорим с твоими родителями. Понимаешь, все зависит от них.
– Конечно, это не так. Мы могли бы убежать.
– Они должны дать свое согласие.
– Вы бы могли получить чье угодно согласие, если бы захотели.
– У них могут быть для тебя другие планы.
– Лей! – сказала она. – Это потому, что они ничего не видят.
– Лей – приятный молодой человек, – сказал Фрит. – Ты это принимаешь во внимание?
– Принимаю.
– И все же ты предпочитаешь этого старого повесу тому молодому красавцу!
– Мне никто, кроме вас, не нужен, и не надо притворяться, что вы меня не любите. Я поняла, что любите, по тому, как вы меня только что поцеловали. Это был дивный поцелуй. Так целуют только влюбленные.
– А не могут так целоваться те, кто имеет определенный опыт в поцелуях?
– Нет. Нет, Фрит! Мы будем обручены тайно от всех.
– Подожди, пока я вернусь. До тех пор не связывай себя обещанием. Всегда разумнее не связывать себя обещаниями, Керенса.
После этого он отправил ее домой. Ей хотелось знать наверное, действительно ли он любит ее так, как он должен ее любить. Никогда нельзя быть полностью уверенной в том, что говорит Фрит, он поддразнивает, шутит, острит. Иногда ты думаешь, что он говорит серьезно, а он – шутит, в другой раз считаешь, что он шутит, а оказывается – нет. От этого можно прийти в исступление, но, возможно, это-то и делало его таким привлекательным.
* * *
Когда Фрит уезжал, несколько человек из их семьи поехали на вокзал проводить его – Аманда, Лилит, Керенса и Доминик. По дороге все почему-то молчали.
– Ненавижу прощаться с кем бы то ни было, – сказала Аманда, – даже когда люди уезжают отдыхать.
– Расставание, – вспомнил Фрит, – сладкая грусть. Как это справедливо! Расставаться грустно, но как приятно, что вы поехали проводить меня, как это мило с вашей стороны.
Казалось, что он сторонится Керенсы. Она видела, как поздно вернулась накануне Лилит; был уже первый час ночи, когда она проходила по улице, и Керенса знала, что она возвращается из дома Фрита. Керенса видела, что она ушла, и ждала у окна, когда она вернется; она совсем закоченела, прежде чем отошла от окна и забралась в постель.
Как смела Лилит так задерживать его... болтать... болтать, предполагала она, из-за того, что он уезжал на следующий день?
Он стоял на платформе; Керенсе ужасно хотелось, чтобы паровоз сломался и чтобы он не смог уехать. Она посмотрела на Лилит и поняла, что та надеялась на это же.
Но поезд благополучно отправился, а перед этим Фрит всех их расцеловал; и когда он целовал Лилит, то Керенса наблюдала за ним, а когда он целовал Керенсу, то за ним наблюдала Лилит.
Когда они возвращались домой, Доминик заметил:
– Все молчат. Все ведут себя довольно странно.
– Нам грустно, потому что мы долго не увидим Фрита, – сказала Аманда. – Но на самом деле это будет не так уж долго. Время летит быстро.
Когда Фрит уехал, Лилит решила действовать. У нее было не очень много времени. Она постоянно помнила об этом.
Через три дня после его отъезда она решила вечером поговорить с Керенсой и направилась к ее комнате.
У Керенсы, учитывая, что она повзрослела, уже была своя комната. Именно на этом настояла она в первую очередь, когда пожелала, чтобы с ней обращались как с взрослой; она заявила, что не может больше находиться в детской комнате с кучей малышей.
И, как всегда, желание Керенсы было исполнено.
В эту комнату и шла теперь Лилит с распущенными по плечам густыми волосами; одета она была в красивый красный бархатный халат, подаренный Фритом. Прежде чем отправиться к Керенсе, она взяла свечу и внимательно рассмотрела себя в зеркале, после чего решила, что выглядит очень красиво и довольно задорно; именно так она и хотела выглядеть, потому что многое зависело от того, как она сыграет свою роль. Ей следовало помнить, что кротости в Керенсе не было и в помине; ей следовало помнить о том, какой она сама была в шестнадцать лет – дерзкой, жесткой, неистовой в любви и ненависти. Все эти качества она видела и в Керенсе, поэтому должна была хорошо ее понимать. Не следовало забывать также и то, что Керенса всего лишь ребенок.
Она постучалась к Керенсе и открыла дверь.
– Керенса, – шепнула она, – ты спишь?
Испуганная Керенса села в постели. Комната освещалась языками пламени в камине. Лилиг остановилась в ногах кровати со свечой в руке. Керенсе она показалась красивым и злым привидением. До этого момента она не осознавала, как красива была Лилит. Она выглядела взволнованной и тревожной.
– Надеюсь, я не испугала тебя, Керенса. Мне хочется поговорить с тобой наедине... очень серьезно... и я подумала, что это самое подходящее время для такого разговора..
– Нет. Ты меня не испугала. Что ты хочешь сказать? Лилит продолжала стоять в ногах кровати, держа свечу так, чтобы в ее мерцающем свете она выглядела юной девушкой, такой же юной, как сама Керенса.
– Это касается Лея, Керенса. Он очень несчастлив. По сути, у него разбито сердце.
– Мне очень жаль.
– Это из-за того, что он тебя любит и страстно желает жениться на тебе.
– Я знаю, и я его люблю, но брак с кем-то – это очень серьезно. Нельзя выходить замуж только потому, что кто-то этого хочет. Надо быть влюбленной. Я не могу выйти замуж за Лея.
Почему нет? Потому что ты надеешься выйти за Фрита?
Керенса прижалась к подушкам, а Лилит наклонилась в ее сторону. Ее глаза горели, и Керенса подумала, что Лилит выглядит так, будто хочет ее убить.
– Надеешься? – спросила Лилит. – Надеешься?
– Да... – ответила с запинкой Керенса.
– Фрит сделал тебе предложение?
Керенса медлила с ответом, и Лилит неожиданно рассмеялась.
– Что за вопрос! – воскликнула Лилит. – Конечно, не сделал. А если и сделал... то в шутку.
– Это... это не шутка.
– Ты думаешь, что мне не известны чувства Фрита? Керенсу охватила дрожь. Было похоже на то, что неожиданное прозрение начало барабанить у нее в голове, как будто Лилит протянула ей ключ и сказала: «Ты хочешь быть взрослой. Тебе хочется знать о нас. Вот тебе ключ. Открой дверь и входи... там прозрение». И Керенса поняла, увидев особенную улыбку Лилит, что это прозрение будет ей тяжело; она поняла, что может узнать что-то омерзительное, безобразное, что сделает ее несчастной.
– Ты знаешь, что такое любовница, Керенса?
– Возлюбленная... может быть.
– Ничего подобного. Это женщина, у которой есть любовник. Они не женаты... поэтому она называется любовницей. Я любовница Фрита.
– Это неправда. Не... теперь. Возможно, это было... когда-то.
– Это правда. Это уже много лет правда. Я не разведена с отцом Лея, а так как он все еще жив, Фрит не может жениться на мне. Но когда я разведусь, он собирается жениться. А пока мы живем друг с другом... о, в разных домах, но я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Я жена... которая не является женой, потому что мы не были в церкви.
– Я знаю, что это неправда.
– Это тебе Фрит сказал?
– Нет. Но я знаю.
– Ты не знаешь, Керенса. Ты мало чего знаешь. Ты еще ребенок. Ты еще не выросла. Ты думаешь, что выросла, потому что ты немного старше, чем Доминик, Клавдия и другие... но ты еще только растешь. Ты ничего не знаешь о жизни и о том, какие бывают люди.
– Я знаю, какой Фрит.
– Он сказал, что женится на тебе? Ты не можешь утверждать, что сказал, верно? Он думает, что ты очаровательный ребенок, питающий к нему чувства. Так он мне сказал.
– Фрит рассказывал тебе обо мне!
– Конечно, – соврала Лилит. – Он мне почти все рассказывает. Совсем так, как твой отец рассказывает твоей матери. Такого рода у нас отношения. Мне жаль, что приходится говорить тебе все это. Твоя мать это не одобрила бы. Она считает, что тебя следует ограждать от знания правды жизни, но иногда я думаю, что лучше, чтобы люди – невзирая на юный возраст – знали правду.
– Ты имеешь в виду, что Фрит... потешался надо мной?
– Если так говорить, то он может показаться недобрым. Он смеялся... ну, просто как ты бы посмеялась над тем, что сказал маленький Денис.
– Я... я этому не верю.
– Это потому, что тебе не хочется верить, моя дорогая. Вечером, накануне его отъезда, я была с ним. Ты понимаешь, что я имею в виду, верно?
– Да... Я думаю, что понимаю.
– И ты веришь мне, правда?
– Нет, – сказала Керенса, но голос ее дрогнул.
– Я выскользнула из этого дома и ушла к нему. Я часто так делаю. Он меня впустил. Мы пошли в его комнату...
– Прекрати! Прекрати! Уходи. Я не хочу ничего больше слышать.
Но Лилит продолжала:
– Была уже глубокая ночь, когда я вернулась. – Керенса знала, что это правда, потому что видела, как она вернулась. Вот все и объяснилось. Разные картины мелькали в голове Керенсы; она вспоминала, как смотрела на него Лилит и как он смотрел на Лилит, вспоминала улыбки, которыми они обменивались. – Понимаешь, Керенса, ты вела себя глупо. О, ладно. Фрит сказал, что это было очаровательно... то, как ты висла на нем. Он считает, что это забавно. Ты ему очень нравишься. Но ради своего блага не морочь себе этим голову. Не воображай, что для Фрита это что-то серьезное, а не шутка.
– Я не понимаю, почему ты сюда пришла... просто чтобы мучить меня вот так. Уходи.
– Не для того, чтобы мучить тебя, Керенса. А чтобы ты поняла, что к чему. Нет... даже не для того. Я пришла из-за Лея. Мой Лей несчастлив, из-за тебя несчастлив. Этого я не позволю.
– Он хочет, чтобы я вышла за него замуж, но я не могу.
– Почему? Я считаю, что это было бы хорошо. Твой отец думает так же, и мать тоже.
– Об этом должна думать я... а не они.
– О нет, это не так. Они должны тобой руководить. Родители решают, с кем их дети вступят в брак.
– Я бы этого не позволила.
– Ну послушай. Они всегда были к тебе добры. Они часто позволяли тебе поступать по-своему, но в таком деле ты не вольна сама решать, а они хотят, чтобы ты вышла замуж за Лея.
– Откуда ты это знаешь?
– Потому что Лей разговаривал с твоим отцом, и твой отец сказал, что он желает, чтобы ты вышла за Лея.
– В таком случае, значит, он не знает, что...
– Что вы там о чем-то шутили с Фритом! Да ты понимаешь, насколько он старше тебя?
– Да, но это не имеет никакого значения.
Лилит обошла кровать сбоку; свечу она поставила на стол и стояла, глядя на Керенсу. Керенса чувствовала, что от нее исходит что-то недоброе, она еще плотнее прижалась к подушкам.
– Это имеет значение, – сказала Лилит. – Через год или два ты это поймешь, даже если он на тебе женится. Но я говорю тебе, что он собирается жениться на мне. Мы это обсуждали вечером накануне его отъезда.
– Я не верю этому.
Лилит рассмеялась; она наклонилась совсем близко к лицу Керенсы.
– Ты же ничего не знаешь. Ты не знаешь мужчин и того, что им надо. Ты думаешь, что все сводится к шуточкам и милым поцелуйчикам. Ты видела свою мать и отца и думаешь, что все такие. Они хорошие люди... но ты и о них знаешь не все. Фрит – нехороший. И я нехорошая. Мы другие. Я же говорю тебе, что ему все время нужно что-то новое. Ему нужны развлечения, поэтому зимой он едет навестить эту итальянку, а потом возвращается ко мне. И он считает забавным, что маленькая школьница в него влюблена... или она так думает. Могу рассказать тебе, как я первый раз встретилась с Фритом, рассказать? Тогда я была ненамного старше тебя... но и он тоже. Я имею в виду ту ночь, конечно, когда мы впервые стали любовниками. Там была свадьба... у моей сестры... и толпа озорничала в спальне невесты и жениха, подкладывая им в постель веточки колючего утесника.
Керенса закрыла руками уши.
– Я не хочу ничего слышать о тебе и Фрите.
– Ты боишься услышать это?
Керенса отвернулась и уткнулась лицом в подушки.
– Боишься! – воскликнула Лилит. – Вот ты какая. Боишься!
Но она понимала, что Керенса ее не боится; она боялась узнать подробности. Она не хотела, чтобы ее просвещала Лилит; ей не хотелось узнать от Лилит, что сделал Фрит.
– Теперь ты мне веришь, да? – спросила Лилит. – Ты веришь, что мы с Фритом были любовниками. Ты веришь, что даже в ту последнюю ночь... после того как он был с тобой таким любящим и нежным... ты веришь, что в тот вечер...
Керенса поверйулась и пристально посмотрела на Лилит.
– Я сказала прекрати! – воскликнула она.
Лилит бьша готова на время прекратить разговоры о Фрите и о себе, потому что поняла, что первую часть сражения она выиграла. Но с Керенсой она своего пока не добилась.
– Ты выйдешь замуж за Лея, – сказала она.
– Нет. Не выйду.
Лилит положила руку на ночную сорочку Керенсы в том месте, где под пуговками угадывалась девичья грудь.
– Не прикасайся ко мне, – сказала Керенса.
– Ты уже не маленькая девочка. Тебе скоро шестнадцать лет, пора выходить замуж. Моя бабка стала женой... как бы женой... задолго до твоих нынешних лет... и я могу тебе сказать, что мы с Фритом...
– Я тебя не слушаю.
– Послушаешь. Мой мальчик тебя любит. Если ты не выйдешь за него замуж, он будет несчастлив до конца жизни.
– Не будет. Он полюбит другую.
– И ты тоже полюбишь другого... не Фрита?
– Он полюбит другую, – упорствовала Керенса.
– Он хороший мальчик; он самый хороший мальчик в мире. Он будет хорошим и добрым. Ты думаешь, что он недостаточно хорош для тебя?
– Нет. Конечно, я так не думаю. Я люблю Лея, и если...
– И если бы не Фрит, да? Я расскажу тебе про Фрита, и не говори, что ты не станешь слушать, станешь.
Тут Лилит начала говорить. Керенсе казалось, что слова выползали из ее рта, как жабы и улитки в сказке, – ужасные слова. Керенса дрожала, она пыталась не слушать, но непонятным образом подчинялась и не могла закрыть уши. Лилит выглядела зловеще, ее глаза сверкали, рот смеялся, и по всему лицу играли блики от огня в камине.
– Уходи от меня, – нашла наконец в себе силы сказать Керенса.
– Хочешь ты теперь замуж за Фрита... даже если он готов будет на тебе жениться?
– Я ни за кого не хочу выходить замуж. Уходи.
– Если бы ты вышла замуж за Лея, все было бы иначе. Он хороший... как твои отец и мать. Люди вроде меня и Фрита... мы не хорошие. Я такой уж и останусь. И Фрит тоже таким останется.
– Я ничего не хочу больше слышать.
– Завтра, – продолжала Лилит, – ты поговоришь с Леем. Ты поговоришь с ним мягко и учтиво.
– Не поговорю.
– Поговоришь.
– Ты не можешь меня заставить.
– В этом доме я могу заставить и тебя, и любого другого делать то, что я хочу.
– Каким образом?
– Однажды мне это удалось... и снова удастся. Ты можешь хранить тайну?
Керенса кивнула.
Лилит говорила быстро и тихо.
– Ты знаешь, что до твоей матери у отца была жена. Он ее ненавидел. Она была пьяницей. Твоя мать пришла сюда, чтобы ухаживать за ней. Я знаю, что случилось, потому что я тоже была здесь. Ее спальня находилась в нынешней детской. Ты знаешь шкаф в детской... он был полон напитков, алкогольных напитков. Она имела обыкновение его запирать. – Керенса слушала, широко открыв глаза. – Она была больна... а твои отец и мать не могли пожениться... совсем как мы с Фритом теперь не можем. Но мы с Фритом... другие. Мы не позволяем таким обстоятельствам мешать нашей любви. А некоторые позволяют... такими были и твои отец с матерью.
– Что случилось?.. Что случилось в детской?
– Представь себе спальню с окном, закрытым плотными гардинами. Представь себе бедную, больную, пьяную женщину. Твой отец был тогда молод... моложе, чем Фрит теперь... о, много моложе. Твоя мать тоже была молода. Твой отец жалел свою жену, потому что она была очень больна. Он дал ей кое-что выпить, чтобы...
– Чтобы что?
– Чтобы, выпив это, она больше не проснулась.
– Ты хочешь сказать... что он ее убил?
– Ш-ш! – Лилит прикрыла ей рот рукой. – Не говори так. Это не совсем так. Он... помог ей... помог ей уйти из этой жизни. Вот что он сделал.
– Если папа это сделал... значит, в этом не было ничего дурного.
Лилит так близко наклонилась к Керенсе, что Керенса не видела ничего, кроме ее расширившихся черных глаз.
– Ты очень любишь свою мать, верно? И отца тоже немного любишь. Ну, ты не хочешь, чтобы он тебя ласкал... целовал и обнимал... как Фрит. – Смех Лилит заставил Керенсу устыдиться всех своих прежних чувств к Фриту. – Не хочешь. Но все равно ты его любишь. Ты готова на все, чтобы он оставался там, где он теперь, я так думаю.
– Где он теперь? Что ты имеешь в виду?
– В этом уютном, милом доме; оставался уважаемым врачом и вашим отцом... спокойным, иногда в меру строгим с теми, кто этого заслуживает, не таким всепрощающим, как твоя мать, но вполне справедливым... как раз таким, каким он, по-твоему, должен быть. Тебе бы не хотелось неприятностей и всякой шумихи в газетах о нем, верно?
– Не понимаю, о чем ты говоришь.
– Понимаешь, понимаешь. Не так уж ты глупа.
– Ты имеешь в виду, что неприятности... скандал?
– Да, именно. Еще тот был бы скандал... большой скандал.
– Но это... это ведь было давным-давно.
– А не важно. Сколько бы ни прошло времени... есть способы узнать.
– Я этому не верю.
– Не веришь?
– Я не верю ни одному твоему слову из сказанного. Я спрошу у них.
– У кого ты спросишь?
– У моей матери.
– А! Она ничего не знает. От нее это скрывали.
– Тогда я спрошу у отца.
– На твоем месте я бы не стала этого делать. Как ты сказала, это было давно. Теперь он об этом забывает. Надо много времени, чтобы такое забыть. Такой человек, как твой отец, мучается от таких вещей... сколько бы он ни говорил себе, что поступил правильно. – Неожиданно Лилит схватила Керенсу за запястье. – Так ты любишь Лея, верно? – Керенса кивнула.
– Сделай то, чего желает твой отец. Сделай то, чего хочу я и хочет Лей... и никто никогда не узнает, что случилось много лет тому назад.
– А... Лей знает?
– Нет. Знают только три человека. Твой отец... я... и ты. А мы не хотим неприятностей, верно?
– Ты хочешь неприятностей другим людям. Ты безнравственная.
– Да, я безнравственная. Поэтому я добиваюсь того, чего хочу. Какое-то время я бываю хорошей, а потом верх берет безнравственность. Так всегда было. А все потому, что то, чего я хочу, мне может дать только безнравственность; а когда я чего-нибудь хочу, то хочу сильнее других.
– И теперь ты решила, что я должна выйти замуж за Лея.
– Я не позволю, чтобы ты разбила сердце моему мальчику.
– А что будет с моим сердцем?
– У тебя все будет в порядке. Лучшего мужа для себя, чем мой Лей, тебе не сыскать. Все плохое, что я делала, на самом деле оказывалось хорошим. Я творила зло ради добра – не только для себя, но и для других. Думаю, что так было всегда; и самое лучшее, что я смогу когда-либо сделать, это помешать тебе дурить из-за Фрита.
– Я не позволю тебе навязывать мне свою волю.
– Позволишь, потому что если ты...
– Ты не сможешь поступить так дурно. Даже ты, Лилит, не смогла бы сделать столько зла.
– Смогла бы. Ты же понимаешь, что я добьюсь счастья для своего мальчика любыми способами.
Лилит коснулась губами лба Керенсы.
– Не тревожься. Все будет хорошо. Будет у него все благополучно, и у твоего отца все будет благополучно.
– А что, если?.. – начала Керенса.
– Не говори об этом, дорогая. Мне даже думать не хочется о том, что могло бы случиться, если бы я была вынуждена это сделать. Не вынуждай меня. Если я что-то решила, то так тому и быть. Так что... не вынуждай меня. Но ты и не станешь. Конечно, не станешь. Ты убережешь своих отца и мать, и моего мальчика, и всю семью от беды. Это благородное дело. Оно намного лучше тех дел, про которые я тебе рассказывала...
– Ничего мне больше не говори.
– Не буду... если ты мне скажешь, что выйдешь за Лея. Тогда все будет по-другому. С моим Леем тебе будет хорошо, будешь счастлива и благополучна. Я хочу, чтобы вы поженились... поскорее. Я хочу, чтобы ты сказала своим отцу и матери, что собираешься выйти замуж за Лея через месяц.
– Они скажут, что я еще слишком молода.
– Чепуха! Разве мало девушек выходят замуж в шестнадцать лет? Полно. Да ведь девушку начинают дразнить старой девой, если она не выйдет замуж до девятнадцати лет. Они не будут чинить препятствия, а если начнут, то тебе стоит лишь настоять и топнуть своей маленькой ножкой. Ты знаешь, как это делается. Всю жизнь ты это делала. Спокойной ночи, Керенса.
Лилит взяла свою свечку и направилась к двери.
Долго еще, после того как за Лилит закрылась дверь, смотрела Керенса на эту дверь широко открытыми глазами. Она была напугана и озадачена. Слишком много ей пришлось узнать за короткое время. Она возненавидела жизнь и свое девичество; она возненавидела Лилит и думала, что больше всех она возненавидела Фрита. Она в подробностях вспоминала все, что он ей говорил, его смех, его манеру шутить. Он действительно потешался над ней. И все это время он был любовником Лилит... ужасным, бесстыдным любовником Лилит!
Она возненавидела всех взрослых, включая собственных отца и мать. Да, их она тоже ненавидела, потому что Лилит и их испачкала. И они любили друг друга – должны были любить – так же, как любили друг друга Лилит и Фрит; а ее отец сделал кое-что даже более страшное.
Но он был хорошим человеком – в пределах человеческих возможностей. Она никогда бы не могла подумать о нем иначе. Даже Лилит сказала, что он хороший человек.
Ей хотелось расстаться с миром взрослых; ей хотелось закрыть дверь, ведущую к постижению знаний, и далеко забросить ключ.
Керенсе захотелось с кем-нибудь поговорить. С Домиником? Он был слишком молод. Как ей говорить с ним? Она его любила за то, что он был милым и чистым, не таким порочным, как эти взрослые люди; но он бы ее не понял. Был еще, конечно, Лей. Лей не был похож на них. Лей был добрым, она любила Лея.
Ему она сказала бы все, но не должна этого делать. Это ужасная тайна. Она верила всему, что ей рассказала Лилит, потому что всегда понимала, что в той комнате случилось что-то страшное.
Но если бы даже Лей и не знал, почему она нуждается в утешении, он бы ее все-таки утешил, а если она выйдет замуж за Лея, то спасет отца, мать и всю свою семью... и себя тоже.
Лей оказался единственным человеком, старшим по возрасту, о котором она могла думать без неприязненного чувства. Лея она не боялась. Он всегда был добрым, и он бы помог ей теперь, как он помогал ей много раз прежде.
Лилит сказала, что ей ничего не остается больше делать, как только выйти замуж за Лея, и Лилит права. Она закрыла лицо руками и не решалась их убрать из страха, что снова могла бы увидеть фигуру Лилит, стоящей в ногах ее кровати... Лилит, символ всякого зла.
* * *
В доме шли большие приготовления.
– Она, конечно, очень молода, – сказала Аманда Хескету, но чувствовалось, что она счастлива. Она желала этого брака. – Но ведь это знакомый нам человек, а если Керенса что-то решила, то ее ничто не остановит.
– Керенса выглядит не по годам взрослой, – сказал Хескет. – В конце концов, через несколько недель ей исполнится шестнадцать лет. Я одобряю такие молодые браки, когда вступающие в них люди уверены друг в друге. Они знают друг друга всю свою жизнь, и никого другого, кроме Лея, я бы не пожелал ей в мужья.
– Как она притихла! Держится почти торжественно.
– Брак – серьезное дело, любимая.
– Но кто бы мог ожидать от Керенсы такого отношения. Она так изменилась... так ушла в себя.
Лей и Керенса все дни проводили вместе. Они гуляли в парке и обсуждали будущее. Сперва они будут продолжать жить дома, как будто и не женились. Когда Лей закончит образование, отец Керенсы сделает его своим компаньоном.
– Папа так доволен, что я собираюсь выйти за тебя замуж. Кто-нибудь мог бы подумать, что это будет его венчание.
Лей рассмеялся. Он радовался всему, что она говорила. Он был просто милашка, она всегда очень его любила; теперь Керенса любила еще больше, потому что он являлся своеобразным олицетворением безопасности.
– Лей, я, может быть, буду просто бояться... вначале... всего.
– Не волнуйся. Я, может быть, тоже буду бояться.
«Мы молоды, – думала она. – Мы не взрослые по-настоящему. Мы не порочны. Мы просто Керенса и Лей... два человека, которые вместе, бывало, играли в детской комнате».
– Ты иногда говорила, что был кто-то другой, – сказал он. – Ты просто дразнила меня?
– Думаю, я просто была глупа. Ты знаешь, кто это был.
– Ну... Фрит, конечно.
Она кивнула, а он от всего сердца рассмеялся, как будто это была шутка. Это было шуткой для всех, кроме нее.
– Конечно, он настоящий Дон Жуан.
Она попыталась засмеяться. Они все знали, что представлял собой Фрит, одна она не знала. Она была просто дурочка.
– Жаль, что его здесь не будет, – сказал Лей. – Я имею в виду венчание. Я уверен, что ему бы хотелось здесь быть.
На берегу Серпентина она остановилась и принялась пристально смотреть на воду. Жаль? Если бы он был здесь, она бы никогда не смогла выйти замуж за Лея, потому что, каким бы ни был Фрит и как бы он над ней ни смеялся, она всегда будет его любить. Временами ей казалось, что она согласилась бы на все... самое ужасное... если бы только могла быть с Фритом.
– Ты помнишь, как мы, бывало, мочили здесь ноги? – спросила она.
Лей рассмеялся. Он был таким счастливым. А она притворилась, что смеется от души, чтобы не объяснять, откуда у нее в глазах появились слезы.
* * *
– Вот еще одно письмо для Керенсы, – сказала Аманда. – Похоже на почерк Фрита.
Лилит протянула руку.
– Это для Керенсы, – сказала Аманда.
У Лилит закружилась голова. Нельзя допустить никаких неожиданностей – через три дня должно состояться венчание. Всего три дня, и Лей станет законным членом этой семьи.
Что там в письме? Лилит проклинала себя за то, что не выучилась читать. Она могла бы с помощью пара открыть конверт, да что толку, если она все равно не смогла бы узнать содержание письма?
Она должна быстро завладеть этим письмом.
– Давай его мне. Я отнесу ей.
Аманда смиренно вручила ей письмо. Глупышка Аманда, которую и годы не изменили. Она все еще не понимала, что Лилит должна прийти в бешенство при виде письма своего любовника другой женщине. Она была слепой... слепой... более слепой, чем Доминик. Лилит сунула письмо в карман платья. Ей нужно сделать так, чтобы Аманда не сообщила Керенсе об этом письме.
– Уж и не знаю, что она скажет об этом письме. Ты обратила внимание, что она не любит говорить о Фрите?
– Да, – сказала Аманда. – Она никогда о нем не вспоминает. И отец и я обратили на это внимание. Еще совсем недавно она через каждое слово упоминала его имя.
– Можно догадываться, что она чувствует. В этом возрасте они так чувствительны. Я считаю, что теперь ей кажется, что она делала глупости из-за него. О, для нас это шуточки... но когда тебе столько лет, сколько Керенсе, ты относишься к себе серьезно. Фрит – это больная тема для нашей юной невесты. Пожалуй, я положу это письмо у нее в комнате и ничего не скажу ей о Фрите.
– Полагаю, что ты права, – со смехом ответила Аманда.
* * *
Невеста, которая шла по проходу в церкви об руку с Хескетом, была бледна и прекрасна.
Аманда, со слезами на глазах наблюдавшая за ней, думала, что никогда еще не была так счастлива, как в этот день. Ее муж и ее старший ребенок! У Хескета начали седеть виски, но каким красивым и благородным он ей казался! С радостью отдавал он свою дочь Лею; она знала, что он очень любил Лея и что брак между этим мальчиком и своей старшей дочерью всегда был для него желанным. А вот и необычно подавленная Керенса в белом атласном платье с турнюром и в прекрасной развевающейся кружевной фате.
Лилит, возбужденная и торжествующая, тоже наблюдала. Это была кульминация мечтаний Лилит.
Лей надел кольцо на пальчик Керенсы, и теперь уже ничто не могло препятствовать его женитьбе.
Лей, ее сын, стал зятем Аманды. Теперь они были связаны... крепко, как никогда прежде.
Она взглянула на невесту с женихом, а потом на маленьких Дениса и Марта, очаровательных в своих нарядах по случаю свадьбы, тут же была Клавдия, важничающая подружка невесты.
Они встретились глазами с Амандой, и та улыбнулась, как будто прочитав мысли Лилит.
* * *
Когда они ехали обратно домой, Лилит сказала Аманде:
– Кое-кто будет удивлен, услышав обо всем этом.
– Да, – согласилась Аманда. – Мне бы так хотелось, чтобы Фрит смог присутствовать на венчании Керенсы.
– Да он же не знал, – сказала Лилит. – Только подумай. Они обручились после его отъезда. Все сделалось очень быстро.
– Это так похоже на Керенсу, – сказала Аманда, легко вздохнув. – Приняв решение, она уже не может долго ждать. Но ведь несколько дней тому назад от него было письмо, поэтому я думаю, что она знает, где он находится. Интересно, написала ли она ему. 4Наверняка написала. Мне не хотелось спрашивать ее. Последнее время она как-то странно к нему относится.
– Мне кажется, для него это будет потрясением, – сказала Лилит.
– О да. Он бы очень хотел быть здесь.
– Это послужит ему уроком, как уезжать куда-то, – мрачно заметила Лилит.
* * *
Керенса переодевалась. Через несколько часов она уедет с Леем в свадебное путешествие.
Вошла Лилит с письмом в руке. Керенса не сказала ни слова, когда та вошла, и продолжала застегивать пуговки на блузе.
– Тут вот кое-что для тебя, – сказала Лилит. – Оно пришло несколько дней тому назад, но я о нем совсем забыла в хлопотах. Возьми вот.
Керенса взяла письмо.
– Фрит!.. – выдохнула она.
Дрожащими пальцами она открыла конверт. Лилит стояла и наблюдала за ней, но Керенса, казалось, забыла о ее присутствии.
«Дорогая Керенса, – писал Фрит. – Моя дивная и возлюбленная Керенса, помнишь ли ты, как это помню я, что очень скоро ты достигнешь важного шестнадцатилетия? Я жду этого дня. Мне хочется тебе сказать, когда он так близок, как сильно я тебя люблю; несравнимо больше, чем я кого-нибудь любил в этой жизни. На самом деле теперь я понимаю, что я прежде вообще никого не любил. Казалось, что я смеюсь над твоей решимостью любить меня, над твоими заявлениями о нежной привязанности. Я был глубоко тронут. Я должен был делать вид, дорогая, что мне смешно, потому что ты была такой юной и я действительно не мог поверить, что нечто столь чудесное может со мной случиться. Ты всегда была необычной малышкой, восхитительной малышкой, так не похожей ни на кого вокруг. Я пытался внушить себе, что ты просто ребенок, особенно любимый ребенок, и я цинично говорил себе, что всем стареющим мужчинам хочется иметь дочерей. Казалось, что это просто новое, освежающее отношение, когда все другие начали надоедать. Конечно, это была неправда. У меня десятки причин любить тебя. Я уже давно это понял и поэтому уехал. Я хотел, чтобы ты думала обо мне, когда меня там не будет, и решила, действительно ли ты хочешь выйти за меня замуж. Твое счастье для меня важнее всего другого. Странно, Керенса, но я пишу и думаю о таких вещах, которые еще недавно казались мне пошлыми и банальными. Возможно, быть влюбленным – банально и пошло... и, возможно, большинство удивительных вещей в жизни таковы... что утешительно, если подумать.
Я люблю тебя, Керенса. Я хочу, чтобы ты мне сразу написала и сказала, что любишь меня, и все еще хочешь выйти за меня замуж. Но потому что я тебя так крепко люблю, я хочу, чтобы ты думала обо мне не как о сказочном крестном отце или дядюшке, на которого я мог походить, но как о человеке, который намного старше тебя, который не очень хороший человек, совершивший в своей жизни много гадкого, но который благодаря тебе хочет теперь исправиться. Напишешь ли ты мне немедленно по этому адресу, что ты меня ждешь? Тогда я немедленно вернусь и поговорю с твоими отцом и матерью; я думаю, что сумею вскоре убедить их, что нам следует пожениться. Не бойся ничего, дорогая. Помни, что я тебя люблю.
Фрит».
Керенса прочла письмо и начала читать его снова, а Лилит наблюдала за ней.
– Что он пишет? – не выдержала Лилит.
Керенса повернулась к ней.
– Ты меня обманула, – холодно и медленно ответила она. – Он любит меня. Это не было шуткой. Он пишет, что не было. Я знаю, что он меня любит. Что ты со мной сделала?..
Лилит выхватила письмо у нее из рук и смотрела на него в бессильном гневе.
– Что он пишет?
– Он пишет, что любит меня. Он пишет, чтобы я не боялась. Мне не надо было бояться. Что ты наделала! Ты безнравственная... мерзкая!
– Замолчи. Лей может войти. – Лилит подошла и схватила Керенсу за руку. Она мгновенно стала такой же фурией, требующей беспрекословного повиновения, какой была в ту памятную ночь. – Замолчи, тебе говорят. Не забывай того, о чем тебе следует молчать.
С пересохшим от волнения горлом Керенса не двигалась. Она не могла поверить, что вышла замуж за Лея. Она теперь почувствовала, что освободилась от колдовских чар Лилит. Ей всегда было ясно, что Фрит ее любит, что он согласен с тем будущим, которое ей виделось для них обоих – об этом ей говорила его нежность. Все же Лилит заставила ее поверить в свою ложь. После письма Фрита ей все стало ясно. Он был мужчиной, повидавшим свет, позволявшим себе многое... Другие люди считали это многое безнравственным, потому что не знали Фрита. Он не делал ничего безнравственного; то, что он делал, не могло быть безнравственным. В письме к ней вернулся подлинный Фрит, а тот, мифический, созданный Лилит во время ночного кошмара, когда она вошла в комнату Керенсы в своем красном халате и со свечой в руке, больше не существовал. Рядом с Фритом не было места пороку или ужасам; жизнь с ним была бы сплошной радостью после того, как она узнала бы все, что ей следовало узнать; он бы умело и быстро, как ей и хотелось, научил бы ее всему. Она в бешенстве накинулась на Лилит.
– Ты знала, что было в письме, которое ты задержала. Оно было у тебя несколько дней. Если бы я его прочла, все было бы по-другому...
– Что он пишет?
– Он пишет, что женится на мне. Для него это не было шуткой. Он пишет, что любит меня.
– Он дурак! – воскликнула Лилит. – Он слишком стар. Он просто ищет чего-то нового... новых ощущений. Ему нужна твоя молодость, потому что свою он уже потерял. Это все глупости. Тебе надо благодарить меня за то, что я помешала несчастливому браку... совершенно неподходящему браку.
– Это мог бы быть самый удачный брак на свете, – неистово воскликнула Керенса, – а ты этому помешала.
– Ты его не знаешь. Он обаятелен... но он не чувствует так глубоко, как ты... как Лей... как я... или твои мать с отцом...
– Не смей говорить со мной. Я не хочу больше никогда тебя видеть. Я всегда буду ненавидеть тебя, всегда буду помнить, какая ты подлая... какая жестокая... какая безнравственная...
– Послушай. Ты вышла за моего сына. Ты обязана сделать его счастливым.
Керенса печально смотрела мимо Лилит.
– Не его вина, что ты его мать. Бедняга Лей!
Лилит улыбнулась. Эта девушка еще ребенок. Она не знает своих чувств, она эмоциональна и неопытна. Она сама себя не понимает, а Фрит на время обворожил ее. Лей ей подходил, и Лей стал теперь ее мужем. Через несколько лет она еще будет за это благодарна.
Теперь Лилит пыталась ее утешить, понимая, что была безжалостна; она жалела Керенсу, как когда-то жалела Сэма. Ей не хотелось делать больно людям, оказавшимся на ее пути; она поступала так только ради блага тех, кого любила.
– Совсем скоро, – сказала она, – Фриту будет сорок лет. Только подумай об этом! А тебе не будет и двадцати. Как говорится, ты будешь на пороге жизни, а он будет старым... старым... Это было бы неправильно. Слишком большая разница. Подожди, ты поймешь. А Лей тебя любит. Он всю жизнь любил тебя; ты для него первая и последняя. Ты не была первой у Фрита и не была бы его последней. Говорю тебе, что тебе повезло... только теперь так не кажется. Керенса, малышка Керенса, я не хочу делать тебе больно.
– Ах, не хочешь? – ответила Керенса. – А вот я хочу делать тебе больно. Я тебя ненавижу. Я никогда тебе этого не прощу. Ты оболгала... его. Ты заставила меня увидеть его в ложном свете... он таким не был... а я только теперь это узнала. И ты посмела вмешаться в мою жизнь... Ты посмела заставить меня выйти замуж по твоему выбору... не по моему.
– Ты будешь за это благодарна, моя королевна. О, не смотри на меня так сердито. Ты жена моего Лея, а он тебя любит. Ты дочь Аманды, я люблю Аманду. Мы близки с тобой... мы поможем Лею стать великим человеком... мы с тобой вместе. Мы будем обе любить его, как он того заслуживает. Теперь нас будет трое... ты... я... и Лей.
Керенса смотрела на Лилит, широко открыв глаза, сверкающие, как сапфиры.
– Да, – сказала она. – Я буду помогать Лею. Он теперь мой муж. Но тебе... тебе нет места среди нас. Ты не умеешь ни читать, ни писать. Ты не можешь помочь ему... и в нашем доме для тебя никогда не будет места... и у наших детей тоже.
Лилит испугалась, что было, конечно, глупостью. Что могла бы такая девчонка, как эта, ей сделать! Керенса немного сердится, но это пройдет.
– Отныне, – спокойно сказала Керенса, – я самый важный человек для Лея. Ты сама это устроила, для блага Лея. Очень хорошо. Мы обязаны думать о благополучии Лея, верно? Невзирая ни на какую боль, мы должны думать об этом. Все должно делаться для Лея... и для детей Лея. Ты бы могла с этим согласиться, не так ли?
– Конечно... конечно...
– Я не думаю, что им будет полезно знать свою бабушку... вульгарную женщину, не умеющую ни читать, ни писать... убежавшую от своего мужа... ставшую любовницей другого мужчины.
Лилит встревожил смех Керенсы, сопровождавший ее слова. Керенса повернулась к туалетному столику.
– Уходи, – сказала она. – Мне надо собраться.
– Да, – ответила Лилит. – У тебя все будет хорошо, дорогая. У тебя все будет хорошо.
В дверях появился Лей.
– Можно войти?
– Да, – сказала Керенса.
Он вошел и посмотрел на Керенсу, а потом на мать. 4Тут Керенса подошла к нему и обняла его за шею. Жест был многозначительным. Лею он был очень приятен, но Лилит этот жест говорил: «Уходи. Тебя выдворяют. Теперь для тебя у нас нет места и никогда не будет».
* * *
Слегка нахмурившись, Аманда склонилась над своим рукоделием; она никогда не была способной к рукоделию и, видимо, уже не будет.
– Интересно, как нравится детям Италия, – сказала она. Лилит промолчала.
– Я так много передумала за последнее время, – продолжала Аманда. – Думаю, что это из-за свадьбы. Это одно из тех событий... тех важных событий... которые заставляют тебя припомнить все, что привело к ней.
– Аманда, я немного волнуюсь. Керенса... перед их отъездом она очень сердилась на меня.
– На тебя? Почему?
– Из-за этого письма. Оно было от Фрита, как ты знаешь. Я положила его в карман и забыла о нем.
– Ну, было так много суеты.
– Ты знаешь, как странно относилась Керенса к Фриту. Она была очень к нему привязана.
– Да, я знаю – одна из тех детских привязанностей, которые свойственны всем юным. Просто у Керенсы она, конечно, выражалась сильнее и более неистово, чем это было бы у другой.
– Аманда... дети такие странные. Я думаю, что она себе внушила, что Фрит женился бы на ней и что я задержала письмо, чтобы помешать ей выйти за него, чтобы она вышла за Лея.
– Какая чепуха!
Милая глупая Аманда, думала Лилит. И теперь она осталась такой же, какой была много лет назад в доме своего отца.
– Да, но когда ты так молода, ты этого не понимаешь. Я думаю, что в настоящее время Лей для нее как бы на втором месте.
– Этого не может быть. Она так хотела этой свадьбы.
– Молодые девушки часто стремятся к свадьбе. Но для них она интересна просто из-за всей этой суматохи и внимания к ним, из-за подвенечного наряда и всей церемонии.
– Но Керенса и Лей так любят друг друга. Не волнуйся ты из-за этого письма. Любой из нас мог о нем забыть.
– Когда я думаю кое о чем, что я делала, – задумчиво сказала Лилит, – мне становится страшно. Но почти всегда я делала это ради других. Аманда, когда они вернутся, ты мне поможешь, не так ли? Ты не позволишь им... выдворить меня?
– Выдворить тебя? Что ты имеешь в виду?
Лилит поднялась и, передвинув скамеечку поближе к Аманде, села на нее, положив голову на колено Аманды.
– Иногда, – сказала она, – мне думается, что ты мудрая. У тебя есть дом, муж, семья. Ты всегда на своем месте. Прочно. Ничто не может этого изменить. Чего ты всегда хотела? Просто любви... и думается, поступать по совести. А я важничала... даже перед собой. Мне хотелось власти. Это похоже на ту историю из Библии, которую мисс Робинсон на днях рассказывала Марта и Денису. Ты строила на камнях. Я строила на песке.
– Лилит, что с тобой случилось?
– Песок осыпается, Аманда, и строение мое становится ненадежным. Я бы хотела знать об этом раньше. Я бы хотела большему научиться. Тогда я бы и делала все по-другому.
Аманда отложила свое рукоделие и, наклонив голову, прижалась губами к волосам Лилит.
– Аманда... теперь я боюсь.
– Ты... боишься! Ты никогда ничего не боялась, Лилит. Я обдумывала все, что случилось с нами обеими... с того времени, когда мы впервые узнали друг о друге. У нас был один дед. Ты сказала мне об этом, и ты всегда чувствовала несправедливость того, что я родилась в большом доме, а ты – в домишке. Потом Фрит – которого ты любила – лишь подчеркнул все это... то различие, которое ты считала неправильным, несправедливым. Но, Лилит, для Лея ты сделала то, что не смогла сделать для себя. Этим, конечно, можно гордиться. Я наслушалась говорунов, и я видела работу тех, кто действует. Лилит, ты из тех, кто действует. Ты не из тех, кто, попав в яму, становится на колени и плачет, ты выбираешься.
Лилит встала.
– Аманда, и кто это говорил, что ты ничего не понимаешь? Неужели я? Я была не права. Ты мудрая. Ты права, говоря о тех, кто становится на колени и плачет; обо мне ты тоже правильно сказала. Не обращая внимания на то, что меня удерживает, я пробьюсь; я выберусь из ямы.
Она рассмеялась; ее смех был вызовом Керенсе, Фриту и будущему.






Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория

Разделы:
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Ваши комментарии
к роману Страстная Лилит - Холт Виктория


Комментарии к роману "Страстная Лилит - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Rambler's Top100