Читать онлайн Слезы печали, автора - Холт Виктория, Раздел - ВСТРЕЧА В ТЕАТРЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Слезы печали - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Слезы печали - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Слезы печали - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Слезы печали

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ВСТРЕЧА В ТЕАТРЕ

Двадцать девятое мая тысяча шестьсот шестидесятого года — какой незабываемый день! Мы все должны были присутствовать на церемонии торжественного въезда короля в столицу. По счастливому совпадению в этот день Его Величеству исполнилось тридцать лет.
Мы приехали в Лондон накануне и поселились в городской резиденции Эверсли, которая благодаря хитроумным действиям Карлтона была сохранена для семьи почти так же, как и Эверсли-корт. К сожалению, Карлтону не удалось вывезти из этого дома все предметы роскоши, а тайника здесь не было, но все же он с большим риском переправил часть вещей из Лондона в Эверсли-корт, и некоторые из них уже вернулись обратно. Таким образом, дом оказался все-таки не совсем пустым.
Что за отрадное зрелище! Город, казалось, обезумел от радости. Было ясно: все убеждены в том, что черные дни кончились и настало царствие небесное на земле. Выехав из дома, я, Карлотта, Карлтон, лорд и леди Эверсли с трудом пробирались по забитым толпами улицам. Лорда Эверсли, одетого в парадную форму, приветствовали радостными криками как одного из генералов короля, и я была уверена, что мой отец, тоже проезжающий сейчас по улицам, вызывает такую же бурю восторгов.
Нам необходимо было попасть к Лондонскому мосту, где начиналась торжественная процессия и где мы собирались присоединиться к королю, который должен был проехать из Рочестера через Дартфорд к Блэкхиту.
Где-то там были мой отец, мать и Лукас. Я так гордилась своим отцом, прекрасно выглядевшим в военной форме! Он вообще отличался благородством облика, и я горячо любила его, потому что знала об огромной любви между ним и моей матерью, плодом которой явилась я. В этот волнующий момент меня охватила бесконечная грусть, ведь рядом со мной не было моего мужа.
Толпа все росла, крики ее становились оглушающими. Повсюду слышалось: «Да здравствует король!» Казалось невероятным, что всего несколько месяцев назад никто из этих людей не решался вслух произнести его имя.
Рядом с Карлтоном ехала высокая женщина, великолепно державшаяся в седле. В ней было то, что я назвала бы чувственностью, черная мушка на ее виске подчеркивала красоту больших карих глаз.
— Позвольте представить вам мою жену, — сказал Карлтон.
Я вздрогнула от труднообъяснимого отвращения. Мне было известно, что он женат. Что там говорил о ней Эдвин? Оба они живут по-своему, и обоих это устраивает.
— Мадам, — обратился Карлтон к своей жене, — позвольте представить вам мою новую родственницу.
— Я уже слышала о вас, — сказала Барбари Эверсли. — Говорят, у вас чудесный сын.
Мне показалось, что она бросила мстительный взгляд на Карлтона, как будто знала, что рождение моего сына положило конец всем его надеждам, и это доставляло ей удовольствие.
— Я тоже слышала о вас, — ответила я. — Вы часто бываете в Эверсли-корте?
— Редко, — сказала она, — зато, я полагаю, там часто бывает мой муж.
Она внимательно смотрела на меня, словно изучая каждую деталь моей внешности. Мне стало не по себе, но, к моему облегчению, в это время затрубили трубы, возвещая о приближении короля.
Барбари пришпорила кобылу и подъехала поближе к Карлтону.
Во главе процессии ехало триста человек свиты, пажей в серебряных камзолах; вслед за ними — двенадцать сотен всадников в бархатных камзолах, а за ними — пехота в темно-красных мундирах. Везде виднелась яркая военная форма: солдаты в желтом с затканными серебром рукавами и в ярко-зеленых шарфах, всадники в синих мундирах с серебряными шнурами, а за ними — члены городской управы в черных бархатных камзолах, украшенных цепями.
Когда они проехали, настал главный момент: в окружении двух своих братьев появился стройный темноволосый мужчина, и, как только он показался, из тысяч глоток вырвались крики: «Боже, храни короля!», «Да здравствует Его Величество!» Подданные были в него влюблены. Он обладал обаянием, которого нельзя было отрицать. То, что он счастлив вернуться домой, было совершенно очевидно. Вряд ли нашелся бы в многотысячной толпе хотя бы один человек, который не считал бы, что сегодня именно тот день, которого он ожидал все эти угрюмые годы пуританского правления.
Тридцатый день рождения короля! Далеко не юн, но все же достаточно молод. Он был высоким, очень высоким, и возвышался над своими спутниками; некоторым его темное, возможно даже мрачное, лицо могло бы показаться некрасивым, но все же никто не мог отказать ему в своеобразной притягательности. Если бы сейчас хоть кто-то из этой гигантской толпы попытался поднять голос против доброго короля Карла, его немедленно вздернули бы на ближайшем дереве. Во всех церквах звонили в колокола; люди расстилали на мостовой ковры; девушки и женщины, высовываясь из окон, забрасывали проезжавшего короля цветами. Трубили трубы, играла музыка, на ветру развевались знамена. Никогда народ столь наглядно не демонстрировал монарху свою верность, а поскольку он вернулся домой, не пролив ни единой капли крови, чтобы занять по праву принадлежащий ему трон, его любили еще больше.
Народ танцевал. Народ черпал вино, бившее из фонтанов. К ночи некоторые напьются и, возможно, подерутся, но сейчас вокруг царило счастье.
Как все это было волнующе! Меня тоже захватила общая эйфория, и, проезжая по лондонским улицам, я ощущала, что начинается новая жизнь.
В этот момент я заметила в толпе Харриет. Она ехала рядом с сэром Джеймсом Джилли и определенно была самой привлекательной женщиной из всех. Одета она была в синий бархат, на шляпе развевалось длинное перо. Она казалась радостной, довольной, и я вдруг ощутила вспышку гнева, вспомнив о том, с какой легкостью она бросила своего ребенка.
Я попыталась развернуть лошадь и пробраться к ней, но чья-то рука удержала поводья.
Это была рука Карлтона.
— Вы не доберетесь до нее, — сказал он. — И не советую пытаться это сделать. Невестка лорда Эверсли не должна открыто показываться рядом со шлюхами.
Я почувствовала, что мои щеки запылали.
— Как… как вы смеете говорить так о…
— Ax, добрая, верная Арабелла, — прошептал он, — милая, славная простушка Арабелла! Эта женщина вам не друг. И прекратите считать ее своей подругой.
— Откуда вам знать, кто является моим другом, а кто нет?
Он приблизил ко мне свое лицо, выражающее насмешку.
— Я знаю очень многое, — сказал он. — Я не вчера родился.
— Так же, как и я.
— Кто знает, сколько времени прошло со вчерашнего дня?
Я перестала обращать на него внимание, продолжая смотреть на Харриет.
— Надо бы отослать ей ее ублюдка, — сказал он. — Почему вы должны нести ответственность за ее ошибки?
Разворачивая лошадь в сторону от него, я услышала, как он негромко рассмеялся.
— Спокойно! — шепнул он. — В такой-то день! Конечно, очень может быть, что ваша добрая подруга Харриет вскоре явится и будет умолять принять ее в дом. Всем хорошо известно, что Джеймс Джилли не держится подолгу за одну и ту же юбку. Он действительно хороший муж и выполняет свой долг перед женой. Теперь, вернувшись сюда, он будет содержать ее со всеми удобствами в Шропшире вместе с продолжающей расти семьей. Кстати, это доказывает, что он наносит ей визиты тогда, когда считает нужным. Если бы она сейчас находилась в Лондоне, то ехала бы рядом с ним. Он никогда не считает своих женщин чем-то большим, чем они есть на самом деле.
— Похоже, — жестко сказала я, — он просто циник.
— То же самое можно сказать о многих из нас. И как, моя милая, добрая Арабелла, вы собираетесь приспособиться к этому грешному обществу?
— Я не сомневаюсь, что существуют достойные люди даже…
— Даже в Лондоне времен Реставрации, — закончил он. — Возможно, и так. Ну что ж, будет интересно посмотреть…
— На что посмотреть?
— Как вам понравится новая жизнь. Поехали. У вас слишком сердитый вид. Люди уже обращают на нас внимание. Сегодня неподходящий день для ссор. Вы должны улыбаться. Все изменилось. Вы обязаны верить в то, что теперь, когда король дома, Англия стала раем.
— А вы в это верите?
— Не более чем вы.
— Что это он там рассказывает? — спросила Барбари. — Не верьте ему. Он известный обманщик.
— И это говорит моя верная жена! — сказал Карл-тон, поднимая глаза к небесам.
Мне было очень не по себе в их обществе. Я не могла не думать о том, что Карлтон сказал про Харриет и ее возлюбленного. И я испытывала некоторое удовлетворение, предвкушая момент, когда она обратится ко мне с просьбой об убежище.
Я представляла себе возникающие в связи с этим проблемы. В Эверсли-корте дела будут обстоять совсем по-иному, чем в Конгриве. Эти мысли не оставляли меня и во время банкета в честь короля, поскольку, принадлежа одновременно к двум лояльным семействам, я, естественно, была в числе приглашенных.
Я слушала короля. Он даже подарил мне свою необычайно привлекательную улыбку. Он был из тех, кого скорее любят женщины, чем мужчины.
Я слышала, как он сказал своим мелодичным голосом, который составлял не последнюю из граней его обаяния:
— Безусловно, было ошибкой то, что я не явился сюда раньше. За сегодняшний день мне не довелось встретить ни одного человека, который не утверждал бы, что всегда мечтал о моем возвращении.
Эти слова были произнесены сардонически, и на губах Карла заиграла циничная улыбка. Я подумала, что этот человек защищен от всевозможных льстецов и что, хотя ему понравилось внешнее выражение единства и верности народа, он сомневается в глубине этих чувств. Он способен проникать взглядом под блестящую поверхность.
Там, в банкетном зале, я думала о Харриет и о том, какое будущее ждет всех нас.
* * *
После завершения торжественных церемоний я вернулась в Эверсли-корт вместе с Матильдой, со своим свекром, Карлоттой и Карлтоном. Барбари с нами не поехала. Эти дни были волнующими, но утомительными. А кроме того, мне пришлось на несколько дней разлучиться с сыном. Тем не менее он постоянно был со мной в моих мыслях. Матильда снисходительно посмеивалась надо мной:
— Неужели ты действительно думаешь, что никто другой, кроме тебя, не способен присмотреть за ним?
Не только беспокойство за сына заставляло меня желать побыстрее вернуться домой. Возможно, это было как-то связано с тем, что я увидела Харриет. Она сидела на лошади, великолепная, блестящая, с сияющим лицом. Я понимала, что в этом было кое-что наигранное, ведь мне все-таки удалось проникнуть в некоторые из ее секретов. Но от этого она не выглядела менее красивой. Дело не в том, как достигается красота, а в том, что она есть. Эта легкость, эта вера в будущее — сколько они могут длиться? Я вспомнила циничный комментарий Карлтона: «Джеймс Джилли не держится подолгу за одну юбку».
Мне было неприятно думать о том, что Харриет находится в такой ситуации. Но в то же время я ощущала, что и она, и Барбари относятся ко мне с некоторой снисходительностью. Они могли заводить любовников, когда им вздумается. Пусть так, но неужели меня можно презирать за то, что я не хочу поступать подобным же образом? И все-таки я была уверена, что они меня презирают.
Я решила, что мне следует выкинуть их из головы, и лучший способ сделать это — посвятить себя домашним делам в новом доме. А дел в Эверсли-корте было более чем достаточно. Из укрытий извлекались спрятанные сокровища и занимали свои законные места. Матильда желала обустроить кладовую, где в прошлом она занималась винами и наливками. Она обожала аромат благовоний, и, следует признать, мне это тоже нравилось. Моя свекровь любила наполнять подготовленными ею травами баночки и коробочки; иногда запахи, связанные с ее деятельностью, наполняли весь дом, и мы называли это «порой ароматов».
Карлотта помогала мне в моих необременительных заботах, и было очевидно, что отношения с семьей мужа складываются у меня прекрасно.
Особое удовольствие доставляла возня с малышом. Мне помогала няня — Салли Нуленс, вынянчившая в свое время Эдвина и Карлотту и с тех пор, по ее словам, поджидавшая следующего малыша, нуждавшегося в ее заботах. Она была стара, но я подумала, что будет неплохо, если мне станет помогать кто-то, кому доверяет семья, а Эдвин, проявивший к Салли благосклонность, окончательно решил вопрос в ее пользу. Она старалась заботиться о малышах одинаково, но я знала, что ее любимцем был Эдвин.
Эллен продолжала работать на кухне, а Джаспер — на конюшне. Было очень приятно вновь встретиться с маленькой Частити. Она вошла и смущенно остановилась передо мной, а когда я встала на колени и обняла ее, она тесно прижалась ко мне. Частити явно была рада моему возвращению. Я сводила ее посмотреть на малышей, и она смеялась от удовольствия. Девочка была счастлива оттого, что мы здесь, и неудивительно. С этих пор смеяться и играть перестало быть греховным. Частити считала, что такие перемены настали благодаря мне, и относилась ко мне как к доброй фее.
Эллен, увидев меня, немножко застеснялась. Что же касается Джаспера, то он, как и прежде, был угрюмым. Пуританизм настолько стал частью его существа, что он не мог его отвергнуть, но Эллен, кажется, вовсе не прочь была сбросить это ярмо, и, хотя она оставалась верна Джасперу и, рассмеявшись, внезапно в смущении обрывала смех, все-таки, судя по всему, она была рада избавиться от необходимости подавлять естественную склонность радоваться жизни.
Эллен любила поболтать, и вскоре у меня сложилось впечатление, что она хочет о чем-то мне рассказать. Однажды, когда я пришла на кухню и мы остались наедине, она сказала:
— Ужасная это была трагедия… которая случилась с молодым хозяином. Я кивнула. Она продолжила:
— Мы ведь были не виноваты. Вот что я хочу вам сказать. Это не мы. Мы тут ни при чем.
— Давай не будем говорить об этом, Эллен, — сказала я. — Это всех нас расстраивает, а моего мужа уже не вернуть.
— Но мне кажется, хозяйка, вы можете подумать на нас. Я и хочу сказать, что это не из-за нас…
— Эллен, — прервала ее я, — это была моя вина. Я была беспечна. Я не считала, что дать ребенку красивую пуговицу — значит совершить святотатство. Это казалось мне такой ерундой.
Эллен стыдливо покраснела:
— Так, в общем-то, и подумали, хозяйка. Но Джаспер решил, что это нехорошо для Частити.
— Я понимаю, Эллен. Всему виной мое легкомыслие. Потом пришел этот человек, начал задавать вопросы, и я выдала нас. Теперь уже можно говорить об этом. Больше нет нужды что-то скрывать. Мой муж был убит из-за моей безответственности.
— Да вовсе не из-за того, о чем вы говорите, госпожа. И из наших никто его не убивал. Дело тут совсем в другом.
— Я тебя не понимаю, Эллен.
— Мне бы лучше и не заикаться об этом. Но я-то знаю, что вы вините себя. А все это было известно и раньше. Все было не так, как вы думаете.
— Ты имеешь в виду, что моего мужа убили не ваши друзья?
— Я говорю, госпожа, что это не из-за того, о чем вы думаете. Они-то, конечно, начали интересоваться, зачем вы приехали в Эверсли, и потом могли быть неприятности. Но его убили совсем не из-за вас.
— Эллен, ты пытаешься меня утешить.
— Так вас и надо утешить, госпожа. Вы-то ни в чем не виноваты, уверяю вас. Я больше ничего не скажу. Но вам нечего терзаться. Вы тут ни при чем.
Я тепло пожала ее руку. Теперь, когда у нее была возможность показать свое истинное лицо, она оказалась доброй, сердечной женщиной.
— Не надо горевать, госпожа, — продолжала она, искательно заглядывая мне в лицо, — у вас прекрасный малыш. Он будет вашей надеждой и опорой. А касательно остального — считайте, что так решил Господь Бог; возможно, обрушив на вас одно горе, он спас вас от другого.
Этим вечером в своей комнате я, как обычно, думала о ночах, которые мы с Эдвином проводили здесь вместе. Я припомнила, что иногда он возвращался поздно ночью, а иной раз покидал меня на рассвете. Тогда я не осознавала всей опасности его миссии. Потом мне вспомнились слова Эллен. Казалось, что она что-то знает, но скрывает от меня.
Она намекала на то, что его убила не банда пуритан, у которых возникли подозрения относительно нас. В таком случае — кто?
Я впала в полудрему. В моих сновидениях появились Карлтон со своей женой. Они насмехались над моим простодушием. Потом возникла Эллен: «Мы вашего мужа не убивали, госпожа. Это не мы».
Раздался резкий, противный голос Барбари: «Я слышала о вас. Говорят, у вас чудесный сын». Потом она начала смеяться над Карлтоном, а он вдруг достал что-то, до тех пор спрятанное за спиной, и сунул мне в лицо. Это была маска злобная, страшная, пугающая. Я закричала и проснулась.
— Эдвин! — воскликнула я. — Эдвин…
Я звала своего сына. Мне было необходимо выбраться из постели и удостовериться, что с ним все в порядке.
Он лежал в колыбельке, ангельски улыбаясь во сне. В соседней колыбельке лежал Ли, зажав в ручке угол покрывала.
В детской все было в порядке. Мне приснился дурной сон, но воспоминания о нем не улетучились: они оставались в моем мозгу, подобно спящей змее, готовой развернуться и ужалить.
Меня охватило смутное беспокойство.
Я очень неохотно разлучалась с сыном и поэтому оставалась в Эверсли-корте, не выезжая в Лондон и к королевскому двору, что с легкостью могла бы делать. Если я уезжала хотя бы на день, мне было так тревожно, что я была не способна радоваться развлечениям, которые мне предлагали, и по этой причине, как я объяснила своей свекрови и Карлотте, лучше всего мне было сидеть дома. Они согласились со мной. Карлотта тоже не чувствовала потребности появляться в обществе. Она любила возиться с детишками, и я была рада тому, что она, кажется, питала особую склонность к Ли. Сначала она и видеть его не желала, и это было понятно. Потом ее настроение стало меняться, и, наконец, она начала ухаживать за ним, как за своим ребенком. Это было хорошо, потому что я боялась, что малыш заметит предпочтение, отдаваемое Эдвину, а мне не хотелось, чтобы он ревновал. У Ли был сильный характер, он был голосистый и требовательный — весь в мать, решила я. Он унаследовал чудесные глаза Харриет и, несомненно, должен был вырасти красавцем. Он не замечал никакой разницы в отношении к нему и к Эдвину и завел привычку лезть вперед, как будто это было его неотъемлемым правом. Это было забавно — ведь он был совсем малышом. У Эдвина был мягкий характер, он всех любил и, видимо, считал, что его тоже все обожают, в чем он не слишком ошибался. Но, возможно, и не все… Я часто задумывалась над тем, как к нему относится Карлтон.
Нельзя сказать, чтобы Карлтон любил заходить в детскую или проявлял хоть какой-то интерес к детям. Он приезжал в Эверсли и снова уезжал наводить порядок на землях поместья, что было главным его занятием. К тому же Карлтон проводил довольно много времени при дворе. По словам Карлотты, он был на дружеской ноге с королем, и они любили общество друг друга.
Прошло почти два года с момента нашего возвращения в Англию. Мой отец получил от короля за свои заслуги землю и титул. Теперь он был бароном, лордом Фламстедом. Это было приятной наградой, но не большей, чем он заслуживал. Моя мать была очень счастлива. Вся семья жила при ней, да и я находилась не слишком далеко. Мы время от времени встречались, и она могла взять под крыло весь свой выводок. Люди Кромвеля почти до основания разрушили Фар-Фламстед, восстановление которого занимало много времени. Уже был сделан великолепный проект нового здания, и под руководством мамы работа быстро продвигалась вперед. Мама часто сопровождала отца ко двору и, насколько мне было известно, собиралась женить Лукаса. Сомневаюсь, чтобы раньше она когда-нибудь была так счастлива.
Несмотря ни на что, она не забывала меня. Я знала, что всегда была любимым ребенком у родителей. Ведь я была их первенцем. Они много пережили из-за меня. Для своего отца я послужила доказательством того, что он может иметь здоровых детей, а под его суровой внешностью таился весьма сентиментальный человек.
Я часто думала о том, что, если бы Эдвин был жив, мое счастье было бы полным.
А каким праздником стало посещение Фламстеда! Мои родители решили показать мне, как много я значу для них. С собой я взяла Эдвина, и свекор настоял на том, чтобы я путешествовала в его карете — новом приобретении, которым он очень гордился. Я выехала в сопровождении свекра и чуть ли не двадцати человек охраны. Меня очень тронула его забота. Он проводил нас до самого Фламстеда и погостил там два дня перед тем, как вернуться в Эверсли.
Когда я приехала, родители заявили, что рядом со мной и со своим внуком они совершенно счастливы. Я должна была пробыть у них две недели.
Оказаться вновь со своей семьей было просто чудесно. Дик, Анджи и Фенн заметно подросли. Они хорошо помнили Контрив и, несмотря ни на что, вспоминали о былых днях с нежностью, даже с грустью.
Дети завели разговор о том, как мы ставили спектакль, и при этом, конечно, упомянули Харриет. Им захотелось узнать, где же сейчас Харриет.
— Она уехала, — ответила я.
— А малыша забрала с собой?
— Нет, малыш остался и живет вместе с Эдвином. Фенн тут же сообщил всем, что он является дядей, и это привнесло в разговор шутливую нотку. Я понимала, что моим родителям не нравятся разговоры о Харриет.
Но когда мы остались наедине с матерью, она вновь затронула эту тему.
— Я рада, что Харриет уехала, — сказала мать. — Мне не нравилось ее пребывание здесь. Она авантюристка и злоупотребляла твоим добросердечием.
— Возможно, — сказала я, — но нам было с ней очень весело, мама. Дети обожали ее. В ней есть какое-то особое обаяние. Надеюсь, она будет счастлива.
Мама пожала плечами.
— Джилли не слишком церемонится со своими любовницами. Я думаю, он передаст ее кому-нибудь из приятелей. Конечно, она очень привлекательна и не будет испытывать недостатка в поклонниках. Но когда она станет старше…
Я представила Харриет постаревшей, одинокой, переставшей нравиться мужчинам, и мне стало не по себе.
Мать слегка погладила меня по руке:
— Не беспокойся за нее. Ты сделала для нее все, что могла, и даже взяла на себя заботы о ее сыне.
— Он чудесный малыш.
— Как и большинство детей, — снисходительно сказала мама. — Арабелла, может быть, ты вскоре снова выйдешь замуж.
Я уставилась на нее в ужасе.
— Мое милое дитя, это же естественно. Ты так молода, и тебе нужен человек, который будет заботиться о тебе.
— Никто не сможет позаботиться обо мне лучше, чем Эверсли. Они очень добры ко мне.
— Я не сомневаюсь в этом и рада за тебя. Но если ты вновь влюбишься…
— Я не влюблюсь. Ты не знала Эдвина, мама. Его ни с кем нельзя сравнить. Если бы он был менее совершенен… наверное, мне было бы легче. Но теперь я всех буду мерить по нему.
— Ну, может быть, позже…
— Никогда! — страстно воскликнула я. Мы объехали с отцом все имение. Он с радостью демонстрировал мне новоприобретенные земли и то, что он успел восстановить на старых. На месте руин старого игрушечного замка мама разбила красивый сад. Она проводила там много времени.
— У меня очень беспокойная жизнь, — сказала она. — Я часто бываю в Лондоне с твоим отцом, а когда устаю там, возвращаюсь сюда. Надеюсь, Лукас получит хорошее место при дворе. Король высоко ценит твоего отца, хотя и не относит его к числу старых друзей. Да это и невозможно. Карл питает к нему уважение как к одному из своих военачальников, но люди, окружающие короля, больше напоминают Карлтона Эверсли: веселые, остроумные и не слишком высоконравственные… В общем, похожие на короля. Полагаю, Карлтон Эверсли часто составляет ему компанию.
— Да, он постоянно бывает при дворе, — сказала я. — Я слышала, он прекрасно управляется с делами имения, но мне кажется, что он неутомим и любит разнообразие.
— Как и большинство мужчин, сказала бы я. Благодарю Бога за то, что твой отец никогда не был таким. Именно поэтому он и ездит ко двору только по делам. Король умен… умнее, чем иногда кажется, и, хотя он может вести себя легкомысленно с другими, на твоего отца производит большое впечатление его серьезность в иных вопросах.
— Мама, мне кажется, ты очень счастливая женщина.
— Это верно. Ты же знаешь, мне пришлось немало страдать. И даже когда мы с твоим отцом поженились, то оказались в изгнании и часто разлучались. Теперь мы приехали домой для того, чтобы жить счастливо.
— Все идет так, как ты хотела, мама?
— За исключением одного. Мне хотелось бы видеть тебя счастливой.
— Я счастлива, насколько могу быть счастлива без Эдвина.
— Придет день… — сказала она.
В ответ я улыбнулась. Мне хотелось сказать ей, что, познав совершенные взаимоотношения, я никогда не смогу заставить себя согласиться на что-то меньшее.
* * *
Вернувшись в Эверсли-корт, я встретила не менее теплый прием, чем в Фламстеде. У меня не было причин сомневаться в том, что меня очень любят.
Эдвин немедленно попал в руки к бабушке и после осмотра был признан еще более красивым и умным, чем в момент отъезда, вообще совершенно безупречным ребенком.
Салли Нуленс сообщила мне, что господин Ли с удовольствием пользовался детской в одиночку. Возможно, именно поэтому он встретил возвращение Эдвина без особого энтузиазма. Пришла Частити со сплетенным ею венком из ромашек и уговорила меня надеть его. Эллен испекла мой любимый рябиновый пирог, а Карлотта пришла ко мне в комнату и призналась, что рада моему возвращению. Затем она дала мне подробный отчет о поведении Ли в мое отсутствие, и я была счастлива, чувствуя, что она проникается к ребенку любовью. Джаспер исследовал карету на предмет выявления возможных повреждений, постоянно бормоча себе что-то под нос, да так невразумительно, что я ничего не смогла понять. Бедняга Джаспер! Как и следовало ожидать, ему приходилось нелегко. В округе было много таких же, как он, твердых сторонников «круглоголовых», которым было трудно быстро приспособиться к происшедшим изменениям.
Счастливой оказалась моя поездка, и счастливым было мое возвращение домой.
За обедом к нам присоединился Карлтон — удачное обстоятельство, как сказал мой свекор, учитывая то, что я и драгоценный мой Эдвин вернулись.
Карлтон только что приехал с новостями от двора. Вообще большинство придворных новостей мы узнавали от него. Мы узнали, что тела Оливера Кромвеля и кое-кого из его сторонников выкопаны и повешены для публичного обозрения в Тайберне; что некоторые люди, похороненные в церкви Генриха VII и в Вестминстере, тоже выкопаны и захоронены на обычном кладбище. Мы понимали, что многие сейчас желают отомстить тем, кто изгнал их из родной страны и превратил в беженцев.
— Однако, — сказал Карлтон, — королю надоели эти взаимные обвинения. Он сказал: «Хватит!» Ему хочется жить в мире со своими подданными. Он будет любить их, если они будут любить его; и, если они примут его вместе со всеми его недостатками, он отплатит им той же монетой. Король — уживчивый человек, считающий, что ссориться глупо и что ненависть никому не приносит добра.
Я сказала:
— Кажется, он приятный, но несколько слабый человек.
— Измена! — воскликнул Карлтон. — А вдруг я донесу на вас Его Величеству?
— Если он желает, чтобы я принимала его вместе со всеми недостатками, я вправе требовать от него того же, — возразила я.
Карлтон рассмеялся и спросил:
— Как поживает мой маленький кузен, этот центр вселенной?
— Вы имеете в виду моего сына?
— А кого же еще?
— Он поживает очень хорошо, спасибо.
— Теперь он совсем мужчина. Сколько ему? Два года?
— Да.
— Достаточно взрослый, чтобы уже проявить характер. Любопытно, будет ли он похож на своего отца?
— Надеюсь и молю об этом Бога, — страстно ответила я.
Карлтон кивнул.
— С легким характером, — пробормотал он, — ожидающий любви от всех и готовый всех одарить своей любовью.
— Примерно то же самое вы сказали о короле.
— Это можно отнести ко многим из нас.
— А к вам?
— О, я являюсь неизвестной величиной. Вы знаете обо мне только одно, а именно: вы ничего обо мне не знаете.
— Вот образчик разговоров, которые Карлтон ведет при дворе, — сказала Матильда.
— Весьма утонченные разговоры, — заметила я.
— Ну вот, теперь вы насмехаетесь надо мной. Позвольте сказать, что я рад вашему счастливому возвращению. Надеюсь, вы поедете вместе с нами в Лондон на свадьбу?
— Свадьбу?
— Свадьбу Его Величества и инфанты Португальской. Я слышал, что она хорошенькая, хотя и несколько стеснительная малышка, а кроме того, она принесет нам в качестве приданого Бомбей и Танжер. Барбара Кастлмейн пылает от ярости. Она терпеть не может соперниц. Ах, какие вольности себе позволяют женщины!
— Я уверен, от нас ожидают прибытия на свадебные торжества, — сказал лорд Эверсли.
— Да, — подтвердил Карлтон. — Думаю, вам необходимо быть.
— Я не хочу оставлять Эдвина, — быстро сказала я. Карлтон внимательно посмотрел на меня.
— Мне кажется, у вас сложилось впечатление, что в ваше отсутствие над ребенком постоянно нависают черные тучи.
— С ним ничего не может случиться, — возразила Матильда, — я никогда не видела, чтобы о ребенке так заботились!
Мне запомнился этот взгляд Карлтона, и я почувствовала, что во мне вновь растет тревога.
* * *
Время летело быстро. Жизнь вошла в устоявшуюся колею. Моя мать продолжала подумывать о том, чтобы подыскать мне жениха, но я все время разочаровывала ее. Я не могла забыть Эдвина. Оглядываясь в прошлое, я вспоминала, как счастливо жила с ним, и чувствовала, что, если когда-нибудь я вновь выйду замуж, это будет означать предательство его памяти. Я решила полностью посвятить себя сыну, в котором вновь оживал Эдвин.
Моему сыну уже исполнилось четыре года. Сообразительный, умный, он все более напоминал своего отца — настолько, что временами, глядя на него, мне хотелось плакать. Он очень отличался от Ли, шумного, всегда предпочитавшего хватать игрушки Эдвина вместо того, чтобы играть своими. У Эдвина была мягкая миролюбивая натура. Он ангельски улыбался даже тогда, когда Ли что-то выхватывал у него из рук. Иногда мне приходилось вмешиваться и объяснять сыну, что он должен защищать свои интересы. Эдвин восхищался Ли, и ему нравилось играть с ним. Ли был достаточно хитроумен, чтобы понимать это и использовать в качестве шантажа. В Ли я видела черты его матери, точно так же, как в Эдвине черты его отца.
Где-то примерно в то же время женился Лукас. Его невесту звали Мария, она была дочерью лорда Крэя, одного из придворных короля. Лукас стал весьма любезным молодым человеком и в качестве сына собственного отца был благосклонно принят при дворе. Он собирался заняться политикой и уже делал первые шаги в этом направлении.
С моей стороны глупо было не вылезать из глуши, но я предпочитала сидеть дома. Я понимала, конечно, что мне придется отправиться в Лондон на свадебную церемонию, которая должна была состояться в городской резиденции Крэев. За месяц до этого меня посетила мама и сказала, что мне необходимо встряхнуться. Бессмысленно хоронить себя в провинции. Я должна встречаться с интересными людьми, и теперь, когда Эдвин подрос, а Салли Нуленс доказала свою надежность, мать будет настаивать на том, чтобы я покинула свой кокон.
Я знала, что она думает о моем замужестве. Дела с Лукасом складывались удачно; следующим на очереди был Дик. А ее старшая дочь сидит в глухой дыре! Это было недопустимо.
Нужно признать: когда мама послала за портнихой и продемонстрировала мне новинки моды, становящейся все более забавной и экстравагантной, я ощутила в себе некоторое волнение. Она распустила и расчесала мои волосы и показала новые прически. Мы вместе посмеялись над прической «форштевень», представляющей собой странную петлю волос на лбу и завитки на висках, которые назывались «фаворитами». Мы не могли решить, что мне больше подходит: «поверенные» — локоны, прикрывающие щеки, или «разбиватели сердец» — пряди волос, зачесанные за уши.
Мама сказала:
— Ты увидишь, как интересно вращаться в обществе.
— У нас постоянно бывают приемы. Матильде это нравится.
— Я понимаю. Но это не Лондон, дитя мое. Ты здесь отстала от жизни. Тебе следует почаще бывать в городе, тогда ты будешь в курсе событий. Нужно время от времени ходить в театр. Там вообще произошли поразительные изменения. Король обожает театр и часто ходит туда. На тебя давит прошлое, и я собираюсь положить этому конец. Вот с этой поездки и начнем.
Я покачала головой.
— Мне полюбился Эверсли-корт. Здесь так красиво! Я люблю верховые прогулки. Мы с Карлоттой стали добрыми друзьями.
— Но это ведь совсем не то! Не понимаю вас, молодых девушек. Я была совершенно другой. Мне нравилась жизнь… приключения… Сегодня столь многое меняется, Арабелла! Ты будешь поражена, увидев, что происходит. После периода правления пуритан нас качнуло в другую сторону, и некоторые считают, что качнуло слишком далеко. Мне кажется, они правы. Ладно, займемся-ка платьями. Тебе нужно сменить весь гардероб. В том, что ты носишь, невозможно показаться в Лондоне, уверяю тебя.
Рядом с матерью было потрясающе интересно. Она казалась моложе Карлотты и даже моложе меня в моем теперешнем состоянии. Она просто лучилась счастьем. Она так радовалась жизни, что и мне частично передался ее энтузиазм, и меня начали волновать перспективы, которые она рисовала передо мной. Мы с ней смеялись во время примерок. Она настаивала на том, чтобы рукава моих платьев доходили лишь до локтя.
— Такие прелестные ручки! — мурлыкала она. Кроме того, мне скроили платья с рукавами, прорезанными по всей длине и перехваченными в нескольких местах лентами.
— Последний крик моды! — восклицала мама. Шелк, парчу и бархат она привезла с собой.
— Тебе стоит походить по лавкам в Лондоне. Каждый лавочник старается переплюнуть остальных, и никто не желает отстать от других. Мужчины сейчас одеваются даже роскошней, чем женщины. У Лукаса есть штаны, украшенные алыми и серебряными кружевами. Уверяю тебя, твой братец представляет собой незабываемое зрелище.
Занимаясь всеми этими примерками и подгонками, я почувствовала, что во мне происходят внутренние изменения. Я вновь ощутила себя молодой и веселой и вдруг вспомнила, что жизнь потеряла для меня вкус именно тогда, когда из нее ушла Харриет. И я спросила у матери:
— Видела ли ты в последнее время сэра Джеймса Джилли?
Секунду она колебалась.
— Ну да, несколько месяцев назад он исполнял при дворе какие-то обязанности. Я видела, как он катался верхом в парке. Говорят, его новая любовница пользуется дурной славой. Она очень молода, всего лишь шестнадцати лет, и уже имела честь понравиться королю… ненадолго.
«Ах, Харриет, — подумала я, — где же ты сейчас?»
* * *
Было странно думать о Лукасе как о женатом мужчине. Его невеста была очень милой девушкой, и они любили друг друга, к радости моих родителей, которые, хотя и желали Лукасу солидного брака, все же не были бы полностью счастливы, если бы эта парочка женилась не по любви.
Теперь Лукас уже не был моим младшим братцем. Я не могла командовать им. Я была всего лишь сестрой из провинции, и он мог относиться ко мне покровительственно, как когда-то я к нему.
Подобный поворот дел меня не устраивал, и я поняла, что моя мать была права. Я сама отрезала себя от мира, интересуясь только домашними делами, в то время как вокруг происходили огромные перемены.
После церемонии бракосочетания состоялся банкет, а затем бал. Я плохо знала новые танцы, но, обладая прирожденным чувством ритма, сумела все-таки не ударить в грязь лицом. Мои родители с гордостью представляли меня людям, которых считали подходящими для этого, и таким образом я познакомилась с несколькими молодыми людьми, которых при желании можно было бы назвать женихами. Многие из них в свое время были знакомы с Эдвином, и то, что я его молодая вдова, вызывало интерес ко мне. Но все они проигрывали в сравнении с моим любимым Эдвином. Их широкие штаны, украшенные кружевами, ниспадающие шейные платки, огромные парики, парчовые и шелковые камзолы, сплошь расшитые лентами (ленты вокруг пояса и на коротких рукавах, ленты даже на париках!), делали их изысканными щеголями. Трудно было воспринимать эти нежные благоухающие духами создания как мужчин. Насколько они отличались от моего отца и лорда Эверсли, которым их военные мундиры придавали такое достоинство! Я не ощущала ничего, кроме желания убежать от этих надушенных типов с их назойливым остроумием, поверхностными суждениями и постоянными намеками.
Я была вдовой, а не какой-то неопытной девчонкой, и от меня ожидали, что я буду понимать их намеки и отвечать на них.
Я даже обрадовалась, когда меня пригласил на танец Карлтон Эверсли.
— Нельзя назвать меня хорошим танцором, — предупредил он. — Но зато я могу спасти вас от бедняги Джемми Тримбла. Он глупый парень, и видно, как он утомил вас.
Я подняла брови, а он продолжил:
— Предупреждаю, вам может показаться, что ситуация изменилась к худшему.
— Хорошо, что вы подали мне эту мысль.
— Не всегда во благо следовать собственным наклонностям. Увидев вас, я подумал, как очаровательно вы выглядите в этих модных одеждах. Вам следует чаще украшать собой светское общество. Вы вносите в него свежую струю, кажетесь явившейся сюда из иных сфер.
— Наверное, деревенской мышкой?
— Мышки могут быть очень милыми, особенно если они деревенские.
— А кто же все эти изысканные существа? Вероятно, кошки, которые пришли ловить мышек?
— Вот именно. Они вышли на охоту. Видите ли, им совсем недавно разрешили свободно гулять. Теперь они получили возможность открыто развлекаться. Их испорченность стала просто забавной. Она всего лишь вызывает смех их друзей, а не осуждение на вечные муки, как в недавнем прошлом.
— Вы весьма легкомысленны.
— Это мой вечный недостаток. Но я хочу сказать совершенно серьезно, что очень рад встретить вас здесь. Наконец-то вы решились доверить своего драгоценного Эдвина нянюшкам. Ручаюсь, что вы даже сейчас размышляете, все ли с ним в порядке. Сознайтесь!
— Я действительно думаю о нем.
— Старушка Салли Нуленс присматривала за его отцом и за его тетушкой. Она подобна ангелу-хранителю с пылающим мечом. Пару раз я получал от нее тумаки во время моих попыток сделать из Эдвина мужчину. Она боялась, что несколько жесткое отношение убьет ее любимчика. Любопытно, не повторяется ли история?
— Что вы имеете в виду?
— Мы не должны вырастить Эдвина феминизированным юным джентльменом, боящимся выйти во двор, чтобы не простудиться.
— Я знаю, как я хочу его воспитать.
— В определенных аспектах — да. Вы окружите его преданной любовью. Но уже сейчас он твердо знает, что если он станет чересчур рисковать, то его мама ударится в панику. «А что скажет твоя дорогая мамочка? — спросит Салли Нуленс. — Это опасно, вот что она скажет». И маленький Эдвин подумает: «Лучше быть поосторожнее. Я слишком хрупок и могу пострадать, если начну что-то делать». Так нельзя воспитывать мальчиков, кузина Арабелла.
— Вы преувеличиваете. Он научится ездить верхом, фехтовать, делать все, что должен уметь мальчик.
— Ему не хватает отца. В таком возрасте ребенку необходимы оба родителя: нежная любовь матери и твердая рука отца.
— Очень мило с вашей стороны проявлять такую заботу.
— Заботу? Ну конечно, я озабочен. Речь идет о будущем лорде Эверсли. На молодого Эдвина будет возложена большая ответственность, так же, как и на вас.
— У его дедушки впереди еще долгие годы жизни.
— Мы все на это надеемся, но, когда наследует внук, он обычно делает это до совершеннолетия. Вот почему Эдвина нужно особенно тщательно готовить к его роли. Обещаю вам помочь. В конце концов, это моя обязанность. В определенном смысле я являюсь его наставником. Я знаком с делами Эверсли не хуже, чем мой дядя. Вы забыли о том, что после смерти Эдвина-старшего и до рождения малыша я являлся наследником всего того, что теперь должно перейти к вашему сыну.
Боюсь, от его внимания не ускользнуло, что я вздрогнула при этих словах.
— О да, — продолжал он. — Дважды мои ожидания не оправдались. Когда-то давным-давно, до того, как родился ваш муж (ведь я старше его на несколько лет), я считал, что после смерти моего дяди все перейдет ко мне. Затем появился Эдвин, и я отступил на шаг назад. Эдвин умер — и я сделал шаг вперед. Затем появился маленький Эдвин, и я оказался там, где нахожусь сейчас.
— Вы… обижены?
— Умные люди не обижаются на судьбу, дорогая кузина. Чему быть, того не миновать. Это мудрая поговорка, да и возможно ли по-иному? Бранить то, что случилось, — значит напрасно тратить время. Я говорю вам это лишь для того, чтобы вы поняли, почему меня так интересуют вопросы наследования и почему я так хочу, чтобы ваш сын был достоин своей роли, когда настанет его пора.
— Я полагаю, его дедушка прекрасно сознает все это. Он возьмет воспитание Эдвина в свои руки, как только тот достигнет соответствующего возраста.
— А я выполню свою задачу. Надеюсь, вы не выскочите поспешно замуж.
— Я не собираюсь замуж — ни поспешно, ни как-то иначе.
— Иногда такие намерения появляются за один вечер. Насколько мне известно, вы познакомились и поженились с Эдвином в очень короткое время, так что вы, видимо, из тех дам, которые умеют быстро принимать решения. Мне это нравится. Я сам люблю так поступать. Я знаю, чего я хочу, и знаю, как этого достичь… как, вероятно, и вы. Но мне хочется, чтобы вы знали, что всегда можете рассчитывать на мою помощь.
— Буду помнить об этом.
— Хотелось бы мне иметь возможность оказать вам самую большую помощь.
Я ничего не поняла и промолчала. Карлтон тихо рассмеялся, в его смехе опять сквозила насмешка.
— Мне, конечно, известно, какое решение было бы идеальным для будущности юного Эдвина. Увы, к тому слишком много препятствий.
— Я в самом деле не понимаю, о чем вы говорите.
— Короче: как хорошо было бы, если бы вы решили выйти замуж за меня, а я имел бы возможность к этому.
Я в ужасе отстранилась от него.
— О, я всего лишь размышлял о том, как удобнее было бы уладить дело. Ничего больше, уверяю вас. Всего лишь предположения. «Если бы», «если бы» и еще раз «если бы»…
— Непреодолимый барьер из «если бы», — сухо ответила я. — Я вижу отца. Он смотрит на нас. Проводите меня к нему.
— С удовольствием. Ах да, еще одно. Вам обязательно надо сходить в театр, раз уж вы выбрались в город. Я все устрою к завтрашнему дню. С нами пойдут Карлотта и мой дядя. Я приглашаю ваших родителей и надеюсь, что вы захотите присоединиться к ним.
— Спасибо, — сказала я.
* * *
Этот человек привел меня в замешательство. Мне не понравилось, как он пожимал мою руку во время танца. Если бы не насмешка в его глазах и не легкая манера ведения разговора, к которой я постепенно привыкала, я была бы, пожалуй, более встревожена. Невозможно поверить! Неужели он действительно считает, что в иных обстоятельствах мы могли бы пожениться? Конечно, это могло бы произойти только ради Эдвина. Карлтон видит в себе единственного человека, способного должным образом воспитать моего сына, и это лишь потому, что Эдвин, появившись, отнял то, чем Карлтон надеялся обладать. Но в любом случае он женат. И слава Богу! Что за удивительный человек! Что за странный разговор! Правда, он происходил в меняющемся обществе, которое становилось все более и более смелым. Люди вели себя так, будто долгие годы сидели в тюрьме, а теперь, попав на волю, решили вознаградить себя за вынужденное воздержание.
И еще кое-что беспокоило меня в Карлтоне Эверсли. Я не сознавалась себе в этом, но где-то в глубине души допускала, что он оказывает на меня сильное влияние. Я не забыла слова матери, произнесенные ею когда-то: «Такие женщины, как мы, должны жить в замужестве. Мы не способны быть одинокими». Я знала, что она думает о своей сестре Анжелет, которая питала отвращение к телесному общению и вследствие этого разрушила свой собственный брак. В этом отношении я не до конца понимала себя. Меня вполне удовлетворяло то, как это складывалось у нас с Эдвином. Я разделяла его страсть и одновременно не могла испытывать влечения к кому-либо другому. Я тосковала по Эдвину, все еще любила Эдвина и верила, что буду любить его до конца своих дней. Я хотела Эдвина, но не могла представить на его месте никого другого.
Возможно, я просто не до конца повзрослела. Возможно, я была, как выразился Карлтон, «деревенской мышкой». Конечно, за те дни, что я провела в обществе, столь сильно отличавшемся от общества Эверсли, мои горизонты расширились. Я начала задумываться, не слишком ли упрощены мои взгляды на жизнь. Черное для меня было черным, а белое — белым, и никаких оттенков я не видела.
Эти мысли опять обратили меня к личности Карл-тона. Я считала его повесой. Он хорошо вписывался в это безнравственное общество. У него была жена, и я знала, что они, по их собственному выражению, «ходили своими дорожками». Видимо, такая жизнь устраивала обоих. Они придавали огромное значение тому, что называли «своей свободой». Но были ли они счастливы? В этом я не была уверена. Существовало так много вещей, в которых я не была уверена, и особенно — во всем, что касалось Карлтона.
Меня беспокоило, что, едва Карлтон входил в помещение, я сразу чувствовала его присутствие. Он был выше большинства мужчин и, по-видимому, с полным безразличием относился к производимому им эффекту, что, по-моему, можно было бы назвать позой. Создавалось впечатление, что ему совершенно безразлично, как к нему относятся окружающие. У Эдвина не было этой черты. Эдвин всегда стремился вызвать у всех ощущение легкости и радости. Карлтон старался казаться безразличным. Он был очень самоуверен. Более того, груб, — решила я. И еще одно. В нем всегда ощущалось мужское начало, в какие бы костюмы он ни одевался. Никакое количество бархата и кружев не могло заставить Карлтона казаться женоподобным.
Мне было непонятно, почему он проводил так много времени при дворе, в то время как душой — я уверена — стремился в Эверсли. Впрочем, потеряв права на наследство, он был вынужден делать самостоятельную карьеру и, возможно, именно этим и занимался при дворе. Но в то же время его волновали дела в Эверсли. Он желал воспитать молодого Эдвина так, чтобы тот был способен достойно выполнить свой долг.
Самые различные мысли кружили у меня в голове. Я была не способна уловить их и разобраться в них. Да мне и не хотелось этого. Некоторые из них были просто абсурдными… Слишком смехотворными для того, чтобы рассматривать их всерьез.
Но мне хотелось бы прекратить думать о Карлтоне Эверсли.
* * *
У моих родителей на этот день имелись иные планы, и они не могли присоединиться к нам, так что в карете лорда Эверсли, ехавшей к театру, находились мой свекор, Карлотта, Карлтон и я. Поездка по улицам Лондона к Кингз-хаусу на Друри-лейн уже сама по себе являлась приключением. Улицы были заполнены толпами людей. Кареты, подобные нашей, направлялись к театру, в них сидели изысканно одетые кавалеры и дамы с подкрашенными глазами и мушками на щеках. Какой контраст они составляли с оборванными нищими и с теми, кто жил своим умом! Я видела этих ловкачей, быстро пробирающихся среди толпы, и была уверена в том, что кое-кто из прохожих сегодня обеднеет на содержимое своих кошельков. Улицы были плохо освещены, кое-как замощены булыжником и покрыты грязью, так что мне не хотелось бы оказаться на месте пешеходов, на которых время от времени летели потоки грязи из-под колес проезжающих экипажей. Я никогда в жизни не видела такого контраста богатства и нищеты, как сегодня на улицах Лондона.
— Не вздумайте как-нибудь отправиться на пешую прогулку! — предупредил меня Карлтон. — Вы постоянно будете подвергаться опасности.
— Я уверена, — сказала я, — что сумею сама о себе позаботиться.
— Моя дорогая, — вмешался лорд Эверсли, — эти нищие весьма преуспели в своем ремесле. Им известны сотни подлых способов. Улицы наводнены организованными бандами преступников.
— Я слышала, что от ночных стражников мало пользы, — добавила Карлотта.
— Вы правы. Они стали чем-то вроде посмешища, — ответил Карлтон. Бедняги, они каждую ночь рискуют своей жизнью.
— Что за опасное место этот Лондон! — воскликнула я. — И почему люди так рвутся в него?
— Здесь кипит жизнь, кузина, — сказал Карлтон, внимательно посмотрев на меня. Мне было непонятно выражение его глаз. Насмешка, презрение, жалость?
Я не была уверена. — Я предпочитаю встретиться скорее с опасностью, чем с застоем. Да и вы наверняка тоже.
— Разве тихая достойная жизнь называется застоем?
— Ого, вы видите, мой лорд, ваша невестка любит вступать в споры. Но я не жалуюсь. Я сам их люблю. Как-нибудь на днях, дорогая кузина, мы рассмотрим этот вопрос поподробнее, но сейчас, если я не ошибаюсь, мы сворачиваем на Друри-лейн, и вы будете иметь счастье увидеть Королевский театр. Как я полагаю, это любимый театр Его Величества, и принадлежащий герцогу театр в Линкольн-инне не пользуется тем же успехом, потому что мода, естественно, за королем.
Как только мы вышли из кареты, нас обступили нищие. Я хотела дать им милостыню, но Карлтон взял меня под руку и увел прочь.
— Никогда не вынимайте кошелек на улице, — сказал он, — даже если вы идете с покровителем.
Мне не понравилось то, как он произнес слово «покровитель», но я не решилась протестовать, поскольку лорд Эверсли и Карлотта могли бы услышать и задуматься, отчего я все время цепляюсь к словам Карлтона и пытаюсь спорить с ним.
Я никогда не забуду свои первые впечатления от интерьера театра. В нем царила какая-то магия, и, по-моему, я была не единственной, кто ощущал это. Мы занимали ложу поблизости от сцены, что давало возможность осмотреть весь зрительный зал. Зрители собирались с шумом. В зале был партер, где находились явно не самые удобные зрительские места, поскольку над ними не было крыши, и я представляла, что здесь происходит во время дождя. Зрители, сидевшие там, должны были либо разбежаться, либо промокнуть до нитки. Места на средней галерее стоили дороже, чем на верхней, которая в данный момент быстро заполнялась.
В ложе напротив сидела весьма изысканная дама в маске, а рядом с ней излишне крикливо одетый джентльмен. Когда мы вошли в ложу, джентльмен отвесил поклон, а Карлтон и лорд Эверсли ответили ему. Этот джентльмен — если он заслуживал такого имени — уставился вначале на меня, затем на Карлотту и вновь на меня.
— Как неприятен этот высокомерный мужчина! — пробормотала Карлотта.
— Дорогая кузина, это лорд Уэлдон, — объяснил Карлтон. — Он думает, что оказывает вам честь, глазея на вас.
— Это скорее похоже на оскорбление, — возразила Карлотта.
— Его даме это тоже не нравится.
— А кто она? — спросила я.
— О, не спрашивайте! Он меняет любовниц каждый вечер.
— Возможно, в один прекрасный день он найдет свою Шехерезаду, предположила я.
— Чтобы удержать его, ей придется выдумать что-нибудь более любопытное, чем сказки, уверяю вас.
— Во всяком случае, она не хочет, чтобы мы видели ее лицо, и потому надела маску.
— Мода, кузина.
— Так, может быть, нам тоже следовало надеть маски?
— Вам нет нужды прятаться за ними. Вы находитесь в респектабельном обществе. Тем не менее Уэлдон обратил на вас внимание. Меня не удивит, если завтра он набросится на меня с расспросами.
— Надеюсь, вы сможете ответить ему должным образом и дадите понять, что считаете его назойливость оскорбительной для вашей семьи.
— Дорогая кузина, если вы пожелаете, я вызову его на дуэль.
— Дуэли следует запретить, — сказал лорд Эверсли. — В любом случае они незаконны.
— Согласен, дядя, но, хотя мы сами, возможно, виновны в оскорблении некоторых дам, нам не следует стеснять себя, если оскорбление направлено против наших дам.
Карлтон цинично улыбнулся, и я, отвернувшись от него, посмотрела вниз, где начали прохаживаться девушки с корзинами апельсинов, предлагая зрителям купить свой товар и обмениваясь шуточками с мужчинами. Мужчины отпускали остроты, а некоторые из них пытались ущипнуть или поцеловать девушек. Апельсины катились на пол, кое-кто пытался подхватить их, слышались визг и смех.
Зал был наполнен шумом и запахом не слишком чистых тел; но даже это меня возбуждало. Я с нетерпением ожидала начала спектакля.
Должны были ставить «Виндзорских кумушек». Карлтон сообщил нам, что это комедия. Никто не желал смотреть трагедии. Люди хотели смеха, а не слез. Слезы кончились вместе с «круглоголовыми». Люди хотели видеть на сцене шалости, а не трупы. А больше всего они хотели видеть на сцене женщин. Долгое время женские роли исполнялись мужчинами, и хотя некоторые из них, например Эдвард Кинейстон, все еще исполняли женские роли и выглядели на сцене так, что многие женщины, говорят, влюблялись в них и поджидали после окончания спектаклей, чтобы усадить их в свои кареты, все-таки главной изюминкой театра, причиной его растущей популярности становились именно актрисы.
Карлтон рассказал нам о том, как король решил посмотреть «Гамлета», где Кинейстон играл королеву, и, поскольку спектакль никак не мог начаться, Карл потребовал объяснений. Управляющий, трясясь от страха, вошел в королевскую ложу и сказал: «Простите, Ваше Величество, королева еще не побрилась».
Его Величество был полностью удовлетворен этим и, более того, пришел в особо благостное настроение, передавшееся всему театру и обеспечившее успех спектаклю.
— Его Величество, конечно, уже проявил свою особую благосклонность к дамам, — сказал Карлтон, — и его верноподданные обязаны следовать примеру монарха.
Лорд Эверсли покачал головой.
— Мне не хотелось бы проявлять нелояльность, — сказал он, — но, по-моему, его верноподданные были бы более счастливы, если бы он проявлял больше склонности к своей королеве и меньше — к этим гарпиям, которые окружают его.
— Позиции Кастлмейн сильны как никогда, — заметил Карлтон. — Но это не исключает возможности того, что королевский взгляд может упасть и на кого-то другого… что вы и увидите, когда начнется спектакль.
Судя по усмешке на его устах, готовился какой-то сюрприз. Интересно, какой же? Вскоре мне предстояло об этом узнать, поскольку вдоль края сцены зажглись свечи, и это значило, что спектакль начинается.
Появились Шеллоу и Слендер, но некоторое время ничего нельзя было расслышать из-за шума в зале. Слендер сделал несколько шагов вперед, и кто-то прокричал:
— Поберегись, приятель! Сейчас у тебя загорятся штаны!
Шеллоу поднял руку:
— Дамы и господа, все и каждый, прошу тишины, мы начинаем спектакль.
Манера, с которой он произносил эти слова, вернула меня в тот давний вечер в Конгриве, когда прибыли странствующие актеры. Шеллоу напоминал их драматическими нотками в голосе и жестами.
В зале стало потише, и кто-то прокричал:
— Тогда давай, приятель!
— С вашего позволения, — сказал Шеллоу, отвесив глубокий поклон.
Спектакль начался.
Впервые оказавшись в театре, я почувствовала сильнейшее волнение. Мне всегда нравилось сценическое искусство, а теперь мне предстояло увидеть профессионалов. Я знала содержание пьесы и приготовилась наслаждаться ею.
В первой сцене второго акта на сцену вышла миссис Пейдж.
В руке она держала лист бумаги, и, когда я пригляделась к ней, у меня оборвалось сердце. Ошибиться было невозможно. Харриет!
Повернув голову, я увидела, что за мной наблюдает Карлтон. Он насмешливо улыбался. Он все знал и специально привел нас сюда.
Я вновь обратила свое внимание на сцену. Харриет немножко изменилась. Возможно, стала менее стройной. А может быть, слегка постарела. Но она была красива, как и раньше.
Я почувствовала, что Карлотта напряглась. Она тоже узнала ее.
И новь я посмотрела на сцену. Мне хотелось смотреть на Харриет, не отрываясь. Я всегда чувствовала в ней какой-то магнетизм, и зрители тоже ощущали его, так как шушуканье и покашливания прекратились и в зале воцарилась мертвая тишина.
Я была глубоко потрясена и не могла следить за развитием сюжета. Все мои мысли были заняты Харриет. Что произошло с ней? Как она попала сюда? Бросил ли ее Джеймс Джилли, или она сама покинула его? Была ли она счастлива? Занималась ли тем, чем хотела? Мне нужно было поговорить с ней сегодня же.
Напряжение Карлотты, сидевшей рядом со мной, росло.
— С тобой все в порядке? — спросила я.
— Ты видишь? — шепнула она. Я кивнула.
— Он, должно быть, бросил ее. Она дошла до этого…
— Прошу тишины, дамы! Зрители, как ни странно, увлечены происходящим на сцене, — шепнул Карл-тон Я продолжала размышлять о Харриет. Я была чрезвычайно взволнована, потому что вновь увидела ее.
* * *
— Мне нужно видеть ее, — сказала я. — Я не могу уйти, не встретившись с ней. Карлотта воскликнула:
— Нет, Арабелла! Это невозможно. Мы не хотим ее больше знать.
— Я не могу не повидаться с ней, я должна видеть ее.
— Я проведу вас в ее гримерную. Несомненно, она будет там, — сказал Карлтон.
— Благодарю вас, — ответила я.
— Всегда к вашим услугам, — шепнул он. Я заметила, что он хорошо знаком с расположением помещений в театре. Персонал тоже знал его. Мы подошли к какому-то мужчине и объяснили, что мы — друзья миссис Пейдж и хотели бы с нею поговорить.
Некоторая сумма денег сменила владельца, и оказалось, что наш визит вполне возможен. Впервые я была благодарна Карлтону. Нас провели в небольшую комнату, в которой вскоре появилась Харриет.
— Харриет! — воскликнула я и, не раздумывая, бросилась к ней, протягивая руки. Она крепко обняла меня.
— Я видела тебя в ложе, — сказала она, — и знала, что ты зайдешь.
Карлтон поклонился.
— Ваша игра была великолепна, — признал он.
— Благодарю вас, добрый сэр, — кивнула она в ответ.
— Я оставлю вас, чтобы дать вам возможность поговорить, и вернусь минут через десять, кузина.
Когда за ним захлопнулась дверь, Харриет состроила гримасу.
— Он мне никогда не нравился, — сказала она.
— Харриет, что ты здесь делаешь?
— Мне казалось, что это очевидно.
— Ты…
— Я — одна из актрис Томаса Киллигрю, и, поверь мне, это немалое достижение.
— Но сэр Джеймс…
— Сэр Джеймс! Он послужил только ступенькой. Мне нужно было уехать. Подвернулся он… и предоставил мне средства.
— Значит, ты его не любила?
— Любила! Ах, моя милая, романтичная Арабелла, всегда думающая о любви! Что толку любить девушке, у которой нет крыши над головой и которая склонна получать от жизни некоторые радости?
— Ведь ты так красива! Ты могла бы выйти замуж за Чарльза Конди.
— Рядом с тобой в ложе я видела Карлотту с кислой физиономией. Уж наверняка она пришла сюда не для того, чтобы полюбоваться на меня.
— Ты обошлась с ней весьма дурно, Харриет.
— Дурно! Я просто хорошо отнеслась к молодому человеку, которому явно не нравилась Карлотта. Но мы понапрасну тратим время. Расскажи мне, как ты живешь. Как тебе понравилась нынешняя Англия? Как мальчики?
— Все в порядке.
— А маленький Ли?
— Он очень миловиден и умеет постоять за себя.
— Значит, он пошел в меня. Как ты относишься к нему? По-матерински?
— Харриет, почему ты его бросила?
— Но разве я могла взять его с собой? Конечно, мне было больно, но что было делать? Если бы я поехала с тобой, то вряд ли могла бы рассчитывать на добрый прием. Уж, во всяком случае, не со стороны Карлотты. Твоя мать, по всей видимости, тоже не собиралась навязываться мне с приглашениями. Бедняжку Харриет все бросили. Поэтому я решила: сюда меня привезет Джеймс Джилли, и я буду с ним до тех пор, пока он мне не надоест. Я всегда мечтала о сцене — и вот я здесь.
— Ты хорошо живешь, Харриет? Она расхохоталась.
— Милая Арабелла, ты всегда меня смешила. Для меня жизнь достаточно хороша. Сплошные взлеты и падения… Никакой скуки. Я создана для этой жизни. А ты? Продолжаешь оплакивать Эдвина?
— Его мне никто не заменит.
— А что с Карлтоном?
— Ты о чем?
— У него репутация неотразимого мужчины. Я слышала, он весьма разборчив. Сама Кастлмейн посматривает на него. Но для этого он слишком хитер. Он не хочет, чтобы Черный Парень занес его в свою нехорошую книжечку.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Кастлмейн — это любовница короля, а Черным Парнем называют Его Величество. Карлтон — большой оригинал. Вначале он наводняет весь город слухами, а потом ускользает в Эверсли и некоторое время там отсиживается. Я слышала, он был просто взбешен, услышав о юном наследнике. О твоем милом малыше, Арабелла. О, знаешь, о Карлтоне Эверсли ходит масса сплетен, и я не пропускаю их мимо ушей… Все-таки когда-то мы были знакомы.
— Харриет, мне хотелось бы верить, что ты счастлива.
— Мне хотелось бы сказать то же самое тебе.
— Я настолько счастлива, насколько могу быть счастлива без Эдвина. Скажи мне правду, Харриет.
— Я настолько счастлива, насколько могу быть счастливой без собственной усадьбы и приличного состояния, позволяющего жить в роскоши до конца дней.
— Ах, Харриет, — воскликнула я, — как чудесно, что мы вновь встретились с тобой!
— Возможно, мы опять встретимся. Я собираюсь стать звездой лондонских театров. Сейчас за тобой придет Карлтон. Я рада, что ты пришла, Арабелла. Между нами всегда существовали какие-то узы, правда?
Она несколько загадочно улыбнулась. Я не понимала, действительно ли она рада встрече со мной. Я чувствовала смущение и нерешительность. Мне хотелось убедить ее бросить сцену и уехать со мной в Эверсли.
Однако я знала, что не смогу этого сделать. С одной стороны, она сама откажется, а с другой — на это никогда не согласится моя новая семья.
Я попрощалась с ней, и она, поцеловав меня, сказала:
— Мы снова встретимся. Наши жизни, как говорится в пьесах, будут переплетаться, пока мы живы.
Это было самым волнующим событием за время моего пребывания в Лондоне.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Слезы печали - Холт Виктория


Комментарии к роману "Слезы печали - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100