Читать онлайн Страстная Лилит, автора - Холт Виктория, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Страстная Лилит - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Страстная Лилит - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Страстная Лилит

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

Небо начинало светлеть. Аманда, лежа на полу мансарды, в которой она жила с Лилит, наблюдала, как свет пробивался сквозь крошечное окно. Свободная жизнь началась неделю назад.
Мансарда продувалась насквозь; обои отставали от стен, и потолок был весь в трещинах; единственное маленькое окно открывалось с трудом, и еще сложнее было его закрыть, если его все же открывали. Убранство комнаты состояло из двух матрасов – ее и Лилит, – небольшого умывальника и двух стульев. Все это было весьма убого, но она не чувствовала себя несчастной, потому что каждый день случалось что-то новое; она никогда не могла ничего предвидеть. С тех пор как девушка оказалась в Лондоне, Аманда то восхищалась, то возмущалась; она была абсолютно свободна, но эта свобода ее пугала.
Она смогла различить очертания лежащего на полу пакета и улыбнулась, разглядев его. Она с нетерпением ожидала, когда совсем рассветет и она сможет открыть этот пакет; ей хотелось показать другим, что она может стать одной из них.
Этот столичный город, как и сказал Фрит, был по-настоящему удивительным местом; но Аманда знала, что она и Уильям воспринимали его иначе, чем Лилит и Наполеон. Аманде он казался женщиной с обезображенным язвами лицом, но роскошно одетой и усыпанной сверкающими драгоценностями; именно эти контрасты, видные повсюду, пленяли и ужасали ее.
В то раннее утро она вспоминала эту неделю свободы, начавшуюся с бегства из Корнуолла. Она заново переживала их побег, как делала это уже не однажды за последние дни: быстрые сборы и записку родителям, объяснявшую причину ее побега, последнюю встречу с Лилит, а потом с Уильямом, прятавшимся вместе с Наполеоном в морвалском лесу. Несколько часов они шли не останавливаясь, и, лишь уйдя на много миль от Лу, усталые и обессиленные, они уговорили возчика подвезти их до места, где они смогли сесть в «Волшебную карету», транспортное средство для перевозки рабочих, увезшую их из Корнуолла.
Как интересно было ехать впервые по железной дороге! Глаза Лилит горели, как темные драгоценные камни, на которые упал луч света; она без умолку, возбужденно и благоговейно говорила о Лондоне; довольно странно, подумала Аманда, но своим поведением она напоминала рыцаря, направившегося искать мифическую чашу Грааля. Малыш Наполеон был почти так же счастлив, как и Лилит, хотя и не говорил об этом. Если даже и придется ему в этом городе столкнуться с голодом и трудностями, то с ними он уже близко знаком, а близкое это знакомство породило безразличие к ним. Он походил на раба, сбросившего оковы и наконец освободившегося. Уильям же был слишком серьезным, поэтому не разделял беспечного оптимизма своей сестры; он тревожился из-за Аманды. Как могли они знать, что ждет их в этом городе? И что может случиться с такой леди, как Аманда, привыкшей к роскоши? Аманда понимала, как Уильям тревожился из-за нее.
А как они хохотали, когда их болтало в железнодорожных вагонах! А как они замерзли, совершенно не защищенные от ветра!
Потому что, хотя крыша у вагона и была, он напоминал повозку для перевозки скота, будучи открытым с боков. Аманда, закоченевшая от холода, мельком подумала о том, как бы путешествовали по железной дороге Фрит и Энтони; они бы поехали в первом классе, на мягких сиденьях, удобно вытянув ноги. Так бы путешествовала и она, оставшись с родителями или с Энтони. Но что такое замерзшие конечности в сравнении с той дрожью от страха, которую всегда вызывал в ней отец? Что такое небольшая вагонная качка в сравнении с ужасом, вызываемым Энтони?
«Свобода! Свобода! Свобода!» – выстукивали колеса вагона; чувство свободы было удивительным, оно вселяло радость.
Сразу по прибытии в Лондон Аманда была поражена контрастами – роскошью и нищетой, великолепием и мерзостью запустения, обилием продуктов в магазинах и умирающими от голода на улицах людьми. Да и в самой Аманде боролись противоположные чувства – наслаждение и ужас.
Это был год Всемирной выставки, и улицы были переполнены иностранцами со всего света: индусами в изукрашенных драгоценностями тюрбанах, китайцами с косичками, африканцами в развевающихся одеждах. По улицам выстраивались кареты, а в Гайд-парке по дороге к Хрустальному дворцу разодетые женщины и щеголеватые мужчины устраивали веселые пикники с жареными цыплятами и шампанским. На них глазели бедняки – босоногие, в лохмотьях и вшивые, – хватая кости, вышвырнутые из карет; они дрались из-за этих объедков и за возможность подержать под уздцы лошадей, чтобы заработать таким образом один пенс. Окна всех зданий были украшены флагами, а все дороги, казалось, вели к тому широкому проезду, с одной стороны которого располагались огромные усадьбы Эннисмор-хаус, Парк-хаус и Гор-хаус, а с другой высился громадный сверкающий дворец из стекла. Вдоль всего проезда собрались все жаждущие выгоды от великого события в истории Англии. Изобилие фруктов и имбирного пива предлагалось с прилавков и ручных тележек, под которыми шныряли уличные мальчишки, пытаясь отыскать хоть что-нибудь; тут же вились карманники и пытавшиеся обмануть доверчивых людей мошенники. Играли шарманки, танцевали уличные плясуньи, плакали дети, выпрашивая красные, белые и голубые значки на отвороты своих пальто или веселые картинки с выставки на память. Они видели людей среднего достатка, приятно проводивших время на траве перед дворцом, или шедших отдохнуть в саду усадьбы Гор-хаус, или спешивших на ипподром «Бэтти», сооруженный около широкой аллеи в парке Кенсингтон; увидели они и «показ мод» в субботу ближе к вечеру, когда на выставку пускали лишь обладателей пятишиллинговых билетов или абонементов. В Лондоне, как и в Корнуолле, существовало строгое деление на классы, державшиеся друг от друга особняком. Никогда еще Аманда не видела ничего подобного этим улицам столицы с их красочностью и запущенностью, с их богатством и нищетой; этот вездесущий контраст то воодушевлял ее, то вдруг приводил в безысходное уныние, потому что тогда ей думалось, что этот огромный город и сам, как хрустальный дворец, был построен над выгребной ямой.
Аманда теперь вспомнила тот легкий шок, который она пережила, оказавшись на вокзале в Лондоне; он был связан с осознанием того, что она перешла на другую ступень социальной лестницы. На платформе висело объявление, гласившее: «Служащим компании строго запрещено переносить вещи пассажиров вагонов-платформ». Она была рада, что единственная из своих спутников могла его прочесть. Оно было знаменательным. Оно явилось приветствием для нее по случаю ее перехода в новый для нее класс; оно было нормой для того времени. Богатство почиталось, бедность считалась постыдной.
Свою первую ночь в Лондоне они провели в гостинице около вокзала, но они все понимали, что не могут себе позволить и дальше такую расточительность. Им повезло, потому что на следующий день после приезда они нашли дешевые комнаты; и лишь позже, когда начали понемногу разбираться в городе, в котором оказались, они поняли, какой это было для них удачей.
Все началось с того, что, когда они вышли из гостиницы, Аманда заметила слепца, пытавшегося перейти улицу в опасном из-за большого количества экипажей месте. Уильям поспешил ему на помощь, а человек разволновался, когда услышал их разговор. Они из провинции, определил он. Он поинтересовался, кто они такие и что здесь делают. Молодые люди отвели его на постоянное место торговли на Оксфорд-стрит, где его ждала жена. Она принесла ему на продажу букетики роз и незабудок, сделанные ею из шелка.
Как и ее муж, она проявила к ним интерес, а когда услышала, что они нуждаются в жилье, заволновалась.
Женщина жила с семьей – со своей матерью, отцом, мужем и сестрой – в небольшом доме недалеко от Тичфилд-стрит. У них есть две прекрасные мансарды. Плата совсем небольшая – всего три шиллинга и шесть пенсов в неделю. Дешевле найти невозможно, верно?
Вот так сразу же по прибытии они нашли подходящее жилье, которое не должно было стать слишком обременительным для их скромного капитала.
Мастерица по изготовлению цветов из шелка и ее муж стали их лучшими друзьями. Большую часть дня женщина проводила в своей комнате, так как не меньше четырнадцати часов в день Должна была отдавать работе, чтобы, если погода бывала хорошей, они с мужем могли бы заработать вдвоем десять шиллингов в неделю. Большую часть своих изделий она сдавала в магазины, где, как она рассказала Аманде, ей платили семь пенсов за фиалки, а за хорошие розы она могла получить до трех шиллингов.
Если Аманда переживала за бедняков Корнуолла, то как должна была она жалеть бедняков Лондона! Но вскоре она обнаружила, что эти люди не нуждаются в жалости. Они презирали ее в силу своего характера; так они защищались от мира – гордостью и заразительным и непобедимым юмором. На лондонских улицах трагедия быстро сменялась смехом. Даже попрошайки на перекрестках не поддавались печали, несмотря на распухшие, больные ноги в ссадинах, не мытое годами тело и жалкие лохмотья на нем. Уличные торговцы, пытавшиеся сбыть прохожим свой товар, сыпали прибаутками; даже пьянчужки, вываливающиеся из винных и пивных лавок, открытых весь день, распевали песенки. Дети, поджидавшие родителей у дверей этих лавок, прыгали, танцевали, дрались и смеялись вопреки всем бедам.
Так же вели себя и люди, в доме у которых они теперь жили. Кроме Доры, мастерицы, и ее мужа Тома, в доме жили мистер и миссис Мерфи, родители Доры, которые зарабатывали несколько шиллингов в неделю продажей листков с народными песенками, кресс-салата, рыбных и фруктовых пирогов, и сестра Доры, Дженни, шившая мужские сорочки. Эта семья была до крайности бедна, но все ее члены обладали характерными свойствами лондонской бедноты – мужеством, терпением и стремлением не поддаваться тяготам жизни.
Очевидной была необходимость зарабатывать деньги. Чем бы могла заняться Аманда? Она могла бы шить. Как она теперь сожалела, что не занималась рукоделием упорнее, как требовали от нее мать и мисс Робинсон!
Что же, теперь она собирается зарабатывать деньги. В пакете на полу были рубашки, которые ей принесла Дженни. Она должна была пришить к этим рубашкам пуговицы, которые тоже были в пакете, а когда она пришьет пуговицы на сто сорок четыре рубашки и отнесет их обратно на фабрику, то должна будет получить за свои усилия три пенса. Ей повезло, потому что Дженни работала на фабрике уже много лет и с нее не потребовали залог, чтобы унести эти рубашки домой.
– Понимаете, я отвечаю за работу, – сказала Дженни, гордясь этой ответственностью.
В этом удивительном городе они пережили несколько по-настоящему приятных моментов. Они видели Хрустальный дворец, хотя и не могли позволить себе заплатить шиллинг, чтобы попасть внутрь в те дни, когда туда пускали низшие классы. Но необыкновенное удовольствие доставляло стоять у дворца и смотреть на него, пусть и со стороны. Вчетвером они в субботу вечером несколько часов провели на соседнем рынке, выглядевшем совершенно фантастически в свете мерцающих газовых ламп, масляных ламп и свечей, освещающих прилавки. Им показалось, что уличные торговцы выкрикивают что-то на иностранных языках; невозможно было очутиться там и не поддаться всеобщему возбуждению, не радоваться, увидев это впервые, не стараться Что-то выгодно купить. Продавали рыбу, горячие пироги, яблоки, чашки, блюдца, поношенную одежду; работали лавки мясников, бакалейщиков и аптеки с витринами, уставленными бутылками с подкрашенной водой. Всюду было полно попрошаек – слепых, инвалидов или просто в лохмотьях. Вразнос продавали кресс-салат, апельсины, желтофиоли и лаванду. У прилавка они выпили по чашке кофе с сандвичами с ветчиной, развлекая продавца своим непривычным для него выговором и позабавившись его лекцией о том, какие зловредные типы норовят попасть в большой город.
Повезло и другим из их компании, а не только Аманде с ее сорочками. Наполеон получил шиллинг на вокзале за то, что поднес какому-то джентльмену пакет. Он принес монету домой, и она казалась целым состоянием. Уильям слушал в парке речь чартиста
type="note" l:href="#n_7">[7]
, и с тех пор глаза его блестели; Лилит, услышав игру шарманки на Кенсингтон-роуд, недалеко от Хрустального дворца, станцевала под эту музыку, а несколько человек остановились посмотреть на нее, посмеялись и бросили ей немного медных монет. Так что у них у всех создалось впечатление, что улицы этого города все же вымощены золотом, и если очень постараться, то можно его найти.
– Если, – сказала Лилит, – мы совсем обеднеем, если будем страдать от голода, я думаю, Фрит нам поможет.
– Но мы не знаем, где он, – ответила Аманда.
– Ты могла бы написать Алисе. Ведь послать письмо стоит всего лишь один пенс. Ты умеешь писать письма.
– Я и не подумаю писать Алисе. Я убежала из дому и оборвала все связи.
– Ну не с Фритом же. Напиши Алисе. Думаю, ей бы хотелось знать, где ты.
– Не стану я делать ничего такого. Это озадачило бы ее. Кроме того, дало бы ей понять, где мы находимся. А что, если мой отец приедет сюда?
Лилит вынуждена была признать, что это создало бы трудности. Джоз Полгард мог прослышать и приехал бы в Лондон. Лилит перестала уговаривать Аманду написать Алисе, но Аманда знала, что она не перестала думать об этом.
Но вот взошло солнце и настало время подниматься и начинать новый день. Это был первый день, когда Аманде не надо было выходить из дому вместе со всеми. Ее переполняли гордость и счастье оттого, что ее ждала работа.
За завтраком в комнате у девушек каждый получил по кусочку хлеба и по одной печеной картофелине. Все говорили о том, что они собираются делать.
Уильям должен был продавать кресс-салат. Аманда догадывалась, что он пойдет поближе к парку в надежде услышать другие выступления.
Лилит начала напевать одну из песенок, которые намеревалась потом исполнять на улицах. Она пела их на собственные мелодии и танцевала при этом. Супруги Мерфи сказали ей, где можно купить листки с песенками за четверть пенса; перепродавали они их за полпенса. Лилит самонадеянно просила за свои песенки целый пенс, потому что, как она говорила, она не только пела, но и танцевала, продавая их; как ни странно, она часто получала пенс и уже начала зарабатывать больше старика, научившего ее торговать. Ее забавные гримасы, непривычный акцент, живость и обаяние уличной девчонки привлекали Людей; все это заставляло их смеяться, а смех на этих улицах ценился превыше всего. Люди готовы были платить за то, чтобы посмеяться, и Лилит поняла, что у нее есть уловка, как выудить деньги из их карманов. Она стала главным кормильцем в их маленькой группе, обнаружив, что может зарабатывать десять шиллингов в неделю – зарабатывать легко и приятно, – столько же, сколько зарабатывали вместе искусная мастерица делать цветы из шелка и ее муж. Лилит заважничала. Она стала главной в их компании и поняла, что, несмотря на внешность чужеземки и непривычный акцент, близка лондонцам. Она не глупее их и такая же смекалистая, а вот трем другим смекалки не хватало. Лилит быстро освоилась в этом лабиринте улиц и уже знала их, как сельские тропинки, знакомые с детства.
Наполеон приобрел метлу и был счастлив. Известность как подметальщик он пока не приобрел, но у него был свой участок, а почтенный подметальщик перехода на Риджент-стрит позволял ему работать на своем переходе во время своего отсутствия в течение двух-трех часов каждый день. Для Наполеона это было увлекательной игрой; он никогда не знал, когда ему заплатят за работу, но он всегда помнил человека, давшего ему шиллинг, и таков был его характер, что каждое утро перед выходом на работу он был убежден, что днем ему повезет и он принесет в казну еще один шиллинг и что каким-то чудом в этот день ему достанется собственный переход.
Аманда не сожалела, что завтрак закончился и они разошлись по своим делам. Она взяла пакет, развязала его и приступила к работе.
Утром к ней заглянула Дженни, чтобы посмотреть, как ей работается, и поморщилась слегка, увидев пришитые пуговицы.
– Не следует притягивать их так плотно, дорогуша, от этого собираются морщины вокруг. И за эти складочки они не платят. Или меньше платят. Вам следует быть аккуратнее. Смотрите. Дайте я покажу вам.
Она присела ненадолго и пришила несколько пуговиц своими ловкими пальцами; Аманда устыдилась, увидев ее скорость, напомнившую ей образец вышивки Марты Бартлетт, законченный в 1805 году и сохраняемый для Аманды в качестве примера.
– Вам ведь надо делать свою работу, – сказала она.
– Вы правы, дорогуша. Нельзя терять время, пока светло. Когда закончите работу, дайте мне поглядеть на сорочки, и я вам скажу, какие надо переделать. А сомнительные сложите в середину пачки. Тогда их могут не заметить. Хотя к новичкам они особенно придирчивы.
– Я никогда не смогу работать так быстро, как вы.
– Господь с вами, это придет со временем. Хрустальный дворец не за день построили, любушка.
– Не могла бы я... принести их вниз к вам в комнату и работать с вами? Мы могли бы во время работы поболтать. Я была бы рада.
– Я поднимусь сюда, – сказала Дженни. – Здесь светлее.
– Пожалуйста, приходите. Я буду так рада.
Дженни принесла свое рукоделие в мансарду и, в то время как Аманда пришивала пуговицы, принялась делиться с ней воспоминаниями о своем прошлом. Она рассказала, как была в учении у портного.
– Это была тяжелая жизнь, дорогуша... хотя сперва я думала, что она будет хорошей. Я ведь и жила у него. Здесь, говорила я себе, тебе обеспечен обед, джин, и ночлег. Но работа-то была сдельной. Понимаете, если заказ был срочный, то мы работали над ним вдесятером. Вообще-то портному хватило бы и пятерых работниц, если бы не эти срочные заказы. После них работы не было, а мы платили за жилье и еду... так что, когда снова появлялась работа, вся плата наша за нее уходила за уже съеденную пищу и постель, и никакого заработка мы не имели, работали ни за что. Это была тяжелая жизнь. Да ведь, сказала я себе, лучше тебе стать самостоятельной, Джин. Так и повелось. Но работа с этими сорочками... Вам за нее надо держаться, чтобы хоть что-то зарабатывать.
– Как это неправильно! – воскликнула Аманда. – Как несправедливо.
– Да, дорогуша, думаю, это так... Но портной, бывало, говорил, что за свой товар нужно назначать правильную цену, иначе его не продать. А если люди хотят получить заказанные вещи быстро, тут уж делать нечего, нужно в лепешку расшибиться, но выполнить заказ в срок.
Дженни с покорным видом работала иглой, а Аманда рассуждала совсем как Уильям:
– Если бы люди могли объединиться. Если бы только можно было что-то исправить... Если люди хотят, чтобы для них что-нибудь было быстро сделано, они должны больше платить. И цены следует поднять, чтобы работающие люди зарабатывали достаточно для того, чтобы покупать себе еду и иметь приличное жилье.
– Эй, дорогуша, вы себе палец укололи. Смотрите! Вы запятнали кровью ту сорочку. Им это не понравится. Знаю случаи, когда они не платили за сорочки, на которых оказывались пятнышки крови. Но это внизу, на спине. Я покажу вам, как ее свернуть, чтобы было незаметно. Ах, храни вас Боже, не уколитесь еще раз... а то ничего не заработаете.
Пришивание пуговиц на сорочки, как оказалось, требовало навыков. Аманда усердно трудилась. Деньги, которые она получит за сорочки, будут первыми заработанными ею деньгами, а то она одна из их компании ничего до сих пор не внесла. Аманда могла утешить себя тем, что привезла с собой денег больше, чем другие; привезла она также и одежду, которая согревала их ночами и которую Лилит с удовольствием носила днем; но все равно ей очень хотелось зарабатывать деньги самой, как и ее друзья.
Только к четырем часам Аманда пришила все пуговицы.
– Я расскажу вам, куда их отнести, – сказала Дженни. – Я бы отнесла их сама, но у меня еще много работы. Прямо из переулка выходите в сторону Тичфилда и дальше к Оксфорд-стрит, поверните налево и, перейдя через дорогу, идите дальше прямо к Дин-стрит. Идите по ней до первого поворота налево, потом повернете направо и увидите Фиддлерс-корт, там и будет та лавка. Такое высокое здание... высокое и узкое. Ошибиться невозможно.
Аманда завернула сорочки и вышла из дому.
Народу на улицах было пока еще не так много, как будет несколько позже, когда на них выйдут продавщицы и подмастерья размять ноги, когда клерки закончат свою работу и присоединятся к потокам экипажей и пешеходов, устремляющихся, как обычно, в сторону Гайд-парка.
Следуя указаниям Дженни, она вскоре пришла к Фиддлерс-корту, небольшому и затхлому месту с высокими домами, которые, казалось, смыкались вверху, чтобы пропустить как можно меньше воздуха. Несколько чумазых детей сидели на корточках на булыжной мостовой, а другие качались на веревке, которую они привязали к фонарному столбу.
Она тотчас узнала нужную ей лавку, потому что в ее витрине лежали стопки сорочек. Она робко приблизилась и заглянула в окно полуподвального этажа, где смогла разглядеть женщин, работающих за столами. Внизу было темновато, и некоторые из женщин держали ткань прямо возле своего носа. Аманда поежилась. До нее донесся смешанный запах потных тел и грубой ткани.
Она спустилась по трем каменным ступенькам в небольшой темный проход, с правой стороны которого увидела дверь с надписью «Наведение справок». Аманда неуверенно постучала.
– Войдите! – раздался низкий голос, и она вошла.
В маленькой комнате среди стопок сорочек сидел толстяк. На нем была грязная рубашка с расстегнутым воротом. В комнате было очень жарко и над тарелкой с мясом блюдом, стоявшей на столе, кружились мухи. На рубашке толстяка виднелись крошки еды, а на бороде блестели капельки темного пива – наполовину опустошенная пивная кружка стояла у него под рукой.
– Ага! – сказал он, увидев Аманду. – Стало быть, леди принесла готовые сорочки, не так ли?
Он осклабился и, хотя у него и был отталкивающий вид, Аманда почувствовала облегчение, увидев признак дружелюбия. Он похлопал по столу, за которым сидел.
– Кладите их, леди. Кладите.
Она положила пакет на указанное им место.
– Впервые здесь, а?
Аманда кивнула в ответ.
– Стало быть, вы принесли готовые сорочки, а? – повторил он, а потом спросил скептически: – И вы хотите, чтобы я заплатил вам за них, а?
Аманда снова кивнула. Она очень боялась его, и ей не нравилась эта маленькая и душная комната.
– А язык проглотили, да?
– Да, – ответила она застенчиво. – Я... я принесла готовые сорочки.
Толстяк, казалось, чем-то забавлялся; откинувшись на спинку стула, он покачался на нем, на двух его задних ножках, и лукаво поглядел на нее.
– Маленькая мисс Золотоволосая! – сказал он.
– Пожалуйста, дайте мне деньги за сорочки, – сказала Аманда. – Я очень тороплюсь.
– Ого! – воскликнул толстяк и принялся хохотать. Он повернулся к сорочкам и заговорил с ними, как поняла Аманда, подражая ее манере: – Маленькая мисс Золотоволосая торопится. Маленькая мисс Золотоволосая просит свои деньги, и у нее нет времени, чтобы сказать доброе словечко бедному старому Джимми.
Было что-то зловещее в его словах.
– Мне очень жаль... – начала она.
– Ого! – продолжал он, все еще обращаясь к сорочкам. – Маленькой мисс Золотоволосой жаль. Хорошо. Не имеет значения. – Он медленно поднялся и обошел стол; потом уселся на него, не спуская с нее глаз. – Мы поглядим на работу, – сказал он. – Поглядим, хорошо ли сделала свою работу маленькая мисс Золотоволосая, верно? Поглядим, заслуживает ли маленькая мисс Золотоволосая оплаты. – Он открыл пакет и начал осматривать выполненную работу. – Ого! Она, похоже, сапожник – эта маленькая мисс Золотоволосая. Маленькая мисс Сапожник, а? Ей следует отправиться к сапожнику вниз по улице и стать у него подмастерьем. – Он дернул одну из пуговиц.
– Это... это несправедливо, – заметила Аманда.
Толстяк подтер нос тыльной стороной руки и, осклабившись, повернулся к ней.
– Не огорчайтесь, маленькая мисс Сапожник. Вы меня сладко поцелуете, и мы никому не скажем о плохой работе. – Он подмигнул ей. – Мы не пожалуемся. Мы скажем, что здесь не было мисс Сапожника. А маленькая мисс Золотоволосая заслужила свою плату.
Аманда отступила назад, испугавшись его.
– Дайте мне мои деньги! – сказала она. – Дайте мне заработанные мной деньги.
Он сидел на столе и грозил ей пальцем.
– Вы еще ничего не заработали, – ответил он. – Вы только испортили все эти сорочки, вот и все. – Он отпихнул сорочки резким движением руки, и они рассыпались по полу. – Подойдите. Крепенько поцелуйте меня... а потом посмотрим. – Он поднялся из-за стола, но девушка не стала ждать продолжения разговора. Повернувшись, она распахнула дверь и, с трудом выбравшись по трем ступенькам на улицу, бросилась бежать.
* * *
Лилит радовалась хорошей погоде. В хорошую погоду на улицах было много народу. Каждый день она планировала заработать свои пенсы, распевая песенки, а остаток дня гулять по главным улицам в надежде встретить Фрита. Он ведь не будет ходить по узким улочкам бедных районов или трущоб. Ей было смешно думать об этом. Она страстно верила, что найдет его. Фрит ведь здесь, в этом городе, поэтому она должна его встретить.
Сегодня Лилит решила попытать счастья на этой улице, между площадью Ковент Гарден и сквером с новой статуей лорда Нельсона. Девушка считала эту улицу счастливой. Она была благопристойной, но и оживленной; не бедной, но и не роскошной. На ней находились два соперничающих вечерних ресторанчика, Сэма Марпита и Дэна Делани.
Оказавшись на этой улице, она увидела, что старый шарманщик со своей шарманкой уже там. Только вчера они встретились ла этом самом месте, и Лилит пела песенки, которые он наигрывал; она быстро их выучила, а когда забывала слова, то заменяла их на свои. Люди не обращали на это внимания, шарманщик – тоже. Вокруг шарманки собиралось больше людей, чем обычно; а если она и получала пенсы за свои песенки, то и шарманщику Бсе же доставалось в его шляпу изрядно.
Шарманщик выбрал место около заведения Марпита, закрытого в это время, чтобы привлечь прохожих. Позднее, когда ресторанчики откроются, шарманщик начнет нервничать. Он сказал Лилит на своем ломаном английском, что Сэму Марпиту не нравится, что они выбрали место около его заведения.
Вчера Лилит видела Сэма Марпита, когда он вышел поглядеть на них. Ему было около тридцати лет; если бы Лилит не знала, как одеваются настоящие дворяне и каковы их манеры, то она могла бы сказать, что он выглядит великолепно. Сэм Марпит носил красивый жилет, вышитый крошечными алыми цветочками, большой галстук и цветок в петлице; напомаженный локон свисал на его лоб.
При встрече шарманщик сказал ей:
– Сегодня плохой день. В такие дни деньги остаются в карманах у прохожих.
– Не выдумывайте! – воскликнула Лилит. – Мы превратим его в день для выуживания денег из их карманов.
Репертуар шарманщика был небольшим. Он состоял из нескольких популярных тогда песенок и кое-каких мелодий Россини.
– Подыгрывайте! – скомандовала Лилит. – Мы начинаем. Шарманка заиграла мелодию песни «Дочь крысолова», а так как Лилит никогда не слышала об этой леди, родившейся не в Англии, а за морем, то она лишь что-то мурлыкала или вставляла свои собственные слова и танцевала. Вскоре вокруг них стали собираться люди.
Появилось солнце, и толпа выросла. Кое-кто аплодировал и подавал деньги – некоторые пенсы сыпались в шляпу шарманщика, а другие получала Лилит.
Шарманка играла веселую, задорную и чувственную мелодию Россини, и Лилит исполняла танец «Семь вуалей», придуманный ею самой со слов Аманды о танце, виденном на ярмарке; она сбрасывала с себя воображаемые вуали, забавляя зрителей.
– Купите песенку. Купите песенку, – предлагала она, пробираясь в толпе. Она остановилась, вложив листок с песенкой в руку мужчины, а когда взглянула ему в лицо, увидела, что это был Сэм Марпит собственной персоной. Она ничего не могла понять по выражению его лица. Он, должно быть, вышел из своего ресторанчика и стоял сбоку от толпы.
– Спасибо вам, сэр, – сказала она с вызовом. Он ответил:
– Когда закончится это представление, малышка, заскочите в ресторанчик Сэма Марпита, ладно? Мне надо вам кое-что сказать.
– Может быть, и заскочу, – ответила Лилит.
– Если вы толковая, то заглянете, – ответил он.
У нее в руке оставалось еще шесть листков с песенками и она сказала:
– А вот если вы толковый, то купили бы их все, тогда бы я сразу пришла. Я останусь здесь, пока не продам их... а потом я, может, должна буду пойти на другую улицу, и, кто знает, смогу ли я вернуться.
Он подмигнул, а может, ей показалось.
– Толковая девица, а? – сказал он.
Она набралась уличного жаргона, и он забавно звучал с ее корнуоллским акцентом, это сразу отмечали все слушавшие ее.
– Так ведь там, откуда я родом, все толковые, мистер.
– Что верно, то верно, мисс итальянка. Вот вам ваш шестипенсовик. Но сперва отдайте свои песенки. По рукам?
– Шесть песенок за шесть пенсов, – подтвердила она, и глаза ее засияли при виде денег. – Но я не итальянка.
– Ладно, испанская мартышка. Входите и поговорим.
Она немного побаивалась его, наслушавшись рассказов о девушках, которых незнакомцы заманивали в опасные места; и хотя в облике Сэма Марпита было что-то, говорившее ей, что он не таков, что он прежде всего деловой человек, все же если деловой человек заплатил шесть пенсов за ненужные ему песенки, значит, можно быть уверенной, что ему что-то нужно. Он привел ее в большую комнату с множеством столов и стульев; стулья стояли на столах; весь пол был усыпан опилками, а в углу комнаты находилось пианино.
– Присаживайтесь здесь, – пригласил он.
Она села, а он устроился напротив нее и облокотился на стол.
– Не выпьете ли чашечку кофе, малышка, пока мы будем говорить о деле?
– Ну, я бы не отказалась.
– И правильно. А что бы вы скушали, а? Аппетитный сандвич с ветчиной... с горчицей или без?
– С горчицей, пожалуйста.
– Гуляем! – пошутил он. – Я бы сказал, что вам горчица не нужна. – Он рассмеялся и повторил шутку: – Сказал бы, что вам горчица не нужна. А почему? Похоже, вам и без нее жарко!
– Это из-за танцев, – ответила она. Ее ответ развеселил его еще больше.
– Послушай, Фанни, – позвал он, отсмеявшись. – Принеси две чашки кофе и наши фирменные сандвичи для дамы. Не забудь положить хорошую порцию горчицы. Она ее любит. – Он похлопал себя по бедру, легонько и быстро, как будто поздравляя его, свое бедро, за удачные шутки.
Кофе. Сандвичи с горчицей. Это, подумала Лилит, предлагается на пути к греху. Она все это примет, но ничего взамен не отдаст. Для нее не существовало никого, кроме Фрита, а когда она сравнила его с этим мужчиной в расшитом цветочками жилете, с пышным галстуком и с его локоном, напомаженным роулендовским бриолином, то испытала не отвращение от его возможных намерений, а еле сдерживаемое желание расхохотаться.
– Итак, я бы сказал, – продолжил он медленно и значительно, – что вы, малышка, много чего знаете. – Он снова начал смеяться, похлопывая себя по бедру.
– Я не могу не согласиться с этим, – парировала она удар. Тыча в нее пальцем, он продолжал:
– Стало быть, вам знакомо все. – У него вырвался смешок.
– Не все, – со скромным видом сказала она. – Лишь кое-что.
Фанни – молодая женщина лет двадцати, с большой грудью, широкими бедрами и с бархатным бантом в завитых волосах принесла и поставила перед ней сандвичи.
– Спасибо, Фан. – Он махнул Лилит рукой. – Не обращайте на меня внимания. Управляйтесь с угощением, малышка.
Лилит принялась за сандвичи, решив съесть их как можно быстрее, до того как он сделает какое-то предложение, после которого ей надо будет немедленно уйти.
– Итак, – сказал он, растягивая слова и произнося их через нос, – я вас приметил, как только вы стали петь на моей улице и собирать зевак. Знаете что? Вы бы могли делать что-нибудь более выгодное, вы бы могли... ну, такая малышка, как вы, много чего умеющая.
Вот опять старая шутка. Пусть себе, думала Лилит, тянет время, пошучивая и поздравляя с этими шутками свою ляжку. Лилит продолжала безмятежно жевать сандвичи. Она купит что-нибудь вкусное и возьмет с собой своих друзей; она будет сидеть и смотреть, как они едят, как она, бывало, делала это, когда приносила пакет из дома Леев в свой домишко.
Он вынул зубочистку и стал ковыряться в зубах.
– Вы могли бы устроиться лучше, – сказал он. Она выжидала.
– Как насчет того, чтобы приходить и петь здесь? – спросил он. Лилит перевела взгляд на пианино. – Людям нравится немного послушать музыку. Это как горчица. Помогает желудку. – Он снова начал смеяться.
Лилит резко перевела разговор на главное:
– Вы имеете в виду, что будете мне платить за мое пение здесь? Мне следует платить за пение.
Он стукнул кулаком по столу.
– Десять шиллингов в неделю, – сказал он, – и ужин. Сердце Лилит затрепетало, но какой-то инстинкт заставил ее сказать:
– Пятнадцать шиллингов в неделю и ужин.
– Круто! – проговорил он задумчиво. – Да еще как круто. Двенадцать шиллингов шесть пенсов и ужин.
Двенадцать и шесть! Каждую неделю! Мастерица по цветам из шелка с мужем считали себя счастливыми, если удавалось заработать вдвоем десять шиллингов. В этом Лондоне, как она и думала, все возможно, если люди готовы платить тебе двенадцать и шесть с ужином всего лишь за исполнение нескольких песенок.
Она подумала об Аманде, которая пела очень мило и брала уроки пения.
– Я знаю кое-кого, кто умеет прекрасно петь, – сказала она. – Она настоящая леди.
– Нам тут леди не нужны. Посетители их не любят. Я вам скажу кое-что. В вас есть то, что им нравится. Не понимаю, в чем дело... знаю только, что-то их захватывает. Посмотрите, как они роятся вокруг этой шарманки. Из-за чего? Из-за «Дочери крысолова»? Не смешите меня. Итальянские мелодии? Не это! Нет. Я знаю, что. Ради того, чтобы увидеть, как вы танцуете; вы достойны большего, чем танцевать на улицах. Поэтому я вам и предлагаю десять шиллингов – целую половину фунта... и ужин, всего лишь за песенку и танец по вечерам.
– Не десять, – сказала она. – Это должно быть двенадцать и шесть.
– Ладно, ладно. – Он посмотрел на нее лукаво, подмигнул и похлопал себя по ляжке, хотя это и не было шуткой. – Решено. Двенадцать и шесть. И мы сделаем этот танец с настоящими вуалями... это им понравится.
– Я должна буду надевать трико и тунику.
– Ладно, ладно. – Он снова подмигнул. – Это солидное заведение, будьте уверены. Мы добудем костюмы, и вы будете танцевать, а? Семья есть?
– Да.
– Живете с ними?
– Да.
– Вы могли бы жить здесь, знаете ли. Вам же лучше. Не надо будет идти по улицам после представления.
– Я буду ходить по улицам после представления.
– С шести вечера до двух часов ночи... а потом еще ваш ужин.
– Хорошо. Мне начинать сегодня вечером?
– Нет. В понедельник. Тогда и начнем. Вы приходите сюда завтра, решим окончательно с танцами. Решим, что вы будете петь... ну и с нарядом. Что-то вроде репетиции.
– Только в том случае, если мне заплатите.
– Вам заплатят. Я заплачу вам семь шиллингов и шесть пенсов в конце этой недели... а двенадцать и шесть начнете получать на будущей. Ну, как? После репетиций вас будут кормить. Вам не решает немного поправиться.
Он похлопал ее по руке, но она оттолкнула руку.
– О-о! – сказал он. – Осторожнее, дружок Сэмми. Веди себя пристойно.
Лилит подождала, пока он кончит смеяться и похлопывать себя по ляжке, и тогда поднялась. Ей не терпелось вернуться в мансарду и рассказать всем, что произошло, объяснить Аманде, что теперь не случится ничего страшного, если она не пойдет больше к этому негодяю в лавку с сорочками. Теперь все уладится. Лилит разбогатеет. Она собирается стать настоящей танцовщицей, такой, какой она всегда страстно хотела стать.
* * *
Они прожили в Лондоне уже целый год и знали теперь все улочки не хуже большинства его обитателей; они знали, где можно было выгодно что-то купить на рынках, как постоять за себя на улице; они посетили Креморн-парк, отведали устриц в устричном ресторанчике и сервелат и рубленую печенку с лотка. Они больше не ужасались при виде кладбищ у церквей, где среди костей у развороченных старых могил копошились крысы; они воспринимали Лондон так, как будто прожили здесь всю свою жизнь.
Аманда поняла, что она не такая уж неумеха, как сперва решила. Она так и не пошла в лавку с сорочками, но Дженни приносила ей работу на дом, и она научилась не только хорошо пришивать пуговицы, но и шить сама сорочки. Это была трудная работа, и к концу дня Аманда бывала совершенно обессиленной, но ее не обескураживало то, что зарабатывала она при этом совсем мало. Девушка побледнела от затворничества в доме, волосы ее утратили тот блеск, который имели по ее приезде в Лондон, вокруг глаз часто лежали тени, но она была гораздо счастливее, чем некогда в Корнуолле. Аманда чувствовала себя независимой – на еду, по крайней мере, она себе зарабатывала; она не знала, что станет с ней в жизни дальше, да и не задумывалась об этом. Ей было уже семнадцать лет, и она не раз говорила себе, что если даже для нее свобода – это шитье сорочек в течение долгих часов до того, что болели пальцы, глаза и ломило спину, и она изнемогала, – то чувство свободы того стоило.
Менее счастливым в их компании оказался Уильям, считавший себя неприспособленным к жизни. Ему не хватало решительности Лилит, способности Аманды оценить преимущества их нынешнего положения в сравнении с тем, что могло их ждать в жизни дома, не хватало простого оптимизма Наполеона. Уильям был озабочен тяжелой жизнью бедняков и угнетенных, но никто не хотел слышать об этих мучивших его вопросах, люди хотели смеяться.
Лилит, бывало, принималась танцевать по мансарде, изображая посетителей ресторанчика Марпита – городских дам, выискивающих клиентов, или щеголей и сердцеедов. Уильям говорил себе, что ему отвратительна жизнь, которую ведет Лилит, но на самом деле он слегка завидовал ей, потому что Лилит заняла положение опекуна всей их группы, положение, которое должен был занять он.
Даже Наполеон был счастлив. Бедный, простодушный Наполеон, выходивший каждое утро из дому с единственной надеждой в душе – встретить джентльмена, который дал бы ему шиллинг!
Уильяма удивляло, что Аманду так изменили условия этой жизни. Пропал ее цветущий вид, она стала походить на нежную бледную примулу, ее волосы приобрели вид тусклого золота. Он любил Аманду, и это главным образом ради нее он хотел быть человеком с положением, положение в обществе занимало его больше, чем богатство. Ему недавно исполнилось семнадцать лет, и он с трудом разбирался в собственных мыслях. Он не мог себе признаться, что его то приводило в бешенство, то подавляло его собственное положение; ему хотелось быть благородным, поэтому он говорил себе, что его заботит судьба всех бедняков и что его чувство неудовлетворенности не имеет ничего общего с его собственным бедственным положением.
Ни одна из его попыток заработать деньги не удалась. Он ходил с миссис Мерфи на рыбный рынок Биллинзгит, но не мог быстро распродать свою сельдь, и она портилась. Несколько дней он пробовал торговать мясными, рыбными и фруктовыми пирогами, но и тут ему повезло не больше, чем с селедками. По его голосу, когда он кричал: «Выигрывай или покупай», люди понимали, что он провинциал. Ни один продавец пирогов не мог преуспеть без этого древнего обычая: удачно подбросив монету, покупатель получал пирог за так, а если проигрывал, то отдавал пенс, но пирога не получал. Оказалось, что Уильям всегда говорил «орел», когда выпадала «решка», и наоборот. Он проиграл большую часть своих пирогов, пока понял, что эти люди научились ловко подбрасывать монету, чтобы обманывать пирожника-провинциала.
Но однажды Уильям встретил человека, который изменил весь ход его жизни. Это был молодой человек, несколькими годами старше его самого, который выступал в парке перед толпой слушателей. Уильям, восхищенный теориями этого молодого человека, часто слушал его. Он был убежден, что молодой человек обратил на него внимание.
– Я часто видел вас в последнее время, – сказал он однажды.
– Я люблю слушать вас, – ответил Уильям. – Вы говорите именно о том, о чем я думаю.
– Откуда вы приехали?
– Из Корнуолла.
– Издалека. Приехали в Лондон, я уверен, в поисках счастья?
– В надежде заработать на жизнь.
– От зеленых полей в клоаку, а?
– Ну, в Корнуолле было не так уж хорошо.
– Беднякам нигде не живется хорошо! – горячо поддержал его молодой человек; это восхитило Уильяма, потому что этот юноша был в дорогом, почти элегантном костюме.
– Это так.
– А они сами стремятся изменить свою жизнь? – спросил молодой человек с тем жаром, с каким он обращался к слушателям в парке.
– Думается, вы подсказываете им, что бы они могли сделать.
– Разве они меня слушают? Нет! Они ленивы, эти люди. На европейском континенте короны втаптывают в грязь. А что делается здесь? Когда появляется королева, они – эти голодающие – останавливаются и приветствуют ее, надрываясь от крика.
Уильям кивнул в знак согласия.
– Пойдемте, выпьем чего-нибудь и перекусим.
Новый друг привел Уильяма в ресторан, где они съели яичницу с грудинкой и выпили кофе, который показался Уильяму нектаром.
Юноша сказал ему, что его зовут Давид Янг и что он какое-то время работал репортером «Дейли ньюс». Его имя очень ему шло; он был само воплощение молодости с его живостью и энтузиазмом; Давид сказал, что решил изменить к лучшему условия жизни бедняков Лондона. Его родные были против того, что он делал. Они были богаты, забот не знали. Семья Янга жила в графстве Суррей уже сто или двести лет. «Благополучные помещики!» – с презрением говорил Давид Янг. Он больше не работал в «Дейли ньюс»; он хотел все свое время посвятить главному делу, поэтому согласился принять денежную помощь отца, которая позволила ему это сделать.
Он красноречиво рассуждал о современных пороках, которые, как он считал, порождались главным образом новыми видами промышленной деятельности.
– Торговля... торговля... торговля... – восклицал он, и глаза его сверкали. – Англия богатеет... поклоняясь идолу процветания и богатства. Разве они понимают, что у этого идола глиняные ноги? Разве они сознают, что эти состояния и это процветание основаны на страданиях бедняков? Наша задача – разрушить этого огромного идола до основания.
Со своим новым другом Уильям мог делиться собственными желаниями; речь его лилась свободно, и его глаза горели таким же лихорадочным блеском, как глаза Давида Янга.
– Вы должны как-нибудь выступить и рассказать горожанам о страданиях сельских жителей. Встретимся снова. Здесь же... завтра.
Таким вот образом Уильям нашел в Лондоне то, чего ему недоставало в деревне.
* * *
Ресторанчик Сэма Марпита только-только начал заполняться. Сэм стоял у дверей в тщательно продуманном вечернем наряде: его белый жилет с голубыми и красными цветочками был более щегольским, чем когда бы то ни было, галстук был больше обычного, а в петлице красовалась огромная гвоздика; держа табакерку в руке, он приветствовал своих клиентов, предлагая наиболее почетным из них щепотку своего доброго табака.
Сэм был доволен собой. Ресторанчик Марпита был процветающим заведением. Многие постоянные посетители приходили сюда из-за отличной еды – Сэм следил за этим, а многие другие хотели посмотреть на невысокую изящную девушку, которая, Сэм должен был это признать, обладала кое-какими танцевальными способностями, кое-каким певческим даром и огромным талантом привлекать людей в его заведение.
Лилит и танец «Семь вуалей»! Вот из-за чего приходило большинство посетителей. Сотни раз в день похлопывал Сэм свою ляжку, поздравляя себя. Он кое в чем разбирался. Он разглядел в ней кое-что, когда она танцевала на улице под музыку итальянского шарманщика.
– Главное то, что она их привлекает! – говорил Сэм.
Лилит! Одно это имя было Божьим даром для владельца ресторанчика, кому бы оно могло прийти в голову так сразу! О ней что-то там говорилось в Библии, размышлял он... но она не так часто упоминается, как Ева или Далила, которые всем известны и которыми не очень разборчивые владельцы ресторанчиков могли бы окрестить разных там Джейн или Салли. Нет! Лилит была единственная в своем роде, что и привлекало разных снобов. Мало кто знал об этой Лилит из Библии, но признавать это они не хотели и принимали таинственный вид. Лилит была таинственной. Именно так. А видеть, как Лилит танцует свой танец «Семь вуалей» в затемненном зале, в этом, по мнению Сэма, и была загадка. Конечно, если бы под седьмой вуалью могло ничего не быть... ну, в этом случае пошли бы разговоры. Но такие вольности допускают в подвале, а тут респектабельное заведение.
– Я сохраняю репутацию приличного и респектабельного заведения, – ответил он старому джентльмену с моноклем, который завел разговор о небольшом дельце в подвальчике. По правде говоря, Сэм был бы не против того, чтобы завести дельце в подвале, потому что оно, несомненно, приносит неплохие деньги.
Сэм любил деньги – не только за то, что на них можно что-что купить или что-то сделать с их помощью. Он просто любил деньги, он испытывал к ним нежное чувство.
– Я их просто люблю, – сказал он Фанни. – Мне приятно держать их в руках. Мне нравится видеть, как они прибывают.
Итак, Сэм стоял у дверей ресторана, тихо приветствуя своих клиентов словами: «Добрый вечер», сперва поправляя уложенный на лоб напомаженный локон, потом гвоздику в петлице, выставляя напоказ золотую табакерку, подсчитывая возможную выручку, принюхиваясь к запаху гренок с анчоусами, которые были фирменным блюдом ресторана, а также к запахам других более питательных блюд. На самом деле он был не так беззаботен, как казалось; он беспокоился, и беспокоился по поводу Лилит.
Только что вошел Дэн Делани; он курил сигару и выглядел очень деловито; по сути, он, конечно, должен быть здесь по делу, потому что ради чего, как не ради дела, должен он оставить свое заведение в такой час и посетить ресторан соперника?
Дэн был человеком ловким, человеком, любящим деньги не меньше Сэма, и возможно, думал добродетельный Сэм, не гнушался никаким способом их зарабатывания. Как он слышал, под рестораном Делани имелся весьма уютный подвальчик, посещаемый состоятельными людьми.
Поэтому Сэм понял, что в ресторан «Марпит» Дэна привел какой-то деловой замысел, и, как сказал себе Сэм, он готов поставить недельную выручку ресторана «Делани» против пенсового пирога, что замысел Дэна касается Лилит.
Сэм не ошибался, Дэн хотел приобрести Лилит для «Делани».
Лилит как раз давала представление; освещение уменьшили, но не настолько, как это будет сделано позднее для танца с вуалями. Она пела одну из своих забавных корнуоллских песенок, песенку о девушке «в сногсшибательной шляпке и полуголом платье»; сама Лилит была в красном платьице с розами по подолу и с красной лентой в темных волосах. Она настояла на таком костюме, и Сэм признал, что он был «то, что надо». Потом она начала другую песенку в ритме танца ее родного края. Она умела придумать слова к танцевальным мелодиям, получались забавные песенки о ресторанчиках и их постоянных клиентах. Присутствующие упивались песенкой, как проголодавшийся котенок молоком. Сэм подумал, что она достойна платы в один фунт в неделю, которую она теперь от него получала.
Девушка закончила петь и ушла в небольшую комнату за баром, где она переодевалась. Он немного подождал, а потом незаметно прошел из зала по проходу, ведущему к другой двери в комнату Лилит.
Сэм постучал, и она ответила: «Давайте входите!» – в свойственной ей необычной манере говорить, как бы иностранной, но и не совсем, и игравшей важную роль в заманивании клиентов.
– О, – сказала она, глядя на Сэма. – Это ты, значит.
– Да, это я, точно, – ответил Сэм.
Лилит выглядела очень привлекательно в красном платье и с красной лентой в темных локонах.
– Народ собирается, – продолжал он, слегка похлопывая себя, как обычно, по бедру.
– Да, – ответила она с тем же чувством удовлетворения, с каким говорил он. – Они явились поглядеть «Семь вуалей».
Сэм был осторожным человеком. Он заметил:
– Да, и отведать приготовленных Фанни гренков с анчоусами, или одну из ее отбивных, или котлет... и немного выпить. Ставлю твой сегодняшний заработок против пенсового пирога, что во всем Лондоне тебе не найти таких гренков с анчоусами, какие готовит Фанни.
Лилит презрительно рассмеялась на эти его слова. Она держалась дерзко и самоуверенно, полностью сознавая свою необъяснимую способность «занимать их».
Сэм был возбужден. С недавних пор он обдумывал один замысел, и ныне этот замысел почти сформировался. Все началось почти при таких же обстоятельствах, как теперь; тогда он попытался ее поцеловать, и она его не одобрила – больно лягнула в голень. Лилит предпочитала брыкаться, а не раздавать оплеухи; и он не мог вспомнить ни одной хорошенькой девушки, умевшей строить такие безобразные рожи.
Ему казалось изрядной глупостью то, что такая девушка, как Лилит, и такой мужчина, как он, не сблизились. Это неестественно. Когда он помадил волосы и повязывал галстук, когда вставлял цветок в петлицу и смотрел на себя в зеркало, держа в руке табакерку, – ну, ничего не скажешь, настоящий принц-регент! Все еще были живы люди, помнившие принца, и однажды ему было сказано:
– Сэм, если бы ты слегка пополнел, то был бы вылитый регент... я имею в виду то время, когда он был регентом... до того, как он стал королем и жутко растолстел.
Тем не менее Лилит держалась отчужденно; больше того, она отвергала и других, уделявших ей внимание. Это было непонятно. Не похожа она была и на тех томных красавиц, которые держались подальше от мужчин, чтобы не дать им повода для дурных мыслей. О Лилит нельзя было сказать ничего подобного. Ее юность открывалась в ее танцах, и она-то и манила клиентов и казалось доступной! Вот в чем была притягательность Лилит. И совсем непонятно, почему бы этим ее обещаниям не быть исполненными.
Сэму казалось, что он понял. Лилит нужно было что-нибудь более основательное, чем временное пребывание у Сэма в ресторане «Марпит».
– Что ж, Лилит, – сказал Сэм; он частенько подавлял в себе желание назвать ее Лил, что нарушило бы их деловые отношения. – Что ж, Лилит, не стану отрицать, что ты помогаешь завлекать сюда посетителей. А ты когда-нибудь вспоминаешь то время, когда танцевала вокруг шарманки? – Девушка иронически следила за тем, как он похлопывает себя по бедру, как бы говоря, что она не против похлопывания, лишь бы оно не доставалось ей. – Сэм, приятель, постоянно говорю я сам с собой, да если бы не ты, эта малышка умирала бы с голоду.
– Кто-то, кроме тебя, мог увидеть мои танцы на улице, Сэм. Как знать?
– Послушай, Лилит, у меня всевидящие глаза...
– Я была бы рада, если бы ты повернул их в другую сторону, пока я переодеваюсь.
Она становилась чересчур остроумной – совсем как уроженка Лондона.
– Благодарность, – печально сказал он, – вот чего человек никогда не получает. Помогаешь людям подняться, а что делают они! Благодарят тебя? Нет, они поворачиваются и кусают кормящую их руку.
– Или лягают в голени тех, кому в голову лезет разная дурь.
– Лилит, – серьезно продолжал он, – кто еще сделал бы для тебя то, что сделал я?
Она сделала вид, что задумалась.
– Дэн Делани? – предположила она. Сэма охватила паника.
– Он! Ну, Лилит, не хотел бы я видеть тебя у него в лапах. О нем идет дурная слава. Ты можешь говорить что тебе угодно о ресторане «Марпит», но это приличное заведение.
– Было времечко, когда ты подумывал кое-что завести. Вспомни-ка, как ты хотел превратить этот свой подвальчик в...
– О, это было несерьезно! Лилит, я много думал о нас... я имею в виду тебя и меня.
– Серьезно? Или так же, как о подвальчике?
– Очень серьезно. Уже больше года, как ты здесь. Ты очень переменилась, Лилит, очень. Когда я думаю о том, какой ты была, когда я подобрал тебя, как говорится, на улице...
– И как ты хорошо обо мне позаботился, как хорошо мне платил, и как никогда не пытался со мной позабавиться. Продолжай. Я тебе просто помогла немного.
– Ну что ж, это правда. Я знаю... – Он улыбнулся, опустив взгляд на свою гвоздику. – Я знаю, Лилит, что временами мне приходило в голову... Это естественно. Я – мужчина. Не отрицаю этого.
– Это было бы бесполезно. Ты собираешься предложить мне больше денег?
– Больше, чем это, Лилит.
– Больше, чем деньги?!
– Себя, – сказал он театрально. – Лилит, я предлагаю тебе себя. Как ты отнесешься к тому, чтобы стать миссис Марпит?
– Ну, – ответила Лилит, потеряв на время бдительность, – я об этом и не думала.
Сэм приблизился к девушке и положил руки ей на плечи; он весь лучился милосердием.
– Почему бы нет? Возможно, я подумал об этом в тот день, когда увидел тебя с шарманщиком. Возможно, я сказал себе: «Эта девушка создана для меня!»
– А возможно, тогда тебе это и в голову не приходило, – сказала Лилит.
– Ну, ты, кажется, не очень довольна. Разве это плохое предложение?
– Я не знаю. Может, ты говоришь это несерьезно.
– Я всегда серьезно говорю.
– Как и тогда, когда хотел устроить подвальчик.
– Это была всего лишь минутная причуда. Чтобы я... имел подвальчик, как Дэн Делани? Никогда! Я слишком уважаю тех, кто на меня работает. Я создал свое дело честным путем, и оно останется...
– Респектабельным! – подсказала Лилит.
– Это я и хотел сказать, но ты опередила меня, Лилит. Итак, каков будет ответ? На какой день назначаем свадьбу?
– Мне нужно время подумать.
– Время?! – выпалил он.
– А разве ты не знаешь? У дамы всегда должно быть время, чтобы обдумать предложение.
Она сдернула свое красное платьице и стояла перед ним в трико и тунике телесного цвета, так плотно прилегающих к телу, что она казалась обнаженной. Он много раз и прежде видел Лилит в этом костюме, так же как и посетители ресторана видели ее в полуосвещенном зале; но взглянув на нее теперь, он вдруг понял, что женитьба на Лилит значила бы для него гораздо больше, чем экономия двадцати шиллингов в неделю и избавление от страха, что вмешается Дэн Делани.
– Лилит, – с чувством сказал он, – ты какая-то необычная, не знаю, как это назвать.
– Подумать только! – забавлялась она. – Что есть что-то такое, чего не может сделать Сэм Марпит! Кто бы мог вообразить!
– Ну, ладно, послушай, кто тебя...
– Кто подобрал меня на улице? Ты! – ответила она и покружилась, чтобы дать ему возможность рассмотреть себя со всех сторон, как бы говоря: «Смотри, что могло бы тебе принадлежать, но ты пока не знаешь, может ли это случиться!» Да, эта Лилит была прирожденной соблазнительницей; а он всегда говорил себе, что никогда не поддастся ни на что подобное. Тем не менее теперь, перед соблазном, исходящим от нее, он оказался бессилен.
Она принялась напевать песенку на одну из мелодий:
– Ты подобрал меня на улице, Сэм Марпит, это так. Но в этом городе полно других, Сэм Марпит, кто был бы рад меня подобрать... кто был бы рад меня подобрать.
– Прекрати, – сказал он. – Оставь свои песенки и танцы для посетителей. Они тебе за это платят.
– Ну, а тебе я их дарю, Сэм, чтобы показать, как я благодарна за то, что... ты подобрал меня на улице, Сэм Марпит. Да, да, Сэм Марпит, это так. Вот что ты сделал для меня...
Он ринулся к Лилит; она остановилась, глаза ее горели, а ногой девушка приготовилась его лягнуть.
– Вот это мило! – недовольно сказал Сэм. – Мужчина делает предложение, просит тебя выйти за него замуж, а ты не можешь вежливо ответить.
– Ты непременно получишь вежливый ответ... только, чтобы ответить вежливо, нужно время.
Она начала наматывать на себя вуали. Она выглядела необыкновенно привлекательно, подумал он, в телесного цвета трико, просвечивающем сквозь кисею; создается впечатление, что под кисеей на ней ничего нет. Этот танец с вуалями – славная приманка; а Дэн Делани уже тут как тут со своим предложением, одному ему известным!
– Я должен получить ответ сейчас... сейчас! – закричал он. Она сделала реверанс.
– Прости, Сэм. Прости, Сэмми, моя сладость. Ты забрал меня сюда, где нет горя, есть лишь радость...
– Лилит! – воскликнул он.
– Сэмюель?
– Что ты мне ответишь?
– Погоди, услышишь. – Она начала петь: – Что ты мне ответишь? Погоди, услышишь...
Бесполезно было говорить с Лилит сегодня. Она знала все его страхи и все его желания. Она знала, что он думал на самом деле о том подвальчике, а главное, она знала, что Дэн Делани пришел сегодня сюда.
Наконец Лилит навернула на себя последнюю вуаль и сказала:
– Я отвечу тебе, Сэмми. Всему свое время. Ты должен понимать, что это требует времени. Я бы хотела все так же еженедельно получать свои деньги и хотела бы, чтобы здесь со мной была моя семья. С такими вещами не торопятся, сам понимаешь.
Сэм смягчился, когда она остановилась перед ним, раскрасневшаяся, сосредоточенная, готовая выйти и дать поглядеть посетителям на то, что они пришли увидеть, потому что в глубине души он понимал, что они пришли увидеть именно Лилит. Поужинать они могли не только здесь.
– Ну, хотя бы поцелуй, – сказал он. – Поцелуй меня, чтобы сил хватило дождаться.
– Ладно, если послушно сделаешь то, что я скажу...
– Что же это такое?
– Возьми табакерку в руку. Так. Держи ее крепко и так, будто предлагаешь джентльмену понюшку. А другую руку положи на галстук. Очень красиво. Великолепно.
Она подошла и поцеловала его в щеку. Потом, смеясь, отступила назад.
– Пока хватит, Сэм Марпит. – И она выбежала, а он услышал раздавшиеся при ее появлении выкрики и аплодисменты. Да, они пришли ради нее. Сомнений быть не могло.
Он прошел в затемненный зал и наблюдал за ней. Наблюдал он и за Делани.
«Я опередил тебя на этот раз на один шаг, Дэн», – подумал Сэм; он самодовольно улыбался, думая о Лилит во всех этих вуалях и без них, и без трико.
Он подумал о деньгах, которые получит за сегодняшний вечер, и решил, что Сэм Марпит – толковый малый.
* * *
Наполеон вышел из дому с новой метлой. Эта красивая метла была подарком Лилит. Он считал, что она была особенной метлой, и, конечно, потому, что ее дала ему Лилит. Лилит вообще была особенной. Аманда была доброй со всеми, а Лилит не всегда была доброй. Наполеону прекрасно жилось, с тех пор как друзья привезли его в чудесный город; он любил всех своих друзей, но Лилит просто боготворил. На нее было одно удовольствие смотреть. Она красиво одевалась, и танцевала, и пела в мансарде. Наполеон чувствовал, что Аманда так прекрасна, что он не смеет на нее глядеть, а Лилит была так красива, что он не мог оторвать от нее глаз.
Лилит, бывало, поколачивала его, когда сердилась; он не обращал на это внимания. Это было лучше, чем если бы она вообще не замечала его. Иногда она ему улыбалась и даже целовала его.
– Бедный старина Нап, – говаривала она. – Вот тебе пенс, бери и поиграй в орлянку с пирожником; а вот еще один пенс на случай, если проиграешь.
И теперь вот она подарила ему новую метлу, которую он будет беречь; мальчик готов был драться, если бы кто-нибудь попытался ее у него отнять.
Итак, в тот день он вышел гордый и счастливый. Кто знает, может быть, в этот день он встретит джентльмена, который даст ему шиллинг. Далеким казался день, когда такое удивительное событие произошло, поэтому не мешало бы ему снова случиться. Сегодня. Он был уверен, что это случится сегодня. У него был теперь собственный перекресток, и он был горд этим. Старик, временами позволявший ему работать на своем месте, перестал работать; а полицейский, дежуривший неподалеку и забавлявшийся необычным выговором Наполеона и его преданностью своей профессии, относился к нему дружески.
Начинался дождь, и Наполеон готов был петь от радости, потому что ничего не было лучше для работы подметальщика перекрестков, чем дождливый день. В дождливый день перекрестки подметались быстро. Тут дали пенс, там дали полпенса, а кто-то и ничего не дал. Но лишь только по-настоящему жестокосердные могли устоять перед сияющим от радости лицом Наполеона.
И тут случилось чудо.
Это был высокий светловолосый человек – джентльмен, Наполеон не мог ошибиться; и подметание переходов учит их различать.
– Переходим, сэр? Вам нужно перейти улицу? Светловолосый человек остановился и посмотрел на Наполеона.
– Послушай, откуда тебя занесло сюда?
– Из Корнуолла, сэр.
– А откуда именно?
– Ну, сэр, до того как попасть к фермеру Полгарду около Лу, я жил в работном доме в Бодмине.
– Вот как, – сказал человек. – Странно. Я сам из тех мест. Полгарды, а! И их я знаю. А что заставило тебя приехать в Лондон? – Он улыбнулся. – Знаю. Желание разбогатеть.
– Ну да, сэр.
– В таком случае промети мне переход.
Наполеон промел переход и, когда они перешли на другую сторону улицы, высокий человек сказал:
– Вот тебе кое-что к твоему богатству.
Когда он ушел, Наполеон остолбенело смотрел на свою руку, потому что в ней лежала золотая монетка в полсоверена. Он не мог этому поверить.
Понятно, что он не мог больше в этот день мести переходы Он позвал бедного мальчонку, который брался мести, когда владельцы переходов хотели отлучиться, и отправился прямиком домой. Лилит с Амандой были в мансарде, и Лилит как раз собиралась в ресторан.
– Ты рано пришел, – сказала Аманда. – Должно быть, что-то случилось. Ты выглядишь так, будто встретил джентльмена, давшего тебе шиллинг.
– Да... встретил, – с запинкой ответил Наполеон. – Только не так... но это даже больше. Поглядите.
Монета сияла в его измазанной ладони.
– Полсоверена! – сказала Аманда. – Кто же это тебе его дал, Наполеон?
Наполеон был рад видеть, что даже Лилит находится под впечатлением. Она взяла монету в руки.
– Настоящий, – сказала она.
– Я знал, что он настоящий, – широко улыбаясь, заметил Наполеон. – Он же был настоящий джентльмен, который мне его дал. Он мне сказал: «А откуда ты приехал?» А я ему и ответил: «Из Корнуолла, сэр». А он и говорит: «Вот так здорово, я и сам из тех мест. Полгарды... так и их я отлично знаю...»
– Кто-то из Корнуолла, – сказала Аманда. – Кто-то, кто знал Полгардов. Хотела бы я знать, кто это был.
– Уж это был джентльмен так джентльмен, – продолжал Наполеон. – Он сказал: «Вот тебе к твоему богатству...» Потому как он меня спрашивал, не ищу ли я тут богатство.
Лилит стояла, не двигаясь, лицо ее страшно побледнело. Она медленно проговорила:
– Нап... подумай... ты должен вспомнить. Какой он был... этот джентльмен?
– О, он был высокий.
– Высокий, как кто?
– Выше Уильяма. Выше всех, кого я знаю.
– Светловолосый или темноволосый?
– Светловолосый. Такой золотистый.
– И говорил он, как джентльмен... как настоящий джентльмен?
– О да, это был настоящий джентльмен. Без обмана.
– Говорил чуть медленнее, чем другие, со смешинкой заканчивая, как будто насмехаясь... но насмехаясь по-доброму?
– Точно. Лилит сжала руки.
– Сказал ли он это так: «Послушай, откуда ты сюда попал? Странно. Я сам оттуда».
– Ну, так точно он и сказал. Ну просто будто он говорит.
– Фрит! – воскликнула Аманда. – Это был Фрит.
Глаза Лилит округлились и потемнели от внезапного гнева. Она схватила Наполеона за плечи и трясла его.
– И ты не сказал ему, где мы! Ты позволил ему уйти!
– Я не понимаю. Я не понимаю, что ты такое говоришь. Что я сделал не так? – Он устремил умоляющие глаза на Аманду, поспешившую ему на помощь и выхватившую его из рук Лилит.
– Что ты делаешь с ним? Ты с ума сошла?
– Что ж тут не понять? – с чувством говорила Лилит, переходя на свою прежнюю манеру говорить, что с ней бывало всегда в моменты волнения. – Это Фрит с ним говорил... Это был Фрит.
Потом она замолчала и, задумавшись, отвернулась. Фрит был в Лондоне, и именно поэтому Лилит жаждала приехать сюда. Каждый день она надеялась, что он найдет ее, было необходимо, так она считала, чтобы он нашел ее... а не она его. Она многому научилась, с тех пор как начала работать в ресторане «Сэм Марпит». Она частенько задумывалась над тем, так ли будет Фриту приятно видеть ее здесь, в Лондоне, как это было в Корнуолле. Она не смогла бы вынести его замешательства при встрече с ней; он должен быть счастлив, восхищен, как она. Вот почему их встреча должна быть случайной, а не произойти в результате ее поисков.
И все же, если бы Лилит могла помочь этой случайности... искусно, так, чтобы он не заметил, что она помогала... с какой радостью она сделала бы это!
Больше она не сказала ни слова, пока не осталась с Наполеоном наедине; тогда она положила ему на плечи руки и произнесла:
– Нап, подметая переходы, ты должен высматривать того джентльмена. Что бы ты ни делал, ты должен все оставить. Ты должен привести его ко мне. Тебе ясно?
– Да, Лилит.
– Что бы ты ни делал!
– Что бы я ни делал. Если даже я буду мести переход для королевы, я ее оставлю, и пусть переходит и забрызгивается... даже если она даст мне полсоверена, как тот джентльмен. И я должен привести его к тебе, Лилит.
После этого у Наполеона осталось единственное желание. Это не было желание промести переход для леди или джентльмена, которые дали бы ему шиллинг или даже полсоверена; это было желание привести того единственного джентльмена к Лилит.
* * *
Прошел год и начался новый. Это был их второй год в Лондоне, год разочарования и безысходности для Лилит, Наполеона и Сэма Марпита.
Каждый день Наполеон выходил из дому с чувством, что именно в этот день он найдет светловолосого джентльмена; но каждый день кончался в этом смысле неудачей. Наполеон преуспевал; он стал одним из наиболее оплачиваемых подметальщиков переходов. Дамам нравилась его манера разговора, а джентльменам – внимание, с которым он изучал их лица. Маленький подметальщик переходов из провинции стал заметной фигурой; но напрасны были его ожидания того светловолосого джентльмена, чье появление значило так много для Лилит... а стало быть, и для Наполеона.
Лилит то надеялась, то впадала в отчаяние. Иногда ей казалось, что она видела Фрита в полумраке ресторана, и тогда представляла себе, что он туда придет и заберет ее. Временами она была убеждена, что потеряла Фрита навеки.
– Разрази меня гром, – восклицал Сэм. – Но я не понимаю, что с тобой. Я тебе предлагаю хороший дом и хорошего мужа, а ты не можешь решиться принять это предложение. А что, если я изменю свое намерение? Представь, что я решу жениться на Фан, что тогда?
Она презрительно посмотрела на него:
– Ты кое-что забываешь. Не гренки с анчоусами привлекают сюда клиентов... анчоусы уже вышли из моды. А ее отбивные не так уж и хороши. Поговаривают, что их лучше заказывать у Делани. Лишь я завлекаю их сюда, и ты это знаешь. Если бы я ушла в ресторан к Делани, он отбил бы у тебя всех посетителей.
– Я надеюсь, он не подступался к тебе. Он не то, что я. Должен тебя предупредить, что у этого человека весьма сомнительная репутация.
– Кому-то следует тебя предупредить, что ты человек, слишком о себе возомнивший.
Но она не любила Сэма; она страстно желала Фрита, а Сэм был ей мил. Иногда она чувствовала такую усталость от ожидания, что готова была сказать: «Ладно уж. Давай поженимся». Иногда она представляла себе это заведение как ресторан «Сэм и Лилит». Нет! «Лилит и Сэм». Сэм... что ж, хотя он и не джентльмен, но в своих модных жилетах выглядит довольно импозантно, и хотя джентльмен не стал бы носить такие жилеты, Лилит он все равно нравился. Бабка Лил научила ее понимать толк в джентльменах; но она знала, что уже была бы замужем за Сэмом, если бы Наполеон не увидел в Лондоне Фрита.
Но если Лилит с Наполеоном были разочарованы, то Уильям был доволен.
За последние месяцы он много раз встречался с Давидом Янгом и его друзьями. Один или два раза он на самом деле выступил перед собранием людей. Уильям понял, что когда он говорил непринужденно, его слушали. Ему надо было сказать лишь о невзгодах, которые он претерпел в Корнуолле, да повторить кое-что из того, что говорили его новые друзья так часто, что он уже знал на память.
Он стал менее застенчивым, более самоуверенным; одновременно с этими изменениями он стал все больше думать об Аманде.
Однажды весной Давид Янг сказал Уильяму, что собирается ненадолго уехать.
– Возникли затруднения. За нами следят. Власти. Они называют нас агитаторами... А агитаторов они не любят. Предупреди отца молодого Милбанке. Понимаете, он – адвокат... и знает всех. Ему сказали, что если мы будем продолжать... они называют это «вызывать беспокойство», они будут вынуждены принять меры. Мы, как они говорят, нарушаем порядок, а за это они могут нас арестовать. Поэтому мы решили выждать. Это самое умное, что можно сделать. Прекратить временно собираться. Милбанке и я надумали на время уехать из Лондона. Но мы вернемся через несколько недель, когда все поутихнет.
Итак, новые друзья Уильяма уехали из Лондона, и он очень по ним скучал. Временами он был почти готов сказать Аманде о своих мыслях по поводу их будущего, но ему не хватало смелости. Когда он был рядом с Амандой, то видел в ней лишь наследницу рода Леев.
Однажды он отправился в лавку, где продавались народные и сатирические песенки, чтобы приобрести сколько-то их на продажу в розницу, а одноглазый человек, что продавал пачки песенок, взглянул на него быстро и заговорщически.
– Послушайте, – сказал он, почесывая голову, – вы уже не раз бывали здесь, не так ли? – Он подмигнул. – Я думаю, пришло время дать вам возможность заняться кое-чем более выгодным, чем эти песенки. Песенки, они хороши... хороши для любителей, как я их называю. Но когда приходит старый приятель, то для него хочется сделать что-то особенное. Вот. Поглядите, что у меня есть. – Он вынул из-под прилавка пачку газет и помахал ими перед Уильямом. – Так вот эти-то я могу продать приятелю. А почему? В знак уважения, вот почему. «Ройал литератер» – так мы зовем газетку. Как продается? Нарасхват. Выкрикивайте: «Ройал литератер»! – и покупатели слетятся, как мухи на мед.
Уильям взглянул на листки; они напоминали обычные листки с песенками, только текст был напечатан плотнее, и, как он смог заметить, это были не стихи.
– Вот возьмите их... и увидите. Ни пенса не потеряете. Боже Всемогущий! Да вы вернетесь и попросите еще. Ба, если бы вы взяли все несколько сотен, вы бы разбогатели. Вот что значит Моя особая благосклонность к вам.
Уильям взял пачку листков и ушел.
– «Ройал литератер»! – выкрикивал он. – Кому листок? Один пенс за штуку. «Ройал литератер».
Какой-то мужчина лукаво улыбнулся и купил одну штуку, тут же купил второй прохожий. Тот человек был прав – листок продавался легко. Он быстро распродаст все и пойдет возьмет еще если там останется. Наконец-то и он придет домой богатым. Возможно, что наконец и ему повезло. Он размечтался, продавая их, что заработает столько, что сможет сколько-то денег скопить и возможно, откроет где-нибудь лавочку.
«Не так уж это хорошо для вас, Аманда, – говорил он в своих мечтаниях. – Но я буду упорно работать, и наши дела улучшатся, и, возможно, однажды мы приобретем карету. Возможно...»
– Прошу вас пройти со мной.
Уильям резко повернулся. Два полицейских стояли по бокам от него, а когда он повернулся, чтобы уйти, они схватили его.
– Что... что я такого сделал?..
Один из полицейских выхватил у Уильяма пачку листков и помахал ею.
– Вы арестованы по обвинению в нарушении порядка путем распространения оскорбительной для верховной власти литературы.
Уильям тупо смотрел на листки, которые должны были обогатить его.
– Но... я этого не знал...
Протестовать было бесполезно. Его не слушали. Это было более оскорбительно, более унизительно, чем предлагать себя в наем на ярмарке.
* * *
Аманда никогда не забывала тревожную ночь, последовавшую за арестом Уильяма.
Она не могла понять, почему он не вернулся домой, и была уверена, что лишь какая-то страшная беда могла помешать ему вернуться. Ее первой мыслью было, что произошел несчастный случай. Она представляла его себе лежащим раздавленным и истекающим кровью под омнибусом. Потом ей пришло в голову, что на него набросились бродяги и убили. Она с нетерпением ждала возвращения Лилит из ресторана.
Сэм стал теперь провожать Лилит, заявив, что ее ежевечерние возвращения домой не кончатся добром, если он не будет этого делать. Постоянно совершать такие прогулки, заявил он, значит искушать провидение. Лилит была рада его обществу, хотя и говорила, что может сама за себя постоять.
Когда она услышала, что Уильям не вернулся, то разволновалась не меньше Аманды. Зная Лондон по собственному опыту, она могла думать о нескольких причинах, не позволивших ему вернуться.
О том, что произошло, узнал мистер Мерфи. Его приятель, тоже продавец песенок, видел, как арестовали Уильяма.
– Два полицейских поволокли его в тюрьму, – мрачно сказал мистер Мерфи. – Уж точно, он окажется в Ньюгейтской тюрьме.
– В Ньюгейтской тюрьме! – в ужасе воскликнула Аманда.
– Да, леди, думаю, что в Ньюгейтской тюрьме. Он продавал «Ройал литератер». Он ему не следовало бы даже держать в руках такую газету. И уж тем более, если он взялся это продавать, не должен был делать это у всех на виду. Просто напросился на неприятность!
Лилит потребовала подробных разъяснений.
– Ну, тут дело вот в чем, – продолжил мистер Мерфи. – Он взял неподходящую литературу. Имеется такая, какую он мог бы продавать без неприятностей. Любовные истории и... свидания знатных господ с маленькими модистками и белошвейками. Тут нет вопросов. Можно продавать также рассказы об ужасных убийствах с описаниями всей кровк и трагичности. Тоже нет вопросов. Но он связался с королевскими сплетнями. Я бы не стал с этим связываться, несмотря на весь свой опыт.
– Что это за «Королевская литература»? – спросила Аманда. – Я никогда ее не видела.
– Конечно, вы не видели. Это о королеве и принце-консорте, о том, как она его любит и как они ссорятся из-за того или сего. Непочтительно к ее королевскому величеству, так-то вот. Описывают ее как какую-то модисточку, а принца как герцога, пришедшего поухаживать за ней.
– Но Уильям не мог этого знать, – сказала Аманда. – Он не умеет читать.
– Не так уж многие из нас умеют, но мы-то умеем отличать «Ройал литератер». А если бобби захотят выглядеть ловкачами, то могут человека арестовать и посадить в тюрьму за ее продажу.
– Мы должны будем объяснить, – сказала Аманда. – Мы должны будем им сказать, что он не умеет читать и не знал, что делает.
Лилит не придала значения ее словам; продавец песенок покачал головой.
– Ты думаешь, – сказала Лилит, – они обратят на тебя внимание? Ты не похожа на настоящую леди, какой ты выглядела два года тому назад, когда была мисс Амандой Лей, наследницей рода Леев. Теперь ты просто бедная портниха, занимающаяся шитьем мужских рубашек. Тебя никто не поддержит. Ты – бедная, неужели тебе это еще не ясно?
– Но мы должны что-то делать, – ответила Аманда. – Мы должны объяснить, что он невиновен.
Лилит промолчала. Это же Аманда, которая не смогла получить причитающиеся ей деньги у развратного старика в лавке мужских сорочек! Аманда ни в чем не разбирается! Лилит казалось, что она никогда не будет другой, тем не менее Лилит была по-настоящему встревожена.
– И прежде людей за это забирали, – успокаивающе заметил мистер Мерфи. – Их долго не держат. Оштрафовать они его не могут, потому что у него нет денег. Они подержат его с недельку для острастки, а потом отпустят!
Но Уильям пробыл в Ньюгейтской тюрьме три месяца. Ему сказали, что он – личность, чьи действия следует расследовать; он не только продавал мерзкую литературу о ее королевском величестве, но и принадлежал, как было известно, к одной из групп агитаторов, пытавшихся нарушить общественный порядок.
В тюрьме он похудел. Он был сбит с толку и глубоко переживал то, что с ним произошло; тяжелые мысли одолевали его, он то сердился, то отчаивался; наконец впал в уныние и покорился судьбе. Навещавшие его при любой возможности Аманда и Лилит были встревожены происшедшей в нем переменой.
Кошмар тех месяцев еще долго преследовал Аманду и Уильяма. Аманде казалось, что она никогда не сможет забыть запах тюрьмы. Ей снился лязг закрываемых и запираемых за ней ворот, а также мрачные каменные коридоры, высоко расположенные в стене, и зарешеченные окна, надзиратели; и везде стоял запах нездоровья, гнили и человеческого пота, казавшийся Аманде воплощением безнадежности.
Она часто посещала тюрьму; разговаривать с Уильямом приходилось сквозь решетку. Ему нельзя было принести еду, так как сквозь решетку нельзя было ничего передавать; и поэтому Аманда и Лилит, Наполеон и Давид Янг, глубоко переживавшие случившееся с Уильямом, старались подбодрить его разговорами о скором освобождении.
Давид Янг приходил в мансарду поговорить об Уильяме. Чувствуя немалую свою вину, он говорил горячо и возмущенно. Он, бывало, расхаживал по мансарде или стоял у стола и, негодуя, стучал по нему кулаком.
– Они уже давно следили за ним. И в тюрьму его посадили не за продажу тех листков, а за то, что работал с нами. Они за нами наблюдали, нас предупредили об этом. Но я предполагаю, что Уильяма они арестовали нам всем в назидание. Если бы арестовали нас, наши родственники протестовали бы.
Аманда была очень сердита на этого молодого человека.
– Вы не должны были его в это вовлекать.
– Дорогая мисс Лей, мы должны бороться за свои права.
– Почему должен страдать Уильям, если виноваты вы и ваши друзья?
– Всему виной система, которую мы хотим изменить.
Давид Янг был серьезным молодым человеком, настоящим идеалистом, искренне огорчавшимся, что это произошло – он был уверен в данном случае – с Уильямом из-за его близости с ним самим и его друзьями; в течение всего многомесячного пребывания Уильяма в тюрьме он регулярно навещал дом Мерфи.
Лилит уверяла, что он приходил повидать Аманду.
– Будь ты поумнее, – сказала она Аманде, – ты бы вышла за него замуж.
– Замуж за него?! Он не предлагал ничего подобного!
– О, ему можно было бы намекнуть. Мужчина хочет быть уверен в дружеском расположении, прежде чем он спросит об этом.
– Я убеждена, что ты совершенно не права, – ответила Аманда.
– А я убеждена, что я совершенно права. Что с нами будет, Аманда? Ты думала когда-нибудь об этом? Не можем же мы прожить так всю нашу жизнь. Что будет, когда ты состаришься и не сможешь шить сорочки?
– Но я не могу так просто выйти замуж. Ради того, чтобы избежать подобного замужества, я убежала из дому. А почему бы тебе не последовать собственному совету? Почему ты не выходишь замуж за Сэма Марпита?
Лилит смотрела на нее во все глаза и удивлялась, что она не понимает. Она пожала плечами и на какое-то мгновение стала той юной Лилит, которая сердито смотрела на Аманду, лежа на пуховой постели.
– Ты, – с презрением сказана она, – ты ужасная незнайка. Вот ты кто.
* * *
Уильям вернулся домой лишь зимой. Давид Янг привез его на извозчике, относясь к нему как к мученику.
Произошедшие с Уильямом изменения стали более очевидными, когда он вернулся в мансарду. Уильям находился в каком-то ужасно лихорадочном состоянии; несмотря на физическое недомогание, он был в приподнятом настроении. Уильям страдал и понял, что он был рад, что страдал; потому что в роли страдающего заключенного было больше достоинства, чем в какой бы то ни было другой возможной для него тогда роли.
– Скоро, – говорил он, – я снова буду зарабатывать.
Но здоровье его не поправлялось; более того, оно ухудшалось. Давид Янг стал бывать у них чаще, чем прежде.
– Тебя не забудут, – сказал он Уильяму. – Однажды станет известно, что ты был отправлен в тюрьму не за продажу тех глупых листков – их продавали сотни людей, и на них не обращали внимания, – а потому, что осмелился выступать в защиту бедных.
Давид Янг ходил по мансарде с горящими глазами и сжатыми кулаками.
– Мы должны добиться избирательного права для трудящихся. Почему не может каждый человек иметь возможность выбрать того, кто будет представлять его в парламенте? Первый билль о реформе парламента не решил вопроса. Мы должны добиться избирательного права для тех, кто не платит ежегодную десятифунтовую ренту, как и для тех, кто платит. Мы должны добиться одинакового жизненного уровня.
Уильям слушал с сияющими глазами, и Аманда чувствовала, что он оживал во время визитов Давида Янга. Сама она тоже заинтересовалась теориями Давида; он казался таким милым молодым человеком, таким бескорыстным, стремящимся жить не для себя, а ради блага других. Ей бы хотелось, чтобы такое впечатление о мистере Янге не изменилось; она хотела бы относиться к нему так же, как Уильям.
В один из тех дней Давид уговорил ее оставить свою работу и поехать с ним погулять в Креморн-парк.
– Аманда, – заговорил он с ней во время прогулки по аллеям, – вам не следует жить там, где вы живете.
– Никому из нас не следует находиться там, – ответила она.
– Вас это особенно касается.
– Но ведь вы говорите, что мы все равны. Чем же я отличаюсь?
– Вы знаете чем. Вас воспитали для другой жизни. Поезжайте и поживите с моими родными в загородной усадьбе.
– Если я побуду у ваших родственников, это не изменит моего положения, – сказала она. – Я должна буду вернуться в мансарду шить сорочки.
– Возможно, вам и нет надобности возвращаться в мансарду, – продолжал он.
И она представила себе жизнь в уютном доме, уединение и десятки преимуществ цивилизации, которые она оценила лишь после того, как потеряла их. На какой-то миг она поддалась искушению. Он не так высокомерен и не такой собственник, как Энтони; но ведь она его не любила. Если бы она стала теперь искать легкий выход из положения, ее победа над прошлым была бы неполной.
– Подумайте об этом. Вам не следует там оставаться. Это место не для вас.
– Вы очень добры, но я думаю, что и вы полагаете, что у богатых одни права, а у бедных – другие... по крайней мере у тех, кто был богат прежде.
Он вспыхнул.
– Мы говорим о разных вещах, – возразил он.
Уильяму оставалось жить недолго. Он это знал; знали это и Аманда, и Лилит.
Именно потому, что он это знал, он решился сказать Аманде о своих чувствах к ней. Случилось это однажды после полудня, когда он лежал на матрасе в своей комнате в мансарде, а она пришла туда с шитьем.
Оправившись после приступа кашля, он сказал:
– Мне уже никогда не поправиться. Она возражала, но он покачал головой.
– Нет, – продолжал он. – Не поправиться. Мисс Аманда... я надеюсь, что вы правильно поступили, приехав вот так в Лондон. Одно меня заботит, что с вами будет.
– Вы не должны об этом говорить, Уильям. Вы поправитесь. У нас все будет хорошо.
– Я люблю вас, мисс Аманда, – сказал он. – Я не должен был бы этого говорить... но я знаю то... в чем я уверен. Мне следовало бы помнить свое место. Я понимал, что с моей стороны это нескромно. Но этому трудно противостоять. Это началось с того момента, когда я впервые вас увидел. Но я никогда не помышлял признаться вам в этом.
– Уильям, – ответила она, – вы имеете право говорить о своих чувствах.
– Это другое. Когда я думаю о других людях, я считаю несправедливым, что одних называют знатью, что им следует кланяться и обращаться с ними с особым уважением, а прочих не принимать во внимание. Что касается вас, я чувствую, что это правильно и справедливо, так и подобает.
Она посмотрела вниз на свои пальцы, загрубевшие и исколотые иголками, и ничего не ответила, но по щекам ее потекли слезы.
Уильям смотрел на нее со смешанным чувством стыда и восхищения, потерянности и гордости.
* * *
Лилит не находила себе места, ведь Уильям умирал. Врач сказал ей, что он безнадежен. Теперь она думала только об Уильяме; она вспоминала дни их детства и то, что они вместе пребывали в материнском теле, и больше всего ей страстно хотелось дать ему возможность ощутить себя необыкновенно счастливым, прежде чем он умрет.
Что он желал больше всего? Она знала – жениться на Аманде. Он должен жениться на Аманде. Она приняла решение на этот счет.
Лилит говорила с Амандой во время их прогулки в парке. Ее настроение менялось чаще, чем обычно, – так казалось Аманде; она то печалилась и замолкала, то бушевала и возмущалась, а то вдруг повелевала и тут же умоляла.
– Уильям вот-вот умрет. Ты это знаешь, Аманда. Сколько ему осталось жить? Месяц, два? Что он знал в жизни, кроме тяжкого труда... и скотского отношения к себе? Ты родилась аристократкой. Ох, не отворачивайся. Это великое дело родиться аристократкой. У тебя было вдоволь еды и пуховая постель. Кажется, не так уж много. Но это потому, что они у тебя были. А я родилась способной добиться их. Мы – счастливицы. Уильям не такой. Уильям, он из породы несчастливых. Лишь один человек может сейчас что-то для него сделать – а я полагаю, что это вознаградило бы его за все лишения, – и этот человек – ты, Аманда. Ты могла бы дать ему такое счастье, о котором он и не мечтал. Ты могла бы дать ему почувствовать, что он не зря страдал. Ты... ты могла бы сделать это.
Когда они возвращались из парка, люди с любопытством поглядывали на них; глаза Лилит горели, ее кудри были теперь уложены в красивую прическу, она была изящно одета; Аманда выглядела совсем по-другому с ее светло-золотистыми волосами и огромными печальными ярко-синими глазами на бледном лице, в которых сверкали слезы.
– Почему бы тебе не сделать его счастливым? – требовательно спрашивала Лилит. – Это не было бы настоящим замужеством. Он умирает. Разве ты не понимаешь? Это было бы лишь для того, чтобы дать ему понять, что ты стала его женой... что он тебе небезразличен. Какой от этого мог бы быть вред? Не будет никаких супружеских отношений... если ты этого боишься! Он слишком болен, но я полагаю, что, если бы даже он был здоров, ты могла бы остановить его своим взглядом. Он тебя боготворит. Тебе никакого вреда, а для него это было бы дороже всего на свете. Ну почему ты не хочешь?
– Прекрати, Лилит. Прекрати эти разговоры.
– Тебе не хочется знать, кто ты есть? Ты – трусиха. Всегда была трусихой. Плачешь по пустякам... и думаешь, что ты ужасно добрая, потому что плачешь. А вот Уильям умер бы ради тебя, а ты не можешь забыть, что ты леди, не можешь дать ему то, что ему хочется больше всего на свете, хотя тебе это ничего бы не стоило!
– Я сказала прекрати, Лилит. Я решилась, я выйду замуж за Уильяма.
Лилит улыбнулась, восхищаясь своей властью. Ей все само идет в руки. Она страстно желала, еще много лет назад, когда бабка Лил говорила об этих вещах, заставить Аманду выйти замуж за Уильяма. И теперь это должно осуществиться. Говорится же в Библии, что вера сдвигает горы. Лилит уверовала, что если бы она захотела, то смогла бы доставить в Лондон из Корнуолла своего домового Вилли.
Итак, они поженились.
Аманда ни о чем не жалела. Она чувствовала, что до конца жизни будет помнить выражение радости на лице Уильяма, откинувшегося на свой матрас.
Он, бывало, говорил о будущем:
– Когда я поправлюсь, Аманда, я совершу что-нибудь великое. Пусть это странно, но я нутром это чувствую. Я знаю, Аманда; что я для чего-то предназначен. Понимаешь? Я почувствовал это, когда стоял рядом с мистером Янгом и говорил перед всеми собравшимися, рассказывал им о нестерпимых различиях в жизни богатых и бедных. Они слушали меня, Аманда. Когда я закрываю глаза, я вижу их... вокруг меня... лица подняты ко мне, а глаза восхищенные. Тогда я понял, что во мне что-то есть... какой-то дар Божий, Аманда. Я понял это так ясно, как будто мне было видение.
Ей было страшно смотреть на него; ее пугали пылающий румянец на его щеках и блеск глаз. Как могла она сожалеть, видя выражение такого счастья на его лице; она вызвала это выражение, когда пришла после прогулки с Лилит и сказала: «Уильям, ты никогда не попросишь меня выйти за тебя замуж, поэтому я собираюсь попросить тебя жениться на мне. Я люблю тебя, Уильям; и хочу чувствовать себя вправе ухаживать за тобой и быть здесь с тобой... ухаживать за тобой, чтобы ты поправился». Он целовал ее руки пылающими от лихорадочного состояния губами.
Лилит и семья Мерфи устроили так, чтобы этот обряд, совершенный священником, состоялся в мансарде. Это должно было быть венчание у постели, потому что у Уильяма не было сил подняться с матраса; и все, кроме Уильяма, понимали, что их не будет уже никогда.
Лилит купила кольцо, и теперь Аманда носила его.
После венчания последовали спокойные дни. Уильям, это было очевидно, никогда в жизни не был так счастлив. Он считал, что свершилось чудо. Он всегда хотел быть святым мучеником, и ему казалось, что он стал им; он не смел и думать о женитьбе на Аманде, но женился на ней. Он был болен, но какое значение имела болезнь? Если он даже и понимал, что именно благодаря болезни осуществились его самые сокровенные желания, то не признавался в этом даже самому себе; но свою болезнь он переносил терпеливо, как бы даже любя ее. Это был венец великомученика.
Иногда, лежа на матрасе, он ощущал такую слабость, что у него не было сил ни на что, кроме мечтаний; временами он разговаривал с Амандой, когда она сидела и шила; он, бывало, говорил о будущем, когда он снова станет сильным, о том, что он станет делать, об их совместной жизни. Он думал о детях, которые будут у них, но не говорил о них.
Аманда тоже говорила с ним о своих планах на будущее.
– Мы вернемся в деревню, Уильям, – говорила она. – Это будет лучше для тебя. В деревне жить легче. У нас будет свой домик и немного земли... собственной земли. Мы заведем коров и свиней. И Наполеона мы заберем с собой, он нам очень поможет на ферме.
Аманда рисовала красивые картины будущего, в которое сама не верила. Но он в него верил; он лежал, слушая ее нежный голос, и, пока она шила сорочки и в подробностях расписывала их домик, ясно представлял его себе; каждый день она добавляла новые подробности к тому, что с ними будет, какой будет их совместная жизнь.
Для него она уже стала реальностью, он все себе представлял: крытый соломой домик с бадьей для дождевой воды у стены, прекрасный запах махровых роз и лаванды в саду. Аманда ухаживала за цветами, а он работал в поле; они садились за стол у открытого окна, сквозь которое доносился смешанный запах свежескошенного сена и жимолости, росшей у крыльца.
В конце концов Аманда начала говорить об их детях – нескольких мальчиках и девочках. Он лежал и слушал с глубоким удовлетворением, в мечтах проживая жизнь, которой ему не суждено было жить в действительности.
Однажды летним утром Аманда пришла навестить Уильяма и обнаружила, что он умер. Накануне, когда она говорила о будущей их жизни, он, казалось, не всегда улавливал ее слова, бредил, вспоминал прежнюю жизнь, унижения, отчаяние и стремления; эта бессвязность речи перемежалась выражением желаний сделать что-то значительное и объяснениями в любви.
Она шила и ощущала чувство покоя из-за того, что помогла ему осуществить его мечты. И венец великомученика – пусть совсем небольшой, видимый лишь тем немногим, в чьей памяти останется он и его имя, – и так страстно желаемая им жизнь с Амандой ему все же достались, пусть не в действительности, а в мечтах. Тем не менее в те последние месяцы его жизни он мечтал так страстно, что воображаемая жизнь казалась ему более реальной, чем мансарда, в которой он лежал.
Уильям... мертв. Она стояла, глядя на него и вспоминая десятки других ситуаций: как он целует ее руку по совету бабки Лил, как они стоят по обе стороны колодца святого Кейна, как он выглядел на помосте для найма рабочей силы, как она навещала его в Ньюгейтской тюрьме. Но запомнит она его таким, каким он был в течение последних недель – счастливым и живущим с ней в воображаемой жизни.
Проснувшись, Лилит пришла и стала с ней рядом. Они не плакали, стояли молча.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Страстная Лилит - Холт Виктория

Разделы:
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Ваши комментарии
к роману Страстная Лилит - Холт Виктория


Комментарии к роману "Страстная Лилит - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Rambler's Top100