Читать онлайн Страстная Лилит, автора - Холт Виктория, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Страстная Лилит - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Страстная Лилит - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Страстная Лилит

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

Аманда лежала в постели и не могла уснуть. Ей была предоставлена удобная комната в доме на Уимпоул-стрит. Она находилась на третьем этаже прямо над гостиной, рядом со спальней Беллы Стокланд.
– Я хочу, – сказала Белла, – чтобы вы слышали, если я вас позову. Мне так уютнее.
Комната была обставлена богато, как все комнаты в этом доме. Ковер был мягким, кровать – из резного красного дерева, гардины – из темно-синего бархата. На тяжелом туалетном столе находилось большое зеркало, отражавшее комнату с ее высоким потолком и лепным плафоном посередине; при малейшем похолодании в камине разводили огонь.
Слуги были с ней предупредительны. Ее положение, должно быть, очень отличалось от положения мисс Робинсон. Все в доме, включая Беллу, сознавали, как велика роль Аманды, потому что, как оказалось, она одна умела делать то, что не удавалось больше никому в доме: она могла гасить вспышки раздражения Беллы и восстанавливать мир и покой. Все остальные, включая ее мужа – и, возможно, он на самом деле больше других, – могли малейшим замечанием взбесить хозяйку дома, а когда она сердилась, бушевала в ярости или плакала от жалости к себе, жизнь в этом доме казалась невыносимой.
Огонь в камине уже угасал, и было, должно быть, уже за полночь. Аманда была крайне утомлена – потому что все ее дни были утомительны, – и все же она не могла уснуть.
Она знала, почему не шел сон. Это было потому, что его не было дома. Впервые за шесть месяцев, с тех пор как она пришла в этот дом, его не оказалось дома; ей было не по себе истого, что комната в конце коридора была пуста.
«Я думаю, – размышляла она, – что мне следует расстаться этим домом, он населен призраками». Великолепная обстановка придавала ему облик солидной респектабельности, и это вводило в заблуждение. Дом был полон ненависти. Прислуга ненавидела свою хозяйку. Она была так непредсказуема, что ей невозможно было угодить. Их кротость была напускной, и они ненавидели Беллу Стокланд. Но им было жаль ее мужа.
А что доктор? Он держался бодро и учтиво, свою жену всегда успокаивал и никогда не позволял себе гневаться на нее.
Был один случай, когда Аманда была готова сообщить ему что она должна уйти, но он, уловив ее настроение, сказал: «Миссис Треморни, я затрудняюсь найти слова, чтобы поблагодарить вас, как бы мне хотелось. Вы успокаивающе действуете на мою жену. С тех пор как вы появились, она чувствует себя счастливее. Я надеюсь, что вы долго будете с нами».
С тех пор у нее возникло новое чувство неловкости. Она поняла, что его благодарность была чрезмерной в сравнении с тем, что она была способна делать. Если подумать, как он умен и как важна его работа, то окажется, что он вдвойне достоин жалости из-за своей беспомощности в отношении жены. Фрит ей сказал, что Хескет Стокланд является одним из «сердечных» светил Лондона и что он очень популярен. Большая частная практика и работа в крупнейшем госпитале в восточной части Лондона занимали все его время. Как странно и как грустно, что человек, который в состоянии так много сделать для страждущего человечества, не умеет обращаться с одной больной женщиной.
Почему он женился на ней? Этот вопрос Аманда задавала себе постоянно. Эта женитьба казалась несообразной. Он такой серьезный, а она такая легкомысленная. Аманда, бывало, смотрела на картину в гостиной и понимала, что эта веселая юная девушка и нанявшая ее женщина – разные люди. Время и страдание произвели эту ужасную подмену.
Ночью, казалось, легче оценивать положение дел. Возрастала ли с каждым днем ее неприязнь к Белле по мере того, как возрастала ее жалость к мужу Беллы?
Бывали дни, когда Белла обедала в своей комнате, тогда Аманда с доктором оставались за столом вдвоем. В таких случаях он становился менее серьезным и напряженным, более непринужденным, чем при Белле. Он старался разговорить Аманду и мало-помалу услышал всю историю ее жизни. Она не собиралась многое ему рассказывать, но он каким-то образом вытянул из нее все. Теперь он знал о ее жизни в поместье Леев; она передала ему атмосферу страха, тяготевшую над ней в детстве. Он прекрасно ее понял, так как сам ощущал в своем доме страх, несколько иного рода. Она рассказала ему о Лилит и о том, как они уехали из Корнуолла; рассказала и об их приключениях в Лондоне. Он удивлялся, ужасался и восторгался, слушая ее рассказы.
Ее общества он никогда не искал, и все же она не могла не видеть, что он рад их встречам наедине. Но это, уверяла себя Аманда, из-за отсутствия жены, а не из-за ее присутствия. Как ей было его жаль! Он жил в постоянном страхе ожидания выходок своей жены. При ней он, казалось, постоянно нервничал, ожидая какого-нибудь взрыва, который он трогательно старался предотвратить.
Аманда многое узнала о них от Беллы, потому что Белла говорила о себе постоянно – но ее муж неизбежно возникал в этих воспоминаниях. Они читали мало, ибо Белла могла сосредоточиваться лишь на себе, и, казалось, какую бы книгу они ни взяли, любое какое-нибудь событие напоминало ей случай из ее жизни, и она говорила.
– Это мне напоминает... Отложите книгу и давайте поговорим...
И тут начиналось одно из тех воспоминаний о прошлом, которые возбуждали ее не меньше хранимых ею у себя в шкафу в спальне алкогольных напитков, производя то же оживление, переходившее немного спустя в тоску или, что еще хуже, в неистовый гнев, направленный якобы против кого-нибудь из домочадцев, но в действительности против самой жизни, нанесшей любительнице весело пожить удар в виде болезни, результатом которой должна быть ранняя смерть.
Аманда узнала о загородном доме, где, как выяснилось, забавы следовали одна за другой. Белла была обожаемым ребенком родителей, во всем потакающих детям; она росла в уверенности, что все ее желания должны выполняться.
Она, должно быть, была замечательно хороша собой в то время – картина свидетельствовала об этом. У нее было много поклонников, появившихся, едва ей исполнилось шестнадцать лет. «Как пчелы, – будто бы сказал ее отец, – вокруг гелиотропа».
– Ах, если бы вы могли меня тогда видеть! Я, бывало, танцевала всю ночь, а утром уже была готова веселиться весь следующий день.
Одной из ее любимых забав было размышлять, что бы случилось, если бы она вышла замуж за лорда Бэнксайда, или сэра Джеральда Тора, или за одного из троих других мужчин, кто просили ее руки.
– Уверена, я могла бы выйти замуж двадцать раз. О, и даже больше того. – Она начинала загибать пальцы. – Я была помолвлена четыре раза. Мой отец говорил, что я слишком разборчива. А потом мои родители начали волноваться из-за того, что я унаследовала его сердечную болезнь. Я помню, как они, бывало, наблюдали за мной. Я стала задыхаться, и однажды у меня случился сердечный приступ. Они пригласили доктора...
– Он тоже был в вас влюблен? – слегка иронично спросила Аманда.
– Ну, отчасти. Ему было под шестьдесят, но он всегда говорил такие приятные вещи. А они были им недовольны и поэтому решили обратиться к специалисту. Хескет был сыном этого специалиста. Тогда он еще только учился. Наши семьи познакомились. Возможно, мне не следовало выходить замуж. Или уж если выйти... то за кого-нибудь другого. Хескет постоянно говорит: «Ты не должна делать это...» Или: «Ты не должна делать то». А ведь именно «это» и «то» я и хочу делать. «Это слишком возбудит тебя». Или: «Для тебя это вредно». Иногда я думаю, что лучше умереть, чем продолжать жить так безотрадно, как советует мне Хескет.
– Это потому, что он о вас заботится, хочет, чтобы вы хорошо себя чувствовали, – успокаивала ее Аманда.
– О да, я понимаю. Но кто захочет быть здоровым и жить так скучно? – Ее глаза начинали наполняться слезами, которых все боялись не меньше, чем ее приступов ярости, это были слезы жалости к самой себе. – Иногда мне хотелось бы умереть, хотелось бы устроить бал и танцевать, танцевать... как я танцевала прежде... танцевать и танцевать, пока я не упаду замертво.
– Но вы не будете танцевать до упаду, – практично заметила Аманда. – Это романтичная картинка. Вы начнете задыхаться... и не сможете танцевать. Вам станет плохо, начнется приступ. Нельзя танцевать, а потом изящно и очаровательно лечь и умереть.
– Какая вы недобрая!
Подобную «недоброту» она принимала лишь со стороны Аманды, но больше ни с чьей. Спокойный здравый смысл Аманды ее не злил. Возможно, благодаря тому, что и в этом случае чувствовалось, что она жалеет и понимает Беллу больше, чем кто-либо другой.
«Да, – снова подумала Аманда, глядя на угасающие огоньки в камине, – мне следует уйти отсюда».
Шести месяцев пребывания в этом доме ей хватило, чтобы понять, что она должна его покинуть, что чем дольше она будет здесь, тем труднее ей будет уйти, но не из-за жалости к больной, а из жалости к мужу больной.
У нее был выбор – она могла бы выйти замуж за Фрита. Она была уверена, что после небольшого намека с ее стороны он бы снова сделал ей предложение. Она могла бы выйти замуж и за Давида Янга. Она представила себе жизнь в приятном загородном доме – возвращение к той жизни, в которой прошло ее детство, Лилит могла бы ей помочь. Аманда изредка навещала Лилит, и Лилит хотелось, чтобы она приходила, когда Сэма не было дома. Она никогда не спрашивала о Фрите, и Фрит никогда не говорил о ней. Аманда догадывалась, что они часто вспоминали друг друга. Они должны были бы пожениться. Но должны ли? Это была старая классовая проблема; от нее не уйти. Лилит и Фрит принадлежали к двум разным классам, разным мирам. Можно ли было объединить эти миры? Возможно, некоторые люди смогли бы. Аманде были понятны доводы Фрита, но она не могла не сочувствовать взглядам Лилит. Поэтому ей было трудно всецело поддерживать одну или другую сторону; поэтому-то она не могла быть всем сердцем предана общему делу, как Уильям был предан или как хотел быть предан Давид. Она не могла отдать свою преданность одной воюющей стороне. Все в мире было так перемешано. Слишком много было оттенков у черного и белого, слишком много степеней у добра и зла. Ей было жаль Хескета, но и Беллу ей было жаль. И вот она здесь, по-прежнему у доктора и его жены.
Лежа в своей комнате, она слышала какое-то движение в соседней. Это ходила Белла. Аманда услышала звук открываемой дверцы шкафа, затем раздалось позвякивание склянок. Значит, Белла не могла заснуть, а ее средство от бессонницы находилось у нее в шкафу.
Аманда вздрогнула. После обеда Белла выпила три бокала портвейна. Когда доктор был дома, он всегда следил, чтобы она пила умеренно; вино и алкогольные напитки он старался прятать.
Аманда часто замечала, как лукаво поглядывала на него Белла, когда он запирал буфет, догадываясь, что Белла думала о запасе в своем собственном шкафу.
Этот шкаф в спальне пополнялся слугами. Белла считала себя умной и хитрой. Она по очереди посылала слуг покупать для себя джин или виски, убеждая себя, что они держат язык за зубами. Иногда, обнаружив винный погребок открытым, она с ликованием приносила какую-нибудь бутылку для пополнения своего запаса в шкафу. Тайна этого дома, несомненно, находилась в шкафу у Беллы.
Часто Аманда слышала, как доктор входил в комнату жены; до нее доносились их спорящие голоса – то выговаривающий, то умоляющий его голос и ее, скандальный и ворчливый.
Но сегодня его там не было, и она пила.
Аманда представляла его в те ночи, когда он был в своей комнате по другую сторону от спальни Беллы, сказавшей Аманде, что они уже много лет живут отдельно. Он, должно быть, так же, как она теперь, лежит без сна, прислушиваясь к звуку открывающейся дверцы шкафа, к звяканью стекла.
«Я должна выбраться отсюда», – в двадцатый раз за вечер думала Аманда.
Ее встревожил звон разбившегося стекла, и, выбравшись из постели и завернувшись в халат, она вышла в коридор. У комнаты Беллы она остановилась, поколебавшись секунду или две, прежде чем постучать. Ответа не было.
– Миссис Стокланд, – спросила она, – у вас все в порядке? Так как и на этот раз ответа не последовало, она открыла дверь и вошла. Белла сидела в кресле. Разбитый бокал лежал у ее ног, она улыбнулась и махнула Аманде рукой.
– Я как раз немного выпила. Почувствовала жажду... ужасно захотелось выпить. Поднялась из постели и что-то выпила...
Аманда собрала куски разбитого стекла.
– Я все уберу, – сказала она, – где-то должна быть тряпка. Белла кивнула. Взгляд у нее был тусклый, она смеялась, не сердилась, и то слава Богу.
Аманда нашла тряпку и промокнула ковер. Взгляд ее упал на шкаф с открытой дверцей. В нем было несколько бутылок и бокалов. Белла уловила ее взгляд.
– У меня есть ключ... – пробормотала она. – Он хотел бы заполучить его, но я его не отдам. Кот за дверь... как там дальше? Мыши в пляс! Я маленькая мышка. Мышка! Так, бывало, звал меня мой отец. Говорил, что я его любимая мышка. Но мышка попалась в лапы коту и кот не разрешает ей больше веселиться. Не позволяет ей танцевать... не позволяет ее друзьям оставаться в доме... пытался отобрать ключ от шкафа...
– Вам это вредно, – сказала Аманда. – Позвольте, я помогу вам лечь в постель.
– Виски... – пробормотала Белла.
– Вы уже достаточно выпили.
– Вот и он так говорит... Пытался взять мой ключ. Почему это я не могу выпить капельку виски, если мне хочется, а? Ответьте мне.
– Вам это вредно, – сказала Аманда. – Идемте. Позвольте, я помогу вам лечь в постель. Потом, возможно, мы дадим вам горячего молока.
– Горячее молоко! Горячее молоко! Вы такая же зануда, как и он. Не желаю горячего молока. Хочу виски... говорят вам.
Аманда подняла ее на ноги, отворачиваясь от нее из-за запаха перегара. В таком состоянии она еще никогда Беллу не видела. Она была очень пьяна – так пьяна, что, казалось, едва понимает, о чем говорит. Часто ли это случалось за ночь? Он в таком состоянии часто ее видел?
К счастью, Бэлла не буйствовала. Она была полусонной, и Аманде удалось уложить ее в постель. Она со всех сторон заботливо укрыла ее одеялом, как ребенка.
– Виски... – бормотала Белла.
– Довольно.
– Такая же зануда, как он... Но ключ у меня, верно?
– Дайте мне его, и я закрою дверцу шкафа. Белла лукаво улыбнулась.
– Ключ держу при себе. Это мой ключ. Он хотел бы заполучить ключ. Пусть закрывает все, что ему вздумается, лишь бы мой ключ был при мне. Он жесток со мной, да-да. Он не позволяет мне немного выпить, когда мне так хочется. Вы такая же. Вы и Хескет... вы тут заодно. Вы тоже против меня.
Вот и хорошо знакомое настроение, мания преследования. Весь мир против нее. Уж сколько раз она говорила это Аманде!
– Мы хотим вам помочь, – сказала Аманда. – Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя как можно лучше, а если вы будете много пить, вы будете чувствовать себя плохо.
– Я выпила не слишком много. Чуть-чуть. Один глоток... пожалуйста. Дайте мне один глоток...
Ее веки почти сомкнулись. Как ужасно она теперь выглядит – опустившаяся, подурневшая, рыжие волосы потеряли блеск и висят вокруг лица неряшливыми прядями, глаза воспалились, лицо в багровых пятнах, рот полуоткрыт.
– Не дадите... не дадите мне его? Вы и Хескет... вы тут заодно. – Неожиданно она будто проснулась. – Конечно, заодно. Вы думаете, что я не знаю. Вы думаете, что я слепая. Я видела, как он смотрит на вас. Он думает: «Как бы мне хотелось не быть женатым на Белле. От Беллы ничего хорошего. Она больна. Она пьет... жизнь с ней ужасна. Мне следовало жениться на какой-нибудь спокойной женщине, скромной и скучной, которая бы думала, что это чудесно быть женой приобретающего известность врача... которая бы интересовалась моей работой». Вот что он думает. Вам меня не обмануть. Я заметила это. Он думает, вот Аманда Треморни. Она хорошенькая, у нее красивые светлые волосы и голубые глаза... и покорная. Без забот... Я знаю его лучше, чем он полагает.
Аманда резко прервала ее:
– Вам надо заснуть. Вы не должны говорить чепуху.
– Чепуху? Чепуху... Неважно. Дайте мне каплю виски... Всего маленькую каплю... У меня онемели ноги. Я не дойду до шкафа. Понимаете... даже они против меня.
– Засыпайте, – сказала Аманда.
Белла откинулась назад, закрыла глаза. Аманда оглядела комнату, посмотрела на открытый шкаф, на бутылки и бокалы, на изысканную мебель, на женские безделушки, которыми эта женщина любила себя окружать; посмотрела она и на дверь, ведущую в ту комнату, где обычно по ночам находился доктор.
Голова Беллы свернулась в сторону, рот открылся, и раздался приглушенный храп.
Аманда подошла к шкафу и прикрыла дверцу; тихо выходя из комнаты, она сказала себе:
– Да, мне время уходить из этого дома.
* * *
Ресторан процветал. Его все еще называли рестораном Сэма Марпита, но большинство людей мысленно считали его рестораном Сэма и Лилит.
Лилит не только танцевала; она подсаживалась к посетителям и болтала, и острила; вместе с Сэмом она стояла у дверей, чтобы приветствовать самых уважаемых клиентов. Она появлялась в своих замысловатых вечерних туалетах, приветливая, гостеприимная и поразительно красивая.
Лилит изрядно ожесточилась; и жизнь с ней, говаривал себе Сэм, не была такой уж приятной и веселой.
Удивительно, думал Сэм, он-то полагал, что она смягчится, выйдя замуж; он думал, что за ним будет последнее слово. Но оказалось не так. Она вела себя не менее независимо, чем раньше. Чуть какая-нибудь мелочь не по ней – а таких мелочей, конечно, хватало, – и она выходила из себя, и говорила, что уйдет к Дэну Делани в ресторан, как будто не она была для Сэма источником мелких и больших забот. Сплошные заботы! Не ему первому выпало это на долю!
И все же, повторял себе Сэм, я бы сделал то же самое, начни я жить сначала. Его чувства к ней не изменились; просто он разочаровался в семейной жизни. А ведь была еще Фан. Его женитьба совершенно расстроила ее планы. Ну не может человек угождать сразу всем женщинам. Как говорится, для одной свадьба, для другой – погибель. Не то чтобы она ему всегда не особенно нравилась. Фан была одной из тех женщин, которые просто не могут сказать: «Нет». Нежная и податливая. Хотя он даже и женился на Лилит прямо у нее под носом, он знал, что употреби он чуточку лести, потрепи ее по подбородку, шлепни раз или два, и Фан стала бы сговорчивой, как всегда. Возможно, ему стоило бы избавиться от Фан. Ну, нет уж. Или не раньше, чем подыщет ей работу. А почему он должен избавляться от нее? Он считал, что поступил с ней не совсем хорошо. Нельзя же, чтобы она потеряла и работу, и их совместные забавы. Кроме того – говоря себе это, Сэм подмигнул неизвестно кому, – чем черт не шутит!
Лилит не просила его избавиться от Фан. Если бы она сделала это, он был бы вынужден подчиниться. О нет, мадам Лилит была слишком горда, чтобы предлагать такое. Это казалось ему забавным. Любая нормальная женщина сказала бы: «Пусть она идет вон!» Но Лилит прикинулась, что ей безразлично – здесь ли Фан или нет.
Так вот Фан и осталась – на случай дождика, как говорится, сказал себе Сэм и снова подмигнул.
Тот франт больше не приходил в ресторан за Лилит. Сэму хотелось бы знать, что с ним случилось. Что ж, у Лилит есть несколько первоклассных друзей. Это ее кузина или невестка, которая приходит изредка увидеться с ней. Приятная юная леди. Компаньонка у какой-то богатой женщины. Он удивлялся, почему Лилит никогда не ходила навестить ее. Это было так не похоже на Лилит – не сунуть свой нос туда.
Он подумывал о том, чтобы спросить ее, но были некоторые вещи, о которых лучше было Лилит не спрашивать, если дорожишь покоем.
Ну что же, он не должен жаловаться. Дела шли хорошо. Хотя странно, как Лилит удается все еще мучить его, заставлять чувствовать, что он так и не знает ее, несмотря на так называемые «интимные отношения».
Расположившись за прилавком, Сэм ковырялся в зубах и наблюдал, как она подсаживается к столикам. Она, несомненно, привлекает посетителей. И знает, как обращаться с людьми. Слегка пококетничает и тут же дает понять, что бесцеремонности не потерпит.
Лилит была «то, что надо», она делала гораздо больше, чем пела песенки и исполняла этот танец с вуалями. Сегодня вечером она выглядела немного странно... что-то новое появилось в выражении лица. Как бы это назвать? Задумчивость? Нет, не совсем то. Скорее у нее есть какая-то приятная тайна. Тревожась, он все же надеялся, что она не встречается снова с тем франтом. Да и как бы она смогла? Он ловко следил за каждым ее шагом, да она, кажется, и не стремилась удаляться от ресторана.
И все же она изменилась – вне всякого сомнения. Лилит... но не совсем Лилит. Одну за другой она сбрасывала свои вуали. Он был рад, что она не позволила ему убедить ее танцевать в подвальчике. Ныне он мог гордо держать голову; он мог смотреть сверху вниз на того, кто упоминал ресторан Делани. В конце концов, выигрывает добропорядочный, честный человек, соблюдающий респектабельность своего ресторана.
Что с ней произошло? Движения ее не изменились. Теперь он в подробностях знал танец с вуалями... каждый жест. Все было таким же, но она казалась другой, уже не обещавшей самое важное, Не подававшей им надежды на то, что, сбросив последнюю вуаль, она предстанет обнаженной.
По старой привычке он пошел за ней в ее комнату. Он поступал так в прежнее время, когда ухаживал за ней; он подумал, и мысль эта его позабавила, что он до сих пор ухаживает за Лилит.
– О, это ты.
– Ну, нечего сказать, поздоровались.
Она бросила на него один из своих уничтожающих взглядов. Просторечие она не одобряла; она старалась совершенствоваться, стремясь говорить, как эта ее невестка с манерами и наружностью леди.
Она усаживалась, глядя на себя в зеркало, все такая же отрешенная и задумчивая, как в танце. Он положил руки на ее голые плечи, но она вывернулась. Как бы ему хотелось, чтобы она была такой же мягкой и любящей, как Фан.
– Ну, что еще? – спросил он.
Она взглянула на потолок, с раздражением вскинув голову – этот ее жест был ему хорошо знаком.
– Ты изменилась, – сказал он. – Что-то случилось. Я знаю. Неожиданно подобрев и улыбнувшись, она повернулась к нему.
– Неужели, Сэм?
Тут она поднялась и села на туалетный столик, повернувшись спиной к зеркалу и все еще улыбаясь. В этот момент любовь захлестнула его. Она обладала какой-то силой заставить его возненавидеть себя, а потом неожиданной улыбкой все изменить, как сейчас. И ведь разве не с самого начала она так на него влияла, когда заставляла его платить ей двенадцать шиллингов с полтиной плюс ужин вместо тех десяти, что он предлагал ей сначала.
– Лилит, – повышая голос, спросил он, – что случилось?
– Сначала я была не уверена, – ответила она. – Мне не хотелось тебе говорить, пока я не буду убеждена. О малыше, Сэм.
– Малыш!
– Ну не смотри так недоверчиво. Сделав два шага, он обнял ее.
– Лилит, – сказал он. – Малыш, а?
– Я думаю, ты доволен.
– Ну, а кто не был бы доволен? Ты не рада?
– О, Сэм, – ответила она, – так рада... я готова была сегодня расцеловать всех людей в ресторане.
– Эй, ресторан Марпита – респектабельное заведение, да-да! Тут они рассмеялись, и он поцеловал ее раз, потом другой, а потом не мог остановиться. Она взяла его за уши и потеребила.
– Я хотела этого больше всего на свете, – сказала она. – Малыш. Настоящий малыш. Мой!
Сэму захотелось танцевать. Он схватил вуали и, навернув их на себя, начал танцевать... сбрасывая их одну за другой, смеясь или пытаясь смеяться, пока слезы не потекли по его щекам, подлинные слезы. «Кто бы мог вообразить меня плачущим», – подумал Сэм.
Опершись о столик, Лилит плакала, не пряча слез. Нежная, как Фан, только несравненно более красивая.
– Еще немного, и я не смогу танцевать, Сэм.
Он стоял и легонько, нежно похлопывал себя по бедру, как будто оно было источником его удовольствия.
– Нет, – ответил он. – Ты должна беречься. Провалиться мне на этом месте, если я не выставлю всем шампанского в честь паренька.
– Лучше помолчи пока.
– Ладно, ладно. – Он улыбнулся ей. Он был рад, что у них есть тайна... такая тайна. – А когда? – спросил он.
– Еще не скоро. По крайней мере, шесть месяцев.
– А кто это будет... мальчик или девочка?
– Мальчик, – ответила она.
– И я говорю, что мальчик. Мы назовем его Сэмом. Она не ответила, что не собиралась называть его Сэмом.
– У него должно быть все, Сэм. Все самое лучшее.
– Все, что нужно. Во рту у него будет серебряная ложка, а в пеленках бриллианты.
– В пеленках – бриллианты?! – Она рассмеялась.
– Ну, это я, как ты говоришь, пофантазировал. Я имел в виду, что у него должно быть все самое лучшее.
– Мы дадим ему образование, Сэм.
– Образование! Зачем это? Образование ничего не дает людям.
– Я хочу, чтобы он был образованным.
Сэм сунул руки в карманы брюк, оттянув назад полы сюртука и показав все великолепие своего жилета. Он представлял себе сына в еще более великолепном жилете, протягивающего усыпанную бриллиантами табакерку завсегдатаям у роскошных дверей самого большого ресторана в Лондоне.
Лилит пылко продолжала:
– У него должно быть все... все... У него должно быть все самое лучшее в стране, у нашего сына. Никто не повернется и не скажет ему: «Ты недостаточно хорош!» Он будет достоин танцевать с королевой.
– Лилит, – сказал Сэм, – я обучу его нашему делу. У него будут все возможности, которых не было у меня. А когда он подрастет, мы будем вести дело вместе... «Марпит и сын».
Лилит молчала. Надежда иметь ребенка смягчила ее. Сэм не понимал, и ей не хотелось огорчать его, сказав, что его сын никогда не будет знать, что такое ресторанная стойка. Она, родившаяся на свое несчастье не в уважаемом классе общества, собиралась позаботиться о том, чтобы ее сын не страдал так, как она.
Когда-то ей ничего так не хотелось, как жить одной жизнью с Фритом; теперь она в нем больше не нуждалась. Вся ее пылкая любовь сосредоточилась теперь на другом существе – на еще не родившемся ребенке. Вся ее жизненная энергия, все ее планы и чаяния принадлежали ее ребенку; она решила, что клеймо низкого происхождения не должно его коснуться.
Она надеялась, что это будет мальчик, и преисполнилась решимости сделать из него джентльмена. Ничему на свете не позволит она этому помешать.
* * *
К обеду Аманда надела черное бархатное платье, для покупки которого деньги ей одолжил Фрит. Она сделала себе немодную прическу, зачесав волосы в высокий пучок, но она не хотела соперничать с Беллой, потому что должен был прийти Фрит, а он нравился Белле. Аманде хотелось бы знать, считала ли Белла, что Фрит в нее влюблен. Он ведь делала ей экстравагантные комплименты, которые она с удовольствием принимала. Фриту все бывали благодарны, потому что, когда его ждали, у Беллы весь день бывало хорошее настроение.
Как ей и было сказано, прежде чем спуститься вниз, Аманда зашла к Белле. Там была горничная, а туалет Беллы был только что окончен. Она была в розовато-лиловом наряде, казалось, подчеркивавшем розовато-лиловый цвет ее лица. Ее глаза блестели, и она, как догадалась Аманда, уже наведалась в свой шкаф.
– А, вот и вы. Как я выгляжу?
– Очень привлекательно, – сказала Аманда чистую правду, потому что она, конечно, привлечет внимание в этом розовато-лиловом шелковом платье, с розовато-лиловой бархатной лентой в волосах и с бриллиантовым украшением на розовато-лиловой ленте вокруг шеи.
– Когда Фрит был здесь в последний раз, он сказал, что розовато-лиловый цвет идет мне больше всех других цветов. И знаете, я думаю, что он прав. Он прекрасно разбирается в таких вещах. Такой очаровательный молодой человек. Я часто удивляюсь, почему он не женится.
Она удовлетворенно улыбалась своему отражению, потом посмотрела в зеркале на Аманду.
– Как вы мило выглядите! Ваш черный цвет хорошо гармонирует с моим розовато-лиловым, верно? Конечно, черный гармонирует с любым цветом. Это платье напоминает мне одно мое давнее. О, в былые дни у нас бывали настоящие званые обеды. За стол садилось двадцать человек. А теперь нас будет всего четверо. Ну, неважно. Фрит действительно очарователен... а вот если бы были другие гости, он не смог бы уделять мне много внимания.
Но на самом деле она не верила, что Фрит или кто-то другой мог бы интересоваться еще кем-то в ее присутствии.
Она больше не упоминала об интересе Хескета к Аманде после той ночи, несколько месяцев тому назад, когда Аманда нашла ее пьяной в ее спальне. Аманда была за это признательна; она чувствовала, что любое дополнительное предположение на этот счет окончилось бы ее уходом. Нет, серьезно Белла не считала, что кто-то мог думать о другой женщине, когда есть она. Возможно, однако, что, именно будучи пьяной, она отдавала себе отчет, какой стала; было похоже, что в трезвом или полутрезвом состоянии она жила в мире грез, где играла роли Елены Прекрасной или Клеопатры.
Для Аманды это был неспокойный обед, потому что во время него Хескет не спускал с жены глаз. Она говорила без умолку – почти все время с Фритом – и, как обычно, много пила.
Фрит делал вид, что не замечает, что что-то неладно. Он льстил Белле, сознательно стараясь поддержать у нее хорошее расположение духа. Милый Фрит, думала Аманда, он действительно очень добрый.
Белла главенствовала за столом – так же, как она главенствовала в их доме, – держа окружающих в страхе по поводу того, что она может сказать в приступе раздражения. Казалось смешным, что такая недалекая женщина могла заставить считаться с собой по этой причине.
Теперь она говорила о доме своего отца и о званых обедах, которые он, бывало, давал.
– Хескет нелепо считает, что я недостаточно здорова, чтобы принимать много гостей. А я ему говорю, что развлечения мне на пользу. Я люблю быть среди людей. Не Хескета, похоже, больше всего интересует его работа. В этом доме все сосредоточено на работе Хескета. Фрит, я думаю, что вы такой же. Я думаю, что если вы когда-нибудь женитесь, то так же не будете обращать внимания на жену, как Хескет.
– Как Хескету не стыдно! – беспечно сказал Фрит. – Но я не думаю, что Хескет не обращает на вас внимания, просто потому, что никто не смог бы не обратить внимания на вас.
– Нелепость. Вы страшно напоминаете мне одного молодого человека, которого я когда-то знала. Мне тогда было восемнадцать лет. Он был – по крайней мере, он говорил, что был, – влюблен в меня.
Хескет с тревогой смотрел на жену. В конце каждого предложения ее голос повышался и слышался какой-то смешок, а вернее сказать, хихиканье.
– Что же будет в Крыму? – торопливо вставил Хескет, чтобы переменить разговор.
– Будущее покажет, – сказал Фрит.
– Как перенесут наши солдаты ужасный тамошний климат? – Поддержала разговор Аманда.
– Люди больше будут умирать от болезней, чем от ран, – заметил Хескет.
– В сущности, я думал предложить свои услуги, – сказал Фрит – Вполне согласен с вами, что во врачах будет такая же нужда, как и в солдатах.
– О, Фрит! – воскликнула Белла. – Вы собираетесь уезжать?
– Я пока не уверен. Не могу решиться. Иногда я думаю, что это чистое безумие – оставить Лондон и уехать Бог знает куда. В делах там будет настоящая неразбериха. Французы оказались нашими союзниками! Ведь совсем еще недавно мы были смертельными врагами. Почему-то мне кажется, что они будут неудобными союзниками... к тому же против «русского медведя»!
– Вы не должны ехать! – сказала Белла. – Я запрещаю.
– А, – весело ответил Хескет, – ты полагаешь, что тебе стоит выпить еще бокал вина?
– А почему бы и нет? – В ее голосе слышалось раздражение.
– Потому что я считаю, что при твоем здоровье тебе уже довольно.
– А я считаю, что могу лучше об этом судить. Видите, Фрит, – продолжала она, и при этом стало заметно, как побагровело ее лицо, пылали не только ее щеки, но и уши, – видите, как со мной обращаются. Как с ребенком. Я не должна делать это... и я не должна делать то.
Шэклтон, камердинер, отвернулся к буфету; прислуживавшая за столом горничная разглядывала что-то на ковре; все чувствовали себя ужасно неловко.
Фрит поспешил помочь.
– Это для вашего блага. Он беспокоится... мы все беспокоимся.
– Вы беспокоитесь! А сами собираетесь покинуть меня ради каких-то людей в заморской стране!
– Как я могу вас покинуть. Поэтому-то я и присоединяюсь к Хескету и прошу: пожалуйста, Белла, не пейте пока больше вина.
Она рассмеялась, но еще не совсем успокоилась, и ее глаза сердито поблескивали.
– Вы все против меня, – сказала она мрачно. – Вы стараетесь лишить меня малейшего удовольствия. Кто-нибудь мог бы подумать, что я пьяница. А мне вино полезно. Один из моих врачей... давно... такой приятный человек... сказал, что мне для здоровья следует пить вино.
– Я думаю, вы ловко обвели его вокруг пальца. К ней вернулось хорошее настроение.
– Ох, он был не так уж занимателен. Бедняга! Он так и не женился. Я часто думала, почему.
– Просто еще одно из тех сердец, которые вы растоптали, проходя по жизни, – сказал Фрит.
Белла неуверенно поднялась, прижав руку к сердцу.
– Все хорошо? – спросил Хескет. Она кивнула.
– Пойдемте, миссис Треморни. Оставим мужчин спокойно пить свой портвейн и вести разговоры о войнах, болезнях и прочих приятных вещах, которые их занимают, я уверена, гораздо больше наших легкомысленных разговоров.
Она с Амандой вышла из столовой и направилась к себе в спальню.
– Я скоро вернусь, – сказала она.
Аманда стояла в гостиной у камина, ожидая ее, она понимала, что Белла пошла к своему тайному шкафу, поскольку в столовой ее отговаривали пить.
Когда мужчины пришли в гостиную, Белла еще не вернулась, и Хескет встревожился.
– Я пойду и поищу ее, – сказал он.
Когда они остались наедине, Фрит не выдержал:
– Трагедия! Она пьет все больше. Бедный старина Хескет! Сколько переживаний.
– Ты прав, Фрит. Иногда я думаю, что я здесь не нужна.
– Ты ошибаешься. Он только что сказал мне, что с тобой она в очень хороших отношениях.
– Она вот-вот начнет пить сверх меры.
– Уже сейчас она пьет сверх меры.
– Я имею в виду, что это будет фатально.
– Бедная Белла!
– Фрит, ты серьезно говорил об отъезде в Крым?
– Я серьезно размышляю об этом. – Он нахмурился. – Иногда я ощущаю необходимость уехать отсюда.
– Не потеряешь ли ты все, что здесь создал?
– Об этом я тоже думал. Нет. Этого не должно случиться. Я думаю, было бы чрезвычайно выгодно вернуться героем с войны. На время моего отсутствия свою практику оставлю ассистенту. Понимаешь, что я хочу сказать?
– Ты можешь не вернуться.
– Такие люди, как я, всегда возвращаются. Как-то им это всякий раз удается. Будь уверена, я вернусь героем.
– Мне будет тебя не хватать.
– Милая Аманда!
– Не могла бы я поехать с тобой? О... конечно, не именно с тобой. Но туда поехать?
– Ты, дорогая Аманда? Женщинам на войне нечего делать.
– Я думала, что могла бы помогать ухаживать за ранеными.
– Ты? Ты бы там плакала и день и ночь. Ты не можешь себе представить, как выглядят поля сражений. Нет. Оставайся здесь и ухаживай за Беллой. Постарайся облегчить существование бедного старины Хескета. Он утверждает, что ты просто сотворила чудо.
– Ты в последнее время... виделся с Лилит?
– Лилит? После свадьбы я ее не видел.
– Она родила ребенка. Прелестный мальчик.
– Лилит... мать! Как странно.
– Она очень хорошая мать, любящая мальчика до безумия. Она назвала его Леем. Я думаю, что в мою честь, так как я была крестной матерью. Не думаю, что я видела ее когда-нибудь такой счастливой, разве что сразу после того дня, когда тебя нашел Наполеон.
– Я рад ее счастью. Мне бы хотелось увидеть ее... с сыном.
– Не стоит, Фрит. Не тревожь ее. Сэм – очень хороший человек. Он любит Лилит, и я думаю, что ребенок крепко их соединит. Мне Сэм очень нравится. Он забавный... и сердце у него доброе. Не беспокой их, Фрит. Оставь их в покое.
– Ну, много миль будут отделять поля сражений в Крыму и ресторанчик Сэма Марпита.
– Ты хочешь уехать, потому что тоскуешь по ней, верно? Ты хочешь, чтобы тебя и Лилит разделило расстояние.
Он слегка коснулся ее щеки.
– Ах, какой проницательной стала наша юная Аманда! Слышишь, они возвращаются. Она еле говорит. Бедный старина Хескет! И часто так бывает?
– В присутствии гостей никогда.
Белла показалась в дверях; бархатка в ее прическе сбилась.
– А, вот вы где, – сказала она. – Простите... я оставила вас. Я просто на минуту зашла в свою комнату. Теперь мы будем пить кофе.
Служанка принесла кофе и коньяк. Белла сидела в кресле выпрямившись; она выглядела подавленной, и Аманда распознала приближение ее мрачного настроения, представлявшего собой для окружающих наибольшую неприятность.
Фрит ушел рано, и после его ухода Аманда отправилась в свою комнату, но не собиралась спать. Сняв черное бархатное платье и повесив его в гардероб, она надела халат и села у камина, обдумывая события прошедшего вечера. Белла, должно быть, забыла, когда ушла к себе в комнату, что у нее в доме гость.
Аманда представила себя сестрой милосердия в Крыму. Она слышала, что мисс Флоренс Найтингейл собирается с группой сестер на эту войну. Фрит собирается покинуть Лондон потому, она была в этом уверена, что он весьма сожалеет о потере Лилит и хочет оставить все, что напоминает ему о ней. Ей, Аманде, тоже хочется уехать.
Из соседней комнаты до нее доносились голоса. Там разгоралась ссора. Сколько раз она уже слышала эти голоса в соседней комнате – сердитый и бранчливый ее голос, и его – успокаивающий. Однажды, подумала она, он потеряет терпение. Как он может выносить такое?
После неожиданно наступившей тишины она услышала звук закрывающейся двери. Тут же раздался легкий стук в ее комнату. Она открыла дверь и увидела Хескета.
– Прошу вас, не будете ли вы добры пойти к ней, – сказал он. – Вас она может послушать. Боюсь, что я ее только раздражаю.
– Да, конечно, я пойду.
Она торопливо прошла мимо него. Увидев Аманду, Белла хохотнула.
– Значит, он вас прислал. Никогда еще в моей жизни мне не было так стыдно. Он почти дал Фриту понять, что я пьяница... алкоголичка... Вот что он сказал Фриту.
– Ничего подобного он не говорил.
– О чем вы с Фритом говорили, когда я была наверху? Обо мне?
– Нет, не о вас.
– Я вам не верю.
– Кроме вас, миссис Стокланд, есть и другие темы для разговора, – сказала Аманда. Она редко говорила так резко, но действовало это всегда безотказно.
– Тогда о чем же вы говорили?
– Об его отъезде в Крым.
– Знаете, почему он уезжает? – Она дико захохотала. – Потому что он в меня влюблен, а я жена Хескета. Ведь он вам это сказал, верно?
– Пожалуйста, будьте благоразумны. Идите в постель. Вы будете чувствовать себя гораздо лучше, если уляжетесь. Позвольте, я помогу вам.
Аманда взяла ее под руку. Белла поднялась и покачнулась; падая, схватилась за стул.
– О Боже, все вокруг кружится. Я по-настоящему боюсь, что я просто немного... пьяна.
– Я помогу вам раздеться, но если мне не удастся уложить вас в постель, я буду вынуждена позвать вашего мужа.
– Иногда я думаю, что ему нравится видеть меня в постели... в постели постоянно... чтобы у меня вообще не было друзей.
Аманда сняла с нее бархатку с украшениями, расстегнула все крючки на ее розовато-лиловом платье. Труднее было снять нижнюю юбку и корсет.
– Вам не следует так туго шнуроваться, – сказала Аманда. – Для вас это очень вредно.
– У меня была такая узкая талия... семнадцать с половиной дюймов. Это прежний корсет. Семнадцать с половиной...
– Тогда вы были юной. Невозможно навсегда сохранить девичью фигуру.
– Вы хотели бы, чтобы я перестала делать все то, что мне хочется. Не шнуроваться... не пить... О, мне так хочется пить. Дайте капельку джина... мне теперь хочется джина.
Аманда надела на нее украшенную оборками ночную сорочку.
– Пожалуйста, постарайтесь теперь улечься в постель.
– После того, как выпью капельку джина.
– На сегодня хватит... вы достаточно выпили.
– Я буду здесь сидеть, пока вы мне его не добудете. Аманда постучала в смежную с комнатой Хескета дверь. Он сразу же открыл ее.
– Я не могу уложить ее в постель. Думаю, что нам придется вместе поднять ее. Она не в состоянии идти.
– Понимаю. Я дам ей что-нибудь выпить, чтобы она заснула.
Вместе они довели ее до постели. Глаза Беллы были полузакрыты, и она, казалось, не соображала, как они подняли ее на кровать и как Аманда укрыла ее.
– Я хочу выпить, – простонала Белла.
– Останьтесь с ней ненадолго, – сказал Хескет. – Я принесу ей снотворного.
Он вернулся с какой-то жидкостью в стакане, которую поднес к ее губам. Аманда была удивлена тому, как смиренно она ее выпила.
Они стояли по обе стороны кровати, глядя на нее. Через несколько минут Белла крепко заснула.
– Она проспит до утра, – сказал он. – Пусть спит, пока сама не проснется. Вам не трудно будет сказать это прислуге?
Аманда кивнула и заметила, каким усталым он выглядел, когда они вышли от Беллы и стояли вместе в коридоре.
– Сегодняшний вечер был настоящим испытанием, – сказал он.
– Боюсь, что так. Особенно для вас.
– Если бы я только смог удержать ее от пьянства.
– Неужели нельзя ничего сделать?
– Есть лечебницы, где пытаются от этого лечить. Но ей не хватит воли для этого, а воля тут необходима.
– Давно уже это с ней?
– С тех пор как вы здесь, вы могли видеть, что она пьет все больше. Еще год... я не решаюсь думать, что с ней будет.
– Мне очень жаль.
– Вы так добры, Аманда. О, простите. В мыслях я называю вас Амандой, и вот как-то оговорился.
– Это... это не имеет значения. Я могу лишь повторить, что очень сожалею. Надеюсь, дела поправятся. Ведь для вас это так мучительно.
– Стало значительно легче... после вашего прихода.
– Спокойной ночи, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.
– Спокойной ночи. – И когда она открывала свою дверь, то услышала, как он сказал: – Спокойной ночи... Аманда.
* * *
Лилит лежала в постели. Рядом с ней, на их двуспальной кровати лежал Сэм, а около кровати стояла колыбель малыша.
Была уже половина десятого, но они поднимались поздно, так как ложились далеко за полночь, лишь после того, как закрывался ресторан; естественно, им хотелось поспать.
Лей тихонько играл в колыбельке. Казалось, он понимал, что пока еще не должен будить родителей, и был полностью занят тем, что упорно старался засунуть свою правую ножку себе в рот.
Лилит, улыбаясь, наблюдала за ним. Какой он красивый! Весь в нее! На Сэма почти совсем не похож. Она слегка отодвинулась от Сэма, во сне выглядевшего грубее, чем обычно. На подушке, там, где прежде лежала его напомаженная голова со сдвинувшимся ночным колпаком, осталось темное пятно; он изредка похрапывал, а малыш при этом всякий раз оглядывался удивленно и весело.
Муж казался Лилит вульгарным, сын – прекрасным. Если бы только он родился в другом месте! Например, в доме на Уимпоул-стрит.
Вчера она застала Сэма с малышом, которого он поднимал высоко вверх, держал над головой и пел простоватую старинную песенку, что певал ему его отец. После рождения ребенка вульгарность Сэма стала особенно раздражать Лилит.
Старушка себе на житье добывала,
Горячей тресочкой она торговала.
Горячей тресочка была у старушки,
Но мерзли ее ножки, ручки и ушки.
И виски глотнуть для сугрева старушка
Решилась, купив, оп-оп, четвертушку.
Оп-оп, четвертушку, оп-оп, четвертушку.
Малыш смеялся и хватал Сэма за волосы. Вне всякого сомнения, малыш и Сэм, как говорил сам Сэм, жили душа в душу. Он будет учить его этим песням; он будет ему внушать, что для него нет другой жизни, кроме жизни при ресторане. А такая перспектива – не для джентльмена.
Лилит предвидела для себя много сражений – сражений за малыша. Сэм будет делать все возможное, чтобы превратить его в своего двойника; а она была полна решимости сделать из него джентльмена. И отступать от этого она не намерена.
Сэм пошевелился и вытянул руку, от которой она отстранилась. Встав с постели, она набросила халат и наклонилась над колыбелью малыша; он ухватился за протянутый ею палец и попытался взять его в рот, а она, глядя на эти крошечные пальчики, сомкнувшиеся вокруг ее пальца, ощутила в себе всепоглощающую любовь и твердую решимость.
Она наклонилась и обняла малютку, а он вывертывался и гукал, считая, что ему предлагают новую игру. Сэм всхрапнул, и малыш посмотрел в сторону кровати совершенно озадаченный.
– Ты не должен здесь находиться, мой красавчик, – сказала Лилит. – Ты должен жить в отдельной хорошенькой комнатке... чтобы под ней не было ресторана.
«Если бы я решила уйти от Сэма, – подумала она, – то нашла бы этому причину». Она знала, что было между ним и Фан, когда она сама дохаживала последние недели. Она поняла выражение раскаяния и стыда на его лице, когда он приносил ей большие букеты цветов и выращенный в оранжерее виноград. «Тебя мучает совесть, Сэм?» – иронически спросила она.
Он пытался выглядеть ничего не понимающим, но обмануть ее ему не удалось. «Да я просто чувствую себя виноватым, что ты должна столько вытерпеть. Это как-то не совсем справедливо», – пробормотал он. Но она прекрасно его поняла.
Некоторые жены могли бы устроить сцену, выгнать Фан и высказать Сэму все, что они о нем думали, но не Лилит. У нее было чувство, что она дождется более важного момента. То, что муж изменил ей, тогда как она после замужества была ему верна, давало ей ощущение власти над ним.
Готовясь с малышом на утреннюю прогулку, она надела свой новый кринолин. Она всегда одевалась по последней моде, и Сэм это одобрял. Это способствовало бизнесу, давало людям понять, что они процветают. Она стояла у зеркала, поворачиваясь из стороны в сторону, и любовалась собой; ее талия выглядела более тонкой, чем когда бы то ни было, хотя и была затянута не так туго, как прежде. Это кринолин создавал такое впечатление. Из-под его оборок мелькала ее ножка, казавшаяся маленькой и изящной. На темные кудри она надела огромнейшую шляпу, темно-синюю с розовыми лентами, гармонировавшими с розовыми бантами на корсаже ее платья. Она выглядела не только модной, но и очень красивой.
Сэм смотрел, как она готовилась пойти погулять с малышом. Никогда в жизни не испытывал он такого чувства гордости.
Лилит сморщила носик: всюду в доме ощущался устоявшийся запах табачного дыма и спиртных напитков. От него некуда было деться; он смешивался с запахом пищи; и как мрачно выглядело здесь все в утреннем свете! А ведь дети привыкают к тем местам, где растут, и их уже не отвращает то, к чему они привыкли.
– Ты выглядишь просто роскошно, – сказал Сэм. – И он тоже.
Она не ответила, и Сэм склонился над коляской, взяв малютку за ручки. Он начал напевать «Горячие тресочки»:
Старушка затеяла страшный скандал:
– Нахалы-мальчишки, таких свет не видал.
Вскочила, затопала, оп-ля-ля-ля,
Вся гневом горя, оп-ля, оп-ля-ля.
– Бу-бу-бу, – вторил малыш.
– Я никогда не слышал, чтобы дитя так рано начинало говорить, – сказал Сэм. – Через неделю или две он уже будет петь «Горячие тресочки», как пить дать. Он чудо из чудес, этот благодушный малыш. Таким он и должен быть. Разве нет у него всего, что ему нужно? Никогда ни о чем не плачет. Он знает, что его ждет. «Марпит и сын», верно? Я тебе что скажу, Сэмми, у нас с тобой будет самый большой ресторан в Лондоне, у тебя и у меня. И самые хорошие певички... Уж мы-то их раздобудем.
– Не называй его Сэмми. Его зовут Лей.
– Единственное, что мне у этого малыша не нравится, это его имя. Лей! Ну где ты слышала такое имя? Сэмми... вот как надо было его назвать. Не понимаю, почему я на этом не настоял!
– Возможно, ты был чем-то занят.
– А что ты имеешь в виду?
Глаза Лилит не предвещали ничего доброго. Как бы случайно взгляд ее остановился на переднике Фан, переброшенном через спинку стула.
– Своим умом дойди, – ответила она. – Ты ведь сообразительный. А его имя – Лей, и он будет джентльменом. Запомни это.
– Конечно, он будет джентльменом, – постарался успокоить ее Сэм. Ну и свалял же он дурака с Фан! Он и не понял, как это произошло. Ужасно глупо. Не мог подождать? Но почему-то он не воспринимал Фан как «другую» женщину. А Лилит догадалась! На то она и Лилит. Собралась использовать это, чтобы получить от него, что ей захочется. Она всегда была ловка. – Он будет настоящим джентльменом, правда же, сынок? – Сынок вместо Сэмми. Ну не мог он заставить себя называть мальчугана Леем.
Лилит улыбнулась. Она дала ему понять то, что хотела. В этот момент она почти любила его. – Ну, мы пошли. Идем, мой королевич.
Она собиралась увидеться с Амандой. В ее голове роились планы, в которых определенную роль играла Уимпоул-стрит. Лилит считала, что все еще любит Фрита, но не так безумно и беззаветно, как когда-то. Теперь у нее малыш. Она посмотрела на него в коляске – опрятный, умытый, красиво и богато одетый; с его темными волосиками – пусть и не такими кудрявыми, как у нее самой, – и розовыми пухлыми щечками он был словно с картинки; а еще она знала, что уже никогда ни одного мужчину не будет любить так, как любила Фрита. Для нее не будет никого важнее, чем ее сын. Она отличалась простотой чувств. Любовь к Фриту полностью подчиняла ее, но теперь в ней преобладало материнское чувство. Теперь и вовеки, говорила она себе, на первом месте для нее будет этот мальчик.
С каким удовольствием смотрела она на него! По пути к Уимпоул-стрит ей пришлось идти по нескольким улицам, где жили небогатые люди; совсем бедные районы она избегала, боясь, что он подхватит какую-нибудь заразу; она хотела сравнить его с другими детьми – с копошившимися на мостовой, босоногими и неухоженными, с уличными попрошайками, с бледными детьми, работавшими на эксплуатировавших детский труд предприятиях; ей хотелось сравнить его с детьми, околачивающимися у пивных, с малышами, спавшими нездоровым сном в ручных тележках после успокоительных капель Годфри. И ей хотелось сказать: «Ничего подобного ты не будешь знать, мой повелитель. Ты джентльмен и джентльменом останешься, пока моих сил хватит хлопотать об этом».
Лилит представляла себе, как он подрастает. Она хотела бы взять для него домашнего учителя; возможно, сперва гувернантку, а потом учителя; после этого она хотела бы, чтобы он поступил в Оксфорд, как Фрит в свое время. Она хотела, чтобы у него было все то, что было у Фрита. Фрит был мерилом всего.
А что предстоит ему ныне? Она ясно представляла себе Сэма, подбрасывающего мальчика к потолку, втихомолку обучающего его разным штучкам.
Она должна была признать, что Сэм будет привлекать ребенка. Уже теперь это было очевидно. Сэм будет любить его до безумия, будет портить его, учить ловчить, как он сам это делает, учить его не упускать возможности делать деньги и презирать образование. Так не годится.
Лилит понимала, чего ей страстно хотелось: ей хотелось насовсем забрать мальчика из дома с рестораном, воспитать его в аристократической обстановке с того момента, как он начнет интересоваться окружающим.
Вот почему она собиралась возобновить свое знакомство с Фритом. Если бы Фрит был не против, если бы он заговорил о домике где-нибудь в благородном районе, она бы могла об этом подумать. Он должен находиться в респектабельном окружении, где ее будут принимать за респектабельную вдову со средствами, отдающую себя целиком единственному сыну. Он должен находиться там, где ее не найдет Сэм. Она бы сказала: «Да, Фрит, подыщи мне дом, и я приду. Но если я приду, ты должен помочь воспитывать моего сына. Я хочу, чтобы он был джентльменом, а ты мог бы сделать его таковым лучше, чем кто-нибудь другой».
Такими были бы ее условия и, если бы он их принял, однажды она выскользнула бы тихонько из ресторанчика Сэма Марпита, взяв с собой своего малыша, чтобы никогда не возвращаться.
Вот о чем она размышляла, прогуливаясь с детской коляской по улицам между ресторанчиком и Уимпоул-стрит.
Она торопливо прошла мимо дома Фрита к дому, где жила Аманда; на ее звонок дверь открыл слуга.
– Я пришла навестить миссис Треморни. Могу я видеть ее?
– Пожалуйста, прошу вас, мадам. Позвольте я помогу вам с коляской, а потом позову миссис Треморни.
Когда Аманда, наконец, спустилась в холл, она была удивлена и обрадована, увидев Лилит.
– Я привезла твоего крестника повидаться с тобой.
– Лилит! Почему ты не предупредила меня, что собираешься прийти? А как Лей?
Лей серьезно разглядывал ее.
– Он выглядит таким разумным и важным, – сказала Аманда. – Просто трудно поверить, что он еще совсем маленький.
– А он и есть важный и понимает это. – Лилит подняла Лея из коляски. – Ничего, если я оставлю ее здесь?
– Да, вполне. Пойдемте наверх в мою комнату.
– Пойдем, мой драгоценный, – сказала Лилит; идя по лестнице за Амандой, она воображала, что они живут в этом доме – она и малыш – и что его будущее обеспечено.
– Так это твоя комната? Красивая. Она лучше твоей комнаты в доме Леев. И обращаются они с тобой, как с леди. А где хозяйка дома?
– Отдыхает.
– Любой мог бы подумать, что хозяйка дома – ты.
– Ты преувеличиваешь, Лилит. Можно мне подержать малыша?
Она взяла Лея на руки и поцеловала его.
– Он у тебя красивый, Лилит. Как ты должна быть счастлива!
Лилит улыбнулась.
– У меня все хорошо. Кроме него, мне ничего на свете больше не надо.
– Я рада, Лилит, очень рада за тебя. – На глаза ее навернулись слезы. – Вот еще глупость! Это от радости, что вижу тебя счастливой. Ты так много для меня сделала, Лилит. Мне хочется плакать от радости, потому что он у тебя есть... он определенно самое прелестное дитя на свете.
– Конечно, это так, – ответила Лилит. – Но, Аманда, я тревожусь из-за тебя.
– Из-за меня?
– Это несправедливо, что ты вынуждена работать в таком доме. Тебе следует быть в нем хозяйкой. Я бы хотела видеть тебя замужней и счастливой... держащей своего собственного малыша, вот чего бы я хотела. А ты и не думаешь выходить замуж, мне кажется.
– Нет, Лилит.
– Я вот размышляла о мистере Янге.
– Он теперь солдат, Лилит. Находится за много миль отсюда... в Крыму.
– Значит, он ушел в солдаты. А... а что с Фритом? Не думаешь ли ты иногда выйти замуж за него?
– О, Лилит, ты все еще думаешь о нем?
– Когда у тебя малыш, то нет времени думать о чем-то еще. Просто мне пришло в голову, что ты могла его видеть и...
– Я уже давно не видела его. Он тоже уехал.
– Уехал?
– На войну.
– Что, как солдат?
– Нет. Он уехал в качестве хирурга. Он думал, что должен поехать, как он сказал, потому что врачи там будут нужны не меньше солдат. – Аманда говорила торопливо. – Он вернется. В доме у него все по-прежнему. Там теперь живет его ассистент и ведет его дела. Наполеон учится быть грумом. Он очень счастлив.
Лилит была ошеломлена. Он был ей более дорог, чем она себе представляла. Теперь она сердилась на себя за то, что так мало обращала внимания на разговоры о войне. Такие названия, как Альма... Балаклава... Инкерман... пришли ей в голову. До этого они были просто названиями, а теперь стали местами – местами, где мог быть Фрит.
– Но... там, должно быть, очень опасно.
– Он будет избегать опасности. Он сказал, что будет. Он сказал, что бы там ни было, у него все будет благополучно. Лилит, он тебя очень любил. Я думаю, что он поэтому уехал.
Лилит рассмеялась.
– Мне смешно, – объяснила она, – что он предпочел встречу со смертью женитьбе на мне. Это непонятно.
– Лилит, он хотел... не могу тебе передать, как он хотел.
– Знаю. Он хотел, чтобы я была бы леди. Я не леди, поэтому он посчитал, что лучше уехать на войну, чем жениться на мне.
– Масса людей считает, что они должны туда ехать. Я подумываю поехать туда сестрой милосердия.
– Так у них там есть сестры?
– Да. Мисс Найтингейл взяла с собой несколько человек. Я хотела поехать с ней. Для меня это тоже было бы выходом из положения. Фрит сказал, что я там не пригожусь. Он почти настоял, чтобы я осталась здесь.
– Уехать в качестве сестры милосердия! – сказала Лилит, и в глазах ее появилось мечтательное выражение. Она представила себя с Фритом в какой-то немыслимой стране. «Но, – подумала она, глядя на малыша, – какое мне теперь дело до Фрита? Какое мне дело даже до того, что он может не вернуться? У меня есть Лей, и для меня теперь никто, кроме него, не имеет значения».
Тут она взяла его у Аманды, потому что в этот момент ей непреодолимо захотелось, чтобы он был у нее на руках. Она поцеловала его и крепко прижала к себе.
– Именно таким я его себе воображала, он очаровательный, он изумительный... – она переиначила слова старинной песни, которую она когда-то пела в ресторане; Аманда, глядя на нее, с облегчением улыбнулась. Слава Богу, что у Лилит есть ее малыш. Оба влюбленных нашли утешение после своего злосчастного романа: Фрит – в службе в армии, Лилит – в своем сыне.
Прижимая к себе малыша, Лилит думала о том, что ее небольшой план теперь ей уже не пригодится. Как бы мог Фрит обеспечить ей жилье? Как же мог бы он ей помочь воспитать малыша джентльменом, если он далеко на этой войне?
– Расскажи мне о себе, Аманда. Расскажи мне, как тебе живется здесь. А эта женщина, у которой ты работаешь... какая она? – Аманда не знала, что ответить. – Она мегера, наверное?
– Нет, не совсем то. Она очень больна... от этого у нее временами появляются небольшие странности. Но... у меня все в порядке. Я справляюсь.
– Аманда, ты когда-нибудь думала, что станет с тобой, если она умрет?
Аманда неожиданно вспыхнула. С чего бы это, удивилась Лилит.
– Если... если она умрет?.. Ну... почему я должна?..
– Так ведь ты работаешь на нее, верно? Если она умрет, ей уже не будут нужны твои услуги, я полагаю!
– Я должна буду найти какую-нибудь другую работу.
– А ты сможешь?
– Думаю, что смогу. Теперь у меня есть опыт. Доктор мне поможет, он очень добрый.
– С ним легче, чем с ней... ладить?
– Я вижу его, естественно, не часто.
– О, Аманда, как бы я хотела видеть тебя хозяйкой такого вот дома... с твоими малышами, чтобы я могла приводить маленького Лея играть с его кузенами. Они ведь были бы кузенами, верно? Пусть троюродными. Вот на что мне хотелось бы посмотреть, Аманда.
– Не стоит тебе тревожиться обо мне. Я не пропаду.
Лилит немного рассказала о ресторанчике; она едва удержалась, чтобы не рассказать Аманде о своих страхах, что Сэм испортит малыша, о своих желаниях и надеждах в отношении ребенка. Без сомнения, новость о Фрите слегка обескуражила ее. Должно быть, она рассчитывала на его помощь больше, чем отдавала себе в этом отчет; и совсем уже было приготовилась внутренне забрать малыша подальше от ресторана и от Сэма, пока он не повзрослел.
Когда она уже уходила и Аманда прощалась с ней в холле, вошел доктор.
Как он отнесется, забеспокоилась Лилит. Имеет ли Аманда право вот так уделять внимание своим гостям, если она работает здесь?
– Доброе утро, – поздоровался он.
– Это миссис Марпит, – сказала Аманда. – По-моему, я говорила вам о ней.
Доктор взял руку Лилит.
– Как поживаете, миссис Марпит?
– А это – Лей, – сказала Аманда. – Сын миссис Марпит. Аманда подняла малыша, показывая его; что-то в этой сцене озадачило Лилит. В задумчивости покинула она Уимпоул-стрит.
Значит, этот человек влюблен в Аманду. В хорошеньком положении оказалась Аманда: обслуживать больную, муж которой в нее влюбился! Когда эта женщина умрет, он, возможно, женится на Аманде. Тогда она снова пробила бы себе дорогу в то сословие, из которого вышла.
И хотя Аманда могла этого не понимать – потому что она всегда была дурочкой, – Лилит было ясно, что она разделяет чувства этого человека.
* * *
Лилит почти не спала ночами, раздумывая обо всем этом. С каждым днем ресторанчик Марпита казался ей все мрачнее. С каждым днем все невыносимее становился запах затхлого воздуха из-за табачного дыма, свечного освещения и паров спиртных напитков. Она больше не танцевала; с этим было покончено перед рождением Лея; но она по-прежнему выходила к гостям, садилась за их столики, ослепительная в своем вечернем черном платье с алой отделкой, с красными розами в волосах. Как и прежде, она привлекала клиентов несмотря на то, что не танцевала.
Настал день, когда она поняла, что больше не может не действовать. Накануне у них состоялся, по выражению Сэма, торжественный вечер; отмечался день рождения малыша, ему исполнился год. Сэм, облаченный в свой лучший жилет, с багровым от джина и возбуждения лицом, с блестевшими напомаженными волосами, вышел на середину зала и поднял руку.
– Леди и джентльмены, сегодня у меня большое, э... очень большое событие. Одно из самых важных событий в моей жизни. Может быть, некоторые из вас, господа, знают, что один очень уважаемый член моей семьи не присутствует сегодня здесь. А почему? Далеко уехал? Ничего подобного. Он в доме, но наверху, в своей кроватке... крепко спит. Господа, я говорю о своем сыне. Сегодня ему исполнился год, и я собираюсь просить вас выпить со мной за его здоровье... за счет этого заведения... лучшего шампанского... шампанского ресторана Марпита, если вам угодно, что значит, льщу себя надеждой, то же, что «лучшего шампанского». Чарли! Джек! Наполните бокалы.
Постоянные посетители бурно приветствовали заключительные слова, потому что ничто не могло доставить им большего удовольствия, чем возможность выпить задаром, и они готовы были пить за здоровье Лея, тем более дармовое шампанское.
– За мальчишку! – крикнул он, поднимая бокал. – За юного Марпита.
Все было бы ничего, если бы на этом кончилось, но не кончилось. Лилит разговаривала с кем-то из гостей, как вдруг увидела Сэма с малышом, розовым со сна, протирающим глаза, удивленно озиравшимся.
Сэм сказал:
– Леди и джентльмены, вот и парнишка собственной персоной. Конечно, нехорошо, не следовало бы его будить, но ведь не каждый же день в году бывает у него день рождения, я полагаю, что ничего плохого не случится. От этого с тобой ничего плохого не случится, верно, сын?
Люди окружили малютку, а теперь, когда он уже проснулся, ему явно нравилась обстановка, потому что больше всего маленький Лей любил ласковое внимание взрослых. Дорри Квинн, которая использовала ресторан как место для свиданий со своими приятелями, взяла малютку у Сэма и расцеловала его.
В наблюдавшей за этим Лилит клокотал гнев.
Взрослые посадили Лея на стол, угостили пирожными и конфетами. Он смеялся, этот самый дружелюбный малютка на свете, и все восхищались этим днем рождения.
Сэм потирал руки, Сэм бросал ей вызов, и Лилит поняла, что все это было своеобразным обрядом посвящения для ребенка; он как бы говорил, что ребенок не только ее сын, но и его, и у него с сыном общая жизнь.
Лилит воспользовалась тем, что Лей вдруг громко заплакал. Кто-то пролил на его одежду шампанское, а пожилой человек с завитыми усами, попытавшийся позабавить ребенка, почти вплотную приблизил к нему лицо и скорчил гримасу, отчего Лей испугался и завопил.
Тут Лилит поторопилась к нему.
– Что такое, мое сокровище? – Она взяла малютку на руки, а он обнял ее за шею и прижался к ней лицом. – Все хорошо. Мама с тобой. Теперь все хорошо. – Она улыбнулась присутствующим. – Он сейчас пожелает всем вам спокойной ночи. Скажи «спокойной ночи», любимый.
Лей поднял лицо от лица матери и с серьезным видом помахал рукой.
– Спокойной ночи, малыш! – громко ответили присутствующие.
Лилит поспешила подняться с ним наверх. Когда глубокой ночью ресторан закрылся, а Лилит и Сэм оказались одни в своей спальне, она в бешенстве накинулась на Сэма; он не догадался, что бешенство было наигранным и входило в ее план.
– Ну, ты и сообразил!
– Что? – с невинным видом спросил он.
– Что! Взять ребенка из постели в подобное место... Все в дыму... И все эти люди... Удивительно, что он остался жив.
– Ему это не повредило. Парнишка был доволен.
– Доволен! Полагаю, что поэтому он так отчаянно завопил.
– О, да ведь это было потом. Разве ты не видела, как он смеялся? – Сэм хлопнул себя по бедру, но начал нервничать.
– Смеялся! Очень мило! Сперва ты хочешь, чтобы твоя собственная жена танцевала в подвальчике обнаженная... потом берешь собственного сына и пытаешься сделать из него пьяницу.
– Послушай, – сказал Сэм, – чего ты добиваешься? Вовсе я и не хотел, чтобы ты шла в какой-то подвальчик.
– О, не хотел? А тогда зачем говорил об этом?
– Так ведь это было тогда, когда ты пришла сюда впервые.
– Понимаю. Только пытался погубить невинную девушку.
– Не такую уж невинную, – заметил Сэм.
– Ты всех судишь по себе... и по Фан. – На это он промолчал, а она продолжала: – Я не потерплю, чтобы моего малютку таскали снова вниз в ресторан... никогда впредь.
– Ну, ведь это только потому, что был день его рождения.
– Мне безразлично, что за причина. Для него это было вредно, я против этого. Я тебе говорила, что хочу воспитать его как джентльмена.
– У тебя большие задумки.
– Они лучше маленьких.
– Они слишком большие для тебя, Лилит.
– А для него в самый раз. Я должна заботиться о нем, потому что я вижу, что никто больше не будет это делать.
– Послушай, Лилит. Надо быть разумной. Я хочу мальчику всего самого хорошего. Никто никому не мог бы пожелать лучшего, чем я ему желаю. Но ведь ему придется зарабатывать себе на жизнь, как мы это делаем. А у тебя в голове джентльмены.
– Сэм, – сказала она, – думаю, ты прав. У меня в голове джентльмены. Поэтому я не позволю, чтобы мой сын стоял в дверях ресторана, кланяясь всяким подонкам Лондона лишь потому, что они могут зайти и напиться до одури. – После этого она замолчала.
А утром она надела свой новый кринолин, малыша одела в его лучший наряд и отправилась повидать Аманду.
Наверху, в комнате Аманды, она сказала то, что репетировала по пути к Уимпоул-стрит.
– Аманда, у меня беда. – Это было правильное начало. Она знала свою Аманду – голубые глаза сразу же озабоченно расширились. – Мне не надо было бы обременять тебя своими заботами.
– Кому же еще ты можешь рассказать о них? Я бы обиделась, если бы ты не пришла ко мне после всего, что мы пережили с тобой вместе. В чем дело?
– Все ужасно, Аманда. Ну, просто все. Я испортила себе жизнь. Мне ни за что не надо было выходить замуж за Сэма.
– Не вышла бы замуж, не было бы у тебя Лея.
– Да, это так; ради него, Аманда, я готова умереть.
– Я знаю. Но скажи мне, чем ты огорчена. Позволь мне помочь тебе.
– Моя семейная жизнь вовсе не то, что ты думаешь. Сэм мне изменил.
– Вот как, Лилит! Я удивлена. Я... я думала, что он такой хороший... что он так тебя любит.
– Любит меня! – Лилит рассмеялась. – Да знаешь ли ты, что когда я ждала малютку, он возобновил отношения с Фан?
– Ты имеешь в виду...
– Ты понимаешь, что я имею в виду. Они гуляли до того, как я пришла в ресторанчик, а потом... ну, начали снова. Как ты думаешь, что я должна чувствовать, живя в доме, где такое творится?
Аманда была поражена.
– Я не могла себе представить.
Лилит закрыла лицо руками и на время замолчала. Малютка, которого держала на руках Аманда, решив, что мама в слезах, принялся плакать. Он вывертывался и пытался до нее дотянуться.
Лилит взяла его к себе и успокоила.
– Ну-ну, сокровище мое, все хорошо. Мама смеется... видишь?
Лей кивнул и тоже начал смеяться.
– О, ну что он за милашка, – сказала Аманда. – Что бы ни случилось, это счастье, что он у тебя есть.
– Вот как раз из-за него я и волнуюсь. Сама бы я терпела, но Сэм причинит вред ему, Аманда, ужас, какой вред.
– Не хочешь же ты сказать, что он с ним жестоко обращается! Но... он выглядит таким здоровым и веселым. Он выглядит так, как будто для него ничего не жалеют...
– Он не бьет его. Но делает кое-что похуже. Он пытается оспорить мое право на сына. Знаешь, что он делает? Он приносит его вниз в ресторан и позволяет этим женщинам... ты же знаешь, какого рода женщины приходят в рестораны... ну, он дает им ребенка на руки, позволяет его ласкать и забавлять. Он будит его ночью, чтобы снести его вниз и проделать это с ним.
– Лилит!
– Перестань повторять «Лилит»! Этим не поможешь. Что мне делать? Продолжать жить там, позволить мальчику узнать, в каком доме он живет... где Фан ходит с важным видом и полно полупьяных женщин?
– Это ужасно. Не знаю, что делать. Мне бы хотелось как-то помочь.
– Я хочу уйти из этого ресторанчика. Я не могу позволить, чтобы мой малютка рос в подобном месте. Я не могу оставаться с человеком, который мне изменяет. Аманда, ты не считаешь, что мы могли бы поселиться здесь... малыш и я?
– Поселиться здесь?
– Ну, они, похоже, очень тебя ценят. Не забывай, что я твоя кузина. Я подумала, что здесь найдется для меня какая-нибудь работенка. Они же не станут возражать, что со мной будет малютка, верно? Я подумала, что доктор кажется очень добрым, таким человеком, который в состоянии понять, посочувствовать мне, который не хотел бы, чтобы такой ребенок, как мой Лей, воспитывался в таком месте, как ресторан Марпита.
– Он очень добрый, – сказала Аманда. Лилит улыбнулась.
– Если бы ты попросила, я полагаю, он мог бы сделать что-нибудь... на самом деле. Только подумай, Аманда, что это для меня значит.
– Но что... могла бы ты делать?
– В таком большом доме, как этот, у них полно слуг... Должно быть какое-нибудь местечко.
– Ты имеешь в виду, что ты хотела бы жить здесь в качестве прислуги?
– Я на все готова, лишь бы взять моего малютку из ресторана «Марпит».
– Но, Лилит, ты так гордилась. Ты всегда говорила, что никогда больше не пойдешь в служанки.
– Ныне у меня ребенок, о котором надо подумать. Я не могу себе позволить быть гордой. Меня страшит то, каким он вырастет, если останется в «Марпите».
– И ты думаешь, что здесь он мог бы быть лучше?
– Да, думаю. О, Аманда, ты для меня больше чем кузина. Ты мне близка как сестра. Ты и я... мы будем неразлучны... что бы ни случилось. Если бы я жила здесь, ты была бы со мной и помогала бы мне растить Лея. Я хочу, чтобы он разговаривал, как ты... и как Фрит. Я не хочу, чтобы он походил на своего отца. Если бы мы все были вместе, ты могла бы давать ему уроки, как мисс Робинсон, бывало, давала тебе. Он бы рос так... как не росла я... и как я не могу сама помочь ему расти. Не плачь, Аманда, просто потому, что я прошу тебя мне помочь.
Аманда вытерла слезы.
– О, Лилит, я не могу удержаться. Мне совершенно понятно, что ты имеешь в виду. Сколько ты перестрадала!
– Аманда... ты постараешься... ты для меня что-нибудь сделаешь?
– Ты понимаешь, Лилит, я здесь сама что-то вроде служанки.
– Но ты леди, и они это понимают. Ведь леди и джентльменам придается такое значение, что если ты одна из них, то останешься в их кругу, несмотря ни на что. Они тебя послушают, Аманда.
– Но у них уже есть нужная им прислуга.
– А что, еще одна очень бы им помешала?
– Может быть, придется подождать какое-то время. Есть вероятность, что одна из горничных выйдет замуж. Если выйдет, то уйдет, и...
– Вот именно. Замолви за меня словечко. Я пойду в горничные. Но ты должна им сказать, что у меня есть ребенок и что он должен будет жить со мной.
– Положение служанки здесь – это не то, что твое нынешнее положение. Ничего похожего на хозяйку «Марпита».
– Я должна думать об этом мальчике. – Она нежно его поцеловала и представила себе, как он растет в этом доме. Аманда – тогда уже миссис Стокланд – учила бы его читать и писать. Он такой красивый парнишка, что его будет не отличить от сыновей этой семьи.
Первый шаг на пути превращения сына владельца ресторана в джентльмена был сделан.
* * *
Аманда постучала в дверь приемной доктора. Она заметила, Как изменилось его лицо, когда она вошла.
– Надеюсь, я вам не помешала?
– Нет, конечно. Я очень рад вас видеть.
– Я прошу вас уделить мне несколько минут. У меня к вам просьба.
Он принял ее почти как пациентку, усадив на резной дубовый стул, на который он усаживал приходивших на консультацию посетителей. Сам сел напротив за рабочий стол.
Оказавшись вот так наедине, они держались почти чопорно; ясно отдавая себе отчет в своих чувствах, они ощущали необходимость прятать их.
Будучи с ней, он не мог не сравнивать ее со своей женой: Аманда была такой спокойной, Белла – такой истеричной; Аманда – скромна, Белла – до смешного тщеславна. С тех пор как Аманда поселилась в его доме, он понял, как глубоки его неприязнь и отвращение к женщине, на которой он женился. Ему были свойственны высокие идеалы, самоконтроль, сдержанность, он строго судил себя; с появлением Аманды он изменился, особенно изменились его устремления и самоконтроль. Хескет не мог справляться с необузданными желаниями, возникавшими в нем. До этого он был безропотным, теперь – напротив. Будучи человеком, привыкшим анализировать свои чувства, он и теперь не смог отказаться от этой привычки. По мере того как росла его ненависть к жене, росло и его расположение к Аманде, и он жил в постоянном страхе, что она заявит о своем намерении уйти. Хескет отдавал себе отчет, что если бы она это сделала, то он не сдержался бы и признался в своих чувствах к ней. Он бы высказал то, что сквозило в его взглядах, жестах, в тоне его голоса: «Подожди. Умоляю, подожди. Она не может жить вечно. Она очень больная женщина. Подожди... потому что после ее смерти мы будем вместе».
Ожидание могло бы быть долгим, он это понимал. Сколько подобных случаев было в его практике! Болезнь Беллы была не такой уж редкой. Сердце – крепкий орган. Оно справляется со многими неприятностями, его поведение непостижимо – именно это всегда приводило его в восторг. Он знал, что Белла могла бы умереть на этой неделе; но, с другой стороны, она могла бы жить еще десять или пятнадцать лет.
Десять или пятнадцать лет, в течение которых она бы все больше опускалась! С ней стало бы все труднее справляться, поскольку приступы учащаются. Но он знал, как ей помочь, какие лекарства продлили бы ей жизнь. Поэтому как он мог просить Аманду подождать, пока он сможет говорить об их будущем? Как ему, человеку строгих правил, не обесчестив себя, признаться ей, что подобные мысли приходят ему в голову?
В то же время он не мог не радоваться ее обществу. Самыми счастливыми часами в трудных днях его жизни были те часы, когда Белла не выходила к обеду, а он оказывался за столом наедине с Амандой.
Что касается Аманды, то в присутствии доктора Стокланда она немедленно чувствовала его отношение к ней. Жизнь становилась для нее трудной и опасной; но если бы она покинула этот дом, жизнь стала бы невыносимой.
Она жалела его больше кого бы то ни было – даже больше Уильяма; это потому, что она постоянно думала о нем; любая выходка его жены заставляла Аманду страдать; его тревоги становились ее тревогами. Ей очень хотелось его утешить. Вот как это началось у Аманды. Впоследствии она начала считать его выдающимся человеком, великим врачом, скромным и бескорыстным; по сути, он казался ей совершенством. Тут она поняла, что любит его, и это положение стало чревато для нее десятками опасностей.
Вот он ей улыбнулся. Они были одни в большой приемной с высоким потолком, в обстановке ощущалось профессиональное преуспевание хозяина. Его улыбка была нежной, как будто он знал, что здесь нет любопытных глаз и ему нет необходимости скрывать свои чувства.
– Если я что-то могу сделать для вас, – сказал он, – то вы знаете, что для меня нет большего удовольствия.
– Просьба касается Лилит, миссис Марпит. Вы недавно встретили ее с сыном. Бедная Лилит! Она для меня много значит, и она в беде. Я хочу поддержать ее и думаю, что вы с миссис Стокланд... могли бы мне в этом помочь.
– Скажите же мне, что я, по-вашему, должен сделать.
– Сперва я должна объяснить. Лилит несчастлива в семейной жизни. Она безумно любит ребенка и опасается, что в доме с рестораном для него неподходящая обстановка. По сути, ее это весьма тревожит. Видимо, ее муж ей изменяет. Там работает одна женщина... но Лилит говорит, что она огорчается не из-за себя. Она тревожится за ребенка. Он... ее муж... берет этого маленького мальчика ночью из кроватки... вниз, в ресторан, к вульгарным людям...
– Похоже, что у нее есть основания для беспокойства.
– Она хочет уйти от него и просит меня помочь ей.
– Какой помощи она от вас ждет?
– Здесь-то мне и необходимо ваше участие. Она попросила меня по возможности помочь ей получить работу в этом доме. Она была бы вынуждена забрать сюда ребенка. По правде сказать, он мой крестник, и Лилит хочет, чтобы я учила его читать и писать. Одна из ваших горничных собирается через несколько месяцев выйти замуж, и, если бы Лилит могла занять ее место, она была бы очень благодарна... и я тоже. Конечно, мы могли бы устроить так, чтобы малыш не причинял неприятностей. О, я так надеюсь на вашу помощь в этом.
– Я бы с радостью сделал все, о чем бы вы ни попросили, но разумно ли вмешиваться в ссору между мужем и женой... потому что к этому сводится помощь?
Аманда подумала, как он прав, как стремится сделать то, что следует делать, и улыбнулась.
– Если бы это был обычный случай, я бы ответила: «Не разумно». Но это вмешательство ради ребенка. И я боюсь, что, если мы ей не поможем, она найдет другой выход. Лилит настроилась на то, чтобы забрать ребенка и воспитать его, по ее выражению, джентльменом. Она очень встревожена, и она не такова, чтобы смиренно принимать то, что ей не нравится. Я должна ей помочь. Лей – ребенок – мой крестник, и мой долг – помочь им. Я пообещала учить его, значит, должна сделать все возможное...
По глазам доктора она поняла, что он испугался. Он боялся, что если Лилит не поселится в этом доме, то Аманда его покинет, чтобы быть с ней.
– Смею вас заверить, что это можно уладить.
– О... спасибо... спасибо. Даже не знаю, как выразить свою благодарность.
– Вашу благодарность! Что тогда говорить о моей?
Их взгляды встретились, и они оба подумали о разделяющем их препятствии. Этим препятствием была Белла, и лишь после ее смерти они могли бы приблизиться друг к другу. Десять лет, думал он. А то и пятнадцать! Как можно выносить все это так долго? Она увидела на его лице выражение бесконечной безысходности.
– Я была очень счастлива здесь, – сказала она.
– Я надеюсь, что вы останетесь. Я надеюсь, что вы... подождете.
Она наклонила голову, угадав его мысли. Она трепетала от нежности и страха, потому что то, к чему они стремились, могло осуществиться лишь после смерти третьего человека.
– Я думаю, – торопливо сказал он, – что вам следует о горничной спросить мою жену. Я уверен, что вы легко ее уговорите.
– Да, конечно. Но мне хотелось прежде получить ваше согласие.
– Для вас все, что в моих силах... – начал он и запнулся. – Я, разумеется, очень рад помочь, – прибавил он.
* * *
Лею было восемнадцать месяцев, когда Лилит ушла с ним из ресторана «Марпит». Она готовилась к побегу спокойно и методично. Каждое утро, когда она выходила с Леем на прогулку, она прятала в его коляске кое-что из своей и его одежды и везла это на Уимпоул-стрит.
Аманде этот способ не нравился.
– Лилит, – наивно спросила она, – почему бы тебе не сказать ему? Не было бы это разумнее... добрее? Честнее?
– Может быть, и было бы честнее, – ответила Лилит. – Но никак не разумнее. Что касается доброты, то... не можем же мы из-за нее все испортить!
И вот настало то последнее утро. Она проснулась и с некоторым сожалением осмотрела спальню, в которой жила с Сэмом. Она сама удивилась этому ее сожалению. Возможно, причиной его было признание, что Сэм неплохой человек, что она жестоко оклеветала его. Все, что он делал, он делал из лучших побуждений. Просто его представление о лучшем не совпадало с ее представлением о том, что касалось их сына; но ныне она принимала в расчет лишь Лея. Она поднялась и взяла ребенка из кроватки.
– Поторапливайтесь, мистер Лей. Вы идете гулять далеко.
– Да-ли-и-ко-о! – закричал Лей.
С ее стороны это было глупо, Сэм мог о чем-то догадаться. Напрасная тревога – Сэм продолжал храпеть. Она надеялась, что он не проснется, потому что, когда он храпел, то выглядел наиболее непривлекательно, совершенно неподходяще для опекуна Лея. Когда она видит Сэма в таком вот состоянии, она может торжествовать: «Я права. Я знаю, что я права».
Она надела свой кринолин, раздумывая при этом, что ей надолго хватит припасенной одежды. Шляпку она взяла синюю с синими же лентами и красной розой; в одежде Лилит, как правило, присутствовал лишь красный цвет. Разумеется, она не похожа на прислугу! Это ее радовало, потому что она не собиралась долго оставаться служанкой. Жена доктора – страдающая неизлечимым недугом больная, она долго не протянет. Тогда Аманда станет женой доктора и признает Лилит как свою кузину и невестку, а Лея – крестником. Лилит полагала, что в этом случае она, возможно, станет экономкой Аманды – привилегированной экономкой, родственницей.
Она спланировала, как все должно идти, а разве не всегда получалось, как ей хотелось, пусть и с некоторыми отступлениями от плана?
В коляску она упрятала подаренные Сэмом украшения; некоторые из них были очень дорогими. Сэму нравилось видеть ее в ресторанчике, украшенную безделушками, подчеркивающими процветание их заведения, как он говорил. Взяла она их на всякий случай, потому что никогда не знаешь, что может понадобиться.
В это утро она нервничала и надеялась, что Сэм еще поспит. Она с ужасом думала, что он может обнаружить исчезновение большей части ее нарядов. Завтракала она вместе с Леем внизу, рядом с залом, а обслуживала их Фан.
Бедная добрая Фан! К тому же терпеливая. Все это для Фан будет счастьем; она сможет возобновить свои прежние отношения с Сэмом, и теперь этому все будут рады.
У Лилит не было аппетита, она постоянно поглядывала на часы. В это утро Лей вел себя несносно – фыркал на молоко и отплевывался, и едва не задохнулся, говоря Фан, что в это утро они собираются гулять далеко-далеко.
Лилит попросила Аманду написать письмо Сэму, что та и сделала. Она оставит ему письмо, но страшно, как бы он не обнаружил его до ее побега. Он не сможет легко прочесть его, но неизвестно, что он станет делать, когда поймет, что она натворила. Сейчас письмо лежит у нее за корсажем, царапая кожу.
– Ну, Лей, время выходить, – торопила она сына.
– Да-лико-о, да-ли-и-ко-о! – радостно напомнил он.
Сэм спустился как раз тогда, когда они готовы были выйти.
– Привет! Уходите? Рановато сегодня.
– Как обычно, – ответила она, наклонясь над коляской и старательно усаживая в нее Лея.
– Значит, я один припозднился.
Странно, но она почувствовала, что готова заплакать. Она не могла забыть, что он не такой уж и плохой. У него добрые намерения. Он вульгарен, но тут уж ничего не поделаешь. Он со слабостями; не мог устоять перед Фан. Может быть, и смог бы, но за это она на него не в обиде. Он искренне раскаивался, ему было совестно. И малютку он любит. Что он почувствует, когда поймет, что больше никогда его не увидит?
Она заколебалась. У него от этого разорвется сердце, потому что он безумно любит маленького Лея. В один из моментов непривычного для нее сомнения она почувствовала, что не может так поступить с Сэмом; ей придется предпринять что-то другое. Ей надо будет ему сказать: «Сэм, Лей должен быть воспитан, как я этого хочу. Но мне бы не хотелось, чтобы вы не виделись...»
Как она может говорить такое? Он ведь тайно будет учить мальчика разным штучкам, отчуждая его от матери и аристократических привычек.
Нет. Лей не будет страдать так, как страдала она. Никто и никогда не скажет ему: «Ты недостаточно хорош». Для него самое главное на свете – выучиться на джентльмена; и, не обращая внимания на чье-то разбитое сердце, она должна осуществлять свой план; если это будет сердце Сэма, ей будет очень жаль, но своего разбитого сердца ей было бы жаль еще больше.
В это утро ей бы хотелось не быть такой глупой размазней; Лилит хотела бы, чтобы ей в голову не лезли всякие трогательные воспоминания о ее первом появлении в этом ресторанчике, о том, как она сидела напротив Сэма и пила горячий кофе с сандвичами с ветчиной. Ей хотелось бы не помнить, как она вернулась к Сэму за утешением, после того как ее так жестоко обидел Фрит; ей хотелось бы не помнить, каким гордым он был в день их свадьбы и как подбирал слова, запинаясь от волнения, в своей трогательной речи перед завсегдатаями ресторана. Ей хотелось бы забыть его лицо в тот момент, когда он впервые взглянул на малютку.
Но все это чистое безрассудство и теперь не ко времени.
Сэм сказал:
– Прелестно выглядите сегодня... вы оба. – Он стоял, широко расставив ноги, наблюдая за ними, то похлопывая себя по бедру, то потирая руки. – Итак, ты идешь на прогулку, а, сын?
– Ба-а-лыдую прогулку, – ответил Лей.
– На большую, да? Прекрасно.
– До свидания, Сэм.
Поддавшись внезапному порыву, она поцеловала его. Это было, конечно, глупо.
– Вот это да! – сказал он, улыбаясь и причмокивая. – Что-то будет! Небеса обрушатся или что еще?
Тут он повернулся и так горячо обнял ее, что она испугалась, как бы он не услышал хруст спрятанного ею за корсажем конверта.
– Ты мне шляпу сбиваешь.
– Что такое шляпа, а? И без нее все узнают, что это идет по улице миссис Сэм Марпит. А уж мальчуган-то смотрится настоящим маленьким лордом или кем-то в этом роде.
– Прощай, Сэм. Нам надо идти.
– Пока-пока.
Она услышала, как он насвистывал, входя в ресторан. Направляясь из дома через заднюю дверь, она столкнулась с Фан и остановилась.
– Ты меня искала? – несколько удивленно спросила Фан.
– Нет... нет. Право, нет. Приглядывай за ним, Фан, ладно?
Фан казалась озадаченной.
– Прощай, – торопливо закончила Лилит и выкатила Лея на улицу. Там она несколько секунд помедлила, прежде чем вынуть из корсажа письмо и подсунуть его под дверь. Она почти бежала до конца улицы и замедлила шаг, только оказавшись в нескольких кварталах от ресторана «Марпит». Толкая коляску и украдкой оглядываясь, она начала разговаривать с Леем.
– Посмотри по сторонам, Лей. Вот где твое место. Видишь карету, дорогой? Однажды и ты поедешь в карете. Да, твое место здесь. Тебе нечего делать на грязных старых улицах. Ты будешь смотреть на них свысока, как это делают джентльмены. А на этот дом посмотри своими хорошенькими глазками, Лей. Это великолепный дом. И это твой новый дом. Здесь ты станешь учиться на джентльмена.
Аманда встретила ее в холле.
– О, Лилит, я так рада, что ты здесь. Я боялась, что тебе не удастся уйти.
– А мы вот и ушли.
– Стало быть, я напрасно волновалась. Идемте. Позвольте мне показать вам вашу комнату.
Лилит, ведя мальчика за руку, последовала за Амандой. Начиналась новая жизнь.
* * *
Лею нравился его новый дом. В первые дни он часто спрашивал об отце.
– О, Лей, с ним все в порядке. Перестань волноваться о нем.
– Домой? – говорил Лей, когда Лилит выводила его гулять.
– Не сегодня, дорогой.
Казалось, мальчик понимал ее страхи во время их прогулок, ее осмотрительность, осторожность, с которой она поворачивала за угол, а затем внимательно осматривала улицу. Это казалось Лею новой игрой; он начинал смеяться, и глаза его сияли.
Через несколько недель он, казалось, почти забыл отца и свой старый дом.
Бедный Сэм, думала Лилит. Что он мог сделать? Он не знал, где живет Аманда, потому что из осторожности она никогда не упоминала в разговоре с ним Уимпоул-стрит. Он догадается, что она у Аманды, но что толку, если он не знает, где живет Аманда?
Вскоре Лей перестал упоминать отца. Главными людьми в его жизни были мать и Аманда; слуги, игнорировавшие его первые несколько дней, вскоре были покорены его обаянием и начали соперничать ради удовольствия поиграть с ним. Был еще один человек, интересовавший Лея. Малыш, бывало, стоял у кухонного окна, разглядывая ноги поднимавшихся на парадное крыльцо людей. Ему особенно нравились те, что принадлежали этому человеку.
Однажды он стоял во внутреннем дворе, когда появился этот человек.
– Привет, приятель, – сказал Лей.
– Привет, – ответил человек.
Лей с трудом одолел две ступеньки, ведущие на дорожку, на которой стоял человек, и радостно засмеялся, нарушив запрет подниматься по этим ступенькам.
Потом он с серьезным видом достал из кармашка своего передничка печенье и, разломив его пополам, дал половинку человеку.
– Это тебе, приятель, – сказал он.
– Очень щедро с твоей стороны, – заметил человек. – Ты хочешь поделиться со мной?
Лей ответил:
– Это повариха испекла. Очень вкусно.
Человек положил печенье в карман, после чего Лей свою половинку тоже положил в кармашек передника.
– До свиданья, – сказал он.
– До свиданья, – ответил человек.
Лею нравился этот человек, и он старался увидеть его при любой возможности. В воображении мальчика образ его отца слился с образом этого человека.
Однажды он вышел из комнаты, в которой жил вместе с матерью, и смотрел сквозь перила вниз. Ему была видна вся лестница до самого низа; сто миль, подумал Лей и, тут же увидав человека, позвал его:
– Приятель! Приятель!
Человек услышал его, поднял голову и помахал рукой. Лей помахал в ответ.
– Осторожнее, – сказал человек. – Не упади.
– Осторожнее, приятель, – ответил Лей. – Ты тоже не упади.
Он часто выходил на лестничную площадку и смотрел вниз, ожидая этого человека.
Однажды он увидел, что тот вошел в комнату и закрыл за собой дверь; Лей поддался искушению, так как рядом никого не было; он осторожно спустился вниз и, подойдя к двери, в которую вошел человек, не мог удержаться, чтобы не дотронуться до дверной ручки. Он не хотел ее поворачивать, потому что мама говорила, что он ни в коем случае не должен входить ни в какую комнату. Но его пальцы сами повернули ручку, и дверь открылась; прежде чем он сообразил, что делает, Лей уже стоял на пороге комнаты.
Это была красивая комната, огонь плясал в камине, и кочерга и каминная решетка, которые, как он думал, сделаны из золота, казались красными и сияли. И вся комната казалась ярко-красной вперемежку с синим, и все было таким большим, что Лей вспомнил, что он маленький. Он бы немножко испугался, если бы за огромным столом не сидел этот человек, глядя на огромные книги.
– Привет, приятель, – робко сказал Лей.
– А, привет, – ответил человек. – Ты пришел навестить меня?
Лей приподнял плечи, что он делал, когда бывал очень доволен. Он осторожно закрыл за собой дверь и приложил к губам пальцы, как бы говоря: «Тише, приятель, потому что мне здесь нельзя находиться».
Лей подошел и остановился у стола. Его голова была как раз вровень со столом, так что, приподнявшись на цыпочках, он мог видеть книги и карандаши в стакане письменного прибора.
– Что ты делаешь, приятель? – спросил он.
– Читаю, – ответил человек, – пишу и изучаю кое-что. Лей подошел и положил руку на колено человека.
– Подними меня, приятель. Хочу посмотреть.
Человек поднял его, и он, усевшись на колено приятеля, начал разглядывать на столе удивительные вещи. Человек объяснил ему, как используют ручки с пером, чернила и пресс-папье. Он показал Лею чернильницу, сиявшую как золотая; потом он показывал ему картинки в большой книге. На этих цветных картинках были изображены человеческие тела и всякие странные вещи.
– Это что такое? – время от времени спрашивал Лей, тыча в страницу пухлым пальчиком.
– Это сердце. У тебя тоже есть такое.
– И у тебя, приятель?
– Да, у меня тоже. У всех есть. – Человек показал ему, как слушать биение сердца и как щупать на запястье пульс. – Это механизм, благодаря которому ты живешь, – сказал он.
Лей не понял, но ему нравилось смотреть на то, как двигались его губы, когда он говорил. Этот человек показал ему портреты других людей. Был такой доктор Дженнер, сказал он, который спас людей от оспы; а доктор Паре, живший давно, был знаменитым французским хирургом; и был доктор Гарвей, открывший, как движется кровь в телах людей.
– Я тоже доктор, – сказал человек.
– А я доктор, приятель?
– Нет, но ты мог бы стать доктором, когда вырастешь... возможно.
– Как ты?
– Думаю, что да. А возможно, даже лучше, потому что к тому времени люди будут знать много больше.
Лей не мог оторвать глаз от лица человека, когда тот говорил; и слова, которые он произносил, ему тоже очень нравились.
Лилит заволновалась. Одна из служанок видела, что ребенок вошел в дверь, и рассказала ей об этом. Лилит встревожилась. Лею было сказано, чтобы он не ходил из своей комнаты вниз и не поднимался вверх, когда бывал со служанками в хозяйственных помещениях. Если бы Лей начал мешать в доме, это могло бы сорвать все ее планы. Она торопливо направилась к библиотеке и постучала в дверь.
– Войдите, – раздался голос хозяина дома.
Открыв дверь и увидев своего сына за столом с доктором, Лилит по выражению лица последнего поняла, что он был доволен обществом Лея не меньше, чем Лей был доволен его обществом.
– Я... простите, сэр, – сказала Лилит. – Я понятия не имела, что он вас беспокоит. Ему было сказано, что в эти комнаты ему нельзя заходить.
Лей заговорщически поднял плечи и ободряюще улыбнулся доктору, как бы говоря: «Ничего страшного, приятель. Не бойся». А потом прошептал:
– На самом деле мама не сердится, приятель.
– Я знаю, что не сердится, – ответил доктор и снял его с колен.
– Мама, в этой книге много картинок, – задабривая ее, сказал Лей.
Лилит взяла мальчика за руку.
– Немедленно идем со мной и не смей больше приходить и беспокоить хозяина, – укоряющим тоном выговаривала она сыну.
– У вас смышленый сын, Лилит, – сказал доктор. – Вы можете им гордиться.
Лилит посмотрела на мальчика, и на лице ее была написана такая гордость, что доктор не мог ее не заметить.
– Спасибо, сэр.
Выйдя в холл, Лилит горячо обняла сына. Он такой бесценный, такой удивительный. Никто не может устоять перед ним; и, конечно, благодаря своему природному обаянию и ее твердой решимости он достигнет всего того, что она ему желает.
* * *
Жизнь в этом доме восхищала Лилит. Она начинала думать, что никогда еще не жила так интересно. Возможно, прежде бывало забавнее и разнообразнее, но никогда еще не жила она с таким подсознательным ощущением волшебства вокруг, никогда не было у нее такой уверенности в своей способности преуспеть.
Это был дом, полный странностей. Одна хозяйка – с ее болезнью и ее тайным шкафчиком с крепкими алкогольными напитками – сделала его таким; но когда вы примете во внимание, что ее муж ненавидит ее и жаждет от нее избавиться, когда вы примете во внимание, что он влюблен в кроткую Аманду, то начнете подумывать, что случится потом.
У Лилит вошло в привычку являться в комнату к Аманде, укладываться на ее постель и болтать с ней.
– Что это тебе напоминает? Прежние деньки, а? Ты помнишь, Аманда, как я пробиралась к тебе в комнату, когда ты бывала в немилости... и всегда приносила тебе из кухни лакомые кусочки?
– Да. Это напоминает мне те дни. О, Лилит, а тебя не удивляет все то, что случилось с тех пор?
Лилит, бывало, лежала и болтала ногами, будто снова превратилась в ребенка, а волосы падали ей на лицо; она лукаво улыбалась.
– И мы почти в том же положении.
– О нет, Лилит. Ты, может быть, и в прежнем, но я ведь тоже стала своеобразной служанкой.
– В этом доме, я уверена, никто не считает тебя служанкой. Особенно... хозяин. Я думаю, что он совершенно забыл, что ты сиделка-компаньонка... или кто ты там при его жене. Аманда зарделась.
– Нет, Лилит, – сказала она, – он этого не забыл. Лилит только улыбнулась.
– Слушай. Она опять за свое. Слышно, как она возится у шкафчика. Я полагаю, она каждую ночь напивается до одури.
– Это очень печально, – заметила Аманда.
– Она долго не протянет, если так будет продолжаться. Аманда подошла к камину и без нужды перемешала кочергой угли. Ей отчаянно хотелось переменить тему разговора.
– Что-то давно нет ничего от Фрита. Думаю, оттуда трудно писать. Там, должно быть, ужасно. И все же мне бы хотелось получить от него весточку.
Лилит подавленно молчала. Она по-прежнему много думала о нем. Ее начала интересовать эта война, на кухне удивлялись тому, как много она о ней знала. Когда она услышала о сражениях за Малахов курган и форты, то молчала несколько дней.
– Люди могли бы подумать, – сказал Шэклтон, – что у тебя на этой войне возлюбленный.
– Неужели? – резко ответила Лилит. – Скажи они это мне, я бы им посоветовала держать свои мысли при себе.
Она могла так разговаривать с Шэклтоном; он добивался ее благосклонности и много помогал ей выполнять свои обязанности. Втайне она его презирала, но он распоряжался всей прислугой, и так как мог быть полезен, она давала ему туманные обещания, которые и не думала выполнять.
– Я вот думаю, вернется ли он когда-нибудь? – продолжала Лилит разговор с Амандой.
– Я убеждена, что вернется, Лилит... Если он вернется... что ты будешь делать?
– Откуда я знаю?
– Он очень влюблен в тебя.
– Неужели? В таком случае он странно выражал свою любовь. Ежели б я кого любила, то хотела бы с ним создать семью. Я бы хотела жить с ним в одном доме, а ты, Аманда? А ты?
– Да, – ответила Аманда, отворачиваясь к камину.
– Даже ты, Аманда. А ведь у тебя по-настоящему и мужа-то не было, верно? Я считаю, что это не дело. Я считаю, что это несправедливо. Я считаю, что тебе следовало бы быть хозяйкой великолепного дома... такого дома, как этот, с множеством прислуги.
Широко открыв глаза, Аманда смотрела в камин; она не решалась взглянуть на Лилит, и Лилит, выскользнув из постели, опустилась около Аманды на колени и обняла ее.
– Ман. – Так она называла ее изредка – это имя дал ей Лей. – Ман, если ты когда-нибудь выйдешь замуж, не будет ли так, что мы расстанемся, нет? Мы всегда будем вместе... ты и я, а? Аманда так и не решилась взглянуть на Лилит, она продолжала смотреть в камин.
– Да, конечно, – сказала она. – Так должно быть всегда. Мы всегда будем вместе.
Из другой комнаты за стеной до них донеслось тихое, монотонное бормотание. Жена доктора, выпив, как обычно, разговаривала сама с собой.
– Она долго не протянет, – прошептала Лилит. – Как можно? Она совсем спивается. Я считаю, что это было бы большим избавлением, не думаешь?
– Так говорить нельзя, – резко сказала Аманда. Лилит вскочила.
– Ты права, Аманда. Говорить так нельзя. Так можно только думать!
* * *
Белле стало совсем плохо. Ее кожа пожелтела из-за какой-то болезни печени. Аманда проводила у ее постели дни и ночи. Доктор предписал ей на каждый день небольшое количество виски.
– Постепенно мы сократим дозу, – сказал он. – Она так привыкла к алкоголю, что было бы опасно лишить ее этой привычки.
Целую неделю Белла не вставала с постели и часто плакала от боли и тоски, вызванных болезнью; потом постепенно ее состояние начало улучшаться.
Однажды вечером, когда с ней была Аманда, в ее комнату пришел муж. Он проверил пульс жены и потрогал ее влажный и холодный лоб, после чего сказал Аманде:
– Ей значительно лучше. Я собираюсь дать ей снотворное, чтобы она спокойно спала ночью. Утром, после хорошего ночного отдыха, я полагаю, ее состояние еще улучшится.
Он дал ей снотворное; как уже было однажды, он стоял по одну сторону кровати больной, а Аманда – по другую, наблюдая, как спокойно засыпает Белла.
Хескет улыбнулся Аманде.
– Вы выглядите усталой, – сказал он.
– Я чувствую себя хорошо, спасибо.
– Как вы спали? Я знаю, что вам приходилось вставать часто ночами за последнюю неделю.
– Я хорошо сплю, спасибо.
– Не дать ли вам какое-нибудь средство, чтобы вы заснули быстрее? Что-нибудь успокаивающее и приятное?
– Вы думаете, оно мне необходимо?
– Да, – ответил он. – В виде исключения. Я приготовлю его.
– Спасибо. Я спущусь и возьму его.
– Пойдемте в библиотеку. Я дам его вам, и вы примете его непосредственно перед сном. – В библиотеке он сказал: – Присядьте. Я хочу немного поговорить с вами. – По ее глазам он заметил, что она встревожилась, и быстро прибавил: – Вам нечего бояться, Аманда. Или по крайней мере лишь того, что я могу сказать то, что не должен бы говорить.
– Тогда... тогда мне лучше уйти?
– Нет. Мы должны иногда разговаривать. Вы знаете, что с моей женой?
– Я знаю, что у нее больное сердце.
– Да, сердечные клапаны. Они закупориваются, и ток крови затрудняется. Закупорка постепенно увеличивается; но сердце очень выносливый орган, просто удивительно, как оно снова и снова оправляется.
– А вот эта ее болезнь... она повлияла на сердце?
Он пожал плечами.
– У нее разболелась печень. Нет сомнения, что из-за чрезмерных ее возлияний. Просто удивительно, что у нее хватило сил поправиться. Понимаете, мы сократили количество спиртного, и результат тут же сказался. Она очень крепкая. Она всегда была очень крепкой женщиной... вот только сердце.
– Вы имеете в виду, что она оправится после этой болезни и станет такой же крепкой, как была до нее?
– Я так не думаю. У нее ведь начались боли, знаете ли. И они будут усиливаться из-за болезни печени. Я предвижу, что приступы, подобные этому, повторятся. Закупорка сердечных клапанов скажется на других органах. О, Аманда, – сказал он вдруг, – было бы лучше, если бы она умерла сейчас. Что пользы выхаживать ее во время этих бесконечных приступов, видеть, как ей становится все хуже... наблюдать медленный процесс... ухудшение... так мучительно для нее... и для всех нас?
Аманда поднялась.
– Вам... вам не следует говорить такое.
– Простите меня, – сказал он. – Я устал. Мы оба устали. – Он подошел и остановился перед ней, положив ей на плечи руки; она вздрогнула. – Просто вся эта боль... эти страдания... и эта безысходность кажутся такими бессмысленными.
– Не для нее, – ответила Аманда. – Ей хочется жить.
– Как жить? Как она может хотеть жить, постоянно испытывая боль... нарастающую боль? Почему она так много пьет, как вы думаете? Потому что она устала от жизни... так же устала от жизни, как я.
– Пожалуйста, дайте мне то, что я должна принять, – сказала Аманда. – Мне надо идти. Это все потому, что вы утомлены.
– Я сейчас говорю то, что в мыслях я говорил, Аманда, много раз. Если бы я был свободен... – Он обнял ее, и она замерла на несколько мгновений.
– Мы должны ждать... ждать... – проговорила она, наконец.
– Ждать? – спросил он. – Как долго? Иногда я думаю... Иногда я думаю, как легко было бы...
Она отпрянула и в ужасе взглянула на него.
– Я должен рассказать вам обо всем, что я передумал. Я старался не думать о том, чего мне хочется. Я старался думать о том, что будет для нее лучше. Что это может быть, как вы думаете? Что могло бы быть самым хорошим для нее? Дать ей возможность легко, мирно, безболезненно заснуть... использовать свое умение помочь ей успокоиться? Или поддерживать в ней жизнь... снова и снова возвращать ее к жалкому состоянию, безысходности и чудовищной боли?
– Вы не должны так говорить.
– Я знаю. «Не убий». – Он невесело рассмеялся. – Временами у меня бывает непреодолимое желание нарушить эту заповедь. Чаще всего я понимаю, что законы устанавливаются потому, что они подходят для большинства случаев. Но, Аманда, всегда ли и для всех ли случаев они подходят?
– Я не знаю. Не могу сказать. Вы устали и заработались.
– Нет. У меня сейчас ясная голова. Она мирно спит. Завтра она проснется отдохнувшей. Я дал ей для этого нужную дозу. Если бы я дал ей этого снотворного побольше, она спала бы так же мирно. Разница была бы лишь в том, что назавтра она бы не проснулась.
– Это было бы убийством!
– Так ли это? Если бы я мог сказать себе с чистой совестью, что я думал только о ней, было бы это убийством? Я дал ей лекарство, чтобы временно избавить ее от боли; а если бы я дал ей лекарство, чтобы навсегда прекратить боль?
Аманда схватила его за руку.
– Разве вы уверены, что в этот момент вы думали бы только о ней?
– Я полагаю, Аманда, что да. Если бы она не болела и если бы не вела себя так невыносимо, как ныне, подобные мысли никогда бы ни на мгновение у меня не возникли. Я бы вам сказал: «Вы должны уйти. Оставаться неразумно. Я женат на женщине, которую я ненавижу, но я на ней женат, и так должно быть, пока мы живы». Я бы расстался с вами. Клянусь в этом. В таком случае мой долг был бы ясен. Но это не тот случай. Я наблюдаю, как она страдает... наблюдаю, как усиливаются ее страдания. Едва ли она нас переживет. Мы можем подождать, Аманда.
– Мы должны подождать, – воскликнула она.
Он подошел к столу, и, казалось, обрел привычное для него спокойствие.
– Вы правы, – сказал он. – Я устал. Я наговорил больше, чем следовало бы. Я открылся вам в своих чувствах. Теперь вы знаете, что с того времени, как вы появились в этом доме, я мечтал о другой жизни... о нормальной жизни, разумной и достойной. Этот ребенок... ребенок Лилит... заставил меня осознать, что я хочу детей. Но я женился на Изабелле, и этим все сказано. Я умоляю вас, не уходите. Я умоляю вас, не бойтесь. Оставайтесь в этом доме. Вы для меня большая поддержка. Клянусь вам, что я никогда не сделаю ничего против своей совести.
– Я уверена, что вы все сделаете, как надо. Я никогда ни на секунду в этом не сомневалась.
Хескет дал ей пакет с порошком.
– Выпейте это со стаканчиком воды и тогда будете хорошо спать.
– Спасибо вам.
– Я загляну и проверю, как она спит.
Они вместе поднялись по лестнице. Белла мирно спала. Ее лицо было менее желтым, чем прежде; она еле уловимо улыбалась во сне. Они вышли, и у двери Аманда пожелала ему спокойной ночи.
– Простите мне мои безумные слова, – сказал он. – Я не должен был взваливать на вас свои проблемы.
Поворачивая ручку двери, она ответила:
– Я рада, что вы открыли мне свою душу. Он улыбнулся.
– Спокойной ночи. Спокойной ночи, любовь моя. Аманда вошла к себе в комнату и закрыла дверь. С ее кровати поднялась Лилит, улыбавшаяся с понимающим видом.
* * *
После обострения болезни Беллы прошло несколько недель, она поправилась и, казалось, теперь снова стала самой собой – то болтливой, то агрессивной, то до слез жалеющей себя. Аманду иногда охватывала дрожь, когда она смотрела на эту женщину, на ее пухлые белые руки, которые тряслись, когда она поднимала чашку с чаем, когда украдкой поглядывала в сторону шкафчика. Аманда не могла не думать, не спрашивать себя: как долго?
Самым большим и любимым ее развлечением в это время было учить с Леем буквы. Ему только недавно исполнилось два года, и он был еще мал, чтобы учиться, но Лилит настаивала, а он был очень способным. Каждое утро, пока Белла спала, она и Лилит сидели, бывало, с мальчиком за столом в комнате Аманды, и Аманда писала буквы на грифельной доске. Лей, весь сосредоточившись, слегка высунув язык и зажав в маленькой толстой ручке карандаш, старался эти буквы копировать. Лилит с удовольствием наблюдала, вместе с Амандой наслаждаясь уроками и обучаясь вместе с Леем.
Лилит исполняла свои обязанности и думала свои думы, наблюдая между тем за успехами Лея в учебе, за ухудшением состояния Беллы – потому что она, казалось, приближала своим пьянством очередной приступ, за тем, как росла любовь между Хескетом и Амандой и как трудно им становилось ее сдерживать.
Настал день, когда Аманда сообщила новость Лилит, которая играла с Леем в своей комнате на верхнем этаже дома.
– Лилит, война окончена.
Лилит взглянула на Аманду из-за головы сына.
– Это значит, – сказала Аманда, – что Фрит и Давид Янг приедут теперь домой.
Лилит кивнула. Она неуверенно улыбнулась. Она была бы рада его увидеть, но эта новость не вызвала в ней того ликования, которого она сама ожидала. Она прижалась губами к темноволосой головке сына. Он главное в ее жизни, с жаром думала она, ныне и во веки веков.
Но когда несколько дней спустя родители Давида Янга прислали Аманде письмо, в котором сообщали, что их сын умер от ран в Скутари в последние недели войны, Лилит охватил страх, как бы подобная участь, о чем они пока еще не могли узнать, не постигла и Фрита.
Она все еще не разобралась в своих чувствах к нему.
* * *
Белла лежала в кровати, постанывая. Губы ее горели, а глаза были совершенно безумными; она дышала с большим трудом. Была глубокая ночь, мартовская ночь, ветер завывал за окнами. Доктор сидел у камина и наблюдал за женой.
За последний месяц многое произошло, так как был подписан мирный договор в Париже. Фрит вернется домой, но это будет, разумеется, через несколько месяцев. Он бы очень хотел, чтобы Фрит был теперь здесь. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями. С Амандой он говорить не мог; на его взгляд, все это слишком ее касалось. Когда он был рядом с Амандой, в нем брали верх чувства. А все это он должен обдумать спокойно, здраво и предельно честно.
Хескет был человеком верующим, но не до исступления. Он не соглашался с общепринятыми нормами. По опыту своей профессиональной деятельности он знал, что иногда было необходимо, в чрезвычайных обстоятельствах, действовать против всех установленных правил, годных для обычных случаев. Часто бывало необходимо полагаться на удачу, действовать спонтанно, говорить себе: «В любых других случаях это было бы неправильно, но в данном случае это подходит».
– Хескет... ты здесь, Хескет? Он подошел к кровати.
– Да, Белла.
– Глоток, Хескет. Виски... Он склонился над ней.
– Белла... нет, Белла. Это повредит тебе. Оно слишком возбуждает тебя.
– Мне... мне трудно выносить это, Хескет.
– Я понимаю. Понимаю.
Хескет смотрел на нее сверху и вспомнил, какой она была, когда он впервые встретил ее – веселой, юной, радующейся жизни. Вспомнилось ему, как ухудшалось ее здоровье, как нарастала боль, наложившая безобразную маску на ее красоту. Можно ли было винить Беллу за глупое легкомыслие, за себялюбие и раздражительность. Бедняжка Белла! Ей бы следовало быть другой; ей бы следовало быть терпеливой, а не тщеславной, смиренной, а не легкомысленной.
Он вспомнил один из дней своего детства, проведенного в деревне, в прелестном доме, построенном в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков, в эпоху королей Георгов. Он восхищался своим отцом, как никем другим; именно потому, что его отец был врачом, он тоже стал им; если бы отец был жив, он обратился бы к нему со своей проблемой.
Отец Хескета умер во время эпидемии холеры в 1848 году, когда работал в кварталах бедноты и, в конце концов, заразился, потому что ослаб от изнурительной работы без отдыха и полноценного питания.
День, который теперь вспомнился Хескету, случился почти двадцать лет тому назад, когда его любимый конь Ибрагим упал и сломал ногу. Теперь он вместо Беллы представил себе этого коня, корчившегося на земле в муках. Он вспомнил, как его отец взял пистолет и выстрелил Ибрагиму в голову. Он, Хескет, был тогда неутешным мальчиком, потому что любил своего коня и не понял, почему его надо было застрелить.
– Так было лучше, – сказал его отец.
– Нехорошо убивать животных. Ты так говорил.
– Да, во многих случаях это так. Но подумай, как бы страдал теперь Ибрагим, будь он жив. Представь себе такого коня, как Ибрагим... всю жизнь волокущего ногу. Ни одна лошадь не была бы счастлива в таком положении. Он был бы жалок.
Это было правильно, конечно, это было правильно. Теперь он это понял. А что осталось Белле, кроме нескольких лет страданий?
– Хескет... Хескет...
– Белла, бедная моя Белла.
– Один глоточек, всего глоточек...
– Я дам тебе какое-нибудь обезболивающее, чтобы ты уснула.
– О, Хескет, я хотела бы уснуть навсегда... чтобы никогда не просыпаться.
Она хотела этого. Конечно, она хотела этого. Да и кто бы, окажись в ее положении, не хотел бы?
«Я не могу позволить ей так страдать», – думал он в отчаянии. Это слишком жестоко. Мгновенная резкая боль, как объяснил ему отец, вот и все, что почувствует Ибрагим. Мгновенная острая боль и затем покой.
А Белла даже не испытает этой боли – просто спокойный сон и пробуждение в другом мире.
Хватит ли у него храбрости? Сказано же, что непростительно отнимать жизнь. Но ведь разные способы лечения применяют для разных больных. Каждый случай следует рассматривать отдельно. Он, будучи медиком, знал об этом. И он был в состоянии освободить ее от мук.
Потом он вдруг решился. Ведь он сильный и не трус. Он не боялся сделать то, что он считал правильным. Если бы он не был влюблен в Аманду, был бы он готов сделать подобное? Вот об этом должен он был себя спросить. Если бы он смог ответить на этот вопрос «Да», путь был бы открыт.
Поступил бы он с Беллой так, если бы любил ее так же, как он любит Аманду? Помог бы он Аманде уйти из этой жизни, если бы это она мучилась от боли?
Он подумал, что знает ответ на этот вопрос.
– Хескет... Хескет...
– Я иду, Белла. У меня есть кое-что для тебя, Белла. Его рука не дрогнула, когда он готовил лекарство.
– Выпей это, Белла. Выпей это, дорогая. Оно поможет тебе уснуть... и успокоит тебя...
* * *
Лилит наведалась к себе в спальню проверить, что с Леем все в порядке. Он лежал и спал, лицо его порозовело от сна, а темные волосы, почти такие же кудрявые, как у нее самой, упали на лобик. Он откинул одеяло. Она осторожно укрыла сына и поцеловала его локон.
– Спи спокойно, мое сокровище, – сказала она. У двери она остановилась и оглянулась на него.
– Умный маленький джентльмен! – прошептала она, закрыла дверь и вышла.
В коридоре этажом ниже она услышала голоса и, глядя поверх перил и вниз в пролет лестницы, как это делал Лей, различила голос доктора, хотя его и не было видно. Он разговаривал с Амандой.
– Не входите к ней. Она теперь спит. Боюсь, она очень плоха.
– Я загляну к ней позднее, – сказала Аманда.
– Нет, не надо. Я сам... попозже к ночи. Я надеюсь, что она будет спать, и было бы нежелательно ее тревожить.
Его голос звучал отчужденно, как будто он вовсе и не с Амандой разговаривал. Голоса выдают чувства людей. Обычно, подумала Лилит, я бы сразу узнала, что он разговаривает с Амандой.
Она слышала, что Аманда вошла в свою комнату, и решила спуститься к ней.
– Привет, Аманда.
– Привет, Лилит.
– Ты собираешься пойти в соседнюю комнату?
– Нет. Она спит.
– Это хорошо. Отдохнешь немножко.
– Да. Ее не следует беспокоить, как сказал доктор.
– Надо думать, он ей дал что-нибудь, чтобы она спала.
– Я думаю, дал. Лей спит?
– Да. Сбросил, конечно, одеяло. Как ты думаешь, когда он сможет читать?
– Совсем скоро, как мне представляется. Этому быстро учатся. Он способный и, что более важно, внимательный.
– Я бы хотела, чтобы он стал врачом, когда вырастет.
– Это замечательная профессия.
– Да. Я бы пожелала ее Лею. Я хочу, чтобы он стал врачом и джентльменом. Ну и ветер завывает сегодня вечером!
– Настоящий мартовский ветер! Неважно. Скоро весна.
«Сижу здесь, – думала между тем Лилит, – веду пустопорожние разговоры и все время прислушиваюсь к звукам в соседней комнате. Почему он так холодно разговаривал с ней, так отчужденно? Может, он разлюбил Аманду?»
* * *
Лилит сказала:
– Доброй ночи, Аманда.
– Доброй ночи, Лилит.
Лилит вышла в коридор. Газовые лампы горели вполсилы. Было уже почти десять часов, и дом затих. Где был доктор? В библиотеке?
Лилит подошла к двери комнаты Беллы и прислушалась. Внутри было тихо. Она осторожно открыла дверь. В камине горел огонь, газовая лампа слабо светилась; женщина на кровати лежала очень тихо.
Лилит подошла к кровати.
– Мадам? – прошептала она. – Вы звали меня, мадам? – Она посмотрела на Беллу. – Я... я подумала, что вы меня зовете.
Она придвинулась ближе и взглянула на бледное лицо женщины. Потом она наклонилась над ней. Ее внимание привлек запах – странный аромат, слабый, но характерный. Это не был запах вина или спиртного напитка. Где она уже видела прежде это странное выражение лица?
Трудно было понять, дышит ли Белла. Внезапно Лилит охватила паника. Она не хотела, чтобы ее застали в этой комнате. Заторопившись, она на цыпочках устремилась к двери и открыла ее. Украдкой оглядев коридор, она убедилась, что ее никто не видел, и помчалась в комнату, где мирно спал ее сын.
Лилит не могла заснуть почти до утра: Ее разбудил Лей, забравшись к ней на кровать и прокричав в самое ухо:
– Мама! Мама! Просыпайся. Уже утро.
Она проснулась, встревоженная странными снами и странными мыслями.
– Внизу шумят, – сказал Лей. – Все рано встали. Прислушиваясь, она села в постели. Она поняла, что означала непривычная суета – хозяйка дома умерла.
* * *
Вечером того же дня Лилит укладывала Лея в постель, и он ей сказал:
– Мама, ты такая молчаливая.
– Неужели, любовь моя?
– И все сегодня чудные.
– Правда, любовь моя?
– Никакие буковки на доске не писали. Ман сказала, что не сегодня.
– Неважно. Завтра какие-нибудь попишешь. Он встал у кровати на колени и помолился.
– Господи, благослови мою маму и Ман и всех моих друзей... и сделай меня джентльменом... аминь. – Лилит укрыла его одеялом.
– Ну, не раскрывайся. Вот хороший мальчик.
– А ты почему дрожишь?
– Дрожу? Вовсе нет.
– Дрожишь. Дрожишь.
– А, это? Это просто ради шутки. Он начал трясти рукой.
– Нет, нет, – сказала она. – Только не ты, Лей. Ты не должен трястись. Теперь лежи спокойно и засыпай.
– А ты придешь взглянуть, укрыт ли я? – спросил он.
– Думаю, что да.
Она сидела у кроватки и смотрела на него. «Все, что я делаю – для него – думала она. – Все – ради него. Я бы ради него все сделала».
Когда он уснул, она поднялась и тихонько подошла к зеркалу. Она едва узнала себя – такой она была бледной и так блестели ее глаза. «Я похожа на большую грешницу», – решила она. Такой она и была. Но ее это не волновало. Это ради него... ее дорогого. Все, что бы она отныне ни сделала, все ради него, любимого, дорогого ребенка.
Лилит спустилась по лестнице и постучала в дверь библиотеки. Она знала, что он должен быть там, знала и то, что он будет один. Ожидая приглашения войти, она отдавала себе отчет, что идет на риск. Она рисковала всем. Он мог оказаться умнее Лилит. Действиями их обоих управляла любовь; любящие люди – сильные люди, она знала это. Он может сказать ей: «Соберите все свои вещи и немедленно оставьте этот дом». Но она была сильной и дерзкой; а вот если бы она была еще и умнее, ей бы все удалось, она не сомневалась в этом.
Хескет поднял от стола взгляд и посмотрел на нее; она заметила, как он изнурен.
– Лилит! – несколько удивившись, сказал он. Она приблизилась к столу.
– Мне надо перемолвиться с вами словечком, – объяснила она. – Это про вашу жену.
Он очень испугался, но заметить она это смогла, лишь увидев, как побелели суставы его пальцев, когда он схватил карандаш, лежавший на столе.
– О моей жене? – спросил он.
Она нерешительно кивнула; во рту у нее так пересохло, что она боялась, что не сможет говорить.
– Я... я не думаю, что она умерла своей смертью.
Теперь она увидела, как побелело его лицо и взгляд стал явно испуганным.
– Вы... не думаете, что она умерла своей смертью?
– Нет. По сути, я в этом уверена.
– С какой это стати... вы могли вообразить такое? Я врач. Я знаю причину ее смерти.
– Да. Я думаю, знаете, – ответила Лилит. – Я заходила в ее комнату вчера вечером. Я проходила мимо ее двери и почувствовала что-то неладное, поэтому я вошла. Я думаю, ее отравили.
– Вы думаете, что ее отравили! – Он был все-таки состоятельным, обеспеченным человеком, известным врачом; она всего лишь служанка. Он чувствовал свое преимущество; но он не знал, как она решительна, как умна. – Вы разбираетесь в этих вещах?
– Да.
– О? – В его голосе появилась жестокость. Он собирался сказать ей, что не потерпит ее дерзости.
– Я видела малышей, которые спали после успокоительных капель Годфри. Всегда было видно, что это за сон. Да и запах тоже. Это было какое-то лекарство. А один раз я видела малютку, которому дали слишком большую дозу. Он был мертвый. Я помню, как он выглядел... какого был цвета... и этот запах. Я всегда помнила запах. Я его вспомнила, когда была в комнате вашей жены вчера вечером.
– Вы правильно поступили, придя ко мне, Лилит, – сказал он. – И по поводу лекарства вы правы. Моя жена принимала лекарства. Ей был необходим сон. Очень необходим. А умерла она от осложнений, вызванных гиперемией легких, повлекшей за собой остановку сердца.
Лилит была обескуражена. Он говорил так убедительно. Он никогда не простит ей этого. Она сваляла дурака, под благовидным предлогом он ее уволит, и она никогда не добьется для Лея того, чего хотела. Возможно, он прав. Теперь Лилит осознала, что придумала все на основе догадок, на своем понимании человеческой природы, на том, что она узнала о его чувствах к Аманде. Она должна сделать еще шаг, собраться с духом и сделать, потому что зашла слишком далеко и отступать нельзя.
– Ну, ведь все выяснится, что это было, при вскрытии, верно, сэр?
– При вскрытии? – удивился он. – Никакого вскрытия не будет. – Теперь тон его стал оборонительным. Она была права; теперь она была в этом уверена.
Он продолжал:
– Абсолютно ясно, отчего умерла моя жена.
– Они вам на слово поверят?
– Несколько моих приятелей видели ее, осматривали, старались лечить, как могли. И другие подтвердят, что она умерла естественной смертью... можно сказать, что на самом деле ее смерть не была неожиданностью.
– Но, – лукаво сказала Лилит, – если вскрытие все же будет... я помню, что говорили о том малыше. Говорили, что он умер от слишком большой дозы. Ну, мать его не понимала. Она просто хотела, чтобы он не плакал. Она не понимала, что это была большая доза. С врачом ведь не так. Он бы понимал...
– Куда вы клоните? – резко спросил он.
Лилит всегда помнила Джоза Полгарда и то, сколько пользы извлекла она из встречи с ним. От этой встречи тоже будет польза.
– Я думаю, что вы дали своей жене слишком большую дозу лекарства, потому что, ну... возможно, потому что вам не хотелось видеть, что она страдает, и, возможно, потому...
– Как вы смеете? – воскликнул он. – Как вы смеете говорить подобное?
– Потому что это правда, – ответила она. И она знала, что так оно и было, так как он выдал себя.
– Вы соберете свои вещи и немедленно покинете этот дом.
– Нет, – сказала она. – Нет. Послушайте меня. Вы должны выслушать меня. Я считаю, что вы поступили правильно. Мне ничего не надо... для меня. Правильно, что вы так поступили. Нельзя было позволять ей страдать... и вам страдать... и Аманде страдать. Она была бесполезным человеком... ни себе, ни людям. Я знаю, что вы хороший человек... подходящий человек для Аманды... И я знаю, почему вы это сделали. Но ведь сделали же. И если мне придется оставить этот дом и уехать, то я до отъезда кому-нибудь расскажу. Тогда они ее вскроют и разузнают, верно? Я этого не хочу. Это было бы во вред Аманде. Я Аманду люблю... после Лея я ее люблю сильнее всех на свете. Я не хочу ее обижать. Я хочу ей счастья. Для себя я ни о чем не прошу. Только для моего мальчика. Я хочу, чтобы он всегда жил в этом доме... не как сын служанки... но просто как будто он ваш мальчик. Только этого я и хочу. Я хочу, чтобы он был воспитан с детьми, которые будут у вас с Амандой. И я хочу жить здесь с ним. Я кузина Аманды и ее золовка. Я могла бы быть экономкой... компаньонкой... родственницей Аманды. Вы понимаете, что я имею в виду. Я не хочу, чтобы он рос, сознавая, что его мать – служанка, и я хочу, чтобы он был образованным. Это все ради него, как вы понимаете. Я хочу, чтобы он был образованным, как джентльмен... так, чтобы никто не увидел разницы.
– Думаю, – сказал доктор, – что у вас легкий приступ истерии. Присядьте и постарайтесь успокоиться.
Лилит села и поглядела в его глаза своим искрометным взглядом.
– Вы переутомились, – продолжал он. – Вы хорошая мать, и мальчику в каком-то смысле повезло. Я полагаю, что вы из-за него очень волновались. Вы повидали нищету и горите желанием, чтобы он ее избежал. Это достойно похвалы, думается.
Он смотрел куда-то поверх ее головы, и его лицо было мертвенно бледным. Она не могла не восхищаться им и завидовала его выдержке.
– Надеюсь, – сказал он, – что вы никогда и слова не скажете миссис Треморни об этих смехотворных обвинениях.
– Я ничего не говорила, – пробормотала она. – И я никогда ничего не скажу... если вы сделаете так, как я говорю.
Он поднял руку, чтобы она молчала.
– Вы волнуетесь из-за мальчика. Не думайте, что мне это непонятно. Вы считаете, что он достоин того, чтобы получить образование и воспитываться в благополучной семье. Мне и самому приходило это в голову.
Лилит кивнула, и ее сердце наполнилось вдруг ликованием и восхищением этим человеком, потому что она поняла, как он собирается разрешить создавшееся положение.
– Как вам известно, мы с ним стали друзьями. Я частенько думал, что бы я мог для него сделать. Имейте в виду, что ваша абсурдная выходка заставила меня усомниться в том, что вы подходите на роль опекуна над этим мальчиком.
Ее глаза сверкнули.
– Никто, кроме меня, не будет его опекуном.
– Это естественное материнское чувство, и я знаю, что вы самая хорошая мать. Я намеревался позднее сделать вам предложение в том смысле, чтобы помочь мальчику получить образование. Она спросила тихо:
– Позволить ему жить в этом доме! Воспитать его как одного из собственных детей!
– Полагаю, что до этого могло бы дойти. Я, однако, думаю, что должен вас уволить в силу вашего возмутительного поведения.
– Надеюсь, вы этого не сделаете, – робко сказала она, но взгляд Лилит при этом был угрожающим, противореча ее тону.
– Мне не хочется поступать так. Я знаю, что вы сделали для миссис Треморни и что вы значите друг для друга. Мальчик является ее крестником. Это само по себе заставило бы меня желать сделать для него все возможное.
Лилит кивнула. Она победила. Чтобы он там ни говорил, она своего добилась.
– Должен вам сказать, – продолжил он, – что если я когда-нибудь еще раз услышу эти смехотворные выдумки или до моих ушей дойдет, что такие разговоры велись, то я немедленно заподозрю и обвиню вас, ибо я уверен, что никого, кроме вас, нельзя будет обвинить в подобном искажении истины. Тогда вы сразу же покинете мой дом. Если вы пожелаете взять мальчика с собой, то это будет ваше дело. Если бы вы его оставили, то могли бы быть уверены, что я о нем позабочусь.
Лилит сказала:
– Я никогда не шепну ни словечка про это. Клянусь. И он будет здесь, и я буду с ним, и у него будет все... как если бы он был вашим собственным сыном.
Он медленно покивал головой, а Лилит неожиданно закрыла лицо руками и расплакалась. Она не понимала, почему это случилось, разве что от наступившего облегчения после всех страхов и напряжения, не покидавших ее с тех пор, как она оставила дом мужа.
Доктор положил руку ей на плечо, она подняла к нему лицо и начала смеяться.
– Прекратите это немедленно, – потребовал он.
Лилит в изумлении смотрела на него. Ведь она победила, но он так ловок, что кажется, победил он.
Теперь он вполне успокоился, успокоился и ничего не боялся, и она поняла, что он верил: то, что он сделал, было правильным, потому что он был хорошим человеком. Только добропорядочный человек, рассудила Лилит, мог бы выглядеть так, как выглядит он, сделай он то, что сделал этот доктор.
– Лилит, – тихо сказал он, – мне нет нужды говорить вам, что вы вели себя гадко – преступно, по сути. Возможно, было бы разумнее вас уволить, пусть и не обвинив вас в попытке шантажа. Но я хочу вам сказать, что понимаю, что все, что вы сделали, объясняется вашей любовью к сыну и желанием обеспечить ему достойную жизнь. Посему я не думаю, что вы полностью не правы, хотя многие люди сказали бы, что полностью. Важен мотив. Вы пытались меня шантажировать, а это преступное деяние. Если бы вы требовали у меня деньги, то я бы, не колеблясь, передал вас в руки полиции, но мотивом вашего поступка была любовь к сыну. Вы боялись за будущее своего сына. Я вас понимаю. Мои взгляды другие люди могут не разделять, но они таковы, они мои, и я им следую. Я вижу вас в другом свете, потому что понимаю ваши побуждения. Не бойтесь. У вашего сына будет лучшее, что я смогу ему дать; а так как я против разлучения матери с сыном, то вы останетесь с ним здесь. Теперь идите. – И прибавил: – Идите к себе. Отдохните и успокойтесь.
Лилит вышла не мешкая. У себя в комнате она обняла спящего сына.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория

Разделы:
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Ваши комментарии
к роману Страстная Лилит - Холт Виктория


Комментарии к роману "Страстная Лилит - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Rambler's Top100