Читать онлайн Секрет для соловья, автора - Холт Виктория, Раздел - Свадьба в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секрет для соловья - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секрет для соловья - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секрет для соловья - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Секрет для соловья

Читать онлайн

Аннотация

Низвергнутая с высот блаженства в пучину, Сусанна Плейделл не умерла лишь потому, что постоянно лелеяла мысль о мщении человеку, который по ее мнению, был виновен в смерти ее мужа и сына. Пустоту своего существования она заполнила стремлением отомстить этому порочному человеку – «дьявольскому доктору». Напряженный и динамичный сюжет романа захватывает с первых страниц и, как и все романы Виктории Холт, имеет счастливый конец…


Следующая страница

Свадьба

Ночью, накануне своей свадьбы, я увидела странный сон, от которого в ужасе проснулась. Я находилась в церкви, рядом со мной стоял Обри; в воздухе был разлит тяжелый, приторный аромат цветов – кажется, это были лилии, источавшие всепроникающий запах смерти. Дядя Джеймс – преподобный Джеймс Сэндаун – стоял перед нами.
Эта церковь мне очень хорошо запомнилась – она находилась в приходе, где я жила школьницей у дяди Джеймса и тети Грейс. Мой отец служил в то время в далекой Индии, в каком-то гарнизоне.
Я слышала свой голос, отдававшийся эхом под сводами:
– Я, Сусанна, беру тебя, Обри, себе в мужья…
Обри держал кольцо. Он взял мою руку, его лицо начало приближаться ко мне… И вдруг меня охватил ужас. Это было лицо Обри – и одновременно не его лицо, не то лицо, которое я так хорошо знала! Черты были искажены до неузнаваемости. Они стали незнакомыми, странными, пугающими… Я услышала, как кто-то кричит:
– Нет! Нет!
Это кричала я сама.
Влажными ладонями я судорожно вцепилась в простыни, села на кровати и, дрожа от страха, уставилась в темноту. Сон очень напоминал явь. Только утром, очнувшись и придя в себя, я решила, что это все ерунда: я люблю Обри и выхожу за него замуж. Что могло навеять такой сон?
«Свадьба требует нервов!»
Так любила говорить тетя Грейс, самая практичная из всех женщин. Наверное, она права. Я попыталась забыть свой сон, но мне это никак не удавалось – уж слишком он был реальным.
Я встала с постели и подошла к окну. Вот эта церковь с нормандской башней. Сейчас в внутренней дымке она выглядела так же, как и восемь веков назад – прочная, противостоящая всем непогодам и… времени. Ею восторгались, она была гордостью дяди Джеймса.
– Венчаться в такой церкви – большая честь, – сказал он мне.
Завтра отец поведет меня к алтарю… Там я буду стоять рядом с Обри… Я все еще дрожала. Наяву все будет не так, как в этом ужасном сне!
Я подошла к гардеробу и посмотрела на свое белое атласное платье, отделанное хонитонскими кружевами. Завтра я надену его и венок из цветов померанца.
За церковью в единственной гостинице Хамберстона под названием «Черный кабан» сейчас спит Обри.
– Жених не может провести ночь перед свадьбой под одной крышей с невестой!
Так распорядилась моя тетя Грейс. Снятся ли Обри сны о предстоящем дне?
Я снова легла в постель. Спать не хотелось. У меня возникло тревожное чувство, что сон будет продолжаться всю ночь. Мысли и чувства постоянно возвращались к таинственному видению.
После семилетнего пребывания в Англии, я приехала в Индию, где служил мой отец. Здесь я познакомилась с Обри…
Отец отправил меня на родину для получения образования. В течение года я ходила в школу, а на каникулы обычно приезжала в приход, в котором жили мои дядя Джеймс и тетя Грейс, благородно взявшие на себя обязанность опекать дочь своего зятя, которая, конечно же, должна была учиться в Англии, как и подобает молодой леди. Как правило, выполнение этого правила создавало определенные трудности для людей, служивших на окраинах Британской империи, но всегда находились доброжелательные родственники, готовые прийти на помощь.
Помню, с какой радостью я встретила свой семнадцатый день рождения. Стоял июнь, и я, как обычно, была в школе, но уже было известно, что это мой последний семестр – в августе я вернусь в Индию, где провела первые десять лет своей жизни.
Конечно, такое стремление поскорее вырваться отсюда отдавало неблагодарностью, хотя я и ехала к отцу – ведь и дядя Джеймс, и тетя Грейс, и моя кузина Эллен были очень добры ко мне и старались, чтобы я чувствовала у них себя как дома. Но вообще-то мой приезд был не очень желательным вторжением, по крайней мере, вначале. Они вели свою собственную жизнь, да и дела прихода отнимали массу времени. Кузина Эллен была старше меня на двенадцать лет, и все ее мысли тогда занимал викарий, служивший у ее отца, – они собирались пожениться, как только он получит собственный приход. Дядя Джеймс пекся о душе благочестивых прихожан. У тети Грейс вообще была масса обязанностей – она участвовала в работе Союза матерей и кружка кройки и шитья, руководила хором, организовывала продажу рукоделий, устраивала чаепития в саду.
Я изо всех сил старалась не выглядеть неблагодарной, но сердце мое было уже за теми морями, которые мне предстояло пересечь, а поскольку я понимала, что в какой-то степени была обузой для родственников, то напустила на себя равнодушный и немного презрительный вид, будто мысленно сравнивала старый, неуютный приход, где держали только кухарку, горничную и служанку, с апартаментами полковника, в которых многочисленные слуги-индийцы проворно сновали по комнатам, выполняя любые наши желания.
Меня трудно было назвать ребенком-ангелом. Моя айя
type="note" l:href="#n_1">[1]
и миссис Фернли, которая была моей гувернанткой, до десяти лет, любили говорить, что от этой девочки можно всего ожидать. Во мне боролись две силы – я могла быть веселой, послушной, мягкой, любящей, но иногда… «Ты как луна, – говорила миссис Фернли, старавшаяся в любой ситуации пополнить мое образование. – В ней тоже есть темная и светлая сторона». Однако в отличие от луны моя темная сторона время от времени становилась видимой. «Слава Богу, не слишком часто», – говаривала миссис Фернли.
Я могла быть и упрямой – уж если что-то задумывала, то переубедить меня не удавалось никому. Стремясь достичь своей цели, я не слушала наставлений взрослых и становилась в таких случаях совершенно неуправляемой.
«Нам надо побороть твою темную сторону, – призывала миссис Фернли. – Ты, Сусанна, самый непредсказуемый ребенок на свете».
Моя айя, которую я просто обожала, выражалась иначе: «В этом маленьком теле два духа. Они борются, и мы еще увидим, который победит, когда ты станешь настоящей взрослой леди.
Все время, пока я была в Англии, детские воспоминания об Индии, не покидали меня. Я взрослела, а воспоминания все больше бередили мне душу.
После смерти матери ответственность за меня легла на плечи айи. Отец же оставался где-то в тени – большой, важный, он был для меня вторым после Бога. Отец очень любил меня и умел быть нежным, но его служба не позволяла проводить со мною много времени. Теперь я понимаю, как он беспокоился обо мне. Проведенные вместе с отцом часы были восхитительными! Он рассказывал мне о своей службе, и я испытывала чувство гордости за него.
Однако, ближе всего в то время была мне моя айя – знакомая, пахнущая мускусом, мой постоянный спутник и друг. Я обожала гулять с ней. Она обычно крепко держала меня за руку, боясь отпустить от себя хоть на шаг, от этого наши прогулки казались опасными и волнующими. Узкие улочки были полны представителей разных племен и каст. Вокруг было пестро и шумно. Бритоголовые буддийские монахи в шуршащих одеяниях шафранного цвета, парсы в причудливых шляпах под зонтиками. Мне запомнились их женщины с яркими глазами, обрамленными черными ресницами, сверкающими в прорезях чадры. И неизменно мое восхищение вызывал заклинатель змей. Под звуки волшебной музыки, лившейся из его дудочки, зловещая кобра поднималась из корзины, раздувая свой капюшон к удивлению и ужасу зрителей. Мне всегда разрешалось опустить рупию в кувшин, стоявший рядом с фокусником, а он в ответ в цветистых выражениях благодарил меня, обещая счастливую жизнь и множество детей, причем, всегда первым ребенком он пророчил сына.
В воздухе стоял аромат мускуса, смешанный с другими, гораздо менее приятными запахами. Индию я могла узнать даже с закрытыми глазами – по запаху. Меня приводили в восторг блестящие цветастые сари, в которых щеголяли индийские женщины. Они почему-то не носили чадру, как объяснила мне айя, из-за принадлежности к низшей касте. На мой взгляд, они были гораздо красивее женщин из высших каст, одежда которых скрывала их формы, а чадра – лица.
Миссис Фернли рассказывала, когда Карл II женился на Екатерине Браганса, Бомбей – «Ворота Индии» – стал нашим владением.
– Какой прекрасный свадебный подарок! – воскликнула я. – Когда я буду выходить замуж, я тоже хочу получить такой.
– Такие подарки дарят только королям, – объяснила мне миссис Фернли, – и это скорее обуза, чем благо.
Мы часто совершали прогулки в экипаже, запряженном пони, по Малабарскому холму. Оттуда был хорошо виден величественный дом губернатора. В этих поездках меня почти всегда сопровождала миссис Фернли, не упускавшая случая пополнить мои знания. Однако иногда я ездила с айей, и вот она-то рассказывала мне гораздо более интересные вещи, чем моя гувернантка. Мне было любопытно услышать о кладбищах, где обнаженные трупы лежали прямо на земле до тех пор, пока их плоть не склевывали стервятники, а их кости не выбеливало солнце, – по мнению айи, это было благороднее, чем оставлять умерших на съедение червям. Такие сведения казались мне наиболее захватывающими, чем сообщения миссис Фернли о том, что Индией раньше правила династия Моголов, а после появления Ост-Индской компании индийцы должны чувствовать себя поистине счастливыми – ведь теперь о них заботится наша великая королева.
Во время каникул я часто сидела у себя в спальне и смотрела в окно, на приходское кладбище. Его серые камни с надписями, наполовину стертыми безжалостным временем, почему-то навевали воспоминания о жарком солнце, синем море, чарующей музыке, ярких сари и загадочных глазах, сверкавших сквозь прорези чадры. Я думала о наших слугах, которые молниеносно и бесшумно выполняли любые наши желания, мальчиках в длинных белых рубахах и белых брюках, проницательном и лукавом кансама
type="note" l:href="#n_2">[2]
– правителе кухни, который каждый день отправлялся на рынок и выглядел при этом как магараджа в сопровождении лакеев, послушно семенивших в нескольких шагах поодаль и готовых по его приказу нести покупки, когда оживленное обсуждение – непременный спутник любого торга – приводило стороны к согласию.
Я вспоминала узкие улицы и на них повозки, влекомые терпеливыми и печальными волами, окруженными роем надоедливых вездесущих мух. Рулоны яркоокрашенного шелка в лавках; разносчиков воды; вечно голодных собак; коз с колокольчиками на шее – они мелодично позванивали, когда животные проходили мимо; деревенских женщин, приехавших в город, чтобы продать свой нехитрый товар. Тамилы и патаны, брамины и кули – весь этот пестрый многонациональный люд смешивался на живописных улицах, а время от времени среди них появлялся изысканно одетый богач в тюрбане, украшенном рядами блестящих драгоценностей. И нищие… Вот их я не смогу забыть – больные, и убогие, сверкавшие глубокими черными глазами, которые, казалось мне, будут преследовать меня всю жизнь. Они даже снились мне по ночам, когда я лежала в постели под сеткой, предназначенной для защиты от хищных насекомых.
Мне было четыре года, когда умерла моя мать – нежное, любящее, прекрасное существо. Несмотря на смутные воспоминания, мне казалось, что она всегда рядом. В ее рассказах об Англии, в голосе и глазах угадывалась такая тоска, что даже я, несмотря на юный возраст, это понимала. Она описывала зеленые луга, на которых росли лютики, особый английский дождь, мягкий и нежный, и солнце, которое всегда было теплым и ласковым и никогда – или почти никогда – обжигающим. Все это казалось мне «Небесами обетованными».
Мать пела мне английские песни – «Взгляни на меня своими чудными очами», «Салли в парке» и «Викарий из Брея». Это были песни ее юности.
Мой дед служил пастором Хамберстонского прихода. После смерти дедушки его сын Джеймс вступил в ту же должность и продолжал там жить, так, что когда я впервые очутилась в Хамберстоне, место не показалось мне совершенно незнакомым – ведь я хорошо знала его по рассказам матери.
Наступил печальный день, когда меня перестали пускать к матери – у нее открылась тяжелая форма лихорадки, очень заразная. Помню, как отец посадил меня к себе на колени и сказал, что мы с ним остались вдвоем. Смутно помню чувство утраты и печали, охватившее меня при этом сообщении, но для того, чтобы осознать всю глубину трагедии, произошедшей в нашем доме, я была слишком мала.
Доброжелательные женщины – в основном жены офицеров – наполнили детскую. Они старались приласкать и побаловать меня. От них я узнала, что моя мать вознеслась на Небо. В своем воображении я представила себе это как поездку в страну с зелеными лугами и мягким дождем, по которой она так тосковала и чаепитие с Богом и ангелами, а не с офицерскими женами. Я решила, что она скоро вернется оттуда и все мне расскажет.
В то же время у нас появилась миссис Фернли. Лихорадка, убившая мою мать, поразила и ее мужа-офицера. Он умер через несколько дней. Миссис Фернли до замужества служила гувернанткой, очень беспокоилась о своем будущем, и мой отец предложил, пока она не решит, что делать дальше, быть гувернанткой у его осиротевшей дочери.
Это казалось наилучшим выходом. Так я впервые увидела миссис Фернли.
Ей было в ту пору примерно тридцать пять лет. Она добросовестно выполняла свои обязанности, из самых лучших побуждений по отношению ко мне. Я была благодарна миссис Фернли, но очень привязалась к айе, которая всегда привлекала меня своей необычностью и загадочностью. Я обожала ее бездонные темные глаза и любила расчесывать длинные черные волосы. Иногда, отложив щетку, я запускала в них пальцы. Тогда айя говорила:
– Это так приятно, Су-Су. В таких руках божья благодать.
Она рассказала мне о своем детстве, проведенном в Пенджабе, о том, как она приехала в Бомбей, чтобы поступить в услужение в богатую семью, а наш кансама – ее хороший друг – привел ее к полковнику. И теперь она так счастлива, что живет здесь со мной.
После смерти матери отец стал проводить со мной больше времени – каждый день по часу или дольше – и я лучше узнала его. Он всегда выглядел печальным. У нас иногда проходили чаепития, и приходившие гости спрашивали, как продвигаются мои занятия. При полку был еще один или два ребенка, и порой меня приглашали на вечеринки, которые устраивали родители этих детей. Миссис Фернли, в свою очередь, приглашала детей к нам.
Айя очень любила смотреть на наши игры – «Бедняжка Дженни плачет», «Фермер в сарае», «Музыкальные стулья». При этом миссис Фернли или еще кто-нибудь из женщин играли на фортепьяно. Потом айя пела услышанные ею песни «Бедняжка Дженни» в ее исполнении звучала поистине патетически, а «Фермеру в сарае» она придавала какой-то маршеобразный оттенок.
Офицерские жены очень жалели меня – ведь девочка так рано осталась без матери. Я поняла это только тогда, когда стала старше и осознала, что ее путешествие на Небо – не просто какая-то поездка, как я вначале воображала. Смерть необратима. Она случается на каждом шагу. Один из слуг в нашем доме как-то сказал мне, что многие нищие, которых я сегодня видела на улицах, могут не дожить до следующего утра.
– Потом приедет повозка и заберет их, – продолжал он.
Когда я услышала его слова, это напомнило мне чуму в Лондоне. И леденящий душу возглас:
«Выносите своих мертвецов!»
Мертвых бродяг на улицах Бомбея не надо было ниоткуда выносить – у них не было своего пристанища.
Причудливый мир великолепия и нищеты, бурной жизни и безмолвной смерти окружал меня в Индии, и воспоминания о нем останутся со мной навсегда. Иногда перед моим мысленным взором возникал наш кансама, важно шествующий по рынку с хитрой улыбкой на губах – позже я узнала, что она выражает торжество по поводу удачно сделанной покупки. Я слышала, как женщины обсуждали друг с другом поучительную историю Эммы Олдерстон, которая вообразила, что справится с покупками лучше своего нечестного кансама, но рыночные торговцы сговорились запрашивать с нее такие немыслимые суммы, что ей пришлось выложить гораздо больше, чем тратил индиец.
– Это их образ жизни, – говаривала Грейс Герлинг, жена капитана. – Лучше принимать его таким, как он есть.
Я любила сидеть на кухне и наблюдать, как работает наш кансама. Он был такой большой и важный, прекрасно понимал, что я им восхищаюсь, и находил себя в самом деле неотразимым. Часто он угощал меня какими-нибудь лакомствами и, скрестив руки на объемистом животе, смотрел, как я их поглощала. Мне хотелось сделать ему приятное, и поэтому мое лицо при этом неизменно выражало восторг.
– Никто не готовит цыплят так, как кансама полковника-сахиба. Лучший кансама в Индии! Ну-ка, мисси Су-Су, ловите!
С этими словами он бросал мне лепешку с мясом барашка.
– Ну как, нравится? А теперь запейте. Хорошо? То-то же…
Я пила холодный лимонный сок с розовым сиропом и слушала болтовню кансама о том, какие блюда он умеет готовить. Кансама вообще любил поговорить о себе.
В течение десяти лет все это составляло мою жизнь. Незабываемые годы! И неудивительно, что воспоминания о них постоянно оставались со мной. Один случай особенно врезался мне в память.
До сих пор вижу мельчайшие подробности происшедшего. На солнце уже было очень жарко, хотя стояло еще утро, и дневной зной ждал нас впереди. Я вместе с айей пробиралась по узким проходам рынка и иногда останавливалась полюбоваться содержимым ларька с безделушками, пока айя беседовала с его хозяином. Мы проходили мимо висевших на вешалках ярких сари, мимо похожих на пещеры небольших закусочных, где готовились национальные блюда, старались увернуться от коз, трусивших рядом с людьми, обходили попадавшуюся время от времени корову и не сводили глаз с прытких загорелых мальчишек, а больше всего – с их проворных пальцев. Наконец, мы вышли из рынка на широкую улицу, где все и произошло.
В это утро на улицах было удивительно много всякого рода транспорта – вот груженый верблюд важно прошествовал к базарной площади, вот проехала повозка, которую тащили волы. В тот момент, как айя сказала, что нам пора двигаться к дому, перед одной из повозок внезапно возник мальчик лет четырех или пяти. Я в ужасе наблюдала, как его отбросило от удара повозки под колеса телеги.
Мы бросились и подобрали его. Он весь побелел и очень испугался. Мы положили его у обочины. Вокруг тут же собралась толпа, все оживленно что-то говорили, но этого диалекта я не понимала. Кто-то побежал за помощью.
Мальчик все это время неподвижно лежал на земле. Я опустилась на колени рядом с ним и, повинуясь какому-то инстинкту, положила руку ему на лоб. Странное чувство при этом охватило меня – даже не могу объяснить, что это было. Что-то вроде экстаза… В тот же миг лицо мальчика изменилось. Казалось, на какое-то мгновение он перестал чувствовать боль. Айя не сводила с меня глаз.
Я сказала ребенку по-английски:
– Все будет хорошо. Скоро тебе помогут. Тебе станет лучше.
Но не слова успокоили его, а прикосновение моих рук.
Скоро подоспела помощь. Мальчика осторожно подняли и положили в повозку, которая тут же отъехала. Когда я снимала руку, то заметила по глазам ребенка, что боль опять возвращается к нему.
Мне самой была непонятна та сила, которая исходила от меня.
Мы продолжали прогулку в молчании, не говорили об этом инциденте, но я знала, что он присутствует в наших мыслях.
Вечером, уложив меня, как обычно, в постель, айя вдруг взяла мои руки и страстно их поцеловала.
При этом она сказала:
– В этих маленьких ручках огромная сила, Су-Су. Возможно, ты можешь лечить прикосновением.
Я была очень взволнована.
– Ты имеешь в виду этого мальчика сегодня утром? – спросила я няню.
– Да, я все видела, – ответила она.
– И что это значит?
– Это значит, что у тебя есть дар. Он здесь, в этих прелестных маленьких ручонках.
– Дар? Ты думаешь, я могу делать людей лучше?
– Я думаю, ты можешь облегчать боль, – ответила айя. – Делать людей лучше подвластно рукам более всемогущим, чем твои.
Иногда по вечерам я ездила верхом вместе с отцом. У меня был свой собственный пони – одна из самых больших радостей моей жизни, и я очень гордилась нашими выездами. Бок о бок с отцовской лошадью, в белой блузке и юбке для верховой езды мы с отцом составляли существо понятия – семья. И чем старше я становилась, тем теснее становились узы, связывающие нас. С маленькими детьми он держался несколько застенчиво, что вызывало во мне нежность. В том возрасте мне казалось, что фамильярность граничит с презрением. Мне хотелось смотреть на отца снизу вверх, и он делал все для того, чтобы мне это удавалось.
Он часто рассказывал мне о своей службе, об Индии, о роли британцев здесь. Меня переполняла гордость за его часть, за Империю, но больше всего – за него самого. Отец говорил со мной и о моей матери. Оказывается, ей никогда не нравилась Индия. Мама постоянно скучала по родине, но храбро пыталась не показывать этого. Он беспокоился обо мне – ребенке без матери и с отцом, который не может уделять этому ребенку столько внимания, сколько требуется.
Я говорила ему, что мне хорошо, миссис Фернли – прекрасный товарищ, я очень люблю свою айю и совершенно счастлива.
– Ты хорошая девочка, Сусанна, – сказал мне на это отец.
Я рассказала ему о случае с мальчиком на дороге.
– Ты знаешь, папа, это было так странно… Когда я прикоснулась к нему, то почувствовала, как от моих рук исходит какая-то сила. И он тоже почувствовал, потому что перестал ощущать боль. Я точно знаю, что перестал.
Отец улыбнулся.
– Вот ты и совершила доброе дело, – пошутил он.
– Ты что, не веришь, что это было так? – настаивала я.
– Ты поступила как добрый самаритянин. Надеюсь, что ему окажут настоящую помощь. Больницы здесь очень плохи. Если у него сломаны кости, только Бог ему поможет. Ему повезет, если они срастутся как надо.
– Значит, ты не думаешь, что у меня… особое прикосновение… или что-то вроде этого? А вот айя верит.
– Айя!
Он улыбнулся доброй, но немного презрительной улыбкой.
– Что могут туземцы знать о таких вещах?
– Она как будто говорила об исцеляющем прикосновении. Но, папа, это и вправду было чудом!
– Возможно, мальчику было просто приятно, что английская леди опустилась рядом с ним на колени.
Я умолкла. Было ясно, что ни с ним, ни с миссис Фернли нет смысла говорить о мистических предметах. Они оба были слишком практичны, «слишком цивилизованы». Но я не могла выбросить этот случай из головы, со мной до сих пор никогда не происходило ничего столь же важного.
Однажды, после того, как мне исполнилось десять лет, во время нашей совместной прогулки отец как-то сказал мне:
– Видишь ли, Сусанна, тебе пора получить образование.
– Но миссис Фернли говорит, что я хорошо учусь.
– Понимаешь, дорогая, придет время, когда ты перерастешь миссис Фернли. Она считает, что это время почти настало. Кроме того, твоя гувернантка решила вернуться на родину.
– Правда? Значит, тебе придется найти еще кого-нибудь на ее место?
– Не совсем так. На земле есть только одна страна, где молодая английская леди должна получить образование, и эта страна – Англия.
Я замолчала, пытаясь осмыслить услышанное.
– А как же ты? – наконец спросила я.
– Я, конечно, останусь здесь.
– Ты хочешь сказать, что я поеду в Англию… одна?
– Моя дорогая Сусанна, это происходит со всеми молодыми людьми, выросшими в Индии. Ты ведь сама видела. Придет время, и настанет твоя очередь. Наверное, тебе следовало бы уехать даже раньше.
Затем отец начал излагать свой план. Миссис Фернли, наш неизменный друг, любезно предложила взять меня с собой. Она собиралась вернуться в Англию. Там она отвезет меня к дяде Джеймсу, брату моей матери, и его жене Грейс. Хамберстонский приход, где они живут, станет моим домом. Когда мне исполнится семнадцать или восемнадцать лет, я приеду назад к отцу.
– Но это значит – через семь лет! Целая жизнь…
– Не совсем так, дорогая. Мысль о расставании ненавистна мне так же, как и тебе… может быть, даже больше… но это необходимо. Нельзя позволить тебе вырасти необразованной.
– Но я уже образованная. Я очень много читаю и знаю.
– Речь идет не о книжном знании, дорогое мое дитя. Тебе предстоит усвоить хорошие манеры, научиться вести себя в обществе – в настоящем обществе, а не в таком, какое мы имеем здесь. Боюсь, милая, что другого выхода нет. Если бы он существовал, я бы уже до него додумался, потому что не хочу разлучаться с тобой. Ты будешь мне писать. В письмах мы опять будем вместе. Мне хотелось бы знать обо всем, что будет происходить с тобой. Возможно, когда-нибудь я приеду в Англию в отпуск, и мы снова будем вместе. А пока ты станешь ходишь в школу, а на каникулы будешь приезжать в Хамберстонский приход. Время пролетит быстро. Я буду по тебе очень скучать. Ты ведь знаешь, что с тех пор как умерла твоя мать, в тебе вся моя жизнь.
Он смотрел прямо перед собой, боясь взглянуть на меня и выдать свои чувства. Я же была менее сдержанной. Только позже, в Англии, я научилась скрывать свои эмоции.
Сейчас же и море, и горы, и белый дом вдалеке виделись мне сквозь пелену слез.
Жизнь менялась. Все должно было измениться, и не постепенно, как это происходит обычно, а слишком резко.
Прошел месяц, прежде чем я свыклась с тем, что мне предстояло, и после первого шока я даже начала испытывать радостное волнение. Мне часто доводилось видеть большие корабли, которые причаливали в нашей гавани или отплывали от индийских берегов. Я видела, как, стоя на борту, мальчики и девочки махали на прощание своим родителям. Скоро придет и моя очередь.
Из-за того, что миссис Фернли была занята приготовлениями к отъезду, мы теперь занимались не слишком регулярно.
– Я больше ничему не могу научить тебя, – сказала она. – Для своего возраста ты достаточно подготовлена. Читай как можно больше – это принесет тебе пользу.
Она выглядела очень оживленной, предвкушая скорый отъезд. В Англии ей предстояло жить с кузиной, пока, как выражалась сама миссис Фернли, она «не встанет на ноги».
Моя дорогая айя вела себя по-другому. И для нее, и для меня это было тягостное расставание. Мы были с ней гораздо ближе, чем с миссис Фернли. Айя знала меня еще совсем малышкой. Она знала и мою мать, и после ее смерти связь между нами только упрочилась.
Глядя на меня печальными глазами, в которых читалась покорность судьбе, свойственная ее нации, няня говорила:
– Айя всегда расстается со своими дорогими малышами. Они ей не принадлежат, а только даются на время.
Я утешила ее, сказав, что она найдет себе другого малыша. Об этом позаботится мой отец.
– Опять все сначала? – спросила она. – А где же я найду другую Су-Су?
Взяв мои руки в свои, она долго смотрела на них.
– Они похожи на лепестки лотоса, – наконец сказала она.
– Только немного грязнее, – поправила я ее.
– Они прекрасны.
С этими словами айя поцеловала мне руки.
– В них есть сила, в этих руках, и ее надо использовать. Нехорошо пренебрегать тем, что тебе дано. Твой Бог и мои боги не любят, когда к их дарам относятся презрительно. Твой долг, малышка, использовать посланный тебе дар.
– Да нет, моя дорогая айя, ты вообразила все это, потому что любишь меня. Отец сказал, что тому мальчику просто понравилось, что я встала на колени возле него, и поэтому он забыл о боли. А больше ничего не было – так считает мой отец.
– Полковник-сахиб, конечно, очень большой человек, но даже большие люди не знают всего. Иногда нищий из низшей касты знает что-то, что недоступно великому радже.
– Ну, хорошо, дорогая айя, я в самом деле чудесная, особенная. Я буду очень оберегать свои прекрасные руки.
Затем она торжественно поцеловала меня и взглянула мне в лицо своими бездонными глазами.
– Я всегда буду думать о тебе, и настанет день, когда ты вернешься.
– Конечно, я вернусь. Как только закончу школу, сразу же приеду назад. А ты опять будешь со мной.
Она покачала головой.
– Тогда я уже не буду тебе нужна.
– Ты всегда будешь мне нужна. Я никогда тебя не забуду!
С этими словами мы расстались.
Я попрощалась со всеми друзьями. В последний вечер мы с отцом обедали вдвоем – таково было его желание. В доме царила тягостная тишина. Слуги были подавлены и с грустью провожали меня глазами. Кансама превзошел самого себя, приготовив одно из своих коронных блюд, которое он называл яхнии. Это была баранина со специями. Я ее всегда очень любила, но в этот вечер она не доставила мне радости. Мы были слишком взволнованы, чтобы есть, и, немного поковыряв в тарелках, занялись манго, нектаринами и виноградом.
Казалось, вся челядь скорбит о моем отъезде.
Беседа в этот последний вечер велась как-то неестественно. Я знала, что отец пытается скрыть свои чувства, что ему с блеском удалось – никто и не заподозрил, насколько он взволнован. Его слегка выдавал отрывистый голос и деланный смех.
Он много говорил со мной об Англии, которая, по его словам, очень отличалась от Индии. В школе меня ждет строгая дисциплина. Еще я должна помнить, что я гостья дяди Джеймса и тети Грейс, которые были так добры и предложили мне проводить у них каникулы.
Я обрадовалась, когда смогла уйти в свою комнату и в последний раз лечь на постель под москитной сеткой. Уснуть мне не удалось. Я лежала и думала, какой окажется эта моя новая жизнь в Англии.
Корабль уже стоял в гавани. Много раз я смотрела на него и старалась представить, какой будет эта гавань, когда он уплывет из нее вместе со мной, но тут сон, наконец, смежил мне веки.
Наступило утро. Мы попрощались и прошли на борт в нашу каюту. Здесь во время путешествия я буду жить вместе с миссис Фернли. В последний раз мы помахали оставшимся на берегу друзьям. Отец стоял очень прямо и смотрел на меня. Я послала ему воздушный поцелуй, и он ответил мне тем же. Вдруг я увидела айю, тоже не сводившую с меня глаз, мы долго махали друг другу руками.
Как я мечтала, чтобы корабль поскорей отплыл! Расставание было слишком тягостным…
Новизна путешествия помогла мне преодолеть печаль расставания с теми, кого я любила. Миссис Фернли оказалась веселым и приятным попутчиком. Похоже, она вознамерилась выполнить буквально обещание, данное моему отцу, и не спускала с меня глаз.
Я знала, что буду безмерно тосковать по отцу, айе и вообще по Индии. Мне предстояло не только поселиться в другом доме, но и пойти в школу. Возможно, такое обилие перемен было к лучшему – новые впечатления не оставят места для грусти.
Как и предполагалось, миссис Фернли доставила меня в приход с видом человека, отлично выполнившего свой долг, и отбыла вместе со своей кузиной, встретившей нас в порту. Я рассталась с бывшей гувернанткой без особой грусти. Только когда я оказалась одна в отведенной мне комнате с низким потолком, который поддерживали тяжелые дубовые балки, и решетчатым окном, выходившим на церковный двор, огромная тяжесть невыносимого одиночества опустилась на детские плечи. На корабле было много интересного – само плавание по морю, то бурному, то спокойному и гладкому, как озеро, беседы с пассажирами, встречи с новыми местами. Мы плыли мимо Кейптауна с его прекрасной бухтой, обрамленной горами, мимо Мадейры, усыпанной яркими цветами, заходили в величественную бухту Лиссабона… Обилие впечатлений помогало мне на время изгнать из мыслей тревогу о будущем.
Со временем я полюбила свою комнату. Окружающие стремились к тому, чтобы я чувствовала себя как дома. Дядя Джеймс, преданный своей работе и всегда очень серьезный, изо всех сил старался быть веселым, но его попытки выглядели очень нарочито и производили прямо противоположный эффект. Каждое утро он встречал меня словами:
– Здравствуй, Сусанна! А ты ранняя пташка. Если я делала что-то в саду, он обычно замечал:
– Ха-ха, кто не работает, тот не ест.
Эти фразы всегда сопровождались искусственным смехом, который, казалось, исходил не от него. Но я понимала, что он хочет помочь мне освоиться. Тетя Грейс вела себя довольно резко, но не потому, что хотела этого, а просто потому что редко обнажала свои чувства и ощущала некую неловкость наедине с ребенком. Эллен же была добра ко мне, но как-то отстраненно – все мысли моей кузины, которая была к тому же на двенадцать лет старше, поглощал викарий, служивший у ее отца, – мистер Боннер. Они собирались пожениться, как только он получит приход.
Первые несколько недель я ненавидела школу, а потом вдруг полюбила. Даже сделалась там чем-то вроде достопримечательности, потому что раньше жила в Индии. По вечерам, когда в спальне гасили свет, меня просили рассказать что-нибудь о далекой экзотической стране. Упиваясь неожиданно свалившейся на меня популярностью, я выдумывала истории, от которых волосы вставали дыбом. Это очень помогло в первые несколько недель пребывания в школе. Благодаря неустанной заботе миссис Фернли, я оказалась хорошо подготовленной и была принята в группу своих сверстников. Блестящей ученицы из меня не получилось, но и тупостью я не отличалась, а это, в конце концов, гораздо лучше, чем быть очень хорошей или очень плохой.
К концу первого года я привыкла к школе. Во время каникул меня захватила сельская жизнь – праздники на открытом воздухе, благотворительные базары, хор. Во всем, что происходило вокруг меня, я принимала деятельное участие. Слуги сочувствовали мне.
– Бедная сиротка, – услышала я как-то разговор кухарки с горничной. – Проделала такой долгий путь и теперь живет у дяди с тетей – почти что у чужих людей. И приехала-то из языческих краев! Там не место ребенку, я так считаю. Хорошо, что она здесь. Не выношу я этих иностранцев.
Я улыбнулась. Где им понять, что я любила свою айю и теперь очень скучаю по ней.
Отец регулярно писал мне длинные письма о своей службе и жизни дома.
«Иногда я рад, что ты на родине, – говорилось в одном из его писем. – Я хотел бы узнать об этом побольше. Нравится ли тебе приход? Твоя мать мне много о нем рассказывала и очень скучала по нему. Наш кансама на прошлой неделе женился. Это была очень торжественная церемония. Он со своей невестой проехали по городу в карете, украшенной цветами. Восхитительное зрелище! Ты ведь знаешь, как проходят подобные свадьбы. Его молодая жена будет жить здесь, и выполнять какую-нибудь работу по дому. Надеюсь, что их брак окажется не столь плодовитым, как того желали свадебные гости. Айя вполне счастлива. Она служит в одном хорошем семействе. Время пролетит быстро – ты не успеешь оглянуться, как придет пора собираться домой. К тому времени ты станешь «настоящей», как принято говорить, молодой леди. Дома тебя ждет много важных дел. Надеюсь, ты получишь от них удовольствие. Тебе предстоит стать «леди – полковницей», а ты понимаешь, что это значит. Надо посещать со мной все официальные приемы. Но это ждет тебя впереди, и я уверен, что ты выполнишь свои обязанности с подобающей грацией и очарованием. Ведь ты же станешь английской леди, получившей образование в престижной школе. Остался только один учебный год.
А пока я посылаю тебе свою неизменную любовь. Я думаю о тебе, хочу опять тебя увидеть, ненавижу нашу разлуку и успокаиваю себя тем, что она скоро закончится».
Какие прекрасные письма присылал мне отец! На бумаге он не стеснялся выражать свои чувства, а в жизни был очень сдержанным. Многие люди похожи на него в этом…
Иметь такого отца – настоящее счастье. Это я ощущала всегда, так же как и то, что мне повезло и с моими добрыми дядей Джеймсом, тетей Грейс и кузиной Эллен – все они изо всех сил старались, чтобы я чувствовала себя у них, как дома.
Прошел год, затем другой. В Индии возникли какие-то волнения, и отцу не удалось приехать в отпуск, как он обещал. Для меня это явилось большим разочарованием. А потом как-то так получилось, что мои отметки по истории и то, дадут ли мне роль в школьном спектакле, заняло все мои мысли, и я перестала думать об Индии. Однажды в летние каникулы я гостила у своей подруги в прекрасном особняке тюдоровского стиля, вокруг которого простирались необозримые поля. В доме была комната с привидениями, что чрезвычайно меня заинтересовало, и я уговорила свою подругу Марджори переночевать там вместе со мной. К нашему большому разочарованию, дух не появился. В следующие каникулы Марджори приехала ко мне в приход.
– Так и следует поступить, – решила тетя Грейс. – Надо отплатить гостеприимством за оказанный тебе прием.
Да, я прекрасно видела, что они очень стараются сделать приятным мое пребывание в приходе. И в целом у меня остались хорошие воспоминания об этом времени. Долгожданная свадьба кузины Эллен требовала массу волнующих приготовлений, а после нее молодые уехали в Сомерсет, где мистер Боннер получил должность. По мере сил я пыталась выполнять некоторые обязанности Эллен в доме, чтобы помочь тете Грейс и как-то выразить благодарность им за все, что они сделали для меня. Мой интерес вызывала и церковь – я с вниманием слушала проповеди дяди Джеймса и смеялась его незамысловатым шуткам.
Время шло.
Незадолго до свадьбы Эллен произошел случай, который до сих пор не изгладился из моей памяти. Я пошла вместе с ней в гости. Помню, стояла ранняя осень, и все собирали фрукты.
Когда мы подошли к ферме Дженнингсов, то заметили группу людей, стоявших под яблоней.
Эллен сказала мне:
– Наверное, какой-то несчастный случай.
Мы поспешили вперед и увидели одного из сыновей Дженнингса, лежавшего на земле без сознания. Миссис Дженнингс была очень взволнована.
– Том упал, мисс Сэндаун, – обратилась она к Эллен. – Уже пошли за доктором, но что-то их долго нет.
– Вы думаете, у него что-нибудь сломано? – спросила Эллен.
– Не знаю. Потому мы и ждем доктора.
Рядом с Томом стоял на корточках какой-то человек и прикреплял его ногу к доске. Повинуясь внезапному импульсу, я опустилась на колени по другую сторону от пострадавшего и стала наблюдать, как ему оказывают первую помощь. Было очевидно, что он испытывает невыносимую боль.
Я вынула носовой платок и вытерла ему лоб. И тут меня опять пронзило то же чувство, что я испытала в Индии, когда мальчика переехала телега.
Том взглянул на меня. Выражение его лица слегка изменилось. Он перестал стонать. Я погладила его лоб.
Эллен с удивлением смотрела на меня. Мне показалось, что она собирается попросить меня встать, но Том не сводил глаз с моего лица, и я продолжала гладить его лоб.
Прошло, должно быть, минут десять, пока пришел доктор. Он похвалил человека, наложившего шину, и сказал, что это самое лучшее, что можно было сделать в данной ситуации. Теперь его нужно очень осторожно отнести домой.
– Если вам понадобится какая-то помощь, миссис Дженнингс… – начала Эллен.
– Благодарю вас, мисс, – прервала ее миссис Дженнингс. – Теперь, когда пришел доктор, все будет в порядке.
Все дорогу назад в приход Эллен была необычно задумчивой.
– Мне показалось, ты его успокоила, – сказала она мне.
– Да. Такое уже однажды случилось.
И я рассказала ей о том мальчике в Индии. Она слушала довольно рассеянно, хотя и благожелательно, и я поняла, что гораздо больше ее занимает вопрос о том, в каком доме ей предстоит жить с мистером Боннером – в то время он как раз его купил.
Но я запомнила случай с Томом Дженнингсом и гадала, чтобы сказала об этом моя айя.
Во время вечерней трапезы разговор о происшедшем возник вновь.
– Он упал с лестницы, – доложила нам тетя Грейс. – Удивляюсь, что подобных случаев относительно мало – эти фермеры так беспечны.
– Сусанна вела себя прекрасно, – сказала Эллен. – Она гладила мальчика по лбу, пока Джордж Гриве оказывал, как мог, первую помощь. Доктор нашел, что он сделал все как нужно, и Гриве был горд собой. Однако должна сказать, что роль Сусанны он тоже отметил.
– Ты наш ангел-хранитель, – с улыбкой сказал дядя Джеймс, обращаясь ко мне.
Позже я опять вспомнила об этом инциденте и внимательно осмотрела свои руки. Когда тебе больно, должно быть, очень приятно, что кто-то гладит тебя по лбу. Любой мог так поступить.
Живя в спокойном прозаическом мире, я поневоле стала думать о своем даре именно так. Моя дорогая айя просто большая выдумщица. Да и немудрено – ведь она иностранка.
И вот, наконец, наступило мое семнадцатилетие, семнадцатый день рождения.
Все устраивалось, как нельзя лучше. Некая миссис Эмери везла в Индию свою дочь Констанс, которая была помолвлена с одним из офицеров. Она с удовольствием возьмет меня с собой. Такой поворот событий снял камень с души моего отца, а также тети Грейс и дяди Джеймса – ведь молодой семнадцатилетней девушке не пристало путешествовать одной.
Долгожданный день наступил. Я попрощалась со всеми и отбыла вместе с семейством Эмери в Тилбери, откуда нам предстояло плыть в Индию.
Путешествие прошло гладко. Эмери оказались приятными спутниками. Констанс была поглощена своей предстоящей свадьбой и не говорила ни о чем, кроме достоинств своего жениха. Погруженная в свои собственные думы, я не очень обращала внимание на ее болтовню.
Бомбейская гавань являла собой величественное зрелище – холмистый остров, по берегам которого росли пальмы, поднимавшиеся ввысь на фоне гор.
Отец встречал меня в порту. Мы обнялись. Он отстранил меня и начал внимательно рассматривать.
– Я бы тебя не узнал.
– Прошло много времени. А вот ты, папа, выглядишь так же.
– Старики не меняются. Меняются только маленькие девочки – они становятся прекрасными леди.
– Ты живешь в том же доме?
– Как ни странно – да. После твоего отъезда у нас тут были некоторые волнения. Мне приходилось на какое-то время уезжать, как ты знаешь. Но вот я и опять здесь, там же, где ты оставила меня.
Я познакомила отца с семейством Эмери. Он поблагодарил всех за заботу обо мне. Жених Констанс встречал их, и после того, как мы пообещали вскоре увидеться, они ушли.
– Ты была счастлива в Хамберстоне? – спросил меня отец.
– О да. Они были очень добры ко мне. Но, все же, это не дом.
Он кивнул.
– А Эмери? С ними тебе тоже было хорошо?
– Очень хорошо.
– Надо будет с ними увидеться. Я должен поблагодарить их как подобает.
– А как поживают здесь мои знакомые? Как айя?
– Она теперь служит у Фрилингов. Там двое детишек, еще малыши. Миссис Фрилинг довольно разбитная молодая женщина. Все находят ее привлекательной.
– Я очень хотела бы увидеться с айей.
– Ты непременно ее увидишь.
– А как кансама?
– Он стал семейным человеком. У него два сына, и он, как всегда, горд собой. Ну а теперь пойдем же, наконец, домой.
Я чувствовала себя так, как будто никуда не уезжала.
Хотя перемены, безусловно, произошли, я уже не была ребенком. У меня появились свои обязанности, и как я поняла уже через несколько дней, довольно обременительные. Я вернулась настоящей английской леди, и предполагалось, что мне надо выполнить то, что от меня ожидали.
Очень скоро меня поглотила военная жизнь. Мы жили своим небольшим кружком в чужой стране. Это было не совсем так, как раньше, а может быть, я просто слишком долго видела эту жизнь только в своем воображении. Теперь меня больше, чем в детстве, беспокоили неприглядные подробности окружающего нас мира. Я стала более чувствительной к нищете и болезням, меньше очарована красотой страны. Случалось, что я тосковала по холодным ветрам, не щадившим старую церковь, по нашему милому огороду, где росли лаванда и златоцвет, высокие подсолнухи и штокрозы. Потом я начала скучать по мягкому дождю, по празднику Пасхи и осеннему празднику урожая. Конечно, здесь жил мой отец, но я думаю, что если бы он мог поехать со мной, я бы предпочла вернуться в ту страну, которая отныне стала для меня родиной, как и для многих из тех, кто окружал меня в Индии.
При первой возможности я навестила свою айю. Миссис Фрилинг пришла в восторг от моего визита. Я очень быстро поняла, что положение моего отца вызывало у многих желание подольститься к нему, а значит, и к его дочери. Некоторые офицерские жены лезли из кожи вон, полагая, что снискать милость полковника означает обеспечить продвижение мужа по служебной лестнице.
Фрилинги жили в прелестном бунгало, окруженном красивым цветущим кустарником. Это растение было мне незнакомо. Филлис Фрилинг оказалась молодой, очень хорошенькой и, на мой взгляд, довольно кокетливой. Я сразу подумала, что вряд ли сочту ее интереснее других жен офицеров. Она вертелась вокруг меня, показывая, какую честь я оказала ей своим визитом и настойчиво угощала меня чаем.
– Мы очень стараемся не отступать тут от английских обычаев, – пояснила она. – По-моему, иначе нельзя, а то легко уподобиться туземцам.
Я слушала ее болтовню, размышляя, когда смогу увидеть айю – ведь именно это было истинной причиной моего прихода. Она начала рассказывать о танцевальном вечере, который вскоре предстоял.
– Я думаю, вы должны войти в комитет. Нужно так много сделать… Если вам нужен хороший портной, я могу порекомендовать вам самого лучшего.
Она сложила руки на местный манер и проговорила с индийским акцентом:
– «Самый лучший портной в Бомбее»… Именно так он сказал мне, и я верю, что это так и есть.
Я взяла чай и маленький кекс с пряностями.
– Кансама почитает за великую честь приготовить чай для дочери полковника, – произнесла миссис Фрилинг.
Я спросила о ее детях и об айе.
– Она хорошая няня, а дети – просто ангелы. Они любят айю, и она прекрасно с ними ладит. Иногда я сомневаюсь, правильно ли доверять их туземке… Но что поделаешь? У меня столько семейных и светских обязанностей…
Наконец, я решила, что пора приступить к главному, и напомнила хозяйке, что хотела бы увидеться с айей.
– Ну, конечно. Она будет очень польщена.
Меня провели в детскую, где дети спали после обеда. Айя сидела рядом и ждала, так как знала, что я приду.
Мы внимательно взглянули друг на друга. Она немного постарела, что было вполне естественным – ведь прошло семь лет.
Я подбежала к ней и заключила в объятия, не думая о том, как к этому отнесется миссис Фрилинг.
– Айя! – наконец смогла произнести я.
– Мисси Су-Су! – отозвалась она.
Меня глубоко тронуло, что она назвала меня этим детским именем. Я сказала:
– Я часто думала о тебе.
Она кивнула. В комнату вошел слуга и тихо сказал что-то миссис Фрилинг.
– Я вас оставлю, – обратилась она ко мне. – Думаю, вам захочется поговорить наедине.
Весьма тактично с ее стороны, подумала я.
Мы сели, не сводя глаз друг с друга. Разговаривали мы шепотом, боясь разбудить спящих в соседней комнате детей. Айя говорила, что очень тосковала обо мне. У Фрилингов милые дети, но это не мисси Су-Су. С ней никто не может сравниться.
Я начала рассказывать ей о жизни в Англии, но сразу поняла, что ей невозможно представить все это. Она поведала, что по всей Индии прокатились волнения. Здесь становится опасно жить – вскоре беды могут повториться. Она покачала головой.
– Ходят слухи… Тут действуют темные злые силы… Это нехорошо.
Айя нашла, что я переменилась, что я уже не та маленькая девочка, которая когда-то покидала Бомбей.
– Семь лет – большой срок, – напомнила я ей.
– Он кажется таким, когда происходит много событий, и коротким, когда ничего не меняется. Время в голове у человека.
Было так чудесно снова увидеть айю.
Я сказала:
– Как бы мне хотелось взять тебя к себе!
Ее лицо на мгновение осветила слабая улыбка.
– Я тоже хотела бы… Но тебе теперь не нужна айя, а детям Фрилингов нужна.
– Счастлива ли ты тут, дорогая айя?
Она промолчала, и я с тревогой заметила, как по ее лицу пробежала тень. Это меня озадачило. От общения с миссис Фрилинг у меня не создалось впечатления, что она склонна вмешиваться в дела детской. Мне показалось, что айя в ее доме вольна поступать по-своему, тогда как, служа в нашем доме, она была вынуждена считаться с миссис Фернли.
Я прекрасно знала, что моя милая айя слишком деликатна, чтобы обсуждать со мной своих хозяев, но моя тревога не прошла.
Заметив мое состояние, она сказала:
– Нигде мне не будет так спокойно, как с тобой.
Ее слова меня глубоко растрогали и одновременно удивили – я ведь отлично помнила, каким трудным ребенком бывала иногда. Возможно, время сыграло с моей няней свою очередную излюбленную шутку, представив прошлое в розовом свете, а не таким, каким оно было в действительности.
– Теперь, когда я вернулась в Индию, я стану часто навещать тебя, – предложила я айе. – Я уверена, миссис Фрилинг не будет возражать против моих визитов.
Она покачала головой.
– Ты не должна часто приходить сюда, мисси Су-Су.
– Но почему?
– Лучше не надо. Мы увидимся и так. Может быть, я приду к тебе.
Она грустно понурилась.
– Я ведь только старая айя… Я больше не твоя.
– Что за ерунда! Ты всегда будешь моей. И почему бы мне не приходить сюда навещать тебя? Я настаиваю. Теперь я леди-полковница и сама устанавливаю правила.
– Но сюда приходить не надо, – опять возразила айя. – Нет-нет… Это нехорошо.
Я не совсем понимала, что она имеет в виду. Может быть, ей в голову пришла абсурдная мысль, что не подобает дочери полковника приходить к своей старой няне в чужой дом?
Ее темные глаза сузились, как будто она прозревала что-то вдали.
– Ты уедешь… – наконец выговорила она. – Я очень долго не увижу тебя здесь.
– Ты ошибаешься. Я останусь с отцом. Неужели ты думаешь, что я проделала такой огромный путь и сразу же вернусь назад? Понимаешь ли ты, милая айя, как далеко за морями моя родина? Разумеется, я останусь тут, и мы будем видеться очень часто. Все будет как раньше… ну или почти так же.
Она улыбнулась.
– Да, сейчас не место грусти. Не будем говорить о расставаниях. Ты только что приехала. Это счастливый день.
– Так-то лучше, – поддержала я айю, и мы начали задушевную беседу, в которой то и дело проскальзывало; «А ты помнишь, как…?» И удивительное дело – многое из прошлого, что я считала давно забытым, опять вернулось ко мне в разговоре с айей.
Проснулись дети, и я смогла с ними познакомиться. Это были круглолицые упитанные малыши примерно четырех и двух лет от роду.
Выйдя из детской, я зашла попрощаться с миссис Фрилинг.
Она сидела на диване, а рядом с ней молодой человек. При моем появлении оба встали.
– А вот и вы! – приветствовала меня миссис Фрилинг. – Мисс Плейделл навестила свою старую айю, которая теперь служит у меня. Не правда ли, это большая любезность с ее стороны?
– Совсем нет, – возразила я. – Просто в детстве я была очень привязана к моей няне.
– Так это обычно и бывает. Простите, я и забыла, что вы незнакомы. Это Обри Сент-Клер. Обри, а это мисс Сусанна Плейделл, дочь полковника.
Так я впервые увидела Обри и сразу была покорена его обаянием и красотой. Он был примерно моего роста, а мой рост всегда казался мне несколько чрезмерным. У него были белокурые волосы, почти золотые, живые синие глаза и четко очерченные черты лица.
Взяв мою руку, он крепко пожал ее.
– Я чрезвычайно счастлив познакомиться с вами! – проговорил он.
– Пожалуйста, присядьте, мисс Плейделл, – попросила миссис Фрилинг. – Давайте чего-нибудь выпьем. Правда, еще немного рано, но это неважно. Для того чтобы выпить, никогда не бывает слишком рано.
Я села рядом с Обри.
– Я слышал, вы только что вернулись в Индию, – сказал он.
Я вкратце рассказала мою историю.
– Только что со школьной скамьи! – воскликнула Филлис Фрилинг, сопроводив свои слова немного резким смешком. – Ну, разве это не чудесно!
– Должно быть, это приятно – опять вернуться в Индию, – предположил он. – Загадочная, волнующая страна, не так ли, мисс Плейделл?
Я согласилась.
– Вы заметили какие-нибудь перемены?
– Я уезжала совсем молодой, точнее, десятилетним ребенком. Наверное, мое представление о стране было окрашено тонами романтизма. Теперь же я смотрю на все вокруг более реалистично.
– Увы, – признал он, – одно из неудобств взросления.
Я заметила, что он пристально изучает меня, и была польщена его вниманием. До этого у меня было мало знакомых молодых людей – только те, что жили в Хамберстоне да еще друзья дяди Джеймса и тети Грейс. Как я догадывалась, за мной строго, хотя и неявно, следили. Только теперь я обрела относительную свободу» Я чувствовала себя взрослой, и это ощущение переполняло меня радостью.
Обри Сент-Клер говорил об Индии со знанием дела. Казалось, он хорошо знаком с этой страной. У меня сложилось впечатление, что его работа связана с полком. Что именно он делает в Индии, я не совсем поняла, а спрашивать сочла неудобным. Миссис Фрилинг направляла беседу. На мой взгляд, она слишком кокетничала с гостем, но возможно, такое мнение сложилось у меня под влиянием воспоминаний о Хамберстонском приходе, обитатели которого вели себя более чем сдержанно.
Наконец, я сказала, что мне пора идти, и Обри Сент-Клер тут же поднялся и вызвался проводить меня домой.
– Но тут совсем недалеко, – возразила я.
– Тем не менее… – начал он, а миссис Фрилинг добавила:
– Разумеется, вам нужен провожатый.
Я поблагодарила ее за гостеприимство и вышла вместе с Обри Сент-Клером.
На пороге бунгало я обернулась и заметила, как шевельнулась занавеска. У окна стояла айя. Она выглядела встревоженной. А может быть, мне это только показалось?
С тех пор я очень часто виделась с Обри Сент-Клером. Мне льстило то восхищенное внимание, которое он мне уделял. Он был также внимателен и к Филлис Фрилинг, но, на мой взгляд, там дело обстояло иначе – ведь она была замужем.
Он понравился и моему отцу, который, по-моему, был рад, что у меня есть спутник. Разумеется, отец предпочел бы, чтобы все это происходило в Англии, где меня должным образом ввели бы в светское общество. Он старался, чтобы я наслаждалась жизнью, и сокрушался, что не может проводить со мной больше времени.
Обри был очарователен. Он обладал притягательной способностью меняться в зависимости от того, с кем в данный момент общается. С моим отцом он был серьезен и обсуждал проблемы Индии; мне он рассказывал о своих путешествиях – а он изъездил, казалось, весь мир: был в Аравии, встречался с людьми разных рас и национальностей, находил восхитительно интересным знакомство с различными культурами и умел чрезвычайно живо описать свои впечатления; с миссис же Фрилинг он вел себя очень вольно и казался именно тем человеком, которого, как я полагала, она сочла бы привлекательным. Умение нравиться всем – воистину великий дар!
Постепенно Обри сделался моим постоянным спутником. Отец охотно отпускал меня с ним на базар, хотя одной мне этого делать не разрешалось. Он говорил, что обстановка в стране изменилась с тех пор, как я была ребенком. Чувствовалось какое-то брожение. Полк находился в боевой готовности.
Вообще-то ничего серьезного, успокаивал меня отец, но местные жители непредсказуемы. Они мыслят не так, как мы. Именно поэтому он был рад, что я хожу, куда хочу, но в сопровождении сильного мужчины.
Эти дни имели для меня особую привлекательность. Несколько раз я виделась с айей, но она всегда беспокоилась, когда я приходила в бунгало Фрилингов. Тогда я предложила ей самой навещать меня. Она пришла пару раз, но ей было трудно отлучаться доже на время от детей. Я догадывалась, что ее что-то мучит, но не могла угадать, что именно. Кроме того, меня так захватила та жизнь, которую я начала вести, особенно моя дружба с новым знакомым. Мои чувства были так новы, что я, к сожалению, не уделила должного внимания настроениям моей айи.
Однажды мы сидели в саду под абрикосовым деревом. Мальчик-слуга принес нам охлажденное питье. Вдруг Обри сказал:
– Скоро мне предстоит уехать на родину.
Настроение мое резко ухудшилось. Я никогда не задумывалась о том, что он может уехать, и насколько сильна моя привычка к его обществу.
– Я получил печальные вести из дома, – продолжал Обри.
– Мне очень жаль.
– И мне. Это касается моего брата – моего старшего брата. Он болен. Боюсь, что он обречен. Это означает большие перемены в моей жизни.
– Вы, должно быть, очень любите брата.
– Мы никогда не были большими друзьями. Нас только двое, и мы такие разные… Он унаследовал все состояние семьи – чрезвычайно обширное поместье. Так как у него нет детей, в случае его смерти все перейдет ко мне. К сожалению, теперь очевидно, что такое событие вскоре произойдет. Сомневаюсь, чтобы он прожил еще год.
– Как это печально для вас!
– Итак, я должен быть там. Вскоре начну готовиться к отъезду.
– Нам будет вас не хватать.
Он наклонился ко мне и, взяв мою руку, крепко сжал ее.
– Я буду скучать по всем и по всему здесь, но особенно – из-за вас.
Я почувствовала большое волнение. Обри всегда давал понять, что восхищается мной, и я знала, что между нами возникла симпатия, но ощущала новизну в преображенном мире моих чувств и поэтому была постоянно неуверенна в себе. Одно я знала твердо – мне будет очень грустно, когда он уедет.
Обри начал рассказывать о своем доме. Поместье находилось в Бакингемшире и принадлежало его семье в течение нескольких столетий.
– Мой брат очень гордится этим домом, – сообщил мне Обри. – Я никогда не мог понять таких чувств – меня тянуло путешествовать, посмотреть мир. Он же склонен полностью отдаваться своим обязанностям эсквайра. Если он умрет, эти обязанности лягут на мои плечи. У меня, правда, есть надежда, что моя невестка Амелия родит сына до того, как брат умрет.
– Возможно ли это сейчас, когда он так болен?
– Трудно сказать.
– Когда вы уезжаете?
– Будьте уверены – я останусь так долго, как смогу.
Вечером мы обедали вдвоем с отцом, и я упомянула о том, что Обри скоро уезжает.
– Мне жаль слышать это. Ты ведь будешь скучать по нему, не так ли?
Он внимательно смотрел на меня. После секундного колебания я произнесла:
– О да, очень!
– Могу тебе сообщить, что он – не единственный, кто скоро уедет отсюда.
– Что ты имеешь в виду?
– Я уже говорил тебе, что недавно здесь были большие волнения. Ничего серьезного, но брожения продолжаются. Кроме того, Сусанна, есть одна вещь, которую ты не знаешь. Два года назад я был болен.
– Был болен! А что это была за болезнь? Ты мне ничего не рассказывал!
– Я не хотел тебя беспокоить. Теперь все прошло, но, к сожалению, не осталось незамеченным в Главном штабе.
– Отец, что такое ты говоришь?
– Только то, что на мне начинает сказываться возраст.
– Но ты прекрасно выглядишь и отлично справляешься со своими обязанностями.
– Тем не менее, факт остается фактом – я старею. Мне уже намекали на это, Сусанна.
– Намекали?
– Я думаю, что скоро буду работать в Военном министерстве в Лондоне.
– Неужели все это правда? Но чем все-таки ты болел?
– Сердце немного пошаливало, но сейчас все прошло.
– Но, отец, как ты мог утаить это от меня!
– Говорить тебе об этом не было никакой необходимости. Мне вскоре стало лучше.
– И все же ты обязан был сказать.
– Совершенно излишне. Но, как ты только что слышала, нас ждут изменения.
– И когда же мы поедем на родину?
– Ты ведь знаешь, какие люди сидят в Главном штабе. Как только решение будет принято, мы без промедления двинемся. На мое место прибудет новый человек.
– О, отец, как же ты все это воспримешь?
– Думаю, что сожалеть не буду.
– Но после стольких лет, проведенных в Индии… И зная все это, ты разрешил мне вернуться?
– У меня были свои причины. Из твоих писем я понял, что у тебя сложилось романтическое представление об этой стране, и я решил, что если ты не вернешься, то будешь жалеть об этом всю жизнь. Мне подумалось, что тебе надо приехать и взглянуть на все другими глазами. Только представь себе, каким разочарованием было бы для тебя не приехать сюда после окончания школы.
– Ты был очень добр ко мне.
– Дорогое мое дитя, я чувствовал, что обязан загладить многое в твоей жизни: одинокое детство, отъезд к чужим людям – ведь такими они были по существу, хотя и назывались родственниками…
– Ты делал все, что мог. Со всеми здешними детьми поступают точно так же.
– Это верно, но от этого не легче. Однако сейчас начинается новая полоса нашей жизни. В любой момент я могу получить приказ, и тогда нам останется только собрать вещи и отбыть.
Меня глубоко взволновали слова отца. Я уже гадала, увижусь ли я с Обри в Англии.
Ночью, лежа в постели, я все думала об айе. Последнее время я немного пренебрегала ею. Возвращаясь в Индию, я с огромным удовольствием предвкушала нашу встречу. Но, как заметил мой отец, все меняется. Я никогда не забуду свою айю и то, что она сделала для меня в детстве. Но теперь я выросла и понемногу начинаю вести взрослую жизнь, а то чувство, которое пробудил во мне Обри, так захватило меня, что я забыла обо всем остальном.
Тем не менее, я дала себе обещание, что завтра же увижусь с айей.
Миссис Фрилинг часто посещала полковой клуб, там ее окружала свита молодых офицеров, появлялась она и в сопровождении Обри, тогда их часто можно было видеть вместе. Ревности я не испытывала, так как миссис Фрилинг была замужем, это обстоятельство полностью исключало в моем понимании какие-то серьезные отношения. Я даже наивно радовалась, что могу выбрать для визита тот час, когда миссис Фрилинг не было дома. Со времени нашего последнего свидания прошло много времени, и айя очень обрадовалась моему приходу.
– Дети спят, – прошептала она мне.
Мы сели в соседней комнате и оставили дверь открытой, чтобы слышать, если они проснутся.
– Дорогая айя, у меня такое чувство, будто я приехала только вчера, но ты была права – я не задержусь здесь надолго. Отец сказал мне, что очень скоро он получит приказ из Военного министерства.
Айя посмотрела на меня печальными глазами:
– Значит, ты уедешь отсюда… Ну что ж, возможно так будет лучше? Тут творятся нехорошие вещи. Ты больше не ребенок.
– Боюсь, что нехорошие вещи случаются везде.
Она покачала головой. Взяв ее руку, я произнесла:
– О чем ты думаешь? Почему не хочешь рассказать мне все? Если ты несчастлива в этом доме, то по моей просьбе, отец найдет тебе другое место.
– Я люблю этих малышей, – возразила айя.
– Но ведь есть еще миссис Фрилинг и капитан. Мы с тобой друзья, не скрывай от меня ничего, с тобой тут хорошо обращаются?
– Я в основном бываю с детьми. Капитан обожает их.
– Тогда дело в миссис Фрилинг? Это она вмешивается? Может быть, жалуется на тебя?
Айя опять покачала головой. Несколько мгновений она колебалась, а потом начала говорить не останавливаясь:
– У них бывают вечеринки… на которых происходят странные вещи. Я знаю, что говорю. Это хорошо растет в Индии. В деревне я часто видела это, когда была маленькой, как красиво маки качают своими головками, такие невинные на вид… Глядя на них, ничего не заподозришь. Они цветут там, где почва мягкая, хорошо удобренная и где много влаги. Я видела, как крестьяне сеют их в ноябре, а в январе уже собирают урожай. Тогда маковые головки достигают размера куриного яйца.
– О чем ты говоришь?
– Это называется опиумом, – пояснила айя. – В Индии его можно встретить на каждом шагу. Иногда его продают за деньги, иногда выращивают для себя. Опиумом набивают трубки и курят. От этого человек становится странным, очень странным…
– Ты хочешь сказать, что они употребляют наркотики? Расскажи поподробней.
– Айе не следует много говорить. Меня это не касается. Я только не хочу, чтобы моя дорогая малышка зналась с такими людьми.
– Так значит миссис Фрилинг…
– Пожалуйста, забудь, что я сказала.
– Ты имеешь в виду, что здесь случаются вечеринки… оргии… Я непременно должна сообщить отцу.
– О нет, нет! Пожалуйста, не делай этого. Это моя ошибка, я не должна была говорить с тобой об этом. Забудь обо всем, пожалуйста, забудь!
– Но как я могу? Ты сказала, что они курят опиум. Этому надо положить конец.
Айя снова покачала головой.
– Нет-нет. Так было всегда. В здешних деревнях очень легко вырастить мак. Прошу тебя – не говори об этом.
Просто не приходи к миссис Фрилинг. Не позволяй им соблазнить тебя тоже попробовать эту отраву.
– Соблазнить меня? Да они никогда не осмелятся! Но айя, ты уверена в том, о чем говоришь?
Она покачала головой.
– Нет, совсем не уверена…
– Но ты сказала мне…
Она закрыла глаза и опять покачала головой. Я поняла, что айя боится, и попыталась успокоить ее.
– Я видела их здесь. Они вели себя очень странно. Среди них есть один мужчина – это Доктор-дьявол. Ему нужен опиум. Он всегда его покупает и уносит с собой. Доктор-дьявол постоянно наблюдает за людьми и потом соблазняет их. Я думаю, что это настоящий сатана.
Так вот в чем дело, подумала я с облегчением – это все ее фантазии.
– Расскажи мне об этом Докторе-дьяволе, – попросила я няню.
– Он высокого роста, с волосами черными как ночь. Я видела его только однажды. На нем был черный плащ и черная шляпа.
– Вид действительно сатанинский! А ты не заметила, у него вместо ног копыта?
– Думаю, что да, – ответила она серьезно.
У меня вырвался вздох облегчения. С детства в моей памяти остались страшные сказки айи. Это были рассказы о богах Шиве, Вишну и Брахме, в которых она безоговорочно верила. Теперь я не воспринимала эти суеверия всерьез. Возможно, некоторую фривольность поведения миссис Фрилинг и ее гостей она приписала воздействию опиума, а тревога за меня заставила ее преувеличить увиденное. Я сомневалась, стоит ли мне рассказать отцу о том, что я узнала от айи, да и она так умоляла меня ничего никому не говорить. Вскоре я перестала об этом думать. Меня одолевали заботы другого рода – через две недели после того, как мой отец говорил со мной об отъезде, мы, наконец, получили приказ из Лондона.
Полковник Бронсен-Грей уже находился на пути в Индию и должен был занять место моего отца, а нам предстояло незамедлительно начать готовиться к отъезду.
Это судьба! Я чувствовала радостное возбуждение. На этот раз я уезжаю из страны без былого сожаления!
Обри Сент-Клер был в восторге от этих новостей, он услышал, что мы заказали билеты на корабль «Звезда Авроры», и решил вернуться на родину этим судном. Нетрудно понять мои чувства, когда я узнала об предстоящем совместном путешествии в Англию!
На родине мы предполагали остановиться в гостинице, чтобы присмотреть себе временное пристанище. За это время отец получит в Военном министерстве указания относительно своих новых обязанностей. Когда с этим станет ясно, мы найдем постоянное место жительства в Лондоне.
Моя милая айя расставалась со мной со слезами на глазах. Ее природный фатализм помог ей преодолеть свою печаль. Так суждено, говорила она. Даже вначале моего возвращения в Индию мы знали, что долго я здесь не задержусь.
– Хорошо, что ты уезжаешь, – со вздохом сказала мне айя, – хотя тем, кто любит тебя, будет тяжело при расставании. Вскоре тут начнутся волнения, и меня радует мысль, что ты будешь находиться в безопасности. Муссоны не принесли дождей, и урожай будет невелик. Если начнется голод, люди станут искать виновного. Они обвиняют всегда тех, кто богаче, кому завидуют, у кого есть то, чего нет у них… Да, я рада. Так лучше для тебя. Постарайся быть не такой порывистой, какой ты всегда была, моя маленькая Су-Су. Думай, прежде чем что-нибудь сделать. Не принимай позолоту за чистое золото.
– Обещаю тебе, дорогая айя, держать в узде свои чувства. Я попытаюсь стать мудрой. И всегда буду думать о тебе…
При этих словах она обняла меня и торжественно поцеловала.
Наш корабль отчалил от берега. Стоя на палубе, я еще долго видела айю – одинокую фигурку в бледно-голубом сари, трепетавшем на морском ветру.
Это было волшебное путешествие, счастье переполняло меня. Как отличалось наше плавание от того, что я совершила когда-то одинокой маленькой девочкой под неусыпным оком миссис Фернли! Тогда я изо всех сил старалась удержаться от бурного выражения протеста против того, что меня отрывали от моего дорогого отца и любимой Индии. Теперь же все было по-другому. Отец на глазах помолодел. Только сейчас я осознала, под каким напряжением он жил все эти годы. Он никогда не говорил со мной о своих волнениях, но они присутствовали постоянно – смутное предчувствие какой-то беды. Мне навсегда запомнились залитые лунным светом ночи, когда я стояла на палубе, опершись на поручень, и смотрела вверх, на бархатное темное небо, усыпанное золотыми звездами, и прислушивалась к тихому рокоту моря внизу. Обри был моим постоянным спутником; По утрам мы вместе прогуливались по палубе, днем играли в разные игры, за столом вели долгие беседы с нашими сотрапезниками, по вечерам танцевали, и единственным моим желанием было, чтобы эти дни длились вечно! Я старалась не загадывать вперед и не думать о том, как мы прибудем в Тилбери, попрощаемся, и я с отцом поеду в Лондон, а Обри – в свое фамильное поместье в Бакингемшире.
В жизни на корабле была какая-то иллюзорность. Каждый чувствовал себя так, будто находился в отдельном маленьком мирке, вдалеке от настоящего большого мира. Эти нескончаемые солнечные дни были восхитительными. Мы лежали на палубе и наблюдали за прыжками дельфинов, летучими рыбами, проносившимися над морской гладью, а время от времени где-то, вдали виднелась горбатая спина кита.
Однажды пара альбатросов целых три дня сопровождали наш корабль. Мы все любовались этими прекрасными созданиями, размах крыльев которых достигал почти двенадцати футов. Они кружили над нами, и иногда казалось, что альбатросы собираются сесть на палубу. Птицы жадно хватали оставшуюся от наших трапез пищу, которую люди бросали в воду.
Волшебные дни! Спокойное море, синее небо и покачивающийся на волнах корабль, приближавший нас к дому.
Но даже здесь иногда случались перемены. Однажды мы попали в шторм. Стулья катились по палубе, и невозможно было удержаться на ногах.
«Это символично, подумала я – ничто не вечно, даже самый устойчивый мир можно легко поколебать».
Наконец мы достигли Кейптауна, который запомнился мне по прошлому путешествию. Сейчас все было по-другому. Я с отцом и Обри прокатилась в украшенном цветами экипаже, в который были запряжены две лошади в соломенных шляпах. Все казалось гораздо более волнующим, чем в прошлый раз – возможно, из-за приятной компании.
Особенно запомнился вечер нашего отплытия из Кейптауна… Обогнув мыс, наш корабль направился на север, к Канарским островам. Тропическая жара осталась позади. Погода была тихой и почти безветренной.
Отец отправился отдохнуть, как обычно после обеда, и я с Обри осталась наедине. Мы устроились в нашем излюбленном месте на палубе и, сидя плечом к плечу, слушали мягкое шуршание волн об обшивку нашего судна.
– Теперь уже недолго, – проговорил Обри. – Скоро мы будем дома.
Я кивнула, почувствовав легкую грусть.
– Это было замечательное путешествие!
– По одной особой причине… – начал он и умолк. Я ждала продолжения. Обернувшись ко мне, Обри поцеловал мою руку.
– Эта причина – вы, – наконец произнес он. Я засмеялась.
– Нет, только из-за вас все было таким замечательным. Мой отец в восторге от того, что вы здесь. Теперь он может со спокойной душой отправиться спать и оставить меня в надежных руках.
– Значит, он хорошо ко мне относится?
– Вы ведь знаете, что да.
– Сусанна, я долго думал… Когда мы приедем в Англию, что тогда?..
– Как что? Все решено. Отец и я отправимся в гостиницу и начнем незамедлительно искать себе пристанище. А у вас ведь тоже свои планы.
– Но ведь не собираемся же мы, приплыв в Англию, сказать друг другу: «До свидания, было очень приятно познакомиться с вами» и разойтись?
– Я не знаю, что произойдет, когда мы приплывем в Англию.
– А разве это зависит не от нас?
– Существует одна теория, согласно которой все, что случается с нами, зависит от нас самих. Другая же теория основана на вере в судьбу – что суждено, то и произойдет.
– Я думаю, что мы хозяева своей судьбы. Вы выйдете за меня замуж?
– Вы это серьезно?
– Совершенно серьезно.
– Обри… – пробормотала я, сразу сделавшись беспомощной.
– Не собираетесь ли вы сказать «Это так неожиданно!»
– Нет.
– Каков ваш ответ?
– Я думаю… что да.
– Вы только так думаете?
– Понимаете, мне до сих пор никогда не делали предложений, я не знаю, как себя вести, и чувствую себя растерянной.
Он расхохотался и, повернувшись ко мне, обнял и нежно поцеловал.
– Я уже давно собирался сделать вам предложение, – произнес он, отпуская меня. – А вы хотели этого?
– Думаю, что да.
– Только думаете, а точно не знаете? По всем другим вопросам у вас всегда есть определенное мнение.
– Я ощущаю себя очень неуверенно, когда речь идет о любви….
– Именно это мне в вас и нравится. Вы такая юная, чистая…
– Конечно, мне не хватает той светскости, которой обладают некоторые офицерские жены, например, миссис Фрилинг.
Обри помолчал некоторое время, его что-то тревожило, он забеспокоился и уже собирался сказать мне нечто. Но, очевидно, передумал, а возможно, мне это только почудилось.
– В этих людях нет настоящей светскости, – наконец выговорил он. – Просто они старше вас и все время претендуют на особую роль в обществе. Ради Бога, не уподобляйтесь им, Сусанна, будьте самой собой. Это все, что я хочу.
Обри сжал мою руку, и мы вместе стали смотреть на море.
– Что за чудная ночь! – произнес он с глубоким чувством. – Спокойное море, нежный ветерок… И Сусанна согласна стать моей женой!
Эта новость немного огорчила моего отца.
– Ты еще очень молода, – сказал он.
– Мне уже восемнадцать. В этом возрасте можно выходить замуж.
– Конечно. Но ты только что окончила школу. По существу, еще никого в своей жизни не видела.
– А я и не хочу. Я знаю, что люблю только Обри.
– Ну что ж… Тогда все хорошо. Я думаю, что когда-нибудь он унаследует поместье в Бакингемшире. Обри твердо стоит на ногах.
– Не старайся разыгрывать из себя практичного папеньку – у тебя это не получится. Ты знаешь, что если я хочу выйти замуж и счастлива, значит, будешь счастлив и ты.
– Вот именно, – согласился он со мной. – Ты очень точно выразила самую суть дела. Итак, моя дочь помолвлена. Просто удивительно, как много людей заключают помолвку во время морских путешествий. Должно быть, здесь какой-то особенный воздух.
– Экзотика… море… летучие рыбы… дельфины…
– А также штормы, качка и морская болезнь.
– Не будь таким прозаичным, отец – тебе это не идет. Лучше скажи, что ты доволен и горд за свою дочь, которая умудрилась найти себе мужа, не истратив ни пенни на лондонские сезоны, когда ты намеревался ввести ее в общество.
– Мое дорогое дитя, все, чего я хочу, – это чтобы ты была счастлива. Это твой выбор: если этот мужчина сделает тебя счастливой, я буду вполне доволен.
Отец поцеловал меня.
– Все-таки ты помоги мне выбрать дом в Лондоне, – попросил он. – Хотя я понимаю, что у тебя будет уйма собственных дел.
– Ну конечно. Отец, дорогой, я ведь собиралась заботиться о тебе!
– А теперь тебе придется заботиться о собственном муже. Я поражен в самое сердце.
Я обвила руками его шею и вдруг почувствовала какую-то тревогу. Насколько серьезно он болел? И почему Главный штаб решил отозвать его из Индии?
Ах, как я была счастлива! Впереди маячило блестящее будущее, такое восхитительное, что пришлось напомнить себе, что в жизни редко бывает все безоблачно. Всегда следует помнить о ложке дегтя в бочке меда. Такое полное, совершенное счастье, которое я испытала в тот вечер, когда Обри попросил моей руки, повториться больше не сможет.
Предстояло многое обговорить и ко многому подготовиться. Обри собирался сопровождать нас в Лондон и проводить до гостиницы, а затем отправиться в свое поместье. Было также решено, что вскорости я с отцом нанесу визит в Минстер Сент-Клер в Бакингемшире.
Теперь прибытие в Тилбери было связано для меня с другими чувствами. Раньше этот момент пугал меня, так как означал разлуку с Обри навсегда. Что касается самого Обри, то он находился в некоей эйфории, и мне было чрезвычайно лестно сознавать, что я была ее причиной.
Итак, мы расстались, пообещав посетить семейство Обри через две недели. Он был уверен, что его невестка Амелия примет нас радушно. Относительно брата ничего определенного сказать было нельзя – состояние его здоровья внушало серьезные опасения.
Я сомневалась, уместно ли приезжать в гости именно теперь, когда его брат так сильно болен, но Обри заверил меня, что дом очень большой и полон слуг, которые обо всем позаботятся, а его брат и его жена наверняка будут рады со мной познакомиться.
Мы сняли удобные комнаты в старинной гостинице близ Пиккадилли. Ее рекомендовал дядя Джеймс, который сам там останавливался во время кратких визитов в Лондон. Уже на следующий день я отправилась на поиски дома, а отец намеревался представиться в Военном министерстве.
Мне посчастливилось вскоре найти небольшой домик на улице Олбимарл, который сдавался в наем вместе с мебелью, и теперь я собиралась при первой возможности уговорить отца пойти со мной и осмотреть его.
Отец вернулся домой в радостном возбуждении. Ему предложили ответственную работу в Военном министерстве. По его мнению, она потребует изрядного приложения сил. Осмотрев найденный мною дом, мы решили, что снимем его и переедем в начале следующей недели. В моем распоряжении оставалось несколько дней, которые я провела в хлопотах, нанимая прислугу и делая приготовления к переезду. Дом мы собирались снять на три месяца.
– За этот срок мы, вероятно, найдем себе что-нибудь более подходящее, а если нет – наверняка сможем остаться в доме и подольше, – сказала я отцу, когда мы начали обсуждать все детали.
Слегка опечалившись, он ответил:
– Скорее всего, этому дому суждено стать обиталищем холостяка – ведь тебе теперь предстоит зажить общим домом не со мной.
– Устройство свадьбы – дело небыстрое. Какое-то время я останусь с тобой. Да и в будущем намерена часто тебя навещать – ведь Бакингемшир не так уж далеко.
Поиски дома привели меня в радостное возбуждение. Дома издавна притягивали меня. Мне казалось, что у них есть своя жизнь – одни счастливые, другие загадочные, третьи внушают смутную тревогу. Отец только посмеивался над моими фантазиями, я же ощущала атмосферу каждого дома очень живо.
Мне было приятно, что отцу понравилось в Военном министерстве. Мои страхи, что после стольких лет действительной службы бумажная работа покажется ему скучной, развеялись. Даже наоборот – он был так поглощен новыми обязанностями, что я сразу поняла – приезд на родину пошел ему на пользу. Иногда он, правда, выглядел усталым, но ведь отец уже не молод, и это вполне естественно. Иногда меня начинал мучить вопрос, какую же все-таки болезнь он перенес, но спрашивать впрямую не решалась, так как это было ему явно неприятно. Несколько раз после подобных разговоров он выглядел расстроенным, и я прекратила свои расспросы. В данный момент он чувствовал себя хорошо, да и моя собственная жизнь обещала впереди такие радужные перспективы. Мне ничего не стоило уверить себя в том, что впереди нас ждет только безоблачное счастье.
Мы переехали в меблированный дом – с нашей точки зрения, идеальный. Я наняла двух служанок, Джейн и Полли, очень хороших и услужливых девушек. Они были сестрами и очень обрадовались, что нашли работу в одном месте.
Отец настоял, чтобы мы купили карету, в которой он ездил бы на работу и с работы. Мы нашли подходящую, и наняли кучера. Его звали Джо Тагг. Это был пятидесятилетний вдовец, очень довольный тем, что поступил к нам в услужение. Как Джо частенько рассказывал, двадцать лет он управлял почтовой каретой, курсировавшей из Лондона в Бат, но в один прекрасный день, по его словам, «Пар отнял у меня работу», это означало, что строительство железных дорог сделало ненужными почтовые кареты. Над стойлами в сарае, находившемся позади дома, имелись две уютные комнатки. В них и устроился Джо. В целом у нас получился милый тесный домашний кружок.
Я предложила отцу сохранить всех наших слуг и в новом доме, и он охотно согласился.
Пришло письмо на мое имя, подписанное невесткой Обри – Амелией Сент-Клер. Она писала, что будет счастлива принять меня у себя, и поздравляла с помолвкой. Ее муж действительно очень болен, но и он очень хочет познакомиться со мной. Из-за болезни хозяина дома гостей не принимали, но для меня будет сделано исключение – ведь я скоро стану членом их семьи.
Одним словом, это было теплое и дружеское письмо.
Обри писал, что страстно желает видеть меня. Он встретит нас на станции.
За два дня до нашего предполагаемого визита отец вернулся домой после работы очень расстроенным.
– Боюсь, что я не смогу поехать, – объявил он. – Сейчас невозможно оставить работу. Случилось нечто чрезвычайно важное. Это связано с Индией, и мое близкое знакомство с этой страной делает необходимым мое присутствие. Придется работать и по выходным.
Я почувствовала страшное разочарование. Но придя в себя, твердо сказала:
– Я могу поехать и без тебя, отец. Джейн и Полли присмотрят за тобой.
Он нахмурился.
– Ну, перестань, – начала я уговаривать его. – Я не ребенок, а много путешествовавшая женщина. А если тебя волнует соблюдение приличий, то там будет миссис Амелия Сент-Клер.
Он все еще колебался.
– Я поеду, отец, – наконец произнесла я решительно. – А ты, разумеется, должен остаться. Ты ведь не можешь оставить свой пост, тем более, что в должности ты состоишь недавно. Мне надо ехать. В конце концов, я помолвлена и собираюсь выйти замуж. А через несколько дней ты сможешь присоединиться к нам.
– Ну что ж… – нерешительно произнес отец. Было видно, что он все еще колеблется.
– Мы сделаем так: я отправлю тебя с поездом, а Обри заберет на конечной станции.
– Боже мой, отец! Это звучит так, как будто я – какая-нибудь посылка!
Итак, в один душный и жаркий день я отправилась в Минстер Сент-Клер.
Как выразился мой отец, он «отправил» меня в вагоне первого класса. Попрощавшись с ним на перроне, я попыталась отбросить свои страхи и тревожные мысли о его здоровье. Мне опять не давала покоя таинственная болезнь, которую он перенес, и я твердо решила, что рано или поздно заставлю его рассказать мне все.
Чем ближе подвозил меня поезд к месту назначения, тем более возбужденной и радостной я становилась.
Обри ждал меня на платформе. Он быстро подошел ко мне и, улыбнувшись, взял за руки.
– Добро пожаловать, Сусанна! Как приятно опять видеть тебя.
Его рука обвила мою талию, Обри обернулся к носильщику, который с интересом наблюдал за происходящим.
– Ну-ка, Бейтс, отнесите багаж в карету.
– Слушаюсь, сэр, – ответил Бейтс.
Мы с Обри вышли со станционного двора, и направились к карете. У меня вырвался возглас изумления – так великолепно она выглядела. Это был экипаж темно-красного цвета, запряженный двумя стройными серыми лошадками. Я не очень-то хорошо разбираюсь в лошадях, но здесь я сразу поняла, что передо мной породистые животные редкостной красоты.
Обри заметил мое восхищение экипажем.
– Это грандиозно! – наконец выговорила я.
– Я взял его у брата, – объяснил он. – Он больше не может ездить на нем.
– Как он себя чувствует?
– Стивен очень серьезно болен.
– Возможно, мне не следовало приезжать.
– Чепуха. Сюда, Бейтс. Вот так. Иди ко мне, Сусанна. Ты сядешь рядом с возницей.
Он подсадил меня в карету, сел рядом и взял в руки вожжи.
– Расскажи мне о твоем брате, – попросила я жениха.
– Бедный Стивен! Последние несколько недель положение его ухудшилось. Доктора считают, что он не проживет и трех месяцев, а может статься, умрет в одночасье.
– Как это ужасно!
– Теперь ты понимаешь, почему мне нужно было приехать домой. Амелия очень ждет встречи с тобой.
– Она написала мне очень милое письмо.
– Это на нее похоже. Как ей тяжело, бедной девочке!
– Мне жаль, что отец не смог приехать. Ты не обиделся?
– Нет, конечно. Вообще-то именно тебя мне и хотелось видеть. Надеюсь, тебе понравится дом. Постарайся его полюбить – ведь он скоро станет твоим.
– Я так волнуюсь.
– Как-то так получается, что человек привязывается к этим старинным домам. Для нас, выросших в нем, он кажется членом семьи.
– И, тем не менее, ты много путешествовал и не был дома в течение очень долгого времени. Когда-нибудь ты расскажешь мне все об этом доме, правда?
– Скоро поместье, очевидно, станет моим. Вещи имеют обыкновение меняться, когда они меняют хозяина. Конечно, это всегда был мой дом, но принадлежал он все-таки брату. Первое время я боялся, что буду чувствовать себя здесь как гость.
– Это я понимаю.
– Я думаю, поместье заинтересует тебя. В нем мало что осталось от прежнего Министера. Дом построил мой предок еще в шестнадцатом веке. Тогда много строили на месте старых монастырей и аббатств. Это подлинное тюдоровское здание, точнее, здание поздней елизаветинской эпохи, и лишь остатки старых разрушенных стен и одна или две башни напоминают о том, каким было это поместье прежде.
– Я и не подозревала, что у него такая богатая история. Мне казалось, что это просто старинное поместье.
– Впрочем, ты все увидишь собственными глазами.
При приближении к повороту лошади поскакали галопом. Меня отбросило в сторону, и я упала на Обри. Он рассмеялся.
– Резвые лошадки эти серые, – заметил он. – Когда-нибудь я покажу тебе, на что они еще способны.
Меня охватило радостное возбуждение. Было так приятно сидеть рядом с женихом и думать о старинном доме, который скоро станет моим. Обри поразил меня виртуозным управлением лошадьми, чувствовалось, что это доставляет ему истинное наслаждение.
Мы подъехали к каменной ограде. Массивные железные ворота были гостеприимно распахнуты. Карета покатилась по подъездной дорожке. Теперь лошади шли легкой трусцой.
А вот, наконец, и дом. У меня перехватила дыхание. Даже в самых смелых своих мыслях я не представляла такого грандиозного зрелища. Центральную часть замка с въездными воротами и опускающейся решеткой окаймляли две башни с навесными бойницами.
Обри смотрел на меня и явно наслаждался тем впечатлением, которое произвел на меня дом.
– Но это просто невероятно! – наконец смогла, запинаясь, выговорить я. – Не понимаю, как ты мог так надолго покидать это место.
– Я уже говорил тебе, что не знал, что этот дом когда-нибудь будет моим.
Мы въехали во внутренний двор. Тут же появились два конюха. Обри бросил одному из них вожжи, соскочил на землю и помог спуститься мне.
– Это мисс Плейделл, Джим, – сказал он.
Я улыбнулась. Мужчина приложил руку к козырьку.
– Немедленно отнесите вещи в дом, – распорядился Обри.
Вместе мы прошли из внутреннего двора в помещение, стены которого были увиты ползучими растениями, а решетчатые окна напоминали глаза, изучавшие вошедшего из-под насупленных бровей. Посередине стоял стол, вокруг него располагались стулья с яркой обивкой цвета пламени, а несколько кадок, в которых цвели красивые кустарники, придавали живость всему помещению. Выглядело оно очень привлекательным, но я не могла отделаться от чувства, будто стены надвигались на меня.
Дальше мы прошли через переход с заплесневевшими сводами в следующий внутренний двор большего размера и очутились перед дверью. Она была очень массивной, обитой железом и имела глазок, так что находящиеся внутри, перед тем как впустить, могли рассмотреть того, кто хотел войти.
Обри толкнул дверь, и она подалась с громким скрипом. Мы очутились в просторном зале. Мой взгляд скользил по балочному потолку, побеленным известкой стенам, на которых были развешаны оружие и трофеи. Интереснее всего были геральдические щиты на окнах, и я заметила, что на каждом отчетливо выделялась лилия.
Обри наблюдал за мной с ребяческим восторгом, что очень ему шло.
– Это так… восхитительно, – запинаясь, произнесла я.
– Я вижу, что на тебя все это произвело впечатление, – откликнулся он. – Большинство людей, впервые очутившись тут испытывают те же чувства. В то же время мне показалось, что ты немного встревожена. Не тревожься! Мы сейчас находимся в старинной части замка. Здесь все оставлено в таком виде, как было когда-то. Живем же мы в более удобных помещениях. Я думаю, ты согласна с тем, что хотя и следует сохранять старину, не мешает ввести и кое-какие современные удобства.
– А вот и Амелия! Амелия, познакомься с Сусанной. Сусанна, это Амелия, миссис Сент-Клер.
По лестнице в зал спускалась женщина – скорее элегантная, чем красивая, примерно тридцати с небольшим лет. Ее белокурые волосы были высоко взбиты надо лбом – должно быть, для того, чтобы она могла казаться выше, но возможно, она показалась мне невысокой потому, что я судила по себе, а мой рост был выше среднего. Синие глаза внимательно изучали меня. В целом она производила приятное впечатление.
Взяв мою руку, Амелия крепко пожала ее.
– Добро пожаловать в Минстер! – приветливо произнесла она. – Я так рада, что вы приехали. Жаль, что ваш отец не смог нас навестить. Не желаете ли сразу подняться в свою комнату? Вам следует отдохнуть с дороги.
– Я проделала не такой уж долгий путь и ничуть не устала. Меня привел в восторг ваш дом. Я и не подозревала, что он такой… феодальный.
– Да, он производит сильное впечатление. Мой муж привык отдавать все свои силы заботам о доме и поместье.
В ее голосе чувствовалась искренняя печаль, и я невольно прониклась к ней состраданием.
– Сюда, пожалуйста, – обратилась ко мне хозяйка. – Я распоряжусь, чтобы вам принесли горячей воды. Уверена, что вы хотите умыться.
Я начала подниматься вслед за ней по ступеням. Пройдя всю лестницу и обернувшись, я заметила, что Обри смотрит на нас со странным выражением лица, которое удивило меня.
Мы вошли в галерею, увешанную портретами, она оканчивалась возвышением, на котором стояло фортепьяно.
– Мы называем ее длинной галереей. Прямо над ней располагается солярий. В обоих помещениях много солнца – особенно в солярии.
Пройдя по галерее, мы спустились по винтовой лестнице и оказались в коридоре.
– Тут расположены спальни. Вас я поместила в зеленую комнату. Из нее открывается прекрасный вид, как, впрочем, из большинства комнат.
Зеленая комната оказалась просторной, с высоким сводчатым потолком и окнами, выходившими на подъездную аллею. Здесь стояла кровать из орехового дерева под балдахином, покрытая зеленым стеганым одеялом. В комнате имелся также ореховый письменный стол и несколько стульев, в гобеленовой обивке которых преобладал зеленый цвет.
– Какая прекрасная комната! – с восхищением произнесла я.
– Тут есть альков. А вот и кувшин с горячей водой. Ваш багаж уже принесли. Я пришлю горничную, чтобы она помогла вам распаковать вещи.
– В этом нет никакой необходимости, – возразила я. – У меня не очень много вещей.
– Надеюсь, вам здесь будет удобно. На мгновение она заколебалась.
– Мой муж очень хочет познакомиться с вами.
– Я тоже этого хочу.
– Он тяжело болен.
– Да, я знаю.
Ее губы дрогнули.
– Ну что ж, – проговорила она, справившись с собой, – я вас оставлю. Когда будете готовы, позвоните. За вами приду я или кто-нибудь из горничных.
– Благодарю вас, вы очень добры, – ответила я.
Амелия вышла из комнаты. А меня охватило сильное волнение. Я воображала себя живущей в этом доме… его хозяйкой. Затем я подумала об Амелии, которая была и остается здесь хозяйкой, и начала гадать, считает ли она меня захватчицей.
Мне понравилась Амелия. Она встретила меня с радушием, которое я сочла искренним. Кроме того, мне показалось, что моя будущая невестка очень привязана к своему мужу.
Я быстро умылась, распаковала свой багаж, переоделась к обеду в легкое платье и позвонила.
На мой звонок явилась горничная – молоденькая и, как я поняла по выражению ее лица, очень любопытная. Девушка так и пожирала меня глазами. Я спросила, как ее зовут, и она ответила, что Эмили.
– Я готова присоединиться к хозяевам, – объявила я ей.
– Да, мисс, – откликнулась она. – Хотите, я распакую вещи?
Когда я объяснила, что уже сделала это сама, горничная не смогла скрыть своего разочарования. Я догадалась, что ей не терпелось дать остальным слугам полный отчет о моем гардеробе.
– А теперь, Эмили, покажите мне, пожалуйста, куда идти, – попросила я ее.
– Да, мисс. Чай накрыт в зимнем салоне. Прошу вас следовать за мной.
Мы спустились по винтовой лестнице и затем еще по одной. Постучавшись, Эмили открыла дверь и пропустила меня внутрь. Амелия сидела за столом, на котором стоял чайный поднос. При моем появлении Обри встал.
Комната мне понравилась. В ней, как и в большинстве помещений в доме, были высокие потолки. На стенах висели гобелены, а сиденья стульев украшала ручная вышивка. Меня приятно удивила атмосфера уюта.
– Как ты быстро! – обратился ко мне Обри. – Надеюсь, твоя комната тебе понравилась.
– Как же она могла мне не понравиться? Она просто чудесная. Мне кажется, я никогда не привыкну к тому, что нахожусь в таком замечательном доме.
– И, тем не менее, тебе придется привыкнуть, – с улыбкой откликнулся Обри.
– Какой чай вы пьете – крепкий, слабый, с молоком, с сахаром? – обратилась ко мне Амелия.
Я ответила. Налив чай, она передала мне чашку и сказала:
– После чая вы должны познакомиться со Стивеном. Он услышал о вашем приезде, и очень хочет вас видеть.
– Я с большим удовольствием сделаю это. Он в постели?
– В данный момент да. Иногда он встает и сидит на стуле у окна. Обычно так бывает, когда он чувствует себя лучше.
– Я готова пойти к нему, когда вы сочтете это удобным.
– А вот эти кексы кухарка испекла специально для вас. Вы должны попробовать. Она обычно обижается, если ее стряпню не ценят.
– Благодарю вас. Выглядят они очень аппетитно.
– Я хотел бы показать тебе весь дом, – сказал Обри.
– Я сгораю от любопытства! Через окно я посмотрела во двор.
– Там конюшни, – пояснил Обри.
– Они выглядят очень дорогими.
– Мой отец всегда держал хороших лошадей, и Стивен такой же. Вообще мы – семья лошадников.
– Вы любите верховую езду? – спросила Амелия.
– Мне не так уж часто случалось ездить верхом, – ответила я. – Ребенком в Индии я обычно ездила на своем смирном пони, а в школе мы почти не занимались верховой ездой. В деревне, где я гостила у дяди и тети, мне иногда доводилось кататься на лошади. Я люблю это занятие, но не могу назвать себя хорошей наездницей.
– Это мы исправим, – с энтузиазмом вмешался Обри. – Тебе нужна лошадь. Мы здесь живем очень уединенно.
– До города больше двух миль, – пояснила Амелия. – И потом это совсем маленький городок.
Она начала расспрашивать меня об Индии. Я рассказала несколько эпизодов из своего детства и о том, как, живя в приходе дядюшки, скучала по дому.
– Все то время, что я жила в Англии, я видела Индию через розовые очки. А вот когда я вернулась…
– Вы сняли эти очки, – продолжила мою мысль Амелия, – и оглянулись вокруг при безжалостном свете дня.
– Но когда Сусанна увидела меня, она опять их надела! – воскликнул Обри.
Амелия, казалось, была немного удивлена его словами, но Обри веселым смехом дал понять, что это только шутка.
После чая Амелия сказала, что пойдет и посмотрит, как себя чувствует Стивен, и если он уже проснулся, то я смогу его навестить.
На несколько минут мы с Обри остались вдвоем. Он сидел и внимательно изучал меня.
– Как все это печально для Амелии! – сказала я. – Она, должно быть, очень беспокоится за своего мужа.
– Стивен уже давно болен. Она знает, что он не выживет.
– Наверное, она очень мужественная женщина.
Он помолчал, затем спросил:
– Как ты думаешь, ты полюбишь этот дом?
– Д-да, думаю, что да.
– Ты не сразу ответила.
– Сейчас он кажется мне немного странным. Возможно, даже чужим.
– Чужим? Что ты имеешь в виду?
– Ты сказал, что дома – это члены семьи. А семьи обычно отвергают новичков. А я как раз такой новичок.
– Чепуха! Разве Амелия плохо приняла тебя?
– Нет, конечно.
– А ворота, опускающаяся решетка, зимний салон – ты чувствуешь, что они отвергают тебя?
– Очевидно, я была взята врасплох. Я не представляла себе, что это такое старинное место. Ты не предупредил меня.
– Мне не хотелось перехваливать дом, чтобы ты потом не чувствовала себя разочарованной.
– Неужели я могла бы почувствовать разочарование в таком дивном замке!
Дверь открылась, и вошла Амелия.
– Стивен проснулся, – сообщила она. – Он очень хочет познакомиться с вами.
– Тогда пошли, – предложил Обри.
Стивен Сент-Клер сидел, опершись на подушки, на большой кровати под балдахином, украшенным изящной вышивкой на кремовом фоне. Было ясно, что болезнь его серьезна. Лицо приобрело желтоватый оттенок, темные глаза ввалились. Исхудалые руки, как когти неведомой птицы, лежали на стеганом покрывале.
– Стивен, это Сусанна, – представил меня Обри. Ввалившиеся глаза больного с интересом изучали меня.
– Очень рад познакомиться с вами, – сказал он.
– И я тоже, – отозвалась я.
Амелия поставила стул возле кровати, и я села. Они с Обри тоже устроились на стульях чуть поодаль.
Амелия начала рассказывать Стивену, что я собираюсь остаться у них на неделю, а потом уеду домой, чтобы готовиться к свадьбе.
– Я правильно поняла ваши планы? – осведомилась она у меня.
Я ответила утвердительно.
– Полагаю, что свадьба состоится в вашем доме, – предположил Стивен.
– Мы обсуждали это с отцом, – ответила я, – и решили, что церемония состоится в приходе моего дядюшки. Он будет счастлив присутствовать на ней в качестве священника. Кроме того, в детстве я проводила у них все каникулы.
Улыбнувшись, я повернулась к Обри.
– А вообще-то мы пока толком не говорили о том, как все произойдет.
– Я надеюсь, вы не станете откладывать свадьбу надолго, – продолжал Стивен.
– Для этого нет никаких причин, – с улыбкой произнес Обри, глядя на меня, и добавил:
– По крайней мере, я так полагаю.
Стивен кивнул.
– Последние несколько месяцев я не мог уделять делам достаточно времени, не так ли, Амелия? – обратился он к жене.
– Ничего страшного. Мы нашли хорошего управляющего. Все идет своим чередом. А теперь, когда Обри здесь…
– Амелия всегда была для меня прекрасным помощником, – сказал Стивен. – Я надеюсь, что вы будете таким же для Обри.
– Я сделаю все, чтобы так и случилось, – откликнулась я.
Он кивнул.
Амелия с тревогой взглянула на мужа.
– Мне кажется, Стивен, тебе пора вздремнуть, – сказала она. – Ты еще не раз увидишься с Сусанной до ее отъезда. Я ведь могу называть вас просто по имени, правда?
– Ну, конечно!
– Скоро вы станете членом нашей семьи, поэтому называйте нас просто Амелия и Стивен.
Устало откинувшись на подушки, Стивен закрыл глаза.
Амелия поднялась, я последовала ее примеру.
Наклонившись над кроватью, я обратилась к больному:
– Я скоро опять приду к вам.
Он приоткрыл глаза и слабо улыбнулся мне. Мы вышли из комнаты. Амелия закрыла дверь.
– Он очень слаб сегодня, – сказал Обри.
– Я знаю. Но ему так хотелось познакомиться с Сусанной.
Амелия пошла к себе в комнату, а мы отправились гулять.
За несколько последующих дней я познакомилась с поместьем Минстер Сент-Клер и его обитателями. Мне казалось, что теперь я знаю Обри лучше, чем раньше. Люди часто меняются, когда предстают перед нами в своем привычном окружении. Меня восхищала его любовь к Минстеру. В Индии он представлялся мне неким кочевником, даже немного циничным космополитом. Сейчас же мне казалось, что передо мной совершенно другой человек – открылись черты характера, о существовании которых я и не подозревала. Таковой, например, была для меня его страстная любовь к родному гнезду. Она развилась, по всей видимости, отчасти из-за того, что, как это ни прискорбно, поместью вскоре предстояло стать собственностью Обри – его брат был, без сомнения, обречен. Так же внове для меня была его любовь к лошадям. В конюшне он преображался, с гордостью привлекал мое внимание к отличным статям породистых скакунов, которые содержались там в безукоризненном порядке. В нем проявлялось какое-то безрассудство, когда он правил своим экипажем. Он обожал показать свою власть над великолепными серыми рысаками и частенько пускал их в галоп на безумной скорости, так что когда я ездила вместе с ним, меня почти выбрасывало из кареты. Чем стремительнее мы мчались, тем большее удовольствие он получал от прогулки. Мне стало страшно, и однажды я сказала ему об этом.
– Со мной ты в безопасности, – возразил он с гордостью. – Я безупречный возница.
Мне казалось, что он любит опасность ради самой опасности, и не будь он таким прекрасным наездником, я бы очень тревожилась. Доблесть в управлении лошадьми тешила его тщеславие, и эта ребяческая черта делала его в моих глазах еще более привлекательным и дорогим.
Каждый день поутру я просыпалась и подходила к окну. Оглядывая окрестности, я останавливалась взглядом на подъездной дороге и в мыслях возникал навязчивый вопрос: смогу ли я быть счастлива в этом огромном и странном доме?
Мое обиталище с каждым днем все более притягивало меня. Я открывала все новые и новые подробности, но кое-что в доме казалось мне несколько неприятным. По моему мнению, так обстояло дело с большинством старинных домов. Прошлое в них было слишком близко. Казалось, что оно навсегда заключено в этих стенах и постоянно вторгается в настоящее. Но, очевидно, это все – результат моего богатого воображения. Как бы я хотела, чтобы отец был сейчас рядом со мной! Он бы развеял смехом мои страхи.
Амелия – как легко было называть ее так, ведь она встретила меня тепло и дружелюбно! – показала мне дом, несколько спален, солярий, в котором располагались шезлонги и стулья, мы проходили мимо множества длинных окон и альковов, в одном из которых стояла старинная прялка. Амелия показала мне длинную галерею, увешанную фамильными портретами, и даже привела на кухню, где я познакомилась с кухаркой, не преминув выразить свое восхищение ее кулинарным искусством. Мне была также показана кладовая, где хранилась кухонная утварь и ручные мельницы, с помощью которых до сих пор мололи зерно и измельчали бобы.
С каждым днем я становилась все более дружна с Амелией. Во всем ее облике была какая-то стойкая сдержанная печаль, наполнявшая меня желанием утешить ее. Она любила своего мужа, их совместная жизнь, по всей видимости, протекала вполне счастливо, и вот теперь ей предстояло вскоре потерять его. Амелия чрезвычайно заинтересованно относилась к дому, и показала мне ряд введенных ею усовершенствований: рассказала, что крыша требовала ремонта, а найти устойчивую к погоде черепицу, которая походила бы на средневековую, было очень трудно; показала мне обстановку, выбранную ею для нескольких спален, поскольку, по ее мнению, старая была слишком ветхой и не могла служить долее. Амелия очень любила этот дом, а скоро ей предстояло потерять не только своего мужа, но и свой дом. Однако, неожиданно пришло мне в голову, она ведь может остаться здесь. В конце концов, большие семьи часто продолжают жить в фамильном гнезде. В этом доме она была хозяйкой долгие годы – так пусть он и останется ее домом навсегда.
Заговорить о данном предмете было бы неделикатно, только это меня останавливало. Не обсуждала я этого и с Обри. Ситуация принадлежала к числу тех, что должны разрешиться сами собой.
Мы с Обри часто катались по поместью верхом. Я немного боялась, что окажусь плохой наездницей, но Обри в своей заботе обо мне превзошел самого себя. Он часто нарочно придерживал свою лошадь, а когда мы пускались в галоп, не спускал с меня глаз, и я чувствовала, что он может в любую минуту прийти на выручку. Однако когда мы выезжали в экипаже, он становился безрассудным – так велико было его желание показать мне, какой он умелый возница. И он действительно был таковым – лошади слушались малейшего прикосновения его кнута. Я все больше и больше влюблялась в Обри. Мне нравилась его гордость и всепоглощающая любовь к дому. Теперь я чувствовала как никогда, что он нуждается в моей заботе, и это чувство наполняло меня радостью.
За время моего пребывания в поместье был один или два званых обеда – очень скромные, так как, по словам Обри, с тех пор как Стивен заболел, в Минстере не устраивали шумных развлечений. На них присутствовали несколько соседей, которых пригласили познакомиться со мной, и близкие друзья семейства. Я была представлена родителям Амелии, сэру Генри и леди Карберри, которые гостили у своих друзей в деревне, а теперь возвращались домой в Лондон. Мне они показались очаровательными людьми. С ними пришла молодая женщина, которую представили как достопочтенную Генриетту Марлингтон, дочь старинных друзей. Она тоже гостила в семействе, которое только что навестили родители Амелии, и сейчас намеревалась возвратиться с ними в Лондон и пожить какое-то время у них. Она поразила меня своей несомненной привлекательностью, которая проистекала даже более от ее живости, чем красоты черт. Но, впрочем, красоты ей тоже было не занимать. Она много рассказывала о лондонском сезоне и позабавила нас описанием того, как ее представляли королеве в королевской гостиной. По словам Генриетты, ей пришлось торжественно дожидаться своей очереди, перекинув шлейф платья через левую руку. В тот волшебный момент, когда она вошла в зал, шлейф во всем своем великолепии распустился позади нее. Королева удостоила девушку внимательного взгляда и протянула руку для поцелуя, при этом возникало впечатление, что она как бы взвешивает стоящего перед ней человека и решает, достоин ли он быть представленным ей.
– Говорят, она очень проницательна, – заключила свой рассказ Генриетта.
Было очевидно, что родители Амелии без ума от девушки, и я вполне разделяла их чувства. Оставалось только сожалеть, что их визит так скоро окончился.
Мне часто приходилось оставаться вдвоем с Амелией, так как Обри был занят хозяйственными делами. Ему предстояло многое узнать о поместье, владельцем которого он должен был вскоре стать – ведь долгое время Обри пробыл заграницей, – и поэтому большую часть утренних часов он проводил с управляющим.
Однажды, когда мы в очередной раз остались вдвоем, Амелия заговорила со мной более непринужденно, чем обычно.
– Не представляю, как я буду жить без Стивена, – произнесла она.
– Может быть, – отозвалась я, кривя душой и зная, что это невозможно, – он еще поправится.
– Увы! – сказала она с глубоким вздохом. – Я знаю, что этого не может быть. Еще месяц назад мне казалось, что он пошел было на поправку. Однако на самом деле ему постепенно становится все хуже и хуже. Стивен всегда подолгу говорил со мной о поместье и только недавно осознал, что оно перейдет к Обри, который до недавнего времени так мало им интересовался.
– Сейчас, несомненно, он проявляет ко всему этому большой интерес.
– Да, он изменился. Думаю, это потому, что он знает – очень скоро дом будет принадлежать ему. Мы – Стивен и я – всегда надеялись, что у нас будут дети.
Несколько мгновений мы обе помолчали, и вдруг Амелия начала говорить не останавливаясь:
– О, Сусанна, вы не представляете, как я хотела иметь детей! И Стивен хотел того же. В этом я его подвела.
– Вы не должны обвинять себя – это судьба.
– Многое зависело и от меня. У меня было три выкидыша.
– Я вам очень сочувствую…
– Первый, как мне кажется, – целиком моя вина. Через четыре месяца у меня должен был появиться ребенок. Я поехала верхом и потеряла его. Мне так нравилось скакать на лошади! Мы ездили все вместе – Стивен, Обри и я. Мы посетили все окрестности… Не надо было этого делать. Так произошел первый выкидыш. Часто случается, что, раз начавшись, подобные вещи повторяются.
– Как все это грустно!
– В следующий раз я была очень осторожной, но через два месяца снова потеряла ребенка. Затем выкидыш произошел на третьем месяце.
– Это, должно быть, ужасно.
– Мы оба испытывали огромное разочарование, но особенно, как мне кажется, я. Я со всей остротой ощущала, что подвела Стивена. Он отчаянно хотел ребенка… сына, которому мог бы передать все здесь.
– Я очень вас понимаю.
– Ну что ж… такова жизнь, как говорится.
– Увы!
– Извините мне мою откровенность, но вы кажетесь такой милой, доброй… Я уверена, что Обри сделал правильный выбор. Ему нужен кто-нибудь вроде вас.
– А мне кажется, что он уверенно стоит на ногах.
Амелия не ответила. Она только выглядела очень печальной – должно быть, думала о своих неродившихся детях.
Однажды я на какое-то время осталась вдвоем со Стивеном. Дело было так: Обри уехал на одну из ферм своего имения, я сидела одна в своей комнате. Вдруг вошла Амелия и сказала, что Стивен хотел бы меня видеть.
Мы спустились в комнату больного. Он сидел на стуле, тепло укутанный в одеяла. Мне показалось, что ему стало гораздо хуже, чем в прошлый раз, когда я видела его в постели.
Я села рядом с ним, и мы немного поговорили, после чего Амелия поднялась и вышла из комнаты.
– Я рад, что вы выходите замуж за Обри, – обратился ко мне Стивен.
– Мне очень приятно, что вы так думаете. Многие семьи не одобряют, когда в их круг входит новичок. Когда я познакомилась с Обри, я и понятия не имела, что он живет в таком месте.
Он кивнул.
– Да, на нем лежит определенная ответственность. Эту ответственность предстоит пронести через всю жизнь. Это как цепь, звенья которой выковывались столетиями.
Не хочется думать, что она порвется. Если бы у меня был сын…
Он с грустью покачал головой, а я вспомнила то, что рассказывала мне Амелия.
– Так или иначе, я рад, что вы здесь. Ему нужен кто-то… кто твердо стоит на ногах, кто сможет присматривать за ним и удерживать от…
Он не договорил. Я уверена, что он собирался сказать мне нечто очень важное, но передумал. Вместо этого он похлопал меня по руке и продолжал:
– С тех пор как я познакомился с вами, я чувствую, что ему нужны именно вы.
– Благодарю вас.
– Вы сможете быть сильной. Сила – вот в чем он нуждается. Видите ли…
Я не сводила с него прямого взгляда, но он молчал. Я решила помочь ему.
– Вы говорили, что…
Ввалившиеся глаза Стивена, казалось, пытались проникнуть в мои мысли. Он все порывался что-то сказать мне, но колебался, стоит или нет это делать. Меня охватило огромное любопытство. Я была твердо уверена, что должна узнать о чем-то важном – и, скорей всего, это касалось Обри.
Но Стивен откинулся на стуле и закрыл глаза. В это время в комнату вошла Амелия.
Мы вместе выпили чай.
И все-таки меня не оставлял вопрос – о чем же хотел рассказать мне Стивен?
Однажды поздно вечером, когда над замком нависли темные тучи, предвещавшие грозу еще до исхода дня, я зашла в длинную галерею полюбоваться висевшими там портретами. Мне сразу бросилось в глаза, насколько Обри походил на некоторых своих предков. Переходя от картины к картине, я внимательно вглядывалась в лица – одни улыбающиеся, другие серьезные, третьи печальные. Все они, казалось, смотрели на меня с полотен оценивающим взглядом.
Стоя в галерее в надвигающихся сумерках, я была охвачена чувством чего-то ирреального. Вообще за то время что я прожила в этом доме, меня часто преследовало ощущение, что за мной кто-то следит – это, как мне представлялось, были призраки прошлого, изучавшие меня – девчонку, безрассудно осмелившуюся проникнуть в их тесный семейный круг.
Один из портретов особенно заинтересовал меня – возможно, потому что лицо изображенного на нем мужчины напоминало мне лицо Обри. Его глаза, казалось, оживали, и выражение лица менялось по мере того, как я всматривалась в портрет. В своем воображении я представляла, что губы человека кривятся в усмешке, как будто он знал, что одновременно притягивает и отталкивает меня. Белые кудри его парика почти достигали плеч, а голову венчала широкополая шляпа, немного похожая на военный головной убор. Он был одет в ярко-красный бархатный камзол, схваченный у талии, под ним виднелся искусно вышитый жилет, почти такой же длинный, как камзол. Он тоже тесно охватывал талию мужчины и затем расходился широкими полами. Пуговицами служили драгоценные камни. Штаны доходили до колен и были украшены великолепными пряжками. У мужчины на портрете были стройные ноги, а пряжки на его туфлях гармонировали с теми, что красовались на штанах. Словом, это был чрезвычайно элегантный джентльмен.
– Привет! – неожиданно услышала я чей-то голос.
Я вздрогнула. На мгновение мне показалось, что это денди с картины вдруг обратился ко мне. Я резко обернулась и увидела Обри. Наверное, он вошел очень тихо, а я была так поглощена созерцанием портрета, что не услышала его шагов. Он осторожно взял меня за локоть.
– Я вижу, ты совершенно очарована Гарри Сент-Клером, – произнес он. – И я уверен, что не ты первая.
– Так, значит, это Гарри Сент-Клер? Должно быть, это твой дальний предок – ведь портрет нарисован не меньше чем сто лет назад.
– Угадала. Эта шляпа выдает его. Она называется деттингенской – по названию места, где когда-то произошло знаменитое сражение. Возможно, ты даже знаешь точную дату. Я только помню, что это было примерно в 1740-х годах.
– Так оно и есть.
– После сражения возникло повальное увлечение этими шляпами. А как ты догадываешься, Гарри всегда скрупулезно следовал моде.
– Неужели ты знаешь историю всех своих предков?
– Только тех, кто отличился, как Гарри.
– А как он отличился? На поле брани при Деттингене?
– Ни в коем случае! Для этого он был слишком умен. Гарри был повесой, Гарри был воплощением дьявола! Его имя связывали с несколькими громкими скандалами, и тем самым он навлек на себя гнев отца, деда, а фактически и всей семьи.
– А что он сделал?
– Да ничего хорошего! Во всех затеваемых где-либо проказах непременно участвовал Гарри. Он почти промотал фамильное состояние и умер молодым. Говорили, что его призвал к себе дьявол. Думаю, что этот проказник сейчас недурно проводит время в аду. Он и там сумел бы устроить шумные кутежи.
– Ты говоришь так, как будто он тебе нравится.
– А ты не согласна, что негодяи всегда интереснее святош? Хотя, надо сказать, последних в нашей семье было не так уж много. Гарри состоял членом одного из Клубов адского огня. В то время их было немало, и многие ленивые и никчемные молодые люди, склонные к мотовству и располагавшие для этого определенной суммой денег, являлись членами подобных клубов.
– Но чем-то он все-таки занимался?
– Ничем похвальным! Баловался черной магией, поклонялся дьяволу – словом, не стесняясь потакал самым дурным своим наклонностям. Во главе клуба, к которому принадлежал Гарри, стоял некий сэр Фрэнсис Дэшвуд. Члены клубы собирались в Медменхэме близ Вест-Уайкома. Дэшвуд выстроил там замок, по виду напоминавший монастырь, именно там они поклонялись дьяволу – проводили черные мессы, устраивали оргии… Ты даже не представляешь, до какой степени испорченности доходили эти люди.
Глаза Обри во время этого рассказа светились восхищением.
– Но всего этого Гарри показалось мало. Рассказывают, что он организовал свой собственный клуб – почище того, что был у Дэшвуда.
– Наверное, его портрет рисовал очень искусный художник, – предположила я. – Когда смотришь на него, лицо словно оживает.
– Да, он сумел передать не только внешнее сходство, но и самую суть характера Гарри. Сразу видно, что это человек незаурядный, не так ли? А теперь взгляни на портреты Джозефа Сент-Клера и его дочери Черити. Они жили примерно за сто лет до Гарри. Это – добродетельные Сент-Клеры. Но ты не находишь, что Гарри интереснее?
– Я нахожу, что его портрет выполнен более искусно.
– Не пытайся себя обмануть! Сам Гарри смотрит на тебя с картины и как будто старается понять, не смог бы он увлечь тебя на стезю зла. Он наверняка захотел бы сделать тебя членом своего Клуба адского огня.
– Как это страшно! Кажется, портрет сразу стал зловещим.
Обри зажег одну из ламп, стоявших рядом на пристенном столике, и поднес ее к картине. При свете Гарри Сент-Клер выглядел просто негодяем.
Обри засмеялся. Обернувшись к нему, я подумала, что ненормальный блеск в его глазах делает его поразительно похожим на далекого предка.
Меня пробрала дрожь. В это мгновение вдалеке послышался глухой рокот надвигающейся грозы. Обри обнял меня за талию, и мы постояли перед портретом еще несколько минут.
Затем Обри поставил лампу обратно на стол и, обернувшись ко мне, схватил меня в объятия и поцеловал страстно и требовательно. Никогда до этого момента он не вел себя со мной подобным образом.
Мне стало немного не по себе. Я опять взглянула на портрет – казалось, Гарри Сент-Клер смеется надо мной.
Однажды вечером, после обеда, Амелия поделилась с нами ошеломляющей новостью.
Мы, как всегда, отобедали в зимнем салоне – нас ведь было только трое. Как я поняла, главной столовой пользовались только в присутствии гостей, а для нашей небольшой компании она была слишком велика.
К зимнему салону примыкала небольшая проходная комната, которую мы использовали как уютную маленькую гостиную, выпивая там свой послеобеденный кофе.
Во время трапезы у Амелии был какой-то отсутствующий вид. И еще мне показалось, что она немного нервничает.
Неожиданно, словно собравшись с духом, она произнесла:
– Мне нужно сообщить вам кое-что. Я не хотела упоминать об этом, пока не буду до конца уверена. У меня будет ребенок.
Воцарилось молчание. Я не смотрела на Обри, но пыталась угадать его реакцию.
Амелия, запинаясь, продолжала:
– Конечно, это все меняет… А как рад Стивен! Я думаю, мое сообщение сразу значительно улучшило его состояние.
Обретя, наконец, дар речи, я в восторге воскликнула:
– Примите мои поздравления! Вы, должно быть, на седьмом небе от счастья – вы ведь так этого хотели.
Она обернулась ко мне с выражением благодарности на лице.
– Вначале я не верила. Мне казалось, что я ошибаюсь, поэтому я не хотела говорить об этом, пока не буду абсолютно уверена. Но сегодня мои предположения подтвердил доктор.
Я встала со своего места, подошла к ней и сердечно обняла. Меня переполняла радость за Амелию. Поведанная ею печальная история о том, как страстно она хочет иметь ребенка, и о ее выкидышах, в свое время тронула меня до глубины души. Однако я догадывалась, что должен сейчас чувствовать Обри. Казалось, он прикипел к Минстеру с тех пор как поверил, что поместье будет принадлежать ему. Я гадала, что творится сейчас в его мыслях. Несколько минут он хранил молчание.
Я выжидательно взглянула на него, и он, наконец, заговорил, хотя и с видимым усилием:
– Что ж, я должен присоединиться к поздравлениям Сусанны. И когда это произойдет?
– Пока срок небольшой – всего два месяца. Конечно, ждать еще очень долго. На этот раз я приму все меры предосторожности. Это как чудо! После всех разочарований, постигших меня… да и Стивен так болен… Теперь мне будет для чего жить. Я не могу передать вам, что я сейчас чувствую… Разумеется, я понимаю, что эта новость означает перемену и для вас…
– Разумеется, – сухо отозвался Обри.
– Я очень хорошо это понимаю, – продолжала Амелия. – Я сожалею… отчасти… хотя по-настоящему сожалеть мне трудно – ведь мне хотелось иметь ребенка больше всего на свете!
Я ясно видела, что Обри пытается овладеть своими чувствами.
Чтобы как-то разрядить обстановку, я предложила:
– Давайте выпьем за счастливый исход.
– Я не буду пить ни капли! – запротестовала Амелия. – Мне нужно очень беречь себя.
– Тогда мы с Сусанной выпьем вдвоем, – вмешался Обри, – за счастливый исход.
Амелия была не в состоянии говорить ни о чем другом.
– Ну, разве это не чудо! – вновь и вновь повторяла она. – Это как утешение за все мои страдания.
– Мне кажется, жизнь часто посылает нам подобные утешения, – высказала я свою точку зрения.
– Должно быть, это произошло как раз до того, как Стивен так серьезно заболел, ведь временами он был таким же, как раньше. Болезнь очень осложнилась лишь относительно недавно.
– Я так рада за вас, Амелия!
– Мне почему-то казалось, что вы будете рады. Для Обри же это все меняет. Ведь это его дом. Я знаю, что он сейчас чувствует… А вот Стивен очень рад, потому что теперь его сын станет следующим владельцем Минстер Сент-Клера… а возможно, это будет дочь – владелица фамильного поместья.
Амелия объявила, что намерена контролировать каждый свой шаг. Она проконсультируется с доктором и будет во всем слушаться его советов. Пережить еще одно разочарование ей просто не под силу.
Свою досаду Обри скрывал до тех пор, пока мы не остались одни. Его горечь была неподдельной.
– Подумать только, что это случилось! А ты веришь, что Стивен мог зачать ребенка?
– Но он это сделал. Амелия ведь сказала, что иногда он чувствовал себя совершенно здоровым. Ему стало по-настоящему плохо только в последний месяц.
– Ничего другого она и не могла сказать, не так ли?
– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду… Не хочешь же ты сказать, что этот ребенок не от Стивена! Как ты можешь, Обри!
– А почему нет? Она оказалась в отчаянном положении, и для нее это единственный шанс удержать все, что иначе может ускользнуть.
Я в ужасе уставилась на Обри.
– Как ты смеешь говорить подобные вещи… и о ком – об Амелии!
– Просто потому, что это вполне возможно.
– Я не верю!
– А ты понимаешь, какие перемены ждут нас в этой связи?
– Я не думала об этом.
Он пришел в неистовство и разразился гневной тирадой:
– Брат захочет, чтобы я остался здесь в качестве некоего регента при его ребенке. Опекун инфанта, которому в один прекрасный день предстоит надеть корону!
– А почему бы и нет?
Он посмотрел на меня почти с отвращением.
– Ты что, и в самом деле не понимаешь?
– Конечно, понимаю.
– Ты не будешь хозяйкой в своем собственном доме – ею останется Амелия. Разве это не очевидно?
– Если мы останемся здесь, я буду очень довольна. Мне и в самом деле нравится Амелия. Мы стали друзьями.
Обри резко отвернулся. Он выглядел как капризный ребенок, у которого только что отняли любимую игрушку. Меня охватила нежность. Я поняла, что должна его как-то утешить.
– Все будет хорошо, Обри, – спокойно сказала я. – Мы вместе – вот что важно. Главное – человеческие отношения, а не… дома.
Он слабо улыбнулся.
– Ты хорошая девочка, Сусанна, – произнес он. – Я полагаю, мне повезло, правда?
Я ответила:
– Надеюсь, что так, а вернее – повезло нам обоим.
Казалось, Обри сумел выбросить из головы свое разочарование. Он очень редко говорил об этом. Зато мы оба строили планы относительно предстоящей свадьбы.
– Надо, чтобы она состоялась как можно скорее, – настаивал Обри, и его нетерпение приводило меня в восхищение.
Я влюбилась в него, очарованная его привлекательной наружностью и знанием света, но фактически больше ничего о нем не знала. Полагаю, что эти свойства привлекли бы любую молодую девушку, имеющую небольшой жизненный опыт и мало искушенную в людях. Теперь же я взглянула на своего жениха по-другому. Я могла легко себе представить его маленьким мальчиком, выросшим в этом прекрасном старинном доме. Наверное, он был довольно ленив, не любил ничем утруждать себя и в то же время не мог довольствоваться вторыми ролями. Завидовал ли он старшему брату? Возможно, хотя бы немного. Это было бы вполне естественно. Затем он уехал, долго путешествовал, стараясь выстроить свою жизнь сообразно собственным представлениям. Когда его вызвали домой, и он понял, что очень скоро унаследует фамильное поместье, он изменился и впервые задумался над тем, как сильно привязан к этому старинному дому. И вдруг совершенно неожиданно, в тот момент, когда казалось, что вот-вот он станет владельцем усадьбы и всего поместья, он узнает, что скоро на свет может появиться другой претендент. Я понимала, каким глубоким разочарованием явилось это для Обри, как он переживает, и старалась быть с ним особенно нежной.
Я тоже считала, что мы должны пожениться как можно быстрее.
– В этом доме не место для свадьбы, – высказал свои соображения Обри. – Судя по виду Стивена, похороны были бы более подходящей церемонией.
– Бедный Стивен! – Мне кажется, он теперь начнет с удвоенной силой цепляться за жизнь – ему ведь захочется увидеть своего ребенка.
– Да, наверное.
– Отец считает, что мы могли бы пожениться в приходе. И дядя, и тетя были бы очень этому рады, а дядя мог бы нас обвенчать. Ведь приход был моим домом в течение многих лет. Мне кажется, отец не хотел бы, чтобы я шла к алтарю из меблированных комнат.
– И как скоро это может произойти? – спросил Обри.
– Через пять или шесть недель… В крайнем случае – через два месяца.
– Чем быстрее, тем лучше.
– Как только я вернусь домой, то начну необходимые приготовления. Думаю, мне следует несколько недель пожить с дядей Джеймсом и тетей Грейс. Надо совершить оглашения и все такое… Дел очень много, и время пролетит незаметно.
– Тогда я прошу тебя безотлагательно начать действовать.
Итак, мы обо всем договорились.
Когда я в очередной раз зашла навестить Стивена, мне показалось, что он выглядит гораздо лучше. Без сомнения, сообщение о предстоящем рождении ребенка подействовало на него как тонизирующее лекарство.
Его речь стала более ясной, а в глазах появился блеск.
– Я рад, что вы скоро поженитесь, – сказал он мне. – Обри нуждается в вас – помните об этом.
Я улыбнулась и заверила его, что запомню это навсегда. Мне показалось, что Стивен все еще относится к Обри, как к младшему брату, неспособному самому о себе позаботиться.
В день накануне моего отъезда, произошло загадочное событие. Я вышла на прогулку после ленча, виды Минстера и его окрестностей зачаровывали меня. Здесь можно было неожиданно наткнуться на развалины старого монастыря – остатки стены, по которой взбиралось какое-нибудь ползучее растение, обтесанные камни, некогда составлявшие тропинку среди травы, или основание бывшей колонны…
Минстер уже успел оставить на мне свой неизгладимый отпечаток, он в высшей степени привлекал меня. Я часто размышляла – а будем ли мы когда-нибудь жить здесь? Если Стивен поправится, то, разумеется, нет. Да и представить себе Обри смирившимся с ролью регента при малолетнем племяннике мне было трудно.
Перемена, произошедшая со Стивеном в последние дни, – только внешняя. Он выглядел лучше потому, что был счастлив, но даже счастье неспособно исцелить его полностью. Болезнь неотвратимо приближала его к концу.
Будущее рисовалось в каком-то тумане. А ведь совсем недавно все казалось мне таким определенным, устоявшимся. Я воображала, как мы с мужем будем жить в этом старинном доме, у нас появятся дети – мое желание иметь Детей было таким же сильным, как у Амелии, – а когда-нибудь через много лет портреты моих детей тоже будут висеть в длинной галерее.
Я подошла к небольшой рощице. Мне уже доводилось бывать здесь во время своих прогулок, но двигаться дальше я еще никогда не рисковала. Высокие ели стояли тесным кругом и придавали всему лесочку атмосферу таинственности. Я пошла меж высоких стройных стволов, покрытых красноватой корой, и по мере того как углублялась в чащу, меня охватило странное чувство – казалось, что я вот-вот обнаружу нечто таинственное и неизвестное. Роща была совсем небольшой, и вскоре я прошла ее всю, а за нею вдруг неожиданно возник маленький холмик.
Взобравшись на его вершину, я оглянулась. Холм был примерно семи футов высотой и круто обрывался вниз. Я решила спуститься. Пробираясь сквозь многочисленные вьющиеся растения, облепивших склон, я сдвинула их с места и к своему удивлению вдруг заметила, что под ними не земля, а что-то похожее на дверь – так мне, во всяком случае, показалось.
Я отодвинула зеленую завесу. Сомнений не оставалось – это действительно была дверь!
В величайшем волнении я начала внимательно изучать ее, недоумевая, куда она может вести. Мне показалось странным, что кому-то пришла в голову мысль сделать дверь в холме.
В двери имелась замочная скважина. Я толкнула, но она не подалась.
Я оглянулась. Вокруг царила тишина. Снова у меня возникло странное чувство – как будто кто-то наблюдает за мной, и в воздухе ощущалось что-то зловещее.
Я отошла от таинственной двери и продолжала изучать ее уже на некотором расстоянии. Отброшенные мною растения опять сомкнулись и скрыли дверь от моих глаз. Теперь холмик казался просто деталью пейзажа – возможно, немного необычной, но не сверхъестественной, как мне почудилось вначале. Тут мне пришло в голову, что холм имеет искусственное происхождение, и я терялась в догадках, что же может скрываться за загадочной дверью?
Я обогнула холм и направилась назад к рощице. Войдя под тень деревьев, я вдруг ясно ощутила, что за мной кто-то идет. Иногда слышался стук камешка под чьей-то ногой, иногда – поскрипывание песка. Мне стало очень неприятно. Конечно, поддаваться этому чувству глупо – сейчас светло, и со мной ничего не случится. Но сердце, тем не менее, колотилось от страха. Я ускорила шаги.
Вдруг кто-то крепко схватил меня за руку.
Я набрала в рот воздуха, намереваясь закричать, обернулась и… увидела Обри.
– В чем дело, Сусанна? – недовольно спросил он.
– О Господи! Ты меня напугал… Я почувствовала, что за мной кто-то идет.
– Да, это я шел за тобой. Амелия сказала, что ты отправилась на прогулку, и я решил пойти поискать тебя.
– Почему ты не окликнул меня – тогда я знала бы, что это ты?
– Мне хотелось застать тебя врасплох. Ты чем-то испугана… Что-нибудь случилось?
– Теперь, когда ты здесь, все в порядке. С моей стороны было очень глупо так испугаться. Да, я только что наткнулась на какую-то дверь.
– Дверь?
– Да, дверь в холме.
– Ну и что же тут странного? Ты ведь знаешь, что здесь масса необычного. Это все остатки старого Минстера. Если мы попытаемся хоть что-нибудь изменить, поднимется скандал. Реликвии прошлого священны, видите ли – их надо охранять.
– Все это мне известно. И все-таки эта дверь удивила меня. Ведь она должна куда-то вести.
Обри смотрел на меня с явной насмешкой. Похоже, его забавляла игра моего воображения. Мне показалось, что если мой жених рядом, то бояться нечего.
Обри бережно взял меня под руку.
– Ну что, пойдем домой?
– Да.
– А почему ты так испугалась этой двери?
– Не знаю. Мне показалось, что там для нее совсем неподходящее место.
– Может быть, ты ожидала, что дверь распахнется, и оттуда явится сам дьявол?
Я рассмеялась.
– Вообще все это выглядело очень странным – сначала я обнаруживаю эту дверь, а когда прохожу через рощу, за мной кто-то идет…
– Мне жаль, что я напугал тебя, моя дорогая Сусанна. Ты всегда отличалась здравомыслием.
– Не уверена, я так люблю мечтать.
– И теперь, при виде таинственной двери, твое воображение разыгралось? Ну что ж, в домах подобных нашему даже самым приземленным людям простительно позволить себе полет фантазии. Но должен тебе сообщить, что не ты первая наткнулась на эту дверь. Мы даже однажды открывали ее… Но это было очень давно, когда я был ребенком. За ней ничего нет. Там просто пещера. Наверное, когда-то она служила монахам своего рода складом. Мы закрыли ее и забыли о ней.
– А, понятно. Но мне показалось, что за ней обязательно должно скрываться что-то значительное – уж очень она массивная.
– Сусанна, еще раз прости, что я так испугал тебя.
– Да нет, это я дурочка, что испугалась.
Когда мы направлялись к дому, Обри оживленно говорил о нашей предстоящей свадьбе.
На следующий день я покинула Минстер. Обри настоял на том, что отвезет меня домой. По мере приближения к Лондону Обри становился иным. Вернее, сейчас он становился таким же, каким я знала его в Индии – изысканно вежливым, беззаботным и немного самоуверенным. О ребенке, чье появление на свет очень скоро разрушит его блестящие виды на будущее, он не упомянул ни разу.
Отец был очень рад моему возвращению. Он сказал, что Джейн и Полли прекрасно заботились о нем, и в этом смысле мое отсутствие никак на нем не отразилось. Вот только он сильно соскучился…
Обри вернулся в Бакингемшир в тот же день, и как только он уехал, отец потребовал от меня подробный отчет о моем визите. Пока я рассказывала ему обо всем, что произошло в Минстере, он не спускал с меня внимательных глаз и, наконец, спросил:
– И, несмотря на это, ты так же упорно хочешь выйти замуж за Обри, как и прежде?
Я ответила утвердительно.
– Ну что ж, приступим к делу, надо незамедлительно написать дяде Джеймсу, чтобы начали оглашение. Ты, конечно, захочешь сделать покупки и наверняка в Лондоне. Кроме того, месяц перед свадьбой тебе нужно побыть у дядюшки и тетушки. Короче говоря, нам предстоит масса дел. Время пролетит незаметно. Знаешь, мне нравится этот дом, а Джейн и Полли прекрасно справляются со своими обязанностями и хорошо ухаживают за мной. Я уже отправил письмо, в котором попросил продлить срок аренды. Нам нет смысла покупать другой дом – ведь ты тут же его покинешь. Я же здесь отлично проживу. Он будет и твоим домом, если ты захочешь.
– Ты уже все решил. Военная пунктуальность – так ты, кажется, это называешь.
– Можно сказать и так. Моя дорогая доченька, я буду так рад, если твоя жизнь счастливо устроится!
– Бедный отец! Представляю, как много хлопот я тебе доставила!
– Да… так далеко от родины… один, с маленькой дочкой на руках… У меня действительно было много забот. Но все сложилось удачно. Я всегда знал, что моя дочь сможет сама позаботиться о себе.
– Будем надеяться, что твои надежды не беспочвенны.
Отец несколько минут с тревогой смотрел на меня.
– Почему ты так сказала? Что-то случилось?
– Нет-нет, – заверила я его. – Все в порядке.
Но сама я тоже недоумевала, почему сказала именно эти слова. Неужели меня начали охватывать какие-то предчувствия?
Следующие несколько недель буквально пролетели.
Мне шили свадебное платье. Я купила кое-какую одежду, которая, как мне казалось, понадобится мне в будущем. Для нашего медового месяца Обри выбрал Венецию. Весь месяц мы собирались жить в палаццо, которое нам гостеприимно предоставят друзья семьи Сент-Клер.
Дядя Джеймс и тетя Грейс, как я и предполагала, оказали мне неоценимую помощь. Они были очень польщены, что свадьба состоится в старинной норманнской церкви, а вести службу будет дядя Джеймс. Месяц перед свадьбой я намеревалась пожить у них. Мой отец будет навещать меня по выходным или в любое другое удобное для него время. Церемония предполагалась очень скромной из-за тяжелой болезни брата жениха.
Обри собирался приехать в Хамберстон за несколько дней до радостного события, и для него была снята комната в гостинице «Черный кабан».
Казалось, все гладко движется к желаемой цели.
В назначенное время я прибыла в Хамберстон. В своей спальне я смотрела через маленькое окно на церковный двор, и погружалась в воспоминания детства. Вспомнилось мое невыносимое одиночество – как страстно я стремилась назад, в Индию, как мне не хватало отца и моей дорогой айи.
Интересно, что она делает сейчас? У Фрилингов ей было не очень хорошо. В разговорах со мной она постоянно на что-то намекала, но я так до конца и не поняла, на что именно.
Как все изменилось! Скоро я покину Хамберстон. Отныне моим домом станет Минстер, но перед этим мне предстоит волшебный медовый месяц в Венеции.
Я счастлива, повторяла я себе вновь и вновь. Я уверена в себе и своем женихе.
Многие молодые женщины, окажись они на моем месте, наверняка сочли бы себя любимицами фортуны. Ведь если рассудить здраво, я совсем не красавица. Волосы у меня рыжеватые. Они, безусловно, могли восхищать своим необычным цветом, но были настолько густые и прямые, – что уложить их в приличную прическу иногда становилось делом отнюдь не простым. А мои зеленые глаза!.. Вообще-то они прекрасно сочетаются с моими волосами, но ресницы и брови у меня, к сожалению, белесые, да и кожа слишком белая. Она доставила много забот моей бедной айе. Няня очень боялась, что такую нежную кожу сожжет беспощадное индийское солнце. Мне никогда не позволяли выходить из дома без большой широкополой шляпы, даже в пасмурные дни. Но больше всего я была недовольна своим ростом. Именно из-за него, как я считала, природа обделила меня женской привлекательностью. Дело в том, что я была очень высокой. На многих молодых людей, мне приходилось смотреть сверху вниз, а это, по мнению света, не служило для женщин украшением. Мужчины сами предпочитают взирать на своих женщин свысока – это утверждение верно не только в переносном, но и в самом прямом смысле. Однако именно я, пусть не совсем заурядная особа, но уж точно не красавица на взгляд подавляющего большинства, легко добилась того, на что многие девушки-красавицы наверняка положили бы массу усилий. Мне и вправду повезло! За день до моей свадьбы приехала кузина Эллен с двумя своими дочерьми. Она была очень рада моему замужеству, и говорила со мной без того всегдашнего напряжения, которое ранее сопутствовало нашим беседам. Мы начали вспоминать различные эпизоды прошлого. Она припомнила много разных случаев, и мне приятно было вновь погрузиться в атмосферу тех дней. Именно Эллен вдруг заговорила об инциденте, который в моей собственной памяти не всплывал уже несколько лет.
– Ты помнишь Тома Дженнингса – молодого человека, который упал с лестницы?
– Да, конечно. Кажется, он сломал ногу.
– Я никогда не забуду, с каким видом ты встала рядом с ним на колени. Ты ведь только погладила юношу по лбу и мягко заговорила с ним, но каким-то образом ты сумела его успокоить.
Я протянула кузине свои руки. Мы внимательно посмотрели на них.
– Айя говорила, что мои руки лечат.
– Мне всегда казалось, что у этих иностранцев странные представления обо всем.
– Просто однажды в Бомбее с одним мальчиком произошло нечто подобное, и мне тоже удалось его успокоить. Вот тогда айя и заметила это.
– Тебе надо было стать сестрой милосердия. Несколько минут я размышляла.
– А ты знаешь, кажется… мне бы это понравилось. Эллен рассмеялась.
– Слава Богу, об этом не может быть и речи! Ты выходишь замуж – вот и прекрасно. Мы все так рады за тебя! Ухаживать за больными – вряд ли подходящее занятие для молодой леди. Это одна из самых низких профессий. Все равно, что быть солдатом.
– Не забывай, что ты говоришь с дочерью солдата.
– Разумеется, я не имела в виду людей вроде твоего отца. Я подразумевала простого солдата. Почему они начинают этим заниматься? Да просто потому, что не способны ни на что иное. А часто потому, что не в ладах с законом. Говорят, что и сестры милосердия такие же.
– Все это звучит ужасно, – задумчиво произнесла я. – Разве защищать свою родину не благородное дело? А ухаживать за больными и ранеными?
– Конечно, так и должно быть. Но как часто в жизни все происходит так, как происходит, а не так, как должно было произойти! Но мы теряем время на обсуждение вещей, которые впрямую нас не касаются, а между тем предстоит столько всего сделать и подготовить! Ты наверняка и минутки свободной не имеешь.
Дел у меня действительно было много, но этот разговор всколыхнул массу воспоминаний. Я опять посмотрела на свои руки – красивой формы, очень белые. В длинных узких пальцах таилась спокойная сила, несмотря на их кажущуюся хрупкость. Я улыбнулась. Если во мне и есть хоть какая-то крупица красота, то это, несомненно, именно мои руки.
Итак, время пролетело незаметно.
Наступила ночь перед свадьбой. Мой отец уже прибыл в Хамберстон и сейчас мирно почивал в одной из маленьких спален, дверь которой выходила в коридор. Эллен с семьей занимали еще две спальни. Словом, домик приходского священника заполнили гости. А неподалеку, за церковным двором, в номере гостиницы «Черный кабан» спал Обри.
Я тоже отправилась спать и увидела сон – сон, который оставил меня в недоумении и тревоге. Вновь и вновь я задавала себе вопрос: что могло навеять такое странное сновидение?




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Секрет для соловья - Холт Виктория


Комментарии к роману "Секрет для соловья - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100