Читать онлайн Секрет для соловья, автора - Холт Виктория, Раздел - Храм сатаны в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секрет для соловья - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секрет для соловья - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секрет для соловья - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Секрет для соловья

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Храм сатаны

Как только мы пересекли Ла-Манш и на горизонте показались очертания знаменитых белых утесов, ко мне, казалось, вернулось чувство реальности. То, что произошло той ночью, несомненно, явилось результатом удара по голове, который Обри получил от бандитов. Именно это обстоятельство временно изменило его поведение. Я искренне считала, что такие вещи возможны. Но кошелек… Он все еще немного беспокоил меня. Конечно, грабители могли испугаться, что убили Обри, и решили оттащить его в какое-нибудь уединенное место и запереть там, а сами тем временем удрали. Слишком смелое предположение, но все же я должна попытаться найти какой-то ответ на мучившие меня догадки, если собираюсь вести себя нормально, если хочу усыпить себя мыслью, что между нами ничего не изменилось. На самом деле изменилось многое, но мне следует спокойно проанализировать создавшуюся ситуацию. Я замужем за Обри, связана с ним навеки перед Богом и людьми. Что бы он ни сделал, мой долг – оставаться с ним до конца. Непозволительно презирать его из-за одного только случая, который к тому же мог явиться результатом временного помутнения рассудка. Люди, оказавшиеся в необычных обстоятельствах, зачастую ведут себя странно.
Надо быть очень осторожной и деликатной в обращении с мужем.
Мы переночевали в доме моего отца, затем отправились в Минстер. Отец был страшно рад видеть нас, и я не могла позволить себе беспокоить его рассказом о том, что произошло между мной и мужем.
Он выглядел вполне довольным. Полли и Джейн оказались настоящим сокровищем, дом был расположен очень удобно – вблизи Военного министерства, дела в котором шли по заведенному порядку, – и было видно, что отец гораздо счастливее в Лондоне, чем в Индии, хотя теперь ему, привыкшему к полной лишений действительной армейской службе, приходилось выполнять бумажную работу.
Плакетка с изображением Данте привела его в восторг, и мы решили повесить ее на стене его кабинета, чтобы он мог всегда любоваться ею.
Утром Обри и я уехали в Минстер. Амелии очень понравился подаренный мною браслет. Она выглядела прекрасно и была уверена, что на этот раз беременность окончится благополучно. В довершение всех радостей, и Стивен как будто почувствовал себя лучше. По мнению докторов, известия о предстоящем рождении ребенка, несомненно, совершили чудо.
Я спросила Амелию, не надеются ли врачи на выздоровление Стивена.
Она сразу опечалилась и покачала головой.
– Болезнь никуда не отступила. Она продолжает развиваться, и однажды наступит конец. По крайней мере, он не страдает, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы он прожил счастливо то недолгое время, которое ему отпущено. Молю Бога, чтобы он увидел свое дитя!
– Я тоже буду молиться об этом, – сказала я.
Стивену было очень приятно, что мы не забыли о нем во время медового месяца. От репродукции Рафаэля он пришел в настоящий восторг.
– Откуда вы знаете, что я всегда боготворил работы этого мастера? – спросил он меня.
– Интуиция, – со смехом отвечала я.
Стивен все больше нравился мне, и я чувствовала, что он так же относится ко мне. У меня вошло в привычку каждый день ненадолго заходить в его комнату, и, по словам Амелии, ему это доставляло удовольствие. Со временем я обнаружила, что мой деверь – большой любитель музыки, искусства и литературы. Он был гораздо серьезнее Обри, и в разговоре с ним становилось совершенно очевидно, что он считает младшего брата капризным малым, с которого нельзя спускать глаз.
Он дал мне понять, что в прошлом именно так и поступал, а теперь предполагал передать эту обязанность мне, так как, по его словам, я завоевала его полное доверие.
– Я рад, что вы будете жить здесь, – как-то сказал мне Стивен. – Берегите Амелию!
– Я полагаю, Амелия сама может позаботиться о себе.
– Я рад, что вы будете рядом, – повторил он. – В вас чувствуется какая-то сила.
Сила! Я вспомнила, какой беспомощной была в ту ночь, когда пропал Обри, и безуспешные попытки решить, что мне делать; через какое ужасное испытание он заставил меня пройти – испытание, с которым до сих пор нет сил примириться. Нет, на самом деле я была слабой, покорно принимая то, что мне преподносила жизнь, и откладывая до лучших времен обдумывание мучивших меня проблем. Я не могла заставить себя задумываться над некоторыми вещами и событиями из страха прийти к такому решению, которое, возможно, будет пострашней самих этих проблем.
И это меня-то деверь называл сильной! Если бы он знал… Но как я могу рассказать ему такое? Как могу я рассказать это кому бы то ни было?!..
– А когда родится ребенок, – продолжал рассуждать Стивен, – вы будете любить его. Возможно, у вас появятся и свои дети. Я хочу, чтобы вы относились к нашему с Амелией ребенку как к своему собственному.
– Обещаю вам это.
Мы, конечно, часто и подолгу говорили о нападении на Обри в Венеции. Невозможно было обойти подобное событие молчанием. Обри по моему настоянию посетил доктора, и тот объявил, что травма фактически осталась без последствий.
Однажды Стивен начал рассказывать мне, как в юности он мечтал о путешествиях.
– Но у меня никогда не хватало для этого времени, – посетовал он. – Все мое свободное время принадлежало Минстеру. Тогда я начал путешествовать… мысленно. По ночам, когда меня мучила бессонница, я много читал. Книги стали моим ковром-самолетом. Индия… Аравия… я побывал во всех этих странах. Я прочел поистине замечательные книги. Один мой друг написал пару таких книжек. Вы должны обязательно прочитать их, ведь родились там.
– Ну да, я провела там первые десять лет своей жизни. Но когда я вернулась в Индию после школы, все там показалось мне совсем другим.
– Это вполне естественно. Вы слышали о великом Ричарде Бартоне?
– По-моему, он был исследователем?
– Совершенно верно. Он написал несколько книг о своих приключениях в Индии и Аравии. Они просто завораживают, эти книги! Изменив внешность, он бродил с местными племенами и вел такой же образ жизни, как и они. Я полагаю, это единственный способ узнать этих людей по-настоящему. Представьте себе, как я, сидя в кресле, мысленно путешествовал вместе с ним! Бартон обладал прекрасным даром описывать все так живо, мне казалось, я пережил то, что прочел. Его исследования дали блестящие результаты. Вы должны непременно прочесть его труды! Подойдите, пожалуйста, к полкам – там вы найдете некоторые из его книг.
Я сделала то, о чем просил Стивен.
– Мои любимцы стоят именно здесь, – продолжал он. – Я хочу, чтобы они постоянно были у меня под рукой.
На полках я действительно увидела несколько книг Ричарда Бартона, но мое внимание привлекла еще одна.
Мне показалось, что стоявшее на корешке имя – «Д-р Дамиен» – мне смутно знакомо.
– Доктор Дамиен, – задумчиво произнесла я, доставая книгу с полки.
– Ах да! Это тоже мой старый друг. Он большой поклонник и приятель Бартона. Они вместе путешествовали. Бартон был дипломатом, Дамиен – врачом. Его особенно интересовали различные методы лечения. Он даже стал непревзойденным специалистом по лекарственным веществам. Сколько приключений пришлось пережить этим двоим отважным людям! Они описаны в их книгах, которые невозможно читать без волнения. Но, разумеется, приходится забывать об общепризнанных нормах поведения, принятых здесь, в викторианской Англии. Бартон принял магометанство и жил, как араб. У него темные волосы, так же как и у Дамиена, и это помогло им слиться с местными жителями. Для златокудрых и голубоглазых мужчин путешествие по Индии или Аравийской пустыне оказалось бы гораздо более трудным делом! Бартон начал свою карьеру солдатом – в то время это был единственный способ попасть в Индию. Там он взял себе жену из местных – они называют ее бубу, в отличие от биби, белой жены. Ведь не каждая жена отважится сопровождать мужа в подобных странствиях, поэтому иметь бубу считалось вполне позволительным. В общем, со временем Бартон перестал чем-либо отличаться от туземцев. Впрочем, лучше вы сами прочтете его книгу.
– А другой ваш друг – Дамиен, кажется?
– Прочтите и его сочинения. Он очень много странствовал, переодевшись торговцем – по его словам, в таком наряде он мог бродить, сколько душе угодно, не опасаясь ненужных расспросов. Иногда он одевался как уличный разносчик и тогда мог часами сидеть на рыночных площадях и слушать, что говорят вокруг. Основной его Целью было найти новые лекарства, народные средства, До сих пор не известные науке, о которых на его родине еще никто не слышал. Тогда он смог бы использовать их при лечении своих пациентов.
– Подобное предприятие представляется весьма благородным.
– Он поистине человек дела. Последнее время мне не часто удавалось с ним видеться – он редко бывает в Англии. Но встречаемся мы по-прежнему как старые добрые друзья.
– Мне кажется, я уже где-то слышала это имя, вот только не помню, где именно. Итак, я возьму и книги Бартона, и вашего друга доктора Дамиена.
– Прекрасно! А когда прочтете, мы непременно поговорим о них. Я буду очень этого ждать.
Я покинула комнату Стивена, неся в руках несколько предложенных им книг. Они действительно совершенно очаровали меня. Казалось, авторов этих сочинений ничто и никогда не могло испугать. Они жили среди туземцев и вели тот же образ жизни, что и приютившие их кочевники. Правда, иногда, на мой взгляд, эти люди были даже излишне откровенны в своих описаниях, что оскорбляло мое целомудрие. Я прочла об эффекте, производимом некоторыми не известными в нашей стране лекарствами, о тех чувственных желаниях, что рождаются у принимающих их людей. Теперь, пройдя через ужасные испытания той ночи с Обри, я могла представить себе гораздо больше, чем раньше, когда мой опыт был прост и невинен.
Я повзрослела. Меня грубо вывели из состояния некоего самоудовлетворения, и заставили обнаружить такие вещи, о существовании которых я даже не подозревала. Теперь, приобретя такой опыт, я могла читать в этих книгах между строк. Да, эти мужчины пережили необыкновенные приключения!
Но обсудить со Стивеном прочитанное мне было не суждено, так как вскоре после того, как он посоветовал мне прочесть книги своих друзей, ему стало хуже.
Все произошло именно так, как и предсказывал доктор. Не было никакой возможности выздоровления Стивена, и нам оставалось только надеяться, что его конец, теперь уже такой близкий, будет мгновенным и безболезненным.
В один из дней ему стало совсем плохо, и той же ночью он скончался.
Амелия была очень опечалена, но старалась держаться. Я думаю, что мысли о ребенке укрепляли ее дух и давали мужество смело смотреть в будущее.
время похорон к нам приехали друзья и родственники. Двоюродные брат и сестра Сент-Клеров некоторое время жили у нас. Джек был вдовцом, а Дороти, не имея своей семьи, вела хозяйство брата. К Амелии они относились с теплом и любовью, она отвечала им тем же. Мне они тоже показались очень приятными людьми, но в их отношении к Обри смутно чувствовалось отчуждение.
Похороны всегда наводят тоску. Звон погребальных колоколов создает мрачное настроение, и когда прибывшие выразить нам свое сочувствие соседи, наконец, покинули главный зал замка, я вздохнула с облегчением – мне казалось, что эта печальная процедура никогда не кончится.
Стоя в дверях рядом с Амелией, мы прощались с гостями. Многие из них сегодня увидели меня впервые, и я думаю, что их теплое отношение ко мне было вызвано тем, что Амелия не скрывала своего собственного ко мне расположения.
Уезжая, Джек Сент-Клер и его сестра дружески обняли Амелию и взяли с нее слово, что скоро она приедет и поживет какое-то время вместе с ними. Она пообещала, что так и сделает.
Как-то мы с Обри разговорились о его родственниках.
– И Джек, и Дороти часто гостили в Минстере, когда были детьми, – объяснил он мне. – Я думаю, они испытывают по отношению к этому поместью собственнические чувства и какую-то досаду. Джек совсем не прочь был бы здесь поселиться, и борьба за достижение этой цели постоянно мучит его.
– Мне показалось, что ему очень нравится Амелия.
– Да, она всегда ему нравилась. Ну что же, она теперь вдова, а он давно вдовец…
– Мне кажется, пока рано планировать свадьбу.
– Ну конечно, ты ведь всегда так добродетельна. От слов Обри я оторопела – они показались мне отголоском той ночи.
Но он как ни в чем не бывало нежно улыбнулся мне, обнял и поцеловал в лоб.
Я должна, наконец, забыть то, что произошло! Это было просто результатом временного помутнения рассудка, вызванного ударом по голове.
Вскоре я обнаружила, что беременна. Должно быть, это случилось во время нашего медового месяца в Венеции. Эта новость привела меня в восторг. Именно она сможет стереть из моей памяти воспоминания об ужасах той ночи. Я теперь буду настолько поглощена своими чувствами, что уже не останется времени для ненужной рефлексии и воображаемых страхов. Мой собственный ребенок! Я была очень рада и немного страшилась того, что мне вскоре предстояло.
Через некоторое время доктор подтвердил мои предположения.
Обри пришел в восторг, однако почти тут же сказал:
– Но наш ребенок не будет наследником Минстера из-за ребенка, которого ждет Амелия.
– Но сразу два малыша в поместье – разве это не прекрасно?
Амелия думала так же, как и я. Мы сблизились еще больше, чем раньше. Отныне мы проводили долгие часы вместе и постоянно говорили о детях. Она вела себя крайне осторожно, надеясь, что эта беременность не приведет к выкидышу, как предыдущие. Доктор посоветовал ей не слишком много двигаться, и каждый день после полудня она отдыхала.
Обычно она укладывалась на мою постель, а я садилась рядом с нею, и мы начинали вновь и вновь предвкушать, как будет чудесно, когда наконец появятся на свет наши малыши.
Детские отделали заново. Мы с Амелией с энтузиазмом обсуждали, какое приданое нужно для новорожденных, и как получше украсить их кроватки – теперь их понадобится две, а не одна!
Именно в таких разговорах нуждалась Амелия сейчас, после утраты Стивена. Я была так счастлива за нее, да и за себя тоже. Со мной она любила бывать больше, чем с кем бы то ни было, потому что я, естественно, могла лучше всех понять и разделить ее чувства.
Но однажды наступил черный день, которого я никогда не забуду.
Утром мы вместе позавтракали – Обри, Амелия и я. Меня начинало немного подташнивать по утрам, и Амелия мне искренне сочувствовала. Сама она, по ее словам, уже прошла этот этап беременности.
После завтрака Амелия собралась пойти к доктору пешком, а на обратном пути она велела конюхам прислать карету, которая привезет ее домой.
– Я могу отвезти тебя к доктору, – предложил Обри.
– Спасибо, – поблагодарила Амелия, – но хочется немного пройтись. Прогулка в один конец мне вполне по силам, а назад я приеду в карете. Как ты себя чувствуешь, Сусанна?
– Небольшая слабость.
– Пойди и приляг. Это скоро пройдет.
Обри пошел вместе со мной и сел у моей постели. Он выглядел обеспокоенным.
– Ничего страшного, – заверила я мужа, – все нормально.
Как только я легла и почувствовала себя лучше, то сразу начала читать одну из тех увлекательных книг, что мне посоветовал Стивен. За чтением я и не заметила, как прошло утро.
Должно быть, был уже полдень, когда Амелию доставили домой. Вот как это случилось.
Я услышала внизу какой-то шум и, подойдя к окну, увидела карету доктора и Амелию. К моему ужасу, ее несли к дому на носилках!
Я помчалась вниз, не обращая внимания на свое состояние.
– Произошел несчастный случай, – объяснил мне доктор. – Нужно немедленно внести миссис Сент-Клер в дом.
– Несчастный случай? – в ужасе переспросила я.
– С вашим мужем все в порядке. Он привезет вашу карету назад, и вы увидите, что ничего страшного не случилось.
Я хотела спросить, что же все-таки произошло, но, конечно, в первую очередь надо было позаботиться об Амелии.
Она слабо улыбнулась при виде меня, и я возблагодарила небо, что моя подруга жива.
Со страхом я обернулась к доктору. На моем лице читался немой вопрос.
– Она не очень пострадала, – ответил он на мои невысказанные слова.
Выражение лица Амелии ясно говорило о том, чего она больше всего опасается: она боялась опять потерять ребенка.
– Сейчас ей нужно отдохнуть, – распорядился доктор. – Я подожду, пока приедет ваш муж. Он настоял на том, чтобы самому привезти карету домой.
– Но я все-таки не понимаю… – начала я сбивчиво.
В это время на подъездной дорожке показалась наша пурпурная карета. Правил лошадьми Обри. Я помчалась встретить его.
– Со мной все в порядке, – тут же сказал он. – Беспокоиться совершенно не о чем. Мы перевернулись, вот и все. Серые внезапно чего-то испугались и понесли, но я, тем не менее, сумел их удержать.
– Но Амелия…
– Она скоро придет в себя. Ничего страшного не случилось.
– Да, но в ее теперешнем состоянии…
– С серыми уже бывало такое. Мог бы произойти гораздо более страшный несчастный случай, но я сумел предотвратить его. Правда, карете потребуется кое-какой ремонт и окраска. Мы ведь перевернулись. Сильно поцарапан один бок у кареты.
– Сейчас главное не карета, – сказала я резко, – а Амелия.
И опять я вспомнила о той ночи, увидев в глазах мужа тот же странный блеск.
– Я полагала, что один из конюхов возьмет двуколку и встретит Амелию после ее визита к доктору.
– Да, вначале так и планировалось, но потом я решил, что могу заехать за ней в карете.
– Понятно, – сухо сказала я.
– Да не беспокойся ты так! Все будет хорошо. В действительности ничего ужасного не произошло, просто слегка перевернулись. Мне тут же удалось выправить карету и успокоить серых.
К сожалению, Обри оказался плохим пророком. Амелия потеряла ребенка.
Я сидела у ее постели и пыталась хоть как-то утешить, но это не помогало. Она лежала в какой-то прострации, не обращая никакого внимания на окружающих.
Наконец она сказала:
– Я думала, конюх догадается приехать в двуколке, запряженной пони. В карету мне не следовало садиться ни в коем случае.
– Но Обри – очень умелый возница, – попыталась возразить я. – Думаю, если бы не он, произошел бы гораздо более страшный несчастный случай.
– Ничего худшего не могло произойти. Я потеряла ребенка.
– Ах, Амелия, моя дорогая Амелия! Как я могу утешить тебя?
– Тут не может быть никакого утешения.
– Но я прошу тебя принять мои самые искренние, самые глубокие соболезнования. Никто не мог бы понять тебя лучше меня.
– Да, я это знаю и благодарю тебя. Но теперь ничем не поможешь. Конец всем моим надеждам! Я потеряла Стивена, теперь я потеряла своего будущего ребенка. У меня в жизни ничего не осталось.
На это мне нечего было возразить, и я просто продолжала сидеть подле нее и молчать.
Когда мы остались вдвоем с Обри в нашей комнате, он не сумел сдержать своих эмоций.
– Ты только подумай, что это означает для нас! Я уставилась на него с ужасом.
– Как ты можешь так говорить?! Ты понимаешь, как страдает Амелия?
– Она скоро придет в себя.
– Обри, она потеряла ребенка – ребенка, который значил для нее все.
– У нее и раньше были выкидыши. Этого следовало ожидать.
– Если бы не этот несчастный случай…
– Тогда причиной послужило бы что-то другое. Так или иначе, ребенка не будет. Угроза миновала.
– Угроза?
– Дорогая, не будь такой наивной. Этот ребенок стоял бы на пути нашего с тобой отпрыска к наследству. Ну а теперь это препятствие устранено.
– Я не желаю говорить о том, что произошло, в таком тоне.
– Временами ты бываешь совершенно не от мира сего, дорогая.
– Я думаю, что ты прав, и если в данном случае я веду себя как человек не от мира сего, – я очень рада. Могу сказать только одно – я всем сердцем желала бы, чтобы этот несчастный случай не произошел.
Он взял меня за плечи и слегка потряс. Может быть, это было сделано в шутку, но я опять увидела в его глазах странный блеск.
– Разумеется, я сочувствую Амелии. Это действительно тяжелый удар для бедной девочки. Однако он не меняет того факта, что теперь наша собственная жизнь становится гораздо проще. И ты должна понимать это. Теперь, наконец, я могу строить планы. Я думаю, ты сознаешь, что означает владеть таким поместьем, как наше. Отныне меня не отшвырнет прочь некое существо, еще даже не появившееся на свет. Ведь после возвращения на родину, я рассчитывал стать хозяином Минстера.
– И все равно, только подумай, что это значит для Амелии…
– Она это переживет. Возможно, она опять выйдет замуж и родит целый выводок детей, и тогда потеря этого ребенка не покажется ей такой уж значительной. Я знаю, что ей нелегко смириться с утратой. Амелия, конечно, хотела бы остаться жить здесь. Но ведь после того, как Минстер так долго принадлежал нашей семье – семье Сент-Клеров, было бы очень обидно отдавать его кому-то постороннему. В конце концов, Амелия не член нашей семьи. Она вошла в нее только благодаря своему замужеству. А ребенок… Трудно горевать о том, что еще не родившийся ребенок утратил то, что ему и не могло принадлежать по праву.
– Похоже, ты просто в восторге от происшедшего.
Он опять потряс меня с шутливым гневом, и я снова ощутила, как по спине ползет холодок страха. Неужели так будет всегда? Неужели я всегда буду начеку, ожидая появления в своем муже того чудовища, каким он предстал в ту памятную ночь?
– Нет, я не ликую, но в моей душе нет места лицемерию. А если бы я сказал тебе, что в восторге от того, что мои владения уплывают у меня из-под носа, я был бы лицемером. И если бы я сказал, что не рад, что поместье опять вернулось ко мне, это было бы неправдой. Хотя я искренне сожалею, что все произошло так трагически.
Он пытался мягко улыбаться мне, но блеск в его глазах настораживал меня. И тут в мою душу закралось подозрение. Он сам поехал встретить Амелию. Почему он не позволил конюху заехать за ней в двуколке? Вряд ли он сильно соскучился по Амелии, тем не менее, он отправился сам, и тут произошел этот несчастный случай. Я вспомнила, что он всегда гордился своим умением мастерски управлять лошадьми. И вдруг он не сумел их удержать, карета опрокинулась… и именно тогда, когда он вез Амелию. А ведь он знал так же хорошо, как и мы все, что Амелия строго выполняла все предписания доктора и вела себя очень осторожно, стараясь не переутруждать себя ни в малейшей степени.
Нет, сказала я себе, ты должна гнать от себя эти мысли. Нельзя позволить себе так думать о нем только потому, что той злосчастной ночью я увидела другую сторону его натуры. Но тогда бандиты ударили его по голове, и он был сам не свой… Не надо предполагать худшее – хотя бы ради моего собственного блага. Но как может человек не пускать в свою голову мысли, которые сами туда лезут?
Не прошло и двух недель, как Амелия объявила, что решила нанести визит Джеку и Дороти Сент-Клерам. Они жили в Сомерсете. Мне она сказала, что чувствует потребность сменить обстановку, и я ответила, что очень ее понимаю.
Временами мне казалось, что она как-то странно смотрит на Обри, и я гадала, не приходят ли ей в голову те же мысли по поводу несчастного случая, что и мне.
Она была рада уехать, да и Обри, на мой взгляд, после отъезда Амелии вздохнул с облегчением. Признаться, легче стало и мне. Ее присутствие постоянно напоминало мне о моих подозрениях, а я всеми силами старалась не думать об этом, вести нормальную жизнь и даже пыталась убедить себя, что все произошедшее той ночью в Венеции мне просто почудилось.
Я не хотела, чтобы сейчас что-нибудь отвлекало меня от мыслей о моем будущем ребенке.
Я поехала в Лондон и провела неделю с отцом. Он был очень рад видеть меня, а услышав, что скоро станет дедушкой, пришел в восторг.
Мне показалось, что он выглядит немного усталым. Полли сказала мне, что отец слишком много работает. Он даже иногда приносит бумаги с собой и подолгу сидит над ними в своем кабинете, когда и она, и Джейн уже давно спят.
Я попеняла ему за это, но отец ответил, что отчеты, которые он готовит для министерства, да и вся его работа стали значить для него очень много с тех пор, как он оставил действительную службу. А перегрузка никогда не тяготит того, кто увлечен любимым делом. Отец потребовал от меня подробный отчет о моей жизни в поместье. Покончив с приятной частью своего повествования, я поневоле вынуждена была перейти к неприятной, то есть упомянуть об инциденте с Обри и Амелией и о том, что Амелия потеряла ребенка. Тут отец опять вспомнил случай, произошедший с Обри в Венеции.
– Это вообще неспокойный город, – сказал он. – Не думаю, что австрийцы захотят долго владеть им. В таких условиях обычно зреет скрытое недовольство, которое рано или поздно выйдет на поверхность. Вам бы следовало выбрать для медового месяца какое-нибудь другое место, хотя должен признать, что найти что-то более романтичное вам вряд ли удалось бы.
– Кстати, – решилась я на более подробный рассказ, – я тогда как раз решила пройтись по магазинам…
– И сделала очень удачные покупки, – вставил отец, глядя на плакетку, висевшую на стене его кабинета.
– Так вот. Обри в тот день пошел навестить Фрилингов, а мне идти совсем не хотелось. И как раз когда он возвращался от них, эти бандиты напали на него.
– Навестить Фрилингов… – с расстановкой произнес отец.
– Да. Мы случайно встретили их там. Они приехали на отдых в Венецию. Должно быть, капитан Фрилинг вышел в отставку. Мне это показалось несколько странным.
Отец немного помолчал, а затем сказал:
– Да, я что-то слышал. У него были какие-то неприятности.
Так как он продолжал колебаться, я спросила более настойчиво:
– И какие же это были неприятности?
– Вообще-то все держалось в тайне. Начальство не хотело никакого шума и скандала – это бы плохо отразилось на репутации полка и так далее. И капитан Фрилинг был вынужден уйти.
– И в чем же его обвиняли?
– Говорили, что в его доме устраивались какие-то дикие оргии, участники которых принимали местные наркотики… Скорее всего, круг этих участников был достаточно узок. Впрочем, был замешан один офицер и некоторые другие приезжие англичане – не военные. Их, конечно, нельзя было трогать. Таким образом, решили не предавать это дело широкой огласке, чтобы не пострадала честь мундира, как ты понимаешь. Ты ведь знаешь, как в прессе любят раздувать подобные истории. Дойди это дело до журналистов, и вскоре мы прочли бы в газетах, что вся британская армия принимает наркотики и участвует в диких оргиях.
– Как это, должно быть, ужасно для капитана Фрилинга!
– Честно говоря, я полагаю, что он находился под влиянием своей жены, а она всегда казалась мне фривольной и довольно глупой женщиной. Но не говори никому о том, что только что услышала. Нежелательно, чтобы эта история вышла за пределы нашей семьи. Обычно подобные скандалы рано или поздно выходят-таки наружу. Да и мне не следовало говорить тебе об этом. Но ведь я знаю, что могу полностью тебе доверять.
– Ну конечно, отец! А что это были за наркотики? И еще ты упомянул о том, что там были замешаны другие люди… не военные.
– Ну да. Они собирались небольшой тесной компанией. В основном курили опиум, так я полагаю. Когда-то там жил один странный и загадочный человек, говорили, что он написал книгу о наркотиках или что-то в этом роде… Они интересовали его с научной точки зрения. В то время его среди них уже не было, но его имя частенько упоминалось.
– И что же это за имя?
– Э-э… да нет, забыл.
Я опять мысленно обратилась к тому памятному разговору с айей. Что она тогда сказала мне об этом человеке? Кажется, назвала его дьяволом.
– Очень опасно заниматься такими вещами, – продолжал отец. – Непозволительно, чтобы кто-то из наших офицеров, да к тому же находящийся на ответственном посту… впрочем, они все занимают ответственные посты, а эти лекарства, эти наркотики, говорят, заставляют людей вести себя весьма странно. Когда человек находится под влиянием такого вещества, он… способен на все.
Мне стало не по себе, и я уже почти решилась рассказать отцу о том кошмаре, который испытала, когда Обри вернулся домой после предполагаемого нападения бандитов. Он ведь тогда как раз ходил к Фрилингам… И потом я нашла у него в кармане кошелек – тот самый кошелек, на который якобы покушались грабители.
Странные мысли лезли мне в голову, тревожные и неотвязные.
Возможно, если бы я не была беременна, я сумела бы проанализировать все происшедшее более скрупулезно, но, как известно, беременная женщина одержима лишь одной мыслью – о своем будущем ребенке. И я, несомненно, была такой же одержимой.
Я много ходила за покупками. Отец настаивал, чтобы меня при этом сопровождали Джейн или Полли. Они ведь коренные лондонки, напоминал он мне, и наделены присущей жителям этого города деловой хваткой, да и об опасностях, подстерегающих здесь новичка, осведомлены гораздо лучше меня, лишь недавно приехавшей в столицу.
Общество обеих девушек мне было по душе, и я не спеша и с удовольствием собирала приданое для своего малыша.
В Минстер Сент-Клер я вернулась отдохнувшая и лишь иногда вспоминала то, что отец рассказал мне о Фрилингах. Мысли о той ужасной ночи тоже перестали мучить меня. Вероятно, я просто гнала их от себя, хотя такое поведение было для меня не характерным. В обычном состоянии я бы не успокоилась, пока не установила истинной причины столь странной связи между тем, что Обри посетил Фрилингов, и тем, как он потом вел себя ночью. А ведь Фрилингам пришлось покинуть Индию не по своей воле… Но сейчас все мои помыслы были устремлены к заветной цели – рождению ребенка, да и Обри вел себя безупречно, как преданный муж и восторженный будущий отец, так что мне было легко отодвинуть неприятные воспоминания на второй план.
Большую часть дня Обри проводил вне Минстера, и я видела его очень мало. У меня вошло в привычку рано ложиться спать, потому что к концу дня я очень уставала. Обычно к тому времени, когда Обри приходил в спальню, я уже давно спала.
Вернулась Амелия, гостившая у наших кузенов Сент-Клеров. Она выглядела значительно лучше, чем до отъезда.
– Они были так добры ко мне, – рассказывала она. – В былые времена Джек и Дороти часто приезжали к нам, и Стивен бывал очень этому рад.
Через несколько дней она сказала:
– Сусанна, я подумываю о том, чтобы переехать отсюда. После всего, что случилось, в Минстере мне теперь не место.
– Дорогая Амелия, но ведь это твой дом! Почему ты говоришь такие странные вещи?
– Нет, он стал моим домом только после того, как я вышла замуж за Стивена. Сейчас он мертв, а в доме появились новые хозяин и хозяйка. Именно это я и имею в виду.
– Ну, нет, – сказала я твердо. – Это твой дом, и он останется таковым до тех пор, пока ты сама этого захочешь.
– Я знаю, что ты говоришь искренне. Когда я уеду, мне будет очень тебя не хватать. Мы ведь подружились с самого начала, не так ли? Просто мне кажется, я еще могу быть счастливой… вдали отсюда. Здесь меня окружает слишком много воспоминаний. Стивен, дети, которых я потеряла, так и не родив… Я думаю, мне стоит попытаться начать все сначала.
– Но куда же ты намереваешься ехать?
– Я как раз собиралась рассказать тебе об этом. В Сомерсете, неподалеку от обиталища Джека и Дороти, есть маленький коттедж. Я уже видела его. Дама, которой он принадлежит, через несколько месяцев переезжает к своему сыну и его жене. Это где-то на севере. Коттедж же она хочет продать. В общем, Сусанна, я предложила ей купить его.
– Ах, Амелия, если бы ты знала, как мне будет тебя не хватать!
– Ты сможешь приезжать и гостить у меня. Ты и твой малыш…
Меня внезапно охватила глубокая тоска. До этого момента я не отдавали себе отчета в том, насколько дорога мне стала Амелия и как я ждала ее возвращения от родственников.
– Но Сусанна, дорогая! Я и не думала, что ты будешь так расстроена.
– Я считала тебя своим другом.
– А я и есть твой друг и всегда им останусь. Это ведь не так уж далеко. Мы станем писать друг другу и ездить в гости. Глядя на тебя, можно подумать, что собираюсь на край света!
– Но мне нравилось, что ты всегда здесь, рядом со мной, в этом доме…
Она улыбнулась.
– Я останусь здесь до того, как родится малыш, – пообещала она мне. – Обещаю тебе.
– Ты будешь крестной матерью, договорились? Она кивнула. Мне показалось, что она слишком взволнована, чтобы говорить.
Дни текли своим чередом, тихо и безмятежно. Первые три месяца были, по моему мнению, самыми неприятными. Я часто чувствовала тошноту и иногда проводила целые дни в своей спальне.
Обри вел собственную жизнь, и я видела его очень редко, что было мне вполне по душе. Я подозревала, что, на его взгляд, болезнь была чем-то неприличным, и радовалась, что он редко видит меня. Я всеми силами старалась гнать от себя мысли о странной связи между моим мужем и Фрилингами – мне казалось, что такие тревожные думы могут повредить ребенку.
Зато со мной постоянно находилась Амелия. Мы вместе шили, иногда выходили ненадолго в сад. При этом она неизменно заботилась о том, чтобы я не переутомлялась. Ее поведение было воистину благородным: она так радовалась тому, что я скоро стану матерью, а ведь сама совсем недавно испытала столь горькое разочарование. К Рождеству я стала очень грузной и легко уставала. Амелия постаралась устроить в доме праздник, который из-за траура по Стивену мог быть только очень скромным. Однако обитатели такого старинного поместья, как Минстер, безусловно, имели определенные обязательства перед соседями. Прием приглашенных гостей был для меня полезным опытом – я получила возможность наблюдать за тем, как готовятся и проводятся подобные вечера. В то же время мое состояние служило отличным предлогом для того, чтобы принимать не слишком активное участие в приготовлениях и быть с гостями не слишком долго.
После Рождества Амелия опять уехала в Сомерсет… Как я скучала без нее!
Я придумывала разные причины, которые могут помешать ей купить приглянувшийся коттедж. В то же время я прекрасно понимала, что надеяться на это – значит думать только о себе и совсем не думать об Амелии: ведь я знала, как ей хочется уехать из Минстера и начать новую собственную жизнь.
Вопреки моим надеждам, все шло по намеченному Амелией плану – теперешняя владелица дома готовилась к отъезду, а в мае следующего года моя подруга надеялась переехать в коттедж.
В разговорах со мной Обри высказывал мысль о том, что все это к лучшему. Он знал, что мы с Амелией очень подружились, но, по его мнению, две хозяйки в доме – это ни к чему хорошему не приведет. Сейчас я не придаю этому значения из-за своего состояния, говорил мне муж. – Но вот посмотришь – через некоторое время начнутся мелкие ссоры и размолвки. Каждая будет считать себя хозяйкой в Минстере. Уж мне ли не знать женщин! – заключил он со смехом.
– Да нет, ничего подобного не случится, – возражала я ему. – Если ты действительно считаешь, что мы с Амелией способны поссориться, значит, ты не знаешь ни ее, ни меня.
– Тебя я знаю отлично, моя любовь! – с улыбкой парировал Обри.
При этих словах меня пронзила мысль – а насколько хорошо я знаю тебя, Обри?
Долгожданное время приближалось.
Наступил март. Как всегда, он ворвался подобно льву и ушел, как ягненок. Апреля – месяца дождей и цветов – я ждала с особым нетерпением. Именно тогда мне суждено было дать жизнь моему ребенку.
Как-то Обри сказал мне:
– Я собираюсь послать за няней Бенсон.
– Это что, твоя старая няня?
– Да.
– Но она, должно быть, уже очень старая.
– Конечно, старая, но не слишком.
– Я думаю, мы могли бы подобрать кого-нибудь помоложе.
– Ни в коем случае! Небеса разверзнутся, если младенца, родившегося в Минстере, вырастит не няня Бенсон!
– Ну что ж, тогда я должна взглянуть на нее. Обри рассмеялся.
– Ты не только посмотришь на нее, моя дорогая, но и примешь ее в услужение. Она вырастила и Стивена, и меня, и всегда говорила, что вынянчит и наших детей, когда они появятся.
– А сколько ей было лет, когда она была твоей няней?
– Немного. Кажется, ей исполнилось тридцать пять, когда она ушла от нас.
– Значит, сейчас ей по меньшей мере шестьдесят.
– Возможно. Но она вечно молода!
– А как давно ты видел ее в последний раз?
– Около года тому назад. Она иногда заходила навестить нас. Няню очень опечалила болезнь Стивена, хотя, по-моему, я, а не он всегда был ее любимцем.
Меня не слишком обрадовала эта идея насчет няни Бенсон, но я видела, что Обри очень к ней привязан, и решила не перечить. В конце концов, если она так предана семье, как говорит мой муж, из нее получится отличная няня для моего малыша.
После разговора с Обри я поделилась своими мыслями с Амелией.
– Ах да, няня Бенсон, – вспомнила она. – Ну как же, она иногда заходила к нам. Стивен всегда говорил, что она будет опять у нас служить, когда я…
Почувствовав неловкость, я поспешила перевести разговор на другую тему:
– Да, она долго служила в этой семье. По-моему, это очень хорошо опять взять ее к нам.
Итак, вопрос о няне Бенсон был решен.
Она приехала за неделю до родов. Выглядела она как типичная няня, и мои опасения несколько развеялись. Даже если ей сейчас шестьдесят лет, на вид этого никогда не скажешь.
Словоохотливая старушка сразу же стала относиться ко мне как к родной, и с удовольствием угощала подробными рассказами о детстве «своих мальчиков», как она выражалась, то есть Обри и Стивена.
Я подумала, что в силу возраста методы ее воспитания могут оказаться несколько старомодными, но так как Обри настаивал на том, чтобы именно няня Бенсон водворилась в детской, я решила, что, на худой конец, мы можем нанять еще одну няню, помоложе. Уж здесь я выберу сама. Но вообще-то я не собиралась уделять столько внимания подбору слуг, так как надеялась ухаживать за своим ребенком в основном сама.
Наступил долгожданный день. Мои страдания начались рано утром, а уже к вечеру я родила прекрасного здорового мальчика.
Никогда я не была так счастлива, как в ту минуту, когда, в изнеможении откинувшись на подушки, обняла своего сына, которого бережно положили рядом со мной.
Он был похож на девяностолетнего старичка с красным, сморщенным личиком, но мне казался самым прекрасным существом на всей земле.
С этой минуты в нем сосредоточилась вся моя жизнь.
Я отдавала ребенку все свое время и старалась быть с ним как можно больше. Мне хотелось все для него делать самой. Только теперь я поняла, что значит любить кого-нибудь всем сердцем, беззаветно. Когда малыш плакал, я умирала от страха – мне казалось, что с ним что-то случилось, когда он гукал от удовольствия, я была на верху блаженства. Просыпаясь по утрам, я немедленно бежала к его колыбели, чтобы удостовериться, что он жив и здоров. Когда мне начало казаться, что сын узнает меня, моей радости не было предела.
Мы собирались назвать его Джулианом – именно этим именем часто нарекали мужчин семьи Сент-Клер.
Обри объяснял мне:
– Когда-нибудь все поместье будет принадлежать нашему сыну. Мы должны сделать из него настоящего Сент-Клера.
Обри, разумеется, был страшно горд и счастлив, что у него появился сын и наследник, но особого интереса к мальчику не проявлял. Когда я клала ребенка на руки мужу, он держал его очень неловко, а Джулиан выражал свое недовольство тем, что начинал громко плакать. Когда я забирала ребенка, он явно этому радовался.
Амелия собиралась покинуть нас сразу после крещения. Мне было очень грустно думать об этом, но ребенок поглощал все мои мысли, а все прочее теперь почти не интересовало.
Крестины состоялись в конце мая. Маленький Джулиан вел себя превосходно и отлично смотрелся в крестильной рубашечке Сент-Клеров, которую няня Бенсон выстирала собственноручно, рассказывая мне при этом массу связанных с нею историй.
Она удобно устроилась в нашем доме.
– В моей старой комнатке, – как сказала она сама.
Там была спиртовка, на которой няня постоянно готовила себе чай. Она была горячей поклонницей этого напитка, и, как я догадывалась, частенько сдабривала его виски. «Капелька старой доброй Шотландии» – так она это называла.
– Нет ничего лучше, чтобы взбодриться, – говорила няня.
Ладить с ней было легко, так как она почти ни во что не вмешивалась. Няня Бенсон, без сомнения, ценила жизненные удобства и была слишком стара, чтобы целиком взять на себя заботы о младенце, но ей доставляло такое наслаждение опять очутиться в детской Сент-Клеров, что у меня не хватало духа сказать, что ее присутствие здесь вовсе не обязательно. И не просто не обязательно – мне вообще не хотелось, чтобы рядом с моим ребенком был кто-то, кроме меня. Сын должен был безраздельно принадлежать мне!
Я совершенно не отдавала себе отчета в том, как мало вижусь с Обри. Он часто наносил визиты своим друзьям и по нескольку дней не жил в Минстере. Я не скучала без мужа – теперь моя жизнь сосредоточилась в моем сыне.
Пришло время, назначенное Амелией для отъезда.
Накануне вечером она пришла ко мне в комнату, чтобы попрощаться – ни она, ни я не хотели переносить эту тягостную процедуру на утро.
Было уже поздно. Джулиан спал. Как я подозревала, спала и няня Бенсон. Она частенько дремала по вечерам после того, как отдавала должное огромному количеству чая и «капельке старой доброй Шотландии».
– Завтра рано утром я уеду, – сказала Амелия.
– Я буду очень скучать без тебя, – с грустью отозвалась я.
– Вряд ли. У тебя ведь есть сын… и Обри.
– Да.
Амелия резко прервала наступившее молчание.
– Меня кое-что очень беспокоит, поэтому я давно собиралась рассказать тебе про это. Поверь, очень трудно говорить об этом, но я считаю, что это мой долг.
– В чем дело, Амелия?
– Это касается… Обри.
– И что же?
Она закусила губу.
– Временами Стивен очень беспокоился о нем. Были кое-какие… неприятности.
Мое сердце застучало громче.
– Неприятности? Какого рода?
– Иногда с ним было трудно. Нет, внешне все было нормально, он был очень обаятельным, как ты и сама знаешь. Просто… Ну, словом, он связался с некоторыми очень странными людьми. Они совершали весьма эксцентричные поступки.
– Эксцентричные?
– Мне кажется, они вели весьма вольную жизнь. Обри пришлось уйти из университета. Должно быть, именно там он и пристрастился к этому. Стивену стоило большого труда замять всю эту историю. Потом Обри уехал заграницу. Мне казалось, что тебе следует все знать, но, возможно, я и ошибаюсь. Я действительно долго размышляла над всем этим, крутила все в голове так и сяк, спрашивала себя, должна ли я рассказать это тебе или нет. Но я думаю, всегда лучше быть готовым к худшему.
– Да, – согласилась я, – лучше знать, что тебя ожидает. Так ты хочешь сказать, что он пробовал наркотики?
Амелия в изумлении уставилась на меня. Она не сразу ответила, но я поняла, что угадала правильно. Избегая моего взгляда, она продолжала:
– Люди, принимающие наркотики, могут вести себя очень странно, находясь под влиянием этих веществ. Конечно, все это происходило очень давно. Возможно, сейчас Обри избавился от этой привычки. Там был еще один человек… Мне всегда казалось, что вину за происшедшее следует до некоторой степени возложить на него. Он приезжал сюда раз или два. Стивен был о нем очень высокого мнения. Тот человек был доктором, авторитетным специалистом по лекарственным веществам. Он вел весьма странную жизнь – жил среди туземцев и так далее… Потом он описал все случившееся с ним – весьма откровенно, надо признаться. Мне он всегда внушал какой-то безотчетный страх – вероятно, потому, что я прочла его книги. Неизвестно, не из-за него ли Обри начал баловаться наркотиками. Стивен постоянно старался убедить меня, что интерес доктора к наркотическим веществам был только медицинским – он хотел использовать их во благо человечества. Кроме того, Стивен был убежден, что считать другие цивилизации отсталыми только потому, что они отличаются от нашей, – это значит смотреть на вещи слишком узко. Во многих других отношениях они могут оказаться более развитыми, чем наша культура. Мы почти поссорились с ним однажды из-за этого человека.
– «Дамиен» звучит как «демон», – сказала я тогда.
Я всегда думала о нем как о «дьявольском докторе». Стивен же считал, что я до смешного предубеждена против этого человека. Ах, Боже мой, наверное, мне не следовало говорить с тобой об этом! Меня как будто что-то подтолкнуло. Я решила, что ты должна знать. Мне кажется, что тебе следует… внимательно наблюдать за Обри, а если доктор Дамиен когда-нибудь явится сюда, будь начеку.
Она с тревогой смотрела на меня. Я сказала:
– Ты поступила совершенно правильно, что рассказала мне все. Я буду начеку. Надеюсь, мне никогда не придется встретиться с этим ужасным человеком. Стивен давал мне читать его книгу – она полна загадок и… чувственности. Это очень волнует, выводят из равновесия. Сочинения сэра Ричарда Бартона – те тоже притягивают и отталкивают одновременно, они во многих отношениях похожи.
– Стивен так восторгался обоими своими друзьями! Я читала только одну из этих книг – мне этого вполне хватило. Стивен любил повторять, что когда он читает их, он как будто сам путешествует по дальним странам – так живо и занимательно они написаны.
– Да, согласна, – сказала я. – Но не могу не согласиться и с тобой в том, что их авторы – опасные люди, хотя, без сомнения, замечательные. Мне кажется, для достижения желаемой цели они не остановились бы ни перед чем.
– Я всегда думала, что именно доктор Дамиен вовлек Обри в баловство с наркотиками. Возможно, ему хотелось посмотреть, какой эффект произведут эти вещества на человека вроде него. Точно, конечно, я этого не знаю, могу только догадываться. Однако не думаю, чтобы Обри продолжал заниматься подобными вещами сейчас…
Она не договорила и с тревогой посмотрела на меня. Я прекрасно понимала, от чего она пытается меня предостеречь. В моем мозгу постепенно начинала складываться ясная картина того, что произошло тогда, в ту ужасную ночь в Венеции – ночь, которая никогда не изгладится из моей памяти.
Я была уже на грани того, чтобы все рассказать Амелии, но не могла заставить себя говорить об этом даже с ней. В одном я была абсолютно уверена – никто никогда не заставит меня пройти через подобное унижение вновь.
Я поблагодарила Амелию за то, что она мне рассказала, и уверила ее в том, что она поступила совершенно правильно.
Больше мы почти ни о чем не разговаривали, только тепло попрощались и пообещали друг другу встретиться как можно скорее.
Я полагаю, несчастливые браки распадаются постепенно. Мой, несомненно, начал рушиться с той памятной ночи в Венеции. Конечно, я всячески старалась оправдать Обри, но, в то же время прекрасно понимала, что эти порывы дремали где-то в его подсознании, иначе они не проявились бы ни при каких обстоятельствах. Думаю, что Обри был в такой же степени разочарован в нашем браке. Я не оправдала его надежд, а он не оправдал моих. В подобных ситуациях, по моему мнению, вина никогда не лежит на какой-то одной стороне.
Могу с уверенностью сказать, что когда я выходила замуж за Обри, то лелеяла мысль стать хорошей женой. Возможно, и он намеревался стать хорошим мужем, но по мере того как я все лучше узнавала его характер, я поняла, что сделала самую большую ошибку, какую может сделать женщина в своей жизни.
Но ведь теперь, помимо нас двоих, существовал еще и Джулиан. Как могла я сожалеть о том, в результате чего на свет появился мой дорогой сын!
Первые два месяца после рождения Джулиана я была так поглощена им, что не в состоянии была думать ни о чем другом.
Обри часто говорил мне:
– Не кажется ли тебе, дорогая, что ты ведешь себя несколько странно? Ведь есть же няня Бенсон. Зачем же ты сама каждую минуту кидаешься в детскую?
– Няня Бенсон уже старуха.
– Она растила детей всю жизнь. У нее, несомненно, гораздо больше опыта, чем у тебя. Ты так нервничаешь из-за малыша, что наверняка испортишь его, если не будешь держать себя в руках.
В словах мужа, несомненно, была доля правды, но я ничего не могла с собой поделать. И в высказываниях, и в поведении Обри явно сквозило его недовольство мной, но меня так поглотило мое материнство, что я не давала себе труда быть еще и хорошей женой.
Благодаря Джулиану я подружилась с миссис Поллак, нашей домоправительницей. До этого она казалась мне очень чопорной женщиной, слишком гордящейся своим положением среди других слуг, лишенной чувства юмора и даже немного солдафоном. Но с рождением Джулиана она переменилась. При виде ребенка она становилась совершенно другим человеком, ее лицо невольно расплывалось в улыбке, причем оттого, что она пыталась ее подавить, эта улыбка казалась еще более искренней.
– Должна признаться вам, мадам, – говорила она мне, как будто сознаваясь в каком-то грехе, – я люблю смотреть на малышей.
Когда я гуляла с ребенком в саду, она, как правило, тоже оказывалась там. Когда ей показалось, что Джулиан ей улыбается, она была на верху блаженства, когда он хватал ее за палец, она восхищалась его сообразительностью. Словом, отношение миссис Поллак к моему ребенку, несомненно, сблизило нас.
Иногда я приходила в ее комнату выпить вместе с ней чаю и всегда брала с собой Джулиана. Мне доставляло удовольствие знать, что в доме у меня есть друг, да еще такая честная, энергичная женщина. Она понимала толк в заботе о детях, вырастив троих собственных.
– Теперь они завели свои семьи и уехали от меня, мадам. Но так всегда происходит.
Она грустно покачала головой.
– Вспоминаешь, как они были маленькими детьми и полностью зависели от тебя… и вот они уже взрослые и живут своей собственной жизнью. У меня-то дети очень хорошие. Я бы могла уехать отсюда и жить со своей Энни, но я думаю, молодым надо жить одним. Как бы я хотела, чтобы они всегда оставались маленькими!
Мне было очень приятно обнаружить, что миссис Поллак не чуждо ничто человеческое. Мне даже казалось, что из нее вышла бы куда более хорошая няня, чем из няни Бенсон.
Однажды я спросила ее, почему она не подыщет себе место воспитательницы, а служит у нас, где ей приходится управлять целым штатом слуг.
На мгновение она погрузилась в раздумья, а потом сказала, что при такой жизни сошла бы с ума.
– Я бы очень привязывалась к детям, а ведь они вырастают, и ты больше им не нужна. Это все равно, что каждый раз заводить новую семью. Но скажу вам честно, мадам, хорошо иметь малыша в доме.
Если я куда-нибудь отлучалась, то обычно говорила об этом миссис Поллак. Между нами существовала негласная договоренность – в таких случаях она присматривала за Джулианом, так как я не хотела оставлять его целиком в ведении няни Бенсон, которая могла задремать как раз в тот момент, когда оставалась с ребенком.
Миссис Поллак была сама тактичность. Она прекрасно понимала мои чувства и гордилась тем доверием, которое я ей оказывала. Джулиан же отплатил ей горячей привязанностью, как только подрос достаточно, чтобы суметь выразить свои чувства.
Когда Джулиану было всего несколько месяцев, он подхватил простуду. Я очень беспокоилась за него, хотя болезнь и не представлю та никакой угрозы – малейшая неприятность, случавшаяся с моим сыном, тут же повергала меня в панику.
Ночью, тревожась за Джулиана, я внезапно проснулась. Должно быть, было около трех часов. Я поняла, что не убедившись, что с ним все в порядке, мне не заснуть. В детской я увидела, что малыш разметался во сне и тяжело дышит, а лицо приобрело нездоровый красный цвет. В соседней комнате мерно похрапывала няня Бенсон. Дверь в ее комнату была открыта, но она спала так крепко, что разбудить ее было бы непросто.
Я схватила ребенка, завернула его в одеяло и, сев на стул, начала укачивать. Когда я отбросила волосы у него со лба, он тут же перестал хныкать. Я продолжала гладить Джулиана по лбу, потому что увидела, что ребенку становится явно лучше от моих прикосновений, и в это мгновение вдруг вспомнила другие случаи, когда прикосновение моих рук оказывало лечебный эффект. Я ясно увидела лицо моей старой айи и услышала ее слова:
– В этих руках большая сила.
Тогда я не поверила ей. Теперь мне вспомнились факты, о которых я прочитала в книгах, данных мне Стивеном. Конечно, в обществе подобном нашему люди склонны с ходу отвергать то, что, на их взгляд, нелогично. Но ведь существуют и другой образ жизни, другие культуры и народы. На это намекали сэр Ричард Бартон и доктор Дамиен. Совершив свои рискованные путешествия, они обнаружили массу мистического и таинственного, не поддающегося логике обычного цивилизованного человека. В эту минуту все мои помыслы были направлены на то, чтобы облегчить страдания и успокоить моего малыша. Это мне в высшей степени удалось – вскоре он уже мирно спал, дыхание стало нормальным, а лицо – не таким красным.
Всю эту ночь я держала сына на руках. Я не смогла бы заснуть, если бы оставила его здесь и вернулась в спальню. Прижимая к груди свою драгоценную ношу, я думала о том, что, вероятно, в моих руках действительно есть какая-то таинственная сила.
Айя говорила мне, что такая сила – это дар богов, и этот дар не должен пропасть втуне.
Как это, должно быть, чудесно – спасти чью-то жизнь! Отчасти я могу понять людей типа доктора Дамиена, которые не останавливаются ни перед чем в жажде знаний. В своей книге Дамиен описывал эксперименты, которые он проводил для того, чтобы изучить воздействие различных лекарственных средств на больных. Его главной целью было облегчить страдания людей – задача, несомненно, благородная. Но в его речи сквозило явное высокомерие. Я уверена, что ему доставили огромное удовольствие те приключения, что выпали на его долю. Постигавший сотни чувственных тайн якобы во имя развития медицинской науки, этот человек внушал мне подозрения, особенно после того, как Амелия самым недвусмысленным образом предостерегла меня.
Мне тоже хотелось побольше узнать о той странной излечивающей силе, что таилась в моих руках.
На следующее утро, когда я вернулась в спальню, Обри спросил:
– Ты выглядишь усталой. Что случилось?
– Джулиан плохо себя чувствовал сегодня ночью.
– А разве не могла няня Бенсон присмотреть за ним?
– Она храпела всю ночь. Ребенок мог бы биться рядом в конвульсиях, а она бы не шелохнулась.
– Надеюсь, ты не собираешься сделать эти ночные блуждания своей привычкой?
– Нет. Я собираюсь перенести колыбельку в нашу комнату, чтобы я всегда была рядом с малышом.
– Но это глупо!
– Совсем нет. Я сделаю именно так, как сказала.
Он пожал плечами, и разговор на этом закончился. По ночам Джулиан часто капризничал, и скоро Обри заявил, что так продолжаться не может – или я с колыбелью, или он должны переехать в другую комнату.
Я решила, что перееду я сама. В конце концов, в Минстере полно свободных комнат.
Итак, кроватку сына перенесли в одну из пустующих комнат, и я стала спать около ребенка.
Мне показалось, что и Обри, и меня не особенно взволновал тот факт, что отныне мы занимали разные спальни. Больше всего меня радовало то, что Джулиан спит рядом, и в любой момент, если ему станет плохо, я смогу прийти на помощь.
Прошел год. Все мое время было целиком отдано Джулиану. Его первая улыбка, первый зубик, первое слово – к вящей моей радости, он сказал «мама» – наполняли меня восторгом. Мы часто подолгу болтали с миссис Поллак, и неизменным предметом этих бесед был, разумеется, Джулиан, который в это время ползал по полу и играл старыми катушками из-под ниток, которые давала ему миссис Поллак. Иногда он выделывал что-нибудь очень забавное, и мы, чтобы его подбодрить, хлопали в ладоши, а он, глядя на нас, тоже начинал хлопать. Свои первые робкие шаги мой сын сделал, путешествуя от моих колен к коленям миссис Поллак. Достигнув цели, он падал в подставленные нами руки и при этом победоносно улыбался. Волшебные минуты! Я никогда не забуду их.
Время от времени я ощущала, что в манере поведения Обри появилось некоторое раздражение. Траур по Стивену подошел к концу, и мой муж намеревался весело проводить время со своими друзьями. Естественно, мне тоже приходилось принимать в этом участие, но без особого энтузиазма. Он приглашал в дом людей, которые были мне неинтересны. Основными темами их разговоров были охота, рыбная ловля и спортивные развлечения, то есть предметы мне не знакомые.
Обычно после таких званых обедов Обри выражал свое недовольство моим поведением.
– Сегодня ты не показала себя радушной хозяйкой.
– Но они говорили о таких тривиальных предметах!
– Возможно, тривиальных для тебя.
– Во-первых, они никогда не говорят о политике. Их не интересуют изменения в правительстве, государственный переворот во Франции, в результате которого Наполеон III стал единоличным главой французского правительства…
– Но моя дорогая девочка, какое отношение это все имеет к нам?
– Все, что происходит в нашей стране и у наших ближайших соседей, может повлиять на нашу жизнь.
– Да ты настоящий синий чулок, моя милая! А тебе известно, что этот сорт женщин не самый привлекательный?
– Я и не старалась выглядеть привлекательно, мне просто хотелось бы поучаствовать в интересном разговоре.
Обри окинул меня холодным, презрительным взглядом.
– Ну конечно, – произнес он, – ты привыкла всю жизнь смотреть на людей свысока.
Это был намек на мой рост. Действительно, когда я надевала туфли на каблуках, я была выше мужа, и это не могло ему нравиться. Его слова явились несомненным симптомом растущего недовольства мной – ведь когда люди вам неприятны, вы начинаете замечать в них те черты, с которыми раньше без труда мирились. Например, Обри казалось, что моя чрезмерная привязанность к ребенку – не подобающая черта для леди нашего круга. Для этого у нас есть слуги, я же решила для ребенка все делать самой. Мне казалось, что он считает такое поведение недостатком моего воспитания. Не нравилось ему и мое неумение – или нежелание – подружиться с его друзьями. А теперь вот и мой рост не угодил Обри…
Как-то я поехала навестить отца и взяла с собой Джулиана. Мы оставались там целую неделю. Это было прекрасное время! Отец восторгался малышом, а Джейн и Полли с удовольствием за ним ухаживали.
– Как было бы хорошо, если бы вы жили здесь, миссис Сент-Клер! – говорили мне наши служанки.
Мне казалось, что и отец хотел бы того же.
Я получила письмо от Амелии. В Сомерсете ей жилось лучше, чем у нас. «Я начала новую жизнь», – писала она. Ей было приятно находиться рядом с Джеком и Дороти, они проводили вместе много времени, потому, что и брат, и сестра часто фигурировали в ее письмах, хотя, пожалуй, о Джеке Амелия все же писала немного больше.
Когда Джулиану исполнился годик, кухарка испекла пирог, на который мы поставили одну свечу. Все слуги пришли поздравить его с днем рождения, и ему это очень понравилось.
А вскоре у нас появилась Луи Ли.
Посадив Джулиана в прогулочную коляску, я вышла с ним в сад погулять. Вернувшись, я прошла прямо в детскую и обнаружила там молодую женщину, которая открывала дверцы шкафов и заглядывала внутрь.
Я в изумлении уставилась на нее.
– Что вы здесь делаете? – строго спросила я.
– А, вы, наверное, хозяйка? Я так и думала, – сказала она.
– Так что вы здесь делаете? – повторила я. – Может быть, вы все-таки мне объясните?
– Я Луи. Меня наняли в детскую, для помощи тете Эм.
Тетя Эм – это, несомненно, няня Бенсон. Ее имя, как я уже выяснила, Эмили.
– Я вас не нанимала. Она пожала плечами.
В это время в детскую вошла няня Бенсон.
– А вот и Луи! – обрадовалась она. – Она будет мне помогать. Я уже говорила мистеру Обри, что мне одной со всей работой не справиться. Я сказала ему о Луи, и он велел привести ее сюда.
Итак, Обри нанял эту молодую женщину, даже не посоветовавшись со мной! Я пристально посмотрела на нее. У нее были ярко-золотистые волосы – слишком яркие, чтобы быть натуральными, – большие синие глаза смотрели прямо и дерзко – слишком прямо и дерзко, чтобы этот взгляд можно было назвать скромным, – а ее маленький носик и длинная верхняя губа придавали ей некоторое сходство с котенком. По ее виду никак нельзя был сказать, что из нее выйдет хорошая няня.
– Это дочка моего племянника, – пояснила няня Бенсон. – Видите ли, сейчас, когда наш маленький джентльмен растет так быстро, я не могу одна управиться со всей работой в детской. Вот Луи и будет мне помогать…
От этих слов я будто лишилась дара речи. Я хотела сказать этой девушке, чтобы она немедленно упаковывала свои вещи и убиралась восвояси, а заодно прихватила бы с собой и няню Бенсон. Я намеревалась сама распоряжаться в детской. Для меня это была самая важная часть дома, а мысль о том, что я завишу от женщины, чаще всего пребывающей в состоянии тупой сонливости вследствие несметного количества чая с «капелькой старой доброй Шотландии», – эта мысль была для меня непереносима. А теперь она еще и привела сюда эту бесстыжую девчонку!
Я решила выяснить, что происходит с Обри. Когда он пришел, я сказала:
– Что там за новая няня – какая-то Луи?
– А, это племянница или внучка няни Бенсон.
– Она мне вовсе не нужна.
Он с иронией посмотрел на меня.
– Я думал, это немного освободит тебя.
– Освободит меня! Но я не хочу никакой свободы.
– Ну конечно. Я вижу, что ты наслаждаешься ролью няньки. Но, будучи хозяйкой такого дома, как наш, ты должна осознавать свое положение. У тебя есть и другие обязанности.
– Мой ребенок для меня важнее всего.
Он взглянул на меня с нескрываемой злостью.
– Да, ты ясно дала это понять.
– Но ведь это и твой ребенок!
– Кто бы мог подумать! Да ведь ты полностью присвоила его себе. Ты готова ненавидеть всякого, кто только к нему приблизится.
Была ли правда в словах мужа? Не знаю. Джулиан значил для меня так много, что я рассматривала все вокруг через призму его интересов.
– Тебе никто не мешает находиться с ребенком, когда ты только пожелаешь, – сказала я. – Но мне казалось, что маленькие дети тебе не очень нравятся.
– В общем, это я нанял эту девушку.
– Но я не собираюсь терпеть ее здесь!
– А я собираюсь. Что дальше?
– Но ты не можешь…
– Моя дорогая, в своем доме я могу делать все, что хочу. Это ты должна изменить свое мнение. Как ты думаешь, что чувствуют мои друзья, когда приходят к нам? Они видят, что они тебе не интересны, и ты этого не скрываешь.
– Эта девушка должна покинуть наш дом, – продолжала настаивать я.
– Нет, – отрезал мой муж. – Она останется.
– Но какая польза, по-твоему, будет от нее в детской?
– Она поможет тебе управиться с ребенком.
– Я не хочу, чтобы мне помогали! Ничто не отнимет у меня моего ребенка.
– Пожалуйста, не устраивай сцен. Да что с тобой творится, Сусанна? Ты ведь моя жена, ты это помнишь?
– Разумеется. Но я полагала, что имею право самостоятельно выбрать няню своему ребенку.
– У тебя нет никаких прав, которые противоречили бы моим желаниям. Я считаю, тебе полезно это запомнить. Это мой дом. Я здесь хозяин. Ты можешь распоряжаться здесь только не противореча мне, а я говорю, что девушка останется.
Мы окинули друг друга холодным взглядом и разошлись.
Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что наблюдаю распад нашего брака.
Очень скоро растаяли последние крупицы надежды на то, что мы когда-нибудь будем счастливы вместе.
Новая няня Луи Ли вела себя столь вызывающе, что напрашивалось только одно объяснение. Такие дерзкие поступки обычно позволяют себе люди, которые воображают, что занимают особое место в доме. Как могла Луи Ли занять подобное место в нашем доме? Без сомнения, только одним способом – завоевав расположение хозяина.
Ее обязанности в качестве няни были ничтожны, но я предпочитала не спорить. Если приходится терпеть ее у себя в доме, то никто не позволит ей занять нос место рядом с ребенком. И действительно, Джулиан вообще редко находился в детской, и никогда но был там в мое отсутствие. Я, разумеется, ни за что не оставила бы его одного на попечение ни няни Бенсон, ни ее дальней родственницы.
Наверное, няня Бенсон была достаточно хорошей няней, когда воспитывала Стивена и Обри, но долгие годы пристрастия к виски, слегка замаскированного чаем, очевидно, не повысили ее квалификацию. Что же касается Луи Ли, то эта особа в принципе была неспособна к той роли, на которую претендовала.
Однажды, взглянув в окно, я увидела ее в саду, а рядом с ней Обри. Они оба чему-то смеялись. Неожиданно девушка легонько толкнула его и побежала к небольшой рощице. Обри кинулся за ней. Не требовалось богатого воображения, чтобы сделать выводы из увиденного.
Меня не покидала уверенность в том, что увиденное мною лишь однажды, той злополучной ночью, на самом деле и было истинной сущностью моего мужа. Интересно, что запомнил он об этой ужасной ночи? Я не могла поверить, что Обри совершенно не отдавал себе отчета в том, что делал. Он испытывал меня и нашел неспособной на разнузданность, ибо это была именно разнузданность, а не любовь. С той ночи наши отношения изменились. Я ясно дала ему понять, что не желаю быть его партнершей в подобных низостях.
Я часто обдумывала идею оставить Минстер. Я могла бы жить с отцом. Однажды я даже поехала к нему погостить и осталась на довольно продолжительное время. Потом я навестила Амелию. Мои подозрения относительно характера отношений между нею и Джеком Сент-Клером, похоже, имели под собой все основания. Они оба были уже не первой молодости, оба были раньше женаты, но если я когда-нибудь бывала свидетельницей солидного и неторопливого ухаживания, то это был именно тот случай.
Я была счастлива за Амелию. Она еще достаточно молода, чтобы иметь детей. В ее глазах появился огонь, чего раньше я никогда в ней не замечала.
Когда я вернулась в Минстер, умиротворение, испытанное мною в Лондоне и Сомерсете, показалось настолько желанным, что я решила опять уехать к отцу. Он с радостью примет и Джулиана, и меня. Он обожает внука, а Джейн и Полли, без сомнения, будут гораздо лучшими нянями, чем няня Бенсон или Луи Ли. Пусть Обри остается со своей девчонкой!
Но нельзя же так легко разрушить брак. Слишком многое следует принять во внимание. Мне самой от Обри ничего не надо, но ведь существует Джулиан. Он – наследник этого великолепного поместья, следовательно, в один прекрасный день он станет владельцем Минстера. Моя обязанность – воспитать его именно здесь. Я не могу так просто взять и увезти его из этого дома, который он когда-нибудь унаследует.
После поездок к отцу и к Амелии я больше чем когда-либо ощутила, насколько мы с Обри стали далеки друг от друга. Между нами больше не было любви. Обычно по ночам я запирала дверь своей спальни, хотя в этом не было никакой необходимости – муж не делал попыток прийти ко мне.
Я подозревала, что у него множество любовниц, и даже радовалась этому. Мне он был не нужен.
Однажды я сделала потрясающее открытие.
Мне уже давно казалось, что в нашем доме происходит нечто странное. Обри завел обычай устраивать так называемые «званые вечера», которые на самом деле длились с вечера пятницы до воскресенья или понедельника. В мои обязанности входило принимать гостей и следить за приготовлением угощения. Обычно мы обедали в восемь, а после чая гости тут же расходились по своим комнатам, что казалось несколько странным, так как они были отнюдь не пожилыми людьми.
Но мне даже нравилось, что они так себя вели. У меня было ни малейшего желания сидеть с ними за столом. После их ухода я тоже удалялась в свою комнату, где в своей маленькой постельке мирно спал Джулиан. На те недолгие часы, что мне приходилось проводить с гостями, я обычно просила миссис Поллак время от времени посматривать на ребенка, чтобы мы обе были спокойны, что с ним все в порядке. Эту обязанность достойная женщина выполняла с большим удовольствием.
К нам приезжали, как правило, одни и те же гости, хотя иногда среди них появлялись и новички. Я привыкла к ним, и их присутствие в доме меня не особенно раздражало. Зачастую они из вежливости задавали мне ничего не значащие вопросы о доме и о Джулиане, говорили дежурные фразы о погоде, но меня не покидало ощущение, что их мысли в это время витают где-то далеко, а они даже не отдают себе отчета в том, что говорят.
Однажды ночью я неожиданно проснулась – мне показалось, что внизу ходят и разговаривают люди. Я подошла к окну и выглянула наружу: несколько человек выходили из маленькой рощицы и направлялись к дому. Я торопливо отпрянула от окна – это были наши гости!
Часы пробили четыре раза.
Вдруг среди наших гостей я увидела Обри, это чрезвычайно озадачило меня. Даже представить себе трудно, что они могли делать в лесу ночью. Я подошла к двери и прислушалась. Послышались шаги – кто-то поднимался по лестнице, затем все стихло. Все гости размещались в противоположном от меня крыле дома. Значит, они прошли в свои комнаты.
Ночь была безлунной, и из-за облаков я не смогла как следует рассмотреть этих людей.
Я подошла к кроватке Джулиана – он безмятежно спал. Мне же пришлось долго лежать без сна, думая о том, что пришлось мне увидеть.
Должно быть, я заснула только около пяти часов утра. Спала я беспокойно и уже в шесть проснулась. Первая мысль при пробуждении была об увиденном мною прошлой ночью.
Вскоре проснулся и Джулиан и, как всегда, начал проситься ко мне в постель. Я часто пела ему по утрам, в основном старинные песни, баллады и гимны, которые он слушал с большим удовольствием. Больше всего ему нравилась «Спелая вишня», и я порой повторяла эту песню по нескольку раз. Но сегодня мне совсем не хотелось петь.
Перебирая в памяти увиденное сегодня утром, я вдруг вспомнила, что наши гости выходили из небольшой рощицы, то есть именно оттуда, где я сама когда-то во время прогулки наткнулась на таинственную дверь. Не знаю, что заставило меня вспомнить о том давнем происшествии – просто мне очень хотелось найти хоть какое-то объяснение тому, где могли находиться наши гости.
Как правило, они подолгу спали по утрам и не выходили из своих комнат раньше ленча. От слуг на кухне я знала, что они никогда не просили принести им завтрак. Таким образом, утро было очень удобным временем для того, чтобы проверить, не связана ли таинственная дверь с ночными блужданиями гостей Обри.
Я сказала миссис Поллак, что пойду немного прогуляться. Джулиан спал, как обычно после завтрака. Я попросила ее, пока меня не будет, зайти и проверить, все ли с ним в порядке.
Итак, я вышла из дома и направилась к рощице. Пройдя ее всю, я подошла к склону и осторожно спустилась вниз, сдвинув при этом с места ползучие растения, обильно покрывавшие склон.
Вот и загадочная дверь.
Меня что-то будто удерживало. Я понимала, что нахожусь в дьявольском месте, в средоточии зла. Когда я толкнула дверь, мое сердце учащенно забилось – она оказалась незапертой. Я вошла внутрь.
Меня тут же пронзила мысль, что дверь может встать на прежнее место и закрыть меня здесь. Тогда мне не удастся отсюда выбраться. Я поспешила наверх, на свежий воздух, и начала искать какой-нибудь камень. Вскоре мне удалось найти большой валун, и я положила его у двери, чтобы она не могла закрыться сама. И тогда, сдерживая биение сердца, я вступила в пещеру, скрывавшуюся за таинственной дверью.
Пол в ней был вымощен камнями. Медленно продвигаясь по нему, я явственно ощущала какой-то запах, который мне никак не удавалось узнать. Он был разлит в воздухе, и, вдыхая его, я почувствовала непонятную слабость.
В пещере повсюду стояли свечи, некоторые из них выгорели почти до основания. Я поняла, что их зажигали совсем недавно, и это укрепило мои подозрения, что именно сюда приходили люди, виденные мною ночью.
Пещера вела в квадратную комнату. Там стоял стол, похожий на алтарь. Вглядевшись в него повнимательней, я чуть не вскрикнула от ужаса – на нем помещалась внушительных размеров фигура, почти в натуральную величину, и в какое-то мгновение, наполнившее меня ужасом, мне показалось, что на столе сидит какой-то человек.
Казалось, фигура на алтаре с ухмылкой смотрит на меня. Это было так страшно! Постепенно я разглядела, что она, вероятно, должна была изображать дьявола – об этом свидетельствовали рожки и копыта. Красные глаза идола, казалось, были устремлены на меня.
Стены пещеры покрывали рисунки, которые я начала внимательно рассматривать. Вначале они показались мне непонятными – там были изображены мужчины и женщины, прильнувшие друг к другу в странных позах, – но вскоре смысл их дошел до меня.
Теперь меня охватило только одно желание – как можно скорее выбраться из этого ужасного места. Я побежала наверх, отбросила камень, удерживавший дверь, и закрыла ее за собой. Я мчалась по роще, как будто за мной гнался сам дьявол, и меня не покидало ощущение, что я только что столкнулась с ним лицом к лицу.
Мысли путались, я не могла понять, что же я сейчас увидела?..
Дома миссис Поллак приветствовала меня.
– Малыш еще спит. Я дважды заглядывала к нему, с Ним все в порядке. А как вы себя чувствуете, миссис Сент-Клер?
– Нормально, благодарю вас, миссис Поллак. Я сейчас поднимусь наверх. Не хочу, чтобы Джулиан долго спал, иначе он не заснет ночью.
И я пошла в свою комнату.
Что же все это значит? Я терялась в догадках. Я должна выяснить все во что бы то ни стало!
Не знаю, как мне удалось прожить этот день. Меня поддерживала уверенность в том, что я решила, что должна делать. Я просто обязана выяснить, что же все-таки происходит в загадочной пещере. Это мой дом, это дом моего ребенка. И если то, чего я так опасаюсь, – правда, – мой долг – не сидеть сложа руки, а действовать.
Вечером того же дня я уложила Джулиана в постель и села у окна. Какая тишина царила в доме!
Должно быть, было без четверти двенадцать, когда до меня донесся первый звук. Так вот почему, пришло мне на ум, Обри распорядился поместить своих гостей в восточном крыле – это самое удаленное место дома, и приход и уход гостей не будет никем замечен.
Я видела, как они по одному выходят из дома. Стояла темная ночь, но мне как-то удавалось различить фигуры, направлявшиеся к роще. Я сидела у окна и смотрела, как они исчезли между деревьями. Меня била нервная дрожь, но я знала, что обязана сохранять твердость и выполнить свой долг.
Тревожные мысли теснились в моем воспаленном мозгу. Когда я была в Индии, до меня доходили слухи о различных странных сектах, собиравшихся на тайные встречи и совершавших загадочные ритуалы… Говорили, что эти люди поклоняются необычным богам.
Я вспомнила фигуру сатаны на алтаре – вернее, на том, что могло быть только глумлением над истинным алтарем.
Не ходи туда, предостерегал меня мой внутренний голос. Лучше завтра утром поезжай в Лондон и возьми с собой Джулиана. Скажи, что ты и дня не можешь больше оставаться под этой крышей.
Нет, так я поступить не могла. Я должна все-таки выяснить, что происходит в пещере. Я обязана увидеть все своими собственными глазами.
Приняв такое решение, я надела высокие ботинки, закуталась в широкий плащ, скрывавший мое ночное одеяние, и начала осторожно спускаться по ступеням. Вперед, через ночной лес, туда, где, как я начинала понимать, находится нечестивый храм!
Дверь оказалась закрытой.
Я толкнула ее и вошла внутрь.
Зрелище, представшее перед моими глазами, было столь шокирующим, что хотя отчасти я и ожидала увидеть нечто подобное, моим первым желанием было немедленно покинуть это непотребное место. Повсюду горели свечи – много свечей. В воздухе был разлит непонятный запах. Я заметила, что находившиеся в пещере люди распростерлись на лежавших на полу циновках, окружавших жуткую фигуру на алтаре. Многие из них были обнаженными или полуобнаженными. Они располагались группами по три и четыре человека. Я старалась отвести взгляд, потому что не хотела видеть, что происходит вокруг.
Вдруг я заметила Обри и поняла, что он тоже увидел меня. Он выглядел очень странно, его безумные глаза были устремлены на меня, а рот кривился в жуткой ухмылке. Он придвинулся ко мне и, запинаясь, сказал:
– А вот и моя маленькая жена… ах кет, это моя большая жена… Присоединяйся к нам, Сусанна!
Я повернулась и выбежала из пещеры.
Хотя я знала, что он не будет гнаться за мной, я мчалась по роще с такой скоростью, что обдирала руки о стволы деревьев. Когда моя одежда зацепилась за кустарник, я в ужасе решила, что кто-то пытается удержать меня здесь до прихода людей из пещеры, которые потащат меня назад, в это гнусное гнездо разврата.
Я влетела в дом, не чуя под собой ног, и примчалась в свою комнату, которую тут же заперла на ключ. Не помня себя от всего пережитого, бросилась на кровать и несколько минут лежала без движения.
Понемногу придя в себя, я, наконец, встала и пошла взглянуть на Джулиана. Он мирно спал в своей постельке.
Я должна ехать к отцу и рассказать ему все, надо увезти Джулиана отсюда. Он не может жить в доме, где творятся такие гнусности!
В моем воспаленном воображении сами собой выстраивались планы немедленно, сию же минуту покинуть Минстер.
Только эта мысль позволяла мне хоть как-то владеть собой. Понемногу я начинала приходить в себя.
Отец, конечно, поможет мне. Благодарение Богу, я не одна на свете. Отныне моим пристанищем станет его дом. Никогда больше я не смогу взглянуть на Обри и не вспомнить, как видела его в этом жутком непотребном месте.
Наверное, я и раньше догадывалась о чем-то в этом роде. В глубине души с той самой ужасной ночи я ждала чего-то подобного. Но ведь вначале он был таким изумительным возлюбленным!.. Я никогда не забуду наш медовый месяц в Венеции. Значит, в нем уживаются два разных человека. Что-то подсказывало мне, что тот очаровательный юноша, которого я когда-то полюбила и за которого вышла замуж, все еще присутствует в нем, но душа и тело Обри уже глубоко отравлены наркотиками, которые он принимал.
Все эти мысли одна за другой приходили мне на ум. Меня не покидало убеждение, что никто иной как таинственный доктор Дамиен первым толкнул моего мужа на скользкий путь – этот подлец хотел посмотреть, какое воздействие оказывают найденные им лекарства на людей. Он желал изучить их якобы во благо человечества!.. Но его стремление к знанию было неотделимо от жестокости – он совершенно не задумывался над тем, скольких людей он при этом погубит. Погубит так же, как он погубил Обри…
Амелия как-то намекнула мне, что я должна быть начеку. Именно так я и поступила бы, если бы он вздумал явиться сюда. Но скоро я буду далеко отсюда, рядом с моим отцом.
Слава Богу, эта ужасная ночь подошла к концу. Вот и Джулиан проснулся и требует, чтобы я спела ему его любимые песни, и прежде всего «Спелую вишню». Но в это утро из меня явно получилась никудышная певица.
Понемногу приходя в себя, я решила обдумать сложившуюся ситуацию. Надо сообщить Обри о моих намерениях и попросить не пытаться мне помешать. Вообще-то я была уверена, что он и не будет этого делать – в его глазах видны были презрение и ненависть ко мне. Обри должен был чувствовать стыд и, я уверена, чувствовал его, когда не находился под влиянием наркотиков.
Позже в это же утро он зашел ко мне. Я уже упаковала самое необходимое и собиралась уехать дневным поездом, который отходил от станции в четыре часа.
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, затем я увидела, что его губы скривились. Мое сердце упало. Было очевидно, что он намерен держаться в своей обычной язвительной манере, а холодное отвращение, ясно читавшееся в его глазах, привело меня в ужас.
– Итак, – начал он, – что ты хочешь сказать?
– Я уезжаю.
Он поднял брови.
– И это все?
– Этого вполне достаточно.
– Ты вела себя не слишком вежливо. Ворвалась как фурия туда, куда тебя никто не приглашал… а затем выбежала, не говоря ни слова.
– Чего же ты ждал от меня?
– От тебя, такой спокойной, уравновешенной – разумеется, ничего. Почему ты не хочешь переступить нравственные запреты? Почему не хочешь присоединиться к нам? Я обещаю, ты испытаешь такое наслаждение, о котором не могла даже мечтать.
– Ты, наверное, сошел с ума!
– Это самое волнующее чувство из всего, когда-либо испытанного мною.
– Ты находишься под влиянием наркотиков. Ты просто не в себе! Давай не будем больше обсуждать эту тему. Я уезжаю сегодня днем.
– А я хочу говорить об этом! Знаешь ли ты, что когда я женился на тебе, я думал, что ты смелая женщина… Я не мог даже предполагать, что ты так боишься жизни.
– Я не боюсь.
– Конечно, боишься! Ты находишься в плену условностей, настоящая пуританка, ханжа! Вскоре после женитьбы я понял свою ошибку. Я собирался научить тебя наслаждаться тем, чем наслаждался сам. Мне казалось, что будет интересно наблюдать, как ты меняешься. Но вскоре я понял, что ты никогда не сможешь отбросить условности своего воспитания.
Он громко засмеялся.
– Иногда в Венеции мне казалось, что я смогу стать таким, каким ты меня воображала. Наверное, тогда я был просто сумасшедшим. Может быть, любил тебя… тогда. Но мне было необходимо возбуждение! Я не могу жить как обычный человек, с тех пор как узнал возможности того…
Я перебила мужа:
– По-моему, мы прекрасно поняли друг друга. Мы оба совершили самую страшную ошибку, которую только могут совершить два человека. Но это все еще поправимо. Ты принимаешь опиум – куришь или принимаешь его в какой-нибудь другой форме. Сейчас это не имеет никакого значения. Возможно, ты не брезгуешь и другими вредоносными веществами. Я знаю о твоих шашнях с молодей няней. Я знаю, что происходит в этом ужасном месте, и хочу быть от всего этого как можно дальше.
– Если бы ты была добродетельной женщиной, какой хочешь казаться, то бы слушалась своего мужа. В этом состоит первая обязанность жены.
– При подобных обстоятельствах? Не думаю. Мой долг – уехать отсюда и забрать с собой моего ребенка. Он посмотрел на меня с сардонической улыбкой.
– Ах, Сусанна, – сказал он наконец, – ты иногда вызываешь у меня невольное восхищение. Такая уверенная в себе, такая значительная… Если бы ты только согласилась предпринять небольшой эксперимент…
– Эксперимент? Ты хочешь сказать, стать такой же, как ты и твои развращенные друзья?
– Кто знает… – задумчиво ответил он.
При этом его лицо несколько смягчилось, и я подумала, что он вспоминает наши первые дни в Венеции. Теперь я понимаю, что тогда он не притворялся он и в самом деле разделял мое восторженное отношение к этому чудесному времени. Теперь я повзрослела и осознала то, чего не понимала тогда – что нельзя разделить всех людей только на две категории – плохих и хороших. И у самых плохих бывают иногда добрые побуждения, а самые достойные могут порой совершать и недостойные поступки. Но в то время я была так молода, так прямолинейна и в то же время так напугана! Кроме того, я ведь была матерью, и моей первой мыслью была тревога за моего ребенка. Обри же представлялся мне слабым человеком, подверженным опасной, губительной привычке, которая мало-помалу разрушала его жизнь и, несомненно, разрушит не только мою, но и жизнь нашего сына, потому что у моего мужа не хватит сил побороть свою преступную слабость. В те минуты я просто ненавидела его. Вся моя былая любовь к нему умерла, и началось это в ту жуткую ночь в Венеции. А может быть, эта любовь изначально была слишком хрупкой. Очевидно, так часто происходит с юными девушками – они влюбляются – или воображают, что влюбляются – в первого же смазливого молодого человека, обратившего на них внимание. Они страстно желают быть любимыми. Это кажется таким восхитительным – замужество, дети… В их представлении, это составляет основу идеального существования. Теперь же все предстает передо мной в ином свете. Моя любовь к Обри была слишком поверхностной – ведь если бы я любила его сильнее, то решилась бы остаться и помочь ему побороть это пагубное пристрастие.
Нет, конечно, я не любила Обри. С рождением ребенка я познала истинную сущность другой любви – материнской.
Мы опять помолчали.
– Ну что ж, – сказал наконец Обри, – теперь по крайней мере можно назвать все своими именами.
– Эта ночь, – отозвалась я, – эта ужасная ночь в Венеции…
Он рассмеялся.
– Да, то была ночь откровений… тогда я понял, что женился на ханже… на женщине с непоколебимыми взглядами, погрязшей в условностях. Мне стало ясно, что она никогда не пойдет за мной туда, куда я хочу. А ты, наверное, решила, что вышла замуж за чудовище.
– Значит, ты все тогда осознавал! – упрекнула я его. – Ты придумал, что бандиты ударили тебя по голове, что на тебя напали. На самом деле ты был у Фрилингов!
– Наконец-то ты начинаешь кое-что понимать, не так ли? Разумеется, на меня никто не нападал. Я придумал эту историю, вспомнив о мужчине, которого на наших глазах вытащили из канала. А потом ты нашла мой кошелек, помнишь? С моей стороны это было беспечностью. Но и ты могла бы тогда догадаться обо всем.
– Ты виделся с Фрилингами и устроил с ними одну из твоих бесконечных оргий. Теперь-то я все отлично понимаю! Тебе не было никакого дела до того, что я буду беспокоиться, ожидая тебя в палаццо и воображая всякие ужасы, которые могли с тобой случиться.
– В такие минуты трудно думать о чем-либо. Но теперь тебе нужно переступить через нравственные преграды, ты должна попытаться…
Я гневно покачала головой.
– И наверняка там был этот сатана, твой доктор Дамиен! Это ведь он привел тебя домой, не так ли? А эта история о том, как ты лежал в хижине, а он тебя спас… Ложь, все это сплошная ложь! Фрилингам пришлось покинуть Индию именно из-за этого. Моя айя пыталась предостеречь меня. Как было бы хорошо, если бы она не служила у Фрилингов… а я не встретила тебя.
– Интересно, сколько разочарованных жен уже бросали в лицо своим мужьям подобные слова? То же могли бы сказать и мужья. Тебе бы надо было остаться в пещере вчера ночью. Мы посвятили бы тебя в тайну моего клуба адского огня. Что ты об этом думаешь? Ты ведь уже как-то столкнулась с этим, правда? Ты нашла дверь, но она была заперта. А ты помнишь тот день в галерее, когда я рассказал тебе о Гарри Сент-Клере? Иногда мне кажется, что я – это Гарри, родившийся сто лет спустя. Я так похож на него!.. Тебе ведь нравятся рассказы о прошлом, не так ли? Тогда послушай историю нашего дома. Этот храм под холмом построил Гарри. Я нашел его еще мальчиком. О нем сообщалось в одном старинном документе. Мне удалось открыть дверь. Потом, когда я учился в университете, я приказал сделать для нее новый замок. Там собирался тесный круг моих друзей. Построил же сэр Фрэнсис Дэшвуд свой храм в Медменхэме, почему бы Гарри не устроить свой здесь?.. Только подумай – сто лет назад Гарри и его кружок занимались почти тем же самым, чем мы занимаемся сейчас! История повторяется. Страшно интересно, ты не находишь? Как видишь, во всем этом нет ничего нового. Возможно, правда, мы несколько увлеклись наркотиками. Хотя и Гарри их употреблял. Это так восхитительно! Когда человек находится под воздействием наркотиков, нет ничего – или почти ничего, – что он не мог бы сделать. Я могу тебе сказать…
– Пожалуйста, не надо! – запротестовала я. – Я не хочу ничего слышать.
Посмотрев на мужа в упор, я спросила:
– А что ты скажешь о ребенке Амелии? Он изумленно уставился на меня.
– Ты сказал, что встретил ее в городе. Зачем? Это очевидно – затем, чтобы привезти ее домой, а по дороге слегка перевернуться. Конечно, карета бы не пострадала, а Амелия лишилась бы ребенка. По крайней мере, попытаться стоило.
Он не произносил ни слова. В ту минуту мне почудилось, что это опять тот прежний Обри, каким он был в начале нашего знакомства. В его глазах читалось искреннее раскаяние.
– Мне следовало бы догадаться, – сказала я.
– Да, так случилось, – заторопился он. – Но такие вещи случаются сплошь и рядом. Я не собирался…
– Зачем же тогда ты поехал встретить ее? Конюх должен был привезти ее. Ты все это подстроил нарочно!
– Но у нее все время случались выкидыши. Она потеряла всех своих детей. Любой пустяк…
– И поэтому ты решил устроить… этот пустяк.
– Но послушай, так случилось! Такие вещи случаются. Зачем ворошить прошлое? Все позади.
– Мне осталось сказать тебе только одно, – продолжала я. – Сегодня днем я уеду из этого дома.
– И куда же ты поедешь?
– К отцу, разумеется.
– Понятно. Тебе, так строго придерживающейся условностей, не стоит совершать таких безумных поступков.
– Я забочусь не об условностях, а о приличии. Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос в таком ужасном доме.
– Значит, ты предполагаешь забрать моего сына из его дома?
– Ну конечно, он поедет со мной!
Он медленно покачал головой. Остатки прежнего Обри окончательно исчезли. На его устах играла улыбка, при виде которой меня сковал страх. То, что он потом сказал, лишь подтвердило мои опасения.
– Ты, кажется, делаешь вид, что я не играл никакой роли в рождении этого мальчика. Но дело обстоит совсем не так, и любой суд скажет тебе об этом.
Я в ужасе уставилась на мужа. Он отлично понял охватившие меня чувства и продолжал:
– Ты, разумеется, можешь уехать отсюда, но ты не можешь забрать с собой моего сына.
У меня пересохло во рту. Я всем своим существом ощущала угрозу, исходившую от Обри.
– Так ты поняла? – продолжал он. – Можешь ехать куда тебе угодно. Конечно, к женам, решившим оставить своих мужей, свет обычно относится неблагосклонно, хотя некоторые все же отваживаются на этот неразумный поступок. Но забрать моего сына ты не сможешь.
– Почему ты все время называешь его «своим» сыном? – вскричала я. – Он ведь и мой тоже!
– Он наш, – согласился он. – Но я его отец. Наш мир, дорогая Сусанна, – это мужской мир. Я уверен, что такая мысль уже приходила в голову такой разумной женщине, как ты. Если ты уедешь и заберешь сына с собой, я скоро верну его на его законное место. Об этом позаботится суд.
– Но ты не любишь его!
– Он мой сын. Это его дом. Все здесь когда-нибудь будет принадлежать ему – и дом, и поместье, и даже храм. Все это станет его собственностью. А пока он будет воспитываться в этом доме. Я на этом настаиваю.
– Ты не можешь быть таким жестоким! Ты не можешь забрать у меня мое дитя!.
– Но ведь не я предлагаю нам жить врозь. Все, что ты должна сделать, – это остаться здесь. Я не прошу тебя уехать, а если ты все-таки решишься на это, ребенок останется со мной.
Я просто онемела. Было очевидно, что он победил. Обри продолжал:
– Ты совершенно монополизировала ребенка. Ты не даешь мне общаться с ним. Он почти не знает своего отца.
– Потому что этот отец так занят своими разнузданными оргиями, что у него совсем не остается времени на ребенка!
– Да кто в это поверит?
– Я знаю, что это правда!
– С твоим мнением никто не будет считаться. Если ты хочешь уехать, если хочешь устроить скандал и навлечь позор на седины своего отца, если хочешь опозорить отца твоего ребенка, тогда, конечно, уезжай. Я не собираюсь удерживать тебя здесь силой. Но позволь сказать тебе одну вещь – если ты попытаешься увезти моего сына из его законного дома, я позабочусь о том, чтобы вернуть его. Этого потребует суд, и тебе придется подчиниться закону.
– Ты забываешь, что я о тебе знаю. Наверняка ни один суд в мире не позволит, чтобы ребенок рос в доме, где происходят дикие оргии, где его отец предается любовным утехам со служанками…
– Моя дорогая, это случается сплошь и рядом. И потом, все это еще надо доказать. А я сделаю все, чтобы ты не смогла ничего доказать. Если ты готова потерять сына – что ж, тогда действуй так, как ты решила. Но ведь суд может объявить тебя безумной, больной женщиной с воспаленным воображением. Это я тоже могу устроить! С этими словами он повернулся и вышел из комнаты. Итак, я поняла, что отныне пленница в этом доме. Меня здесь удерживает то единственное, что препятствует моему освобождению.
То, что мой муж сказал о законе, – правда. Он все рассчитал: потерять сына – на это я никогда не пойду. Я пребывала в состоянии крайней нерешительности, заявление Обри было совершенно категорично, он не позволит мне взять Джулиана с собой. Это не означало, что моему мужу нужен ребенок сам по себе – просто это был его сын и наследник, которой должен был воспитываться в поместье. Мне также пришло в голову, что таким способом он намеревался отомстить мне.
Теперь я понимаю, что Обри испытывал ко мне смешанные чувства. Он ненавидел меня, но в то же время в глубине его сердца оставались крупицы былой любви. Он, несомненно, когда-то был в меня влюблен. Медовый месяц, проведенный нами в Венеции, оставил в его душе те же теплые воспоминания, что и в моей. Но пагубная страсть к наркотикам оказалась для него слишком сильной. Он хотел, чтобы я полностью разделяла его чувства, а когда я отказалась и ясно дала понять, что презираю его, он возненавидел меня.
Моим самым горячим желанием было выбраться отсюда. Это представлялось таким простым – уйти из дома вместе с Джулианом. Как же я ошиблась в своих расчетах!
Все последующие дни прошли как под пыткой. Джулиан стал мне еще дороже. Как будто это было возможно! Если нас разлучат, его сердце будет разбито так же, как и мое. Одно было совершенно ясно – я перенесу что угодно, но ни за что не расстанусь с моим ребенком.
Мне хотелось бы уехать и пожить немного с отцом, но теперь, после происшедшей между нами сцены, я понимала, что Обри не позволит мне взять Джулиана с собой. Если я захочу навестить Амелию – а она неоднократно приглашала меня, – мне тоже придется ехать без Джулиана. Ясно, что Обри никогда не разрешит мне забрать ребенка из Минстера, так как будет опасаться, что я оставлю мальчика у себя.
Миссис Поллак с тревогой наблюдала за мной.
– Простите, что я так говорю, мадам, но вы сами на себя не похожи, – сказала она мне однажды.
Я заверила ее, что со мной все в порядке, я старалась вести себя так, как будто ничего не произошло. Обри я по возможности избегала, но иногда, когда мы все-таки встречались, он окидывал меня презрительным взглядом, ясно давая понять, что считает себя победителем в нашем споре.
Прошло две недели. Ни разу с тех пор мне не доводилось пережить подобное отчаяние. По ночам я лежала без сна и строила фантастические планы. Они казались мне вполне реальными, и только при безжалостном свете дня я понимала, что они неосуществимы.
Ни о чем другом я была не в состоянии думать, и когда однажды миссис Поллак сказала, что мне не следует ездить в город, я не придала этому никакого значения.
– Случилось несчастье с дочерью торговца льном. Говорят, что это холера. Тут уж кто угодно испугается! Все ведь помнят эпидемию, случившуюся два года назад.
– Ну конечно, прекрасно помню, – сказала я. – Это было ужасно!
– Говорят, что в Англии и Уэльсе уже умерло больше пятидесяти трех тысяч человек, – продолжала миссис Поллак. – Наверняка болезнь завезли эти иностранцы! Я сказала, что тоже так думаю. Разговор на этом закончился, а я опять начала гадать, позволит ли мне Обри погостить у отца и взять с собой Джулиана, если обещать ему и дать торжественную клятву, что мы вернемся?
Так больше продолжаться не может. Но что же мне делать? Я страстно желаю уехать отсюда, но не могу этого сделать без Джулиана. Ну что ж, если по-другому нельзя, я останусь здесь до его совершеннолетия. Я никогда не смогу его покинуть!
Прошло, должно быть, около месяца после той памятной сцены с Обри. Неожиданно пришло письмо из Лондона, почерк на конверте был мне незнаком, а когда я открыла его и начала читать, меня охватила тревога.
«Дорогая миссис Сент-Клер,– прочла я, – я взял на себя смелость написать Вам, поскольку меня беспокоит состояние здоровья полковника Плейделла. Сообщаю Вам, что вчера с ним случился легкий удар. У него немного нарушена речь, а сам он частично парализован. Боюсь, что за этим ударом может последовать другой, который окажется несравненно более тяжелым.
Думаю, Вам следует это знать.
С совершенным почтением
Эдгар Коринт».
Я снова и снова перечитывала письмо. Слова плясали у меня перед глазами, в ту минуту казалось, что если мне удастся зафиксировать взгляд, я смогу их изменить.
Я не могла поверить тому, что сообщалось в письме. Мне нужно было к кому-то прислониться, с кем-то поговорить. Я нуждалась в совете, в поддержке. А с кем еще можно было бы поделиться своими горестями, как не с отцом? Он любил меня больше всех на свете и, несомненно, отнесся бы к моим бедам как к своим.
Я должна немедленно ехать туда и взять с собой Джулиана. При сложившихся обстоятельствах я могу так поступить. Надо поговорить с Обри.
Взглянув в окно, я увидела, что муж только что приехал откуда-то из поместья и приближается к дому. Меня в очередной раз поразило, как он изменился. Он выглядел значительно старше, чем был во время нашего медового месяца – глаза ввалились, а кожа приобрела какой-то нездоровый оттенок.
Я вышла в холл, чтобы встретить его.
– Мне нужно поговорить с тобой, – произнесла я сухо.
Он удивленно поднял брови. Мы направились в одну из небольших комнат, расположенных рядом с холлом. Я подала ему письмо.
– Мне необходимо ехать к отцу, – сказала я, когда Обри прочел письмо.
– Да, конечно.
– Я возьму с собой Джулиана.
– Возьмешь ребенка туда, где находится больной?
– Это ведь не заразная болезнь, а удар. Там есть слуги, которые с удовольствием позаботятся о ребенке. Я смогу ухаживать за отцом, и с Джулианом все будет в порядке.
Он слегка улыбнулся.
– Нет, – сказал он. – Ты не заберешь ребенка из этого дома.
– Но почему нет?
– Потому что ты можешь не захотеть привезти его назад.
– Я дам тебе торжественную клятву.
– Ты, несомненно, женщина строгих правил. Но торжественные клятвы часто нарушаются из каких-либо побуждений, а они могут у тебя возникнуть там, где дело касается ребенка.
– Но ты же видишь, как тяжело болен мой отец!
– А откуда мне знать, не розыгрыш ли все это? Письмо доктора пришло в очень подходящий момент, ты не находишь?
– Обри, я очень беспокоюсь об отце.
– Ну, так поезжай к нему и ухаживай за ним. Ты ведь, насколько я знаю, очень любишь ухаживать за больными. Когда тебе удастся опять поставить на ноги своего отца, ты можешь вернуться. Но ребенка ты с собой не заберешь.
– Но как я могу поехать без него?
– Очень просто. Ты приедешь на станцию, сядешь в поезд и скоро окажешься в Лондоне, у постели своего отца.
– Обри, постарайся же меня понять!..
– Я прекрасно тебя понимаю. Ты уже сообщала мне о своих намерениях, а я знаю, какой непреклонной ты можешь быть, если захочешь. Поезжай к отцу, а ребенок останется здесь.
Он презрительно улыбнулся, повернулся и вышел из комнаты.
Я направилась в комнату миссис Поллак. При виде меня она сказала:
– Вы немного бледны, мадам. Ну, ничего, немного отдыха и хорошая чашка чаю принесут вам пользу. Я сейчас приготовлю.
– К сожалению, миссис Поллак, мою тревогу это не излечит.
– А что случилось, мадам?
– Это касается моего отца. Он серьезно болен. Я должна ехать к нему и оставить Джулиана здесь.
– Ему ведь это не понравится, как вы думаете, мадам? Вы никогда еще не разлучались.
– Мне тоже это не нравится… Но его отец считает, что я не должна ехать с ребенком туда, где находится больной. Я думаю, что он прав. Поеду ненадолго – просто посмотрю, что я могу сделать для отца. А потом я смогу приезжать и ухаживать за ним, если потребуется. Миссис Поллак, я хотела бы поговорить с вами о Джулиане.
– Слушаю вас, мадам.
– Вы так его любите…
– Ну а как же не любить такую прелестную крошку?
– Мне неловко это говорить… но няня Бенсон уже довольно стара.
– Даже очень, если хотите знать мое мнение, мадам.
– Да, она очень давно служила в этом доме, была няней моего мужа. Людям свойственны сентиментальные чувства по отношению к своей старой няне. Это понятно.
Миссис Поллак кивнула.
– А эта девчонка, – сказала она и скривила губы, – так же годится на роль няни, как солдат с деревянной ногой на параде.
– Вот почему я тревожусь. Полагаюсь только на вас, миссис Поллак.
Она расплылась от удовольствия.
– Вы смело можете это делать, мадам. Я присмотрю за малышом так же хорошо, как вы сделали бы это сами. Обещаю вам.
– Благодарю вас, миссис Поллак. Для меня так много значит ваша поддержка.
Итак, ранним утром следующего дня я отправилась в Лондон.
Когда я приехала к дому, меня встретила Полли. Вид у нее был очень удрученный.
– Ах, миссис Сент-Клер, – приветствовала она меня. – Бедный полковник так болен!..
Я прошла прямо к отцу. При виде его мое сердце упало. Он улыбнулся мне одной стороной рта и зашевелил губами, но не смог ничего сказать. Я наклонилась и поцеловала его. Он закрыл глаза. Я понимала, что означал для отца мой приезд. Говорить он не мог, поэтому я просто сидела у его постели и держала за руку.
Когда он уснул, я поговорила с Полли и Джейн. Они рассказали мне, что последнее время отец очень много работал в Военном министерстве и даже приносил работу домой.
– Полковник засиживался в своем кабинете до утра, – пожаловалась Джейн.
– Мы очень беспокоились за здоровье хозяина, – добавила Полли. – Я даже сказала Джейн: «Так продолжаться не может». И вот это случилось. Однажды утром я принесла ему горячей воды и увидела, что он лежит на кровати и не может двинуться. Мы послали за доктором. Он попросил у нас ваш адрес и сказал, что напишет вам. А вчера полковнику опять стало хуже.
Затем я увиделась с доктором. Он был настроен отнюдь не радужно.
– Иногда так случается, – сказал он мне. – Первый удар был не очень сильным. Ваш отец немного вышел из строя, но, конечно, ему пришлось оставить работу в Военном министерстве. Однако, как я и опасался, за первым ударом последовал второй, на этот раз очень серьезный.
Он посмотрел на меня. В его взгляде читалась безнадежность.
– Понятно. Он… умирает?
– Даже если он поправится, он будет инвалидом.
– Это самое худшее из всего, что могло с ним случиться!
– Я полагал, что вы должны быть готовы к этому.
– Благодарю вас. Я все подготовлю и заберу его с собой.
– Я знаю, что у вас большое поместье в деревне. Для него это будет лучше всего. Там вы сможете обеспечить ему наилучший уход. Обе здешние служанки делают все, что в их силах, но ведь это совсем не то, что квалифицированные сестры милосердия.
– Да, конечно.
– Ну что ж, я предлагаю подождать несколько дней и посмотреть, как пойдут дела. Но должен сказать вам прямо: я считаю, что у вашего отца почти нет шансов выздороветь.
Услышав эти слова, я совсем поникла.
В течение трех дней я ухаживала за ним, и хотя, без сомнения, мое присутствие доставляло ему большое удовольствие, я понимала, что почти ничего не могу сделать для него. В глубине души мне казалось, что он предпочитает смерть. Я не могла представить себе такого деятельного человека, как он, практически неподвижным и лишенным даже речи.
Я словно окаменела. Лишь недавно в Минстере состоялось мое объяснение с мужем, страстное желание уехать к отцу и вот теперь я его потеряла!.. Это был такой неожиданный удар, что вначале я была не в состоянии осознать его.
В течение последних нескольких недель я все время думала о нем как о моем последнем прибежище. И вот у меня нет отца, к которому я могла бы поехать!.. Я написала Обри короткое письмо, в котором сообщила печальную весть. Я собиралась остаться в Лондоне на похороны, а затем сразу вернуться в Минстер.
На меня свалилось такое множество дел, что времени для печальных дум почти не оставалось. Джейн и Полли очень помогали мне, чему я была рада. Мне казалось, что они немного беспокоились за свое будущее, но природный такт не позволил девушкам заговорить со мной об этом. Мне нужно было принять какое-то решение относительно дома. Он всегда для меня олицетворял то место, где я могла бы приклонить голову, доведись мне в будущем покинуть Минстер.
Конечно, теперь, после кончины отца, все изменилось. Но все равно, если я смогу содержать дом, то оставлю его за собой – по крайней мере, на время. Когда мне станет известно мое нынешнее финансовое положение, надо обдумать все более детально. Я знала, что мой отец отнюдь не беден и что все, чем он располагал, – за исключением небольших сумм, предназначавшихся другим наследникам, – отойдет ко мне. Следовательно, я стану в какой-то степени независимой и даже если не буду жить в этом доме, он сможет быть моим убежищем на крайний случай.
Дядя Джеймс, тетя Грейс и Эллен с мужем приехали на похороны. Они приглашали меня погостить у них хотя бы несколько дней после похорон, но я ответила, что тороплюсь домой, к своему малышу. Они, разумеется, поняли мои чувства и предложили мне приехать к ним позже вместе с сыном и мужем.
Мысль о том, что Обри мог хотя бы недолго прожить в приходе, заставила меня улыбнуться, несмотря на мое теперешнее состояние – настолько они были несовместимы. Однако я поблагодарила родственников за приглашение и сказала, что непременно воспользуюсь им.
Мое сердце разрывалось от боли, когда гроб с телом отца опустили в могилу, а по крышке застучали комья земли. Только сейчас я в полной мере осознала, что больше никогда его не увижу. Я чувствовала себя потерянной и одинокой.
Мы вернулись домой. Было прочитано завещание. Как я и предполагала, основная сумма предназначалась мне. Я была, разумеется, небогата, но вполне независима. Этих денег мне хватило бы на обеспеченную, но отнюдь не роскошную жизнь.
Теперь, уже сознательно, я решила до поры до времени оставить дом за собой. Ни Джейн с Полли, ни Джо Тагг могут не беспокоиться за свое будущее. Они сумеют содержать мое жилище в надлежащем порядке до тех пор, пока я не сбегу из своего нынешнего дома – а я все еще не оставила надежду когда-нибудь претворить в жизнь свой план.
Когда я сообщила слугам о своих планах, они очень обрадовались.
– Все будет в порядке, – заверила меня Джейн.
– А вы сможете приезжать сюда с малышом, – добавила Полли. – Как будет чудесно!
Джо пообещал содержать карету в порядке. По его словам, мне будет не стыдно прокатиться в ней, когда я захочу.
Итак, все было улажено.
На следующий день после похорон я покинула Лондон и направилась в Минстер.
Когда я прибыла на станцию, я сразу почувствовала, что что-то случилось.
Начальник станции угрюмо приветствовал меня, что было совсем на него непохоже – обычно он любил поговорить. Джим, носильщик, старался отвести взгляд. Я не сообщила точное время своего приезда, поэтому за мной не выслали карету, но станционный экипаж доставил меня домой.
Везде царила тишина. Никого. Дверь в холл, обычно никогда не запиравшаяся днем, была открыта, и я вошла внутрь.
Тишина, полная тишина…
Не помня себя, я взбежала по ступенькам в детскую.
– Джулиан! – закричала я. – Я вернулась! Мертвая тишина.
Шторы в детской были опущены, кроватка пуста, а в углу комнаты на подмостьях я увидела нечто, отчего у меня по спине побежали мурашки.
Это был маленький гробик!
Я подошла и заглянула внутрь.
Мне почудилось, что я сейчас потеряю сознание – там лежал мой сын! Его крошечное холодное белое личико выражало неземную отрешенность и безмятежность.
Дверь открылась. На пороге стояла няня Бенсон.
– Ах! – вскрикнула она при виде меня. – А мы и не знали, что вы сегодня приедете.
Я молча посмотрела на нее, потом перевела взгляд на гробик.
– Это случилось два дня назад, – сказала она. Мне казалось, что весь мир вокруг меня рушится. Это не может быть правдой! Я сплю, это просто ночной кошмар…
Няня Бенсон начала плакать.
– Ах, бедная крошка! – причитала она. – Все произошло так быстро…
– А где миссис Поллак? – закричала я.
Старая женщина безмолвно смотрела на меня. Ее губы дрожали. В дверном проеме показалась Луи. Я еще никогда не видела ее такой серьезной.
– Тут произойти ужасные вещи, – начала она. – Миссис Поллак однажды отправилась в город, и с тех пор мы ее не видели.
– Это какое-то безумие, – произнесла я тихо, – Вы все, должно быть, сошли с ума. Весь мир стал сумасшедшим! Ради Бога, расскажите мне все.
– Миссис Поллак подхватила холеру. В городе было еще два случая болезни, кроме нее. На следующий день после вашего отъезда она решила поехать в город за покупками – и не вернулась!.. Прямо в магазине она потеряла сознание, и ее доставили в больницу. Там она и умерла от холеры.
– Я… просто не могу поверить своим ушам…
– Но это правда. Все сейчас боятся холеры. Если кто-то заболевает, его изолируют. Боятся новой эпидемии, вроде той, что была в этих местах два года назад. Миссис Поллак поместили в больницу, и больше мы ее не видели.
Так, значит, ее здесь не было и некому было ухаживать за моим малышом! Это была первая мысль, пришедшая мне в голову. Добрейшей миссис Поллак, на которую я всегда могла положиться, не было рядом с ребенком, и вот он умер!.. Мой мальчик мертв… Они оставили его умирать одного!
Во мне боролись два чувства – гнев и горе. Горе же становилось просто невыносимым, но в то же время я понимала, что пока нахожусь в состоянии шока и не могу осознать происшедшее до конца.
Все, что я могла сейчас сделать, – это стоять и смотреть на этих двух ненавистных мне женщин, которые, я в этом была совершенно уверена, оказались неспособны как следует присмотреть за моим ребенком. Он был один-одинешенек в этом ужасном, враждебном доме… миссис Поллак сама заболела и лежала в больнице, а эти две так называемые няни равнодушно оставили ребенка умирать!
– А что случилось с моим сыном? – наконец спросила я.
– Воспаление легких. Оно началось внезапно. Еще накануне он был здоровехонек, а на следующий день тяжело заболел.
Почему я не взяла его с собой!.. Впрочем, я знала, почему. Но почему судьба сыграла со мной такую злую шутку – именно тогда, когда мне срочно понадобилось уехать и я больше всего нуждалась в услугах миссис Поллак, она смертельно заболела и умерла!
– Он очень страдал?
– Перед самой смертью ему стало не хватать воздуха, – ответила Лун.
– Я хочу видеть доктора.
– Доктор Каллибер пришел, когда все уже было кончено.
– Но почему же вы не позвали врача вовремя?
– В доме в это время был доктор – один из гостей мистера Обри. – Он осмотрел ребенка и дал ему какое-то лекарство, правда, тетя Эм? Но было уже слишком поздно…
– Один из его гостей!..
– Да, именно так.
– Был ли кто-нибудь рядом с ребенком, когда он умер?
– Да, – ответила Луи, – я была рядом.
В тот момент я могла бы ударить ее. Нет, кто угодно, только не она, подумала я, только не Луи! Наверняка в ту минуту, когда умирал мой малыш, она мечтала об очередном свидании со своим любовником.
– Мистер Обри тоже поднялся в детскую, когда услышал эту печальную новость.
Вид этих двух женщин был невыносим.
– Оставьте меня, – закричала я, – оставьте меня одну с моим сыном! Убирайтесь отсюда!..
Они тут же вышли из детской.
Я встала рядом с гробом и начала всматриваться в дорогое для меня личико.
– Джулиан, – шептала я, – не уходи. Вернись ко мне! Я опять здесь, рядом с тобой. Мой дорогой, мой единственный, мой любимый мальчик!.. Только вернись ко мне, и мы больше никогда не будем разлучаться…
Я начала молиться, надеясь на чудо.
– О Боже, воскреси его! Ты ведь знаешь, что значит для меня этот ребенок. Жизнь без него мне не мила. Прошу тебя, о Господи, прошу тебя…
Я воображала, как мой маленький сыночек метался тут в жару, наверное, звал меня, а рядом не было миссис Поллак, чтобы утешить его. Безжалостная, неумолимая судьба настигла ее. Смерть неодолима, а жизнь – такая жизнь невыносима! Миссис Поллак, такая энергичная женщина, полная жизненных сил, погибла от холеры, унесшей за короткое время уже множество жертв. Наверняка еще много людей умрет от этой страшной болезни. А мой дорогой отец, эта скала, к которой, как я думала, я всегда могу прислониться, тоже взят у меня неумолимым роком. И ведь пока я готовилась похоронить его, мой собственный ребенок умирал здесь, вдали от меня!..
Нет, вынести все это просто невозможно!.. Я даже не могу пока в полной мере осознать, что я утратила.
Я чувствовала себя опустошенной, одинокой и беспомощной. Жить не хотелось…
Не знаю, сколько времени я простояла у гроба. Вошел Обри.
– Сусанна, – мягко обратился он ко мне, – я узнал, что ты вернулась. Дорогая моя, это ужасно! Смерть твоего отца… Я очень сожалею. Но ты не можешь оставаться здесь. Пойдем, я отведу тебя в твою комнату.
Он хотел было взять мою руку, но я отстранилась. Мысль о том, что он сейчас коснется меня, была невыносима.
Я поднялась к себе в комнату. Кроватку Джулиана еще не убрали. Она выглядела такой пустой!.. Обри последовал за мной.
– Это ужасное потрясение для тебя, дорогая, – сказал он. – И надо же, чтобы это случилось, именно тогда, когда ты была занята похоронами своего отца…
– Мне надо было взять его с собой, – пробормотала я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Если бы я забрала его собой, ничего бы не случилось.
– К сожалению, ничего нельзя было сделать. Все произошло так внезапно… Он простудился, а на следующий день началось воспаление легких.
– Когда миссис Поллак уехала в город?
– Бедная женщина, какая ужасная судьба ее постигла! Она уехала на следующий день после тебя.
– Ты должен был дать мне знать. Я бы немедленно вернулась и забрала малыша, невзирая на твои запреты. За ним ведь некому было смотреть!
– Здесь были няня Бенсон… и Луи.
– Накачанная виски старуха и разбитная девчонка, мечтающая о ближайшем свидании с хозяином дома!
– Послушай, Сусанна, перестань. Ведь этим ты не поможешь.
– Словом, рядом с ребенком не было никого, кто мог бы за ним присмотреть. Ты не позвал доктора Каллибера.
– В этом не было никакой необходимости. Все произошло очень быстро. А, кроме того, в доме в это время был врач.
Я уставилась на мужа. Меня охватило ужасное подозрение.
– Это был Дамиен, – с расстановкой произнесла я.
– Да, он оставался здесь на ночь.
– И мой ребенок был оставлен на его попечительство!
– Он один из ведущих врачей мира. У него самая лучшая репутация.
– В ваших храмах греха – возможно!
– Ты не хочешь рассуждать разумно.
– Я просто пытаюсь понять, как случилось, что прекрасный, абсолютно здоровый ребенок так внезапно умер.
– По-твоему, дети никогда не умирают? Да это происходит очень часто. Причиной может стать любая болезнь. Вырастить ребенка нелегко. Фактически детская смертность распространена повсеместно.
– Среди тех, кто не заботится о своих детях, – возможно. Моему же ребенку не уделили должного внимания в мое отсутствие. Не было рядом с ним и миссис Поллак, которая всегда прекрасно ухаживала за ним. Теперь я вижу все совершенно ясно – малыш в лихорадке, он задыхается, а в соседней комнате, как всегда, посапывает пьяная няня Бенсон, Луи же, эта распутница, предается разврату в дьявольской пещере!
– О ребенке заботился я.
– Да когда это ты о нем заботился, скажи на милость?
– Да, заботился! Я только не устраивал из этого шума и не портил сына, как ты.
– Портил? Мальчик не был испорчен. Он был само совершенство…
Мой голос прервался.
– Хорошо, не будем спорить. Он был прекрасным ребенком. Это был мой наследник. Я желал ему только добра. Вот почему…
– Вот почему ты повез Амелию в своей карете, и по пути вы немного перевернулись. О, ничего серьезного – ни ты, ни карета не пострадали. Но ты таким образом избавился от ребенка Амелии, стоявшего между тобой и наследством.
Он сильно побледнел, и я подумала: он на самом деле сделал это.
– Мне жаль, что ты считаешь меня способным на такую низость, – тем не менее сказал он.
– Да, я действительно так считаю, – подтвердила я.
– Значит, ты обо мне невысокого мнения.
– Наихудшего!
Он печально покачал головой.
– Сусанна, я стараюсь вести себя по отношению к тебе как можно мягче. Я знаю, какое потрясение ты только что перенесла.
– Ты не можешь этого понять! Ты не способен никого любить так, как я любила мое дитя… и моего отца. И вот я потеряла их обоих! У меня не осталось никого…
– Но, может быть, мы попытаемся – ты и я… У нас еще могут быть дети. Тогда ты не так сильно будешь чувствовать боль утраты. Сусанна, давай начнем все сначала! Давай оставим позади весь этот кошмар.
Я посмотрела на мужа с отвращением.
Теперь я понимаю, что произнесенными тогда словами он молил меня о помощи. Происшедшая трагедия отрезвила его, я же была слишком убита обрушившимся на меня горем, чтобы осознать смысл его слов. Я ощущала только собственное горе, которое отчасти смягчала возможность возложить на кого-нибудь ответственность за происшедшее. Обри был в моих глазах совершенно очевидный виновник.
Он осознал, куда его может привести пристрастие к наркотикам. Теперь мне ясно, что тогда он мечтал о том, чтобы я помогла ему побороть эту пагубную привычку. Он пытался вернуться в то время – первые недели после свадьбы, – когда мы были так счастливы вместе. Но мне вспоминалась только та ужасная ночь в Венеции и то, как я вступила в пещеру, где он предавался всяким мерзостям вместе со своими друзьями.
– Ты убил моего ребенка, потому что не заботился о нем, – с горечью произнесла я. – Если бы я взяла его с собой, сегодня с ним все было бы в порядке. Неужели ты думаешь, что я позволила бы моему малышу умереть?
– Ты не властна над жизнью и смертью, Сусанна! Никто на свете не имеет такой власти.
– Но любой может бороться с несчастьем. Я оставила здорового ребенка, а приехав, увидела гроб. Ты же устраивал оргии со своими друзьями в то время, как малыш умирал. Ты даже не заметил, что он заболел! Ты забросил его, у тебя не нашлось времени позаботиться о собственном сыне. Почему ты не послал за доктором Каллибером?
– Я уже говорил тебе, что в то время здесь находился один из лучших докторов мира.
– Этот развратник, этот наркоман!.. Он – настоящий убийца. Это он убил моего ребенка…
– Сусанна, ты говоришь ерунду.
– Он ведь наверняка давал Джулиану свои лекарства, не так ли?
– Он знал, что делает.
– А я знаю, что в результате его лечения Джулиан умер!
– Было уже слишком поздно что-либо делать – так сказал доктор Дамиен.
– Слишком поздно! И ты не позвал доктора Каллибера. О Господи, как же я ненавижу тебя и твоего драгоценного друга! Я никогда не забуду, что ты сделал с моим сыном… и со мной.
– Послушай, Сусанна, ты сейчас в шоке. Произошла настоящая трагедия. Я все прекрасно понимаю. Я собирался встретить тебя на станции и подготовить к печальным новостям.
– Неужели ты думаешь, что мог бы меня подготовить к такому горю?
– Нет, конечно. Но для тебя приехать домой и увидеть сына в гробу… это должно быть ужасно!
– Неважно, где я увидела его. Важно, что он мертв. Вот почему я так ненавижу вас всех. Вы – убийцы, все до одного! И твоя пьяница-няня, и твои распутные друзья, и ты, со своими безобразными привычками и развратной жизнью… А больше всех виноват этот так называемый доктор!.. Я читала его книги. Благодаря им я отлично его узнала. Ему нужны сенсации. Он даже хуже тебя, потому что ты слаб, а он силен. Свою испорченность он прячет под маской благодеяний. Я ненавижу вас всех – всех твоих друзей… все, что связано с тобой… но больше всего я ненавижу тебя… и твоего доктора…
– Я прикажу слугам прислать тебе сюда немного еды и попрошу доктора Каллибера прийти посмотреть тебя.
Я горько рассмеялась.
– Как жаль, что ты не был столь заботлив по отношению к своему сыну! Тогда ты, может быть, позвал бы доктора Каллибера, чтобы он осмотрел его. Ребенок находился бы под наблюдением настоящего врача!
Я бросилась на кровать, и меня охватило чувство полной безысходности.
Я не заметила, как день сменился ночью, а затем опять наступил день. Время шло, но мое горе оставалось таким же глубоким, как и в первый момент.
В день похорон моего милого сыночка я двигалась, как во сне. Не веря собственным глазам, я не отводила взгляда от маленького гробика, в котором покоились останки самого дорогого мне человека. Он значил для меня больше, чем весь остальной мир, и я бы отдала все, только бы он оставался со мной.
Унылый звон колоколов возвестил о начале печальной церемонии. Не помня себя от горя, я почти не слышала слов заупокойной службы.
Джулиана похоронили в фамильном склепе Сент-Клеров, среди его родовитых предков. Здесь покоился Стивен, ушедший от нас совсем недавно, и пресловутый Гарри Сент-Клер, соорудивший в пещере храм сатаны и предававшийся там разнузданным оргиям.
Мы вернулись домой. Я заперлась в своей комнате, мне никого не хотелось видеть.
Обри попросил доктора Каллибера прийти ко мне. Разговаривая с ним, я понемногу начала оживать.
Он сказал, что сочувствует моему горю, но я должна взять себя в руки, иначе могу серьезно заболеть сама.
– У вас еще будут дети, миссис Сент-Клер, – мягко сказал он мне. – И поверьте моему опыту – со временем боль утраты станет не такой острой.
Но я не хотела слушать то, что он говорил обо мне. Мне хотелось узнать, что же все-таки произошло с Джулианом.
– Болезнь развилась внезапно и была смертельной, – пояснил доктор Каллибер. – Практически для ребенка ничего нельзя было сделать.
– Но если бы вас позвали вовремя… если бы ее сразу заметили.
– Кто знает? К сожалению, смертность среди малышей очень высока. Меня поражает, что, несмотря на это, их выживает так много.
– И все же, доктор Каллибер, когда вы пришли…
– Ребенок был уже мертв.
Уже мертв! Эти слова не шли у меня из головы.
– Здесь был другой врач, который осмотрел его, – кто-то из гостивших в доме в то время.
– Да, так и мне сказали. Я сам его не видел.
– Ну а если бы за вами послали вовремя… – настаивала я.
– Кто знает? – повторил доктор Каллибер. – Сейчас меня беспокоит ваше состояние. Я дам вам успокоительное и хочу, чтобы вы принимали его регулярно, миссис Сент-Клер. И еще я настоятельно прошу вас поесть. Подумайте о том, что подобное, к несчастью, случается не так уж редко. У вас еще будет много детей, уверяю вас, и тогда потеря этого ребенка не покажется такой трагичной, как сейчас.
Когда он ушел, я села у окна и начал смотреть на рощу. Бурный гнев переполнял мою грудь.
Они оставили его умирать! Его осмотрел только один врач, и это был не практичный доктор Каллибер, а «дьявольский доктор». Я была уверена, что он дал моему дорогому сыночку одно из своих непроверенных лекарств, и это убило Джулиана. Но когда-нибудь я отомщу ему!..
Мысль о мести, как ни странно, успокаивала. Я смогла наконец отвлечься и не думать о бледном безмятежном личике в гробу, о похоронном звоне колоколов, не вспоминать с болью и тоской моего веселого, милого малыша. Месть – вот ради чего стоило жить!
Что если я когда-нибудь столкнусь со зловещим доктором? Что если я выскажу прямо все, что думаю о нем, брошу ему в лицо обвинение в убийстве мальчика с помощью ядовитых лекарств и в том, что он погубил моего мужа?..
Не думаю, что в то время у меня оставались к Обри хоть какие-нибудь чувства, кроме отвращения, но, как им странно, одновременно мне было его жаль. Бывало, он сбрасывал маску высокомерия, с которым обычно дернулся по отношению ко мне, и просил о помощи. Может быть, мне это только казалось – ведь в действительности он уже ушел слишком далеко по пути греха, чтобы вернуться назад. Но он и сам осознавал это, и бывали минуты, когда он оглядывался назад и представлял себе, кем мог бы стать, не случись с ним такое несчастье.
Доктор, убивший моего сына, сделал Обри таким.
Но почему он всегда несет с собой несчастье? Дамиен символизирует зло! Так было в Венеции. В Минстере он появился именно тогда, когда смертельно заболел Джулиан.
Доктор подобен некоему злому духу. Он представлялся мне с рогами и копытами, как тот идол, которого я видела в пещере. Это загадочная личность, олицетворение дурного предзнаменования.
Именно тогда у меня возникло горячее желание, наконец, увидеть этого человека. Наверное, таким образом я пыталась смягчить свое горе и сосредоточиться на чем-то, что отвлекало меня от тяжелой утраты.
Я обязательно разыщу его. Я брошу ему в лицо обвинения в совершенных им преступлениях. Может быть, таким образом мне удастся спасти от разрушения другие жизни. Жизнь Обри, да и мою, он уже погубил безвозвратно. Наверное, мои тогдашние мысли были слишком мелодраматичны и даже абсурдны, но я судорожно цеплялась за что-нибудь, что вернуло бы мне интерес к жизни. Мысль о мести была как раз тем, в чем я так нуждалась – она помогала смягчить мое горе. Теперь, как мне представлялось, мне есть ради чего жить. Я буду искать «дьявольского доктора» – человека, который убил моего сына. А в этом я ни минуты не сомневалась.
Но я никому не скажу о принятом мной решении. Это останется только моей тайной. Люди могут подумать, что я сошла с ума, раз считаю доктора убийцей моего ребенка. Джулиан был действительно серьезно болен, когда к нему позвали врача. Но потом, я была убеждена, доктор дал ему одно из своих опасных, непроверенных лекарств.
Переполнявший меня гнев не поддается никакому описанию. Я воображала, как схожусь лицом к лицу с этим зловещим монстром… Тогда я скажу ему, что читала его книги и между строк прочла многое, о чем он не писал прямо. Он ведь не зря путешествовал на край света – в Индию, Аравию. Я скажу ему:
– Там вы жили как туземец. Вы сами стали туземцем. Вы говорили на урду, хинди и арабском, как местные жители – так вы пишете в своих книгах. У вас темные волосы…
Я воображала себе его загадочные, сверкающие, глубоко посаженные глаза на смуглом лице.
– Вам не составило никакого труда сойти за туземца. Наверняка он следовал их обычаям, вел себя так же, как и эти люди, возможно, даже завел гарем! Это было бы вполне в его вкусе – разумеется, ради благородной цели развития науки!
Но все это сделало его великим врачом. Он совершил открытия, которые до него не удавались никому другому, он внес неоценимый вклад в медицину. И вместе с тем он погубил моего мужа и убил моего сына с помощью своих ужасных лекарств.
Отныне ненависть стала частью моей жизни. Я читала и перечитывала его книги и находила в них то, что ускользнуло от меня при первом чтении. Я видела воочию смуглое, сатанинское лицо «дьявольского доктора», он как живой стоял у меня перед глазами. Думая о нем постоянно, я лелеяла свою месть, хваталась за нее, как утопающий хватается за соломинку. В один прекрасный момент я поняла, мне уже не хочется умереть. Наоборот, мне хочется жить и отомстить ему за все!
Прошло несколько недель. Я похудела и из-за своего высокого роста выглядела просто тощей. Мои скулы, всегда выдававшиеся немного вперед, теперь буквально выпирали, глаза казались огромными и полными тоски, а губы, похоже, навсегда разучились смеяться.
Обри оставил попытки убедить меня. Он дал мне понять, что отныне умывает руки. Опять по выходным к нам начали съезжаться гости. Я догадывалась, что происходит в доме, но теперь меня это совершенно не интересовало.
Однажды ночью неожиданно проснувшись, я села в постели и сказала себе: «Ты обязана что-то предпринять!».
В каком-то порыве озарения я вдруг поняла, что именно должна сделать.
Я покину Минстер, но поеду не погостить к Амелии, хотя она много раз приглашала меня, и не навестить дядю Джеймса и тетю Грейс, а уеду отсюда навсегда. Больше не вернусь в этот дом!
Пока я продолжаю жить здесь, горе не отпустит меня ни на шаг. Все тут напоминает мне об утрате. Минстер стал для меня местом страданий. Здесь меня преследуют воспоминания о том, что мне довелось увидеть в пресловутой пещере. Да и Обри со временем станет не лучше, а хуже. Куда бы я ни пошла, я везде думаю о Джулиане, потому что любое место в доме так или иначе связано с ним. Чтобы победить смерть, мне надо жить, а находясь здесь, я не могу этого сделать.
Тогда, посреди ночи, все казалось таким простым. У меня есть дом в Лондоне. У меня есть Полли, Джейн и Джо, они отлично позаботятся обо мне.
Я еще не была уверена в том, что именно сделаю, но точно знала, что начну действовать. Я окончательно порву с прошлым. Отсюда я ничего не возьму. Жить я буду под именем мисс Плейделл, как жила до встречи с Обри.
Когда я встала утром, меня поразило, что этот план, в отличие от тех, что я в таком обилии строила раньше, не казался при свете дня просто очередной фантазией. Он был вполне выполним. И, как ни странно, я сразу почувствовала себя гораздо лучше.
Я упакую свои вещи и прикажу отправить их в Лондон, а сама уеду при первом удобном случае.
Я сказала Обри, что намерена уехать.
– Ты хочешь сказать, что оставляешь меня?
– Да.
– Но разумно ли это?
– Я считаю, что это будет самый разумный поступок, когда-либо совершенный мною.
– Ты уверена в этом?
– Абсолютно уверена.
– Тогда нет смысла пытаться переубедить тебя. Но должен сказать, что ты ставишь себя в очень трудное положение. Женщина, покидающая всего мужа…
– Я прекрасно знаю, что женщинам не подобает покидать своих мужей. Это мужья могут вести себя, как им вздумается. У них может быть сотня любовниц, и им все сходит с рук, потому что они мужчины.
– При одном условии, – подхватил он мою мысль, – это не должно выходить на свет. Значит, все это не так легко, как ты говоришь, даже для них. Но разговаривать дальше нет смысла. Ты приняла решение, а я знаю, что ты очень решительная женщина.
– Возможно, в прошлом мне как раз недоставало решительности.
– И теперь ты намерена восполнить этот пробел.
– Мне будет лучше пожить одной. Оставаться здесь для меня смертельно. В этом доме меня больше ничего не держит. Сейчас ты уже не сможешь шантажом заставить меня остаться, как ты поступил тогда, когда был жив Джулиан.
– Ты приняла все происшедшее слишком близко к сердцу, – сказал он.
– Прощай, Обри.
– Я бы сказал «до свидания».
– Что бы ты ни сказал, это не имеет никакого значения.
Итак, решение принято – я покидаю мужа. Вот уже упакован последний чемодан. Туда я положила книги, что когда-то дал мне почитать Стивен.
Я вернулась в Лондон.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секрет для соловья - Холт Виктория


Комментарии к роману "Секрет для соловья - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100