Читать онлайн Сама себе враг, автора - Холт Виктория, Раздел - ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖЕРТВА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сама себе враг - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сама себе враг - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сама себе враг - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Сама себе враг

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖЕРТВА

Думаю, наше счастье кончилось именно со смертью малютки Екатерины, хотя все еще бывали дни, когда я радовалась и наслаждалась жизнью. Однако меня все чаще стали охватывать дурные предчувствия, но, конечно же, я и представить себе не могла, какие ужасные испытания вот-вот обрушатся на нас.
Первопричиной всех зол была, разумеется, Шотландия, эта жуткая страна, где жили холодные и вечно мрачные люди. Я ненавидела тамошних пуритан, хотя и понимала, что они столь же рьяно охраняют свою веру, как я – свою. Ведь как только я стала английской королевой, я немедленно попыталась вернуть Англию под покровительство Рима, от которого страну насильственно оторвал Генрих VIII, этот зверь в человеческом обличье. Подумать только! Он влюбился в протестантку и не придумал ничего лучше, как развести ересь по всей стране! Почему же, почему наследовавшие ему монархи не исправили эту чудовищную ошибку, почему не попытались ничего изменить? Теперь-то я понимаю, что протестантство пришлось жителям Альбиона по вкусу, причем именно англиканская его ветвь, а не пуризм,
type="note" l:href="#n_48">[48]
суровый и безжалостный.
Но, разумеется, не я одна в ответе за то, что в стране появилась и вошла в силу секта пуритан. Огромную роль сыграла тут и деятельность архиепископа Лода, требовавшего строжайшим образом соблюдать все церковные правила и силком пытавшегося заставить шотландцев молиться по английскому молитвеннику. Он так любил обрядность и торжественность служб, что его заподозрили в любви к католицизму, и многие в Англии именно в отместку ему стали пуританами, считавшими, что смеяться, танцевать и хорошо и нарядно одеваться – грешно.
Однако Карл очень ценил Лода и не удалил его от себя даже тогда, когда нелюбовь народа к архиепископу Кентерберийскому достигла пика.
Но в окружении короля был еще один человек, заслуживающий того, чтобы я рассказала о нем подробнее. Его звали Томас Уэнтворт, и мой муж всегда восторгался им, говоря, что он безупречно честен и бесконечно предан престолу. В то время Томас Уэнтворт по вызову короля как раз прибыл в Англию из Ирландии, где он успешно справился с несколькими весьма важными поручениями. Во-первых, он научил ирландцев выращивать лен, во-вторых, наладил торговлю с Испанией и, в-третьих, разгромил пиратов в проливе Святого Георгия. Уэнтворт всеми силами старался сделать Ирландию столь же процветающей, как Англия, и доказать ирландцам, что им выгодно поддерживать дружеские отношения с нашей страной.
Вскоре после своего возвращения Томас Уэнтворт получил титул графа Страффорда.
Тот год был для меня окрашен в меланхолично-печальные цвета. Карл с головой ушел в государственные дела и целые дни проводил в обществе Страффорда, которым восхищался чем дальше, тем больше. Поначалу я даже немного ревновала своего супруга к этому улыбчивому, учтивому и щеголеватому человеку, но потом мне удалось справиться с собой, ибо я поняла, что он и впрямь всецело предан Карлу и его делу.
К моему неудовольствию, я вновь забеременела. Я так расстроилась, что даже не сразу сказала об этом мужу. Несчастье, случившееся с малюткой Екатериной, так угнетающе подействовало на меня, что я не хотела пока и думать об очередных родах. Плохо чувствовать себя целых девять месяцев, мучительно производить на свет дитя – и все ради того, чтобы его почти немедленно отняли у вас и передали в руки кормилиц и нянек! Господи, я так устала, я так мечтала о том, чтобы Карл хотя бы несколько раз в день заглядывал ко мне, улыбался, шутил, обедал со мной, – но нет: лорд Страффорд полностью завладел им. Я прекрасно понимала, что у меня нет причин для ревности, но не могла отделаться от воспоминаний об истории с Бэкингемом и постоянно терзала себя мыслями о том, что в конце концов у короля появится какой-нибудь умный советник, который настолько привяжет моего супруга к себе, что Карл разлюбит меня.
К счастью, в моей свите была одна особа, которой почти всегда удавалось отвлечь меня от грустных дум. Люси Хэй было уже под сорок, но выглядела она совершенно очаровательно и красотой своей затмевала едва ли не всех женщин при дворе.
Конечно, меня очень трогало поведение Кэтрин Вилльерс и Сьюзен Фейлдинг, которые открыто посещали службы в Сомерсет-Хаусе и объявили всем и каждому, что стали католичками, но с ними мне было не так интересно, как с веселой и… как бы это сказать поточнее… многоопытной Люси Хэй, знавшей о любых дворцовых интригах и в красках расписывавшей мне любовные и прочие приключения какой-нибудь придворной дамы.
Не было ничего удивительного в том, что она и Страффорд очень сблизились. Напротив, было бы странно, если бы самый умный мужчина и самая умная женщина английского двора не проявили друг к другу ни малейшего любопытства. Я понимала, что это неприлично, но страшно мечтала подслушать, как они в постели перемывают косточки всем придворным… а также Карлу и мне.
Я старалась убедить короля ни в коем случае не показывать подданным, что он обеспокоен происходящим в стране, и не изменять своих привычек. Он был согласен со мной и потому последовал моему совету устроить в Уайтхолле пышный новогодний бал-маскарад. Мне очень хотелось поставить какую-нибудь новую веселую пьесу и сыграть в ней главную роль. Мы потратили довольно много времени, обсуждая эту идею и, конечно же, мой наряд. Придворный композитор Льюис Ричард написал прекрасную музыку, а Иниго Джонс придумал великолепные декорации, так что мы могли быть уверенными, что праздник удастся на славу.
Этот маскарад запомнился мне в мельчайших подробностях – наверное, потому, что он оказался последним, в котором я участвовала. Как же нравилось мне горделиво расхаживать по сцене в наряде амазонки – в серебряных доспехах и в шлеме с пером!
Наступил холодный январь, и однажды Карл, только что имевший разговор со Страффордом, явился ко мне удрученным и мрачным. Мой муж, надо отдать ему должное, часто посвящал меня в государственные дела, и я изо всех сил пыталась вникнуть в них.
– Страффорд предлагает созвать парламент, – сказал король. – Нам нужны деньги на продолжение войны с Шотландией, и он говорит, что это единственная возможность получить их.
Я нахмурилась. И шотландцы, и парламент были мне одинаково ненавистны. Война означала для меня долгую разлуку с мужем, а парламент норовил при первом же удобном случае оскорбить католиков, а значит, и меня.
– Вы тоже считаете, что без этого нам не обойтись? – спросила я. – Ведь от парламента нельзя ждать ничего, кроме неприятностей.
Карл кивнул, соглашаясь. Он то и дело ссорился с палатой общин, так как не мог понять, почему какие-то торговцы или пивовары смеют навязывать ему, помазаннику Божию, свою волю. Но, похоже, сейчас у нас не было выбора, потому что деньги требовались очень и очень большие, и именно парламент мог подсказать, где их отыскать.
– Как же он мне надоел, этот парламент! – сказала я. – И почему нас никак не оставят в покое?
– И все-таки Страффорд прав, – промолвил король. – Впрочем, он всегда прав.
– Значит, вы соберете парламент? – уточнила я.
– У меня нет иного выхода, – вздохнув, ответил король.
– Ладно, только пускай он заседает не очень долго, – пробормотала я, недовольная происходящим.
На этот раз он действительно заседал совсем недолго и даже получил название «Короткого парламента».
type="note" l:href="#n_49">[49]
Карлу пришлось очень трудно. Он назвал мне поименно трех человек, особенно шумевших по любому поводу. Это были: Джон Пим, глава пресвитериан, непреклонный еретик, явно обладающий властью и влиянием в палате общин и резко выступающий против королевской политики в стране; Джон Гемпден, успевший даже посидеть в тюрьме за отказ платить «корабельный налог», который он посмел назвать «принудительным побором», и прославившийся этим на всю страну, и, наконец, Оливер Кромвель,
type="note" l:href="#n_50">[50]
родом из Хантингтона. Мне говорили, что он родственник Гемпдена, мать которого приходилась ему родной теткой. Имя Кромвеля навсегда врезалось в мою память.
Всю эту троицу Карл ненавидел и даже боялся этих людей. Они вовсе не были согласны выделять деньги на войну с Шотландией, и парламент пошел у них на поводу. Карл был в отчаянии.
Сначала я обрадовалась тому, что парламент заседал так недолго, однако потом выяснилось, что особых поводов для радости не было. Вскоре Страффорд предложил собрать армию из ирландцев (что сделать, впрочем, ему не стоило труда, поскольку за заслуги перед этой страной ему был там пожалован высокий военный чин) и повести ее за собой в бой против шотландских мятежников.
С этого и начались все наши беды. Тогда я еще толком не знала, кто именно является нашим врагом. Я была уверена, что многие заговоры вдохновлялись кардиналом Ришелье, который желал видеть Англию ослабленной и раздираемой междуусобицами. Я была далека от политики и не научилась еще разбираться в ее хитросплетениях. Я видела мир в черно-белых тонах и в своих поступках почти всегда руководилась не разумом, а чувствами.
Карл, мне казалось, был не человеком, но святым, и потому я, его жена, одобряла любые его действия. Те же, кто выступал против него, были негодяи, и всех их ожидало адское пламя.
Итак, я знала, что за границей наш враг – это Ришелье, но мне и в голову не приходило, сколько недовольных политикой короля и лорда Страффорда находится у самых ступеней трона. Страффорд был всей душой предан Карлу, и именно поэтому его вознамерились погубить.
Вскоре после роспуска «Короткого парламента» по стране поползли чудовищные слухи. Дескать, лорд Страффорд, собрав войско, поведет его не в Шотландию, а в Англию, чтобы поработить ее.
В Лондоне начались волнения. Карл галопом примчался в Уайтхолл, где я, будучи уже на шестом месяце беременности, проводила время в меланхолических раздумьях, и поделился со мной своими опасениями.
– Люди настроены против Страффорда, – сказал он. – Но если они недовольны им, то они недовольны и мной.
– Но вы же король, – напомнила я.
– Вы правы, – ответил мой супруг и, нежно поцеловав меня, переменил тему беседы. Он сказал, что намеревается в ближайшие же дни съездить в Сент-Джеймс, чтобы повидаться с детьми.
Нам было очень хорошо вместе, но семейную идиллию нарушил один из стражников. Он передал королю записку, которую кто-то прибил к воротам дворца. На большом листе бумаги были начертаны два слова: «Долой Уайтхолл!«– и все.
Зловещий смысл этого послания заставил Карла побледнеть.
– По-моему, тебе лучше уехать куда-нибудь за город, пока ты еще можешь путешествовать, – сказал он.
– Но я бы хотела, чтобы ребенок родился в Уайтхолле, – возразила я.
– Нет, – мягко, но настойчиво отвечал Карл. – Тебе придется уехать отсюда. И чем скорее, тем лучше.
Пока мы разговаривали, королю передали еще одно послание.
– От кого это? – спросил король.
– Какой-то закутанный в плащ человек протянул эту записку одному из стражников у ворот Уайтхолла.
Я заглянула Карлу через плечо и прочла:
«Изгони папу и дьявола из Сент-Джеймса, этого логова королевы-француженки!»
Мы с Карлом молча посмотрели друг на друга, наконец я спросила:
– Что это значит?
– Это написали наши враги, – ответил король.
– Но они угрожают моей матери! – возмутилась я.
– Кто-то настраивает наш народ против нас, – объяснил Карл.
– Я должна немедленно отправиться в Сент-Джеймс! – вскричала я. – Моей матери грозит опасность!
– Мы поедем туда вместе! – решил Карл.
До Сент-Джеймса мы добрались беспрепятственно; по-моему, каждый из нас в душе опасался встречи с толпой разъяренной черни.
Моя мать с искаженным от гнева лицом металась по своей комнате.
– Да как они смеют?! – кричала она. – У меня кусок не идет в горло с тех пор, как я получила эти отвратительные письма! Подумать только: меня называют идолопоклонницей! Карл, почему вы позволяете своим подданным вытворять такое?! Виновников надо вздернуть прямо посреди Лондона!
Я пыталась урезонить мать, напоминая ей о том, что она говорит с королем, но Мария никак не желала униматься.
Карл улыбнулся и спокойно ответил:
– Иногда, мадам, ни король… ни даже королева… не властны над своим народом. И потом: виновных надо для начала отыскать и лишь после этого вешать.
Королева-мать молча отвернулась. Мне показалось, что ей захотелось оказаться как можно дальше от негостеприимной и неуютной Англии, и я даже обрадовалась – хотя и ненадолго – тому, что появились эти подметные письма.
Я любила свою мать, но нам всем было бы лучше, если бы она уехала. Я желала ей только добра и пыталась помочь в трудную минуту, но с ее появлением в Англии стало еще беспокойнее, чем прежде. Я знала, что она вмешивается в религиозное воспитание своих внуков, пытаясь сделать из них католиков, и мне было страшно от одной лишь мысли о том, что это может каким-нибудь образом стать известным народу.
Все дети казались встревоженными. Карл же вообще был мрачнее тучи. Леди Роксбург сказала нам, что маленькому Карлу по ночам снятся кошмары и что, по ее мнению, он что-то задумал.
Мы с Карлом решили выяснить, что именно заботит нашего старшего сына, хотя я полагала, что мальчик не может понимать грозящей нам всем опасности.
Король призвал сына к себе, и принц Уэльский встал перед ним, угрюмый и настороженный.
– Что случилось, дитя мое? – спросил король. – Ты же знаешь, что со мною и матерью ты можешь быть совершенно откровенным. Так говори же! Не бойся.
– Я не боюсь, – отвечал маленький Карл. – И сейчас я все скажу вам. Сколько королевств оставил после себя мой дед? Четыре, верно? В стране теперь неладно, люди бунтуют. Я знаю об этом. Я слушаю все то, что говорится при мне. Меня считают несмышленышем и потому говорят друг с другом откровенно и даже не понижают голоса. Я очень волнуюсь. Вы, отец, получили в наследство целых четыре королевства, а я, ваш сын и наследник, могу не получить ни одного.
Тут я перебила его и закричала:
– Что за гадкие вещи говоришь ты своему отцу!
Сын искоса взглянул на меня из-под черной челки и произнес:
– Матушка, вы просили меня говорить правду, ничего не утаивая, и я говорю ее. Если вы не хотите слушать меня, то не надо было начинать эту беседу.
Король ласково погладил мальчика по голове и сказал:
– Ты хорошо поступил, сын мой, когда откровенно признался во всем, что гнетет тебя. Да, на нашей родине сейчас неспокойно. Это правда. У меня есть враги, которые подбивают народ на бунт. Но не тревожься. Я стану сражаться за королевство, и со временем оно будет твоим.
Я была так ошеломлена услышанным, что не смогла произнести ни слова. Когда мой сын говорил о своих наследственных владениях, я сразу представляла себе короля мертвым, и меня начинали душить рыдания.
Карл все понял и сказал мальчику:
– Я провожу твою мать в опочивальню. Ей нездоровится.
– Она ждет ребенка, – промолвил маленький Карл. – Я надеюсь, что родится девочка. Мне больше нравятся сестры.
– Отправляйся в детскую, – велел король. – Я еще раз повторяю, что знаю, как защитить свое королевство и передать его тебе в целости и сохранности.
– Благодарю вас, сэр, – вежливо ответил Карл.
Когда мы остались одни, муж мой сказал:
– Славный мальчик! Я горжусь им.
– Но мне совсем не понравились его слова, – печально проговорила я.
– Милая моя женушка, не надо строго судить нашего первенца. Он думает о своем наследстве – и правильно делает, – заявил Карл, привлекая меня к себе и нежно обнимая. – Я надеюсь, что ему не придется сражаться за свое королевство, но если обстоятельства сложатся неблагоприятно, то он сумеет постоять за себя. Но поговорим теперь о вас, моя дорогая. Вы слишком разволновались, и потому я очень прошу вас побыстрее покинуть Лондон. Вам необходим полный покой.
– Хорошо, – сказала я. – Я уже даже решила, куда именно я отправлюсь.
– И куда же? – осведомился мой супруг.
– В Утленд. Мне там очень нравится… и река рядом, – ответила я.
– Вот и прекрасно, – кивнул Карл. – Значит, в Утленд…


В Утленде мне всегда было очень хорошо и покойно, возможно, потому, что, хотя он и располагался довольно далеко от Лондона, дорога туда не утомляла. И еще там протекала очаровательная речка. Карл подарил мне это поместье, и я никогда не забывала, что это – моя собственность. Было так замечательно въезжать туда через красивые арочные ворота, построенные Иниго Джонсом. Он же до мельчайших подробностей продумал и убранство моих обитых шелком покоев.
В Утленде было два квадратных двора и огромный сад, по которому любила прогуливаться прежняя владелица имения Анна Датская, мать Карла. Нравились мне и угловые башенки с узкими бойницами. Короче говоря, это было восхитительное и очень живописное место.
В последние месяцы своей беременности я была удивительно спокойна и безмятежна. Думала я тогда не столько о будущем ребенке, сколько о своем любимом муже. Ему приходилось очень тяжело, я понимала это, хотя и не знала всего до конца, ибо Карл предпочитал не рассказывать мне ничего такого, что могло бы расстроить меня. Он, как всегда, был нежным и заботливым мужем. (Теперь-то я, к сожалению, совершенно уверилась в том, что он был прав, держа меня в неведении, – ведь я не могла давать ему никаких толковых советов.)
Я всегда терпеть не могла бездействия и потому решила написать письмо римскому папе. Это было, конечно, дерзостью с моей стороны, но я никогда не забывала о том, как лестно, по словам Панзани и Конна, отзывался он обо мне. Я ни на минуту не расставалась с подаренным мне Его Святейшеством крестом.
К сожалению, бедный Джордж Конн скончался. Английский климат был весьма вреден для него, и ему пришлось вернуться в Италию, но здоровье его оказалось подорванным, и вскоре мы узнали о его смерти. Папским легатом в Англии был теперь граф Розетти. Он нравился мне, однако друзьями мы не стали.
И вот, решившись, я отправила папе послание. Я ни словом не обмолвилась о нем мужу, потому что знала: он запретит мне обращаться за помощью к главе католической церкви. А я действительно просила папу вмешаться в английские дела и дать Карлу денег, чтобы он сумел одержать верх над этими отвратительными пуританами.
Написав письмо, я почувствовала себя лучше и увереннее. Я надеялась, что папа найдет способ как-нибудь помочь нам. Ведь он был так доволен мною!
Дни стояли жаркие и безветренные, и я очень боялась приближающихся родов. Мысленно я то и дело возвращалась к смерти крохотной Екатерины и страстно мечтала о том, чтобы со мной неотлучно была Мами. Правда, у меня была Люси, но мне недоставало мудрых советов давней милой подруги, ее доброты и того ощущения надежности, которое я всегда испытывала в ее присутствии. Но теперь у нее было трое своих детей, и младший серьезно хворал. Я с удовольствием написала бы ей о наших бедах, если бы не побоялась доверить такие важные тайны листу бумаги.
Я каждый день ожидала папского посланца и предвкушала, как расскажу Карлу, чего мне удалось добиться… «Моя милая умная женушка!» – вот что наверняка прошепчет мне растроганный и благодарный муж.
Восьмого числа я произвела на свет крепкого и здорового мальчика и была счастлива тем, что все страхи оказались напрасными. Я даже сказала Люси, что никогда раньше не чувствовала себя после родов так хорошо.
– Это и понятно, – ответила Люси. – Мальчиков рожать всегда легче.
Последующие несколько дней я провела в постели. Карл приехал навестить меня, и все было бы замечательно, если бы не отсутствие письма от папы.
Вскоре мой муж с сожалением покинул меня, ибо в Шотландии опять стало неспокойно.
Спустя неделю после его отъезда я наконец дождалась ответа Его Святейшества. Папа писал, что с радостью даст Англии восемь тысяч солдат, но для этого король Карл I должен стать католиком. В ином случае ему не следует рассчитывать на помощь святого престола.
Господи, как же я была разочарована!
Отложив послание в сторону, я зарылась головой в подушки и горько разрыдалась.


Вскоре после этого я пережила такую трагедию, что забыла обо всем остальном.
Умерла моя любимица Анна. Она всегда была болезненным ребенком, и грудной кашель мучил ее едва ли не с колыбели, но после рождения моего последнего сына Генри ей стало значительно хуже. Я проводила подле нее все дни и ночи и неустанно молила Бога, чтобы Он сохранил жизнь моей маленькой дочурке. Малышке исполнилось три года, и, хотя я уже потеряла одну дочь, сейчас все было совсем иначе. Крохотная Кэтрин умерла почти сразу после рождения, как, впрочем, и мой первый малыш, и я не успела привязаться к ним, а Анна… Анна была моим ребенком, моей любимой дочерью, о которой я заботилась долгих три года… и вот теперь она умерла.
«Она была слишком хорошей для этого жестокого мира», – всегда думаю я, когда вспоминаю последние мгновения ее жизни. Милое осунувшееся личико, огромные серьезные глаза, в которых можно было прочесть, что она понимает: смерть совсем рядом.
– Я не могу прочесть длинную молитву, – слабым голоском проговорила малютка, – и потому я прочту совсем короткую.
Она закашлялась, а потом сложила ручки и произнесла:
– Господи, позволь мне поскорее уснуть навсегда.
И это были ее последние слова.
Я упала на колени возле детской кроватки и расплакалась. Карл молча положил мне руку на плечо, а потом поднял меня и сказал:
– И все же мы счастливы. У нас есть наши дети, а главное, мы с тобой очень любим друг друга.
И мы долго сидели обнявшись, словно предчувствуя, что мы не до конца будем вместе и что нам нужно дорожить тем временем, которое отпущено судьбой.
После непродолжительного молчания мы вновь заговорили об Анне, и Карл сказал, что попросил врачей провести вскрытие, ибо хочет знать, от чего скончалась малышка. Он опасался, что смерть могла быть вызвана несчастным случаем, небрежностью слуги, возможно, падением, о котором никто и словом не обмолвился, боясь наказания.
Сэр Теодор Майерн лично провел вскрытие, и группа врачей, которую он возглавлял, пришла к выводу, что Анна умерла естественной смертью, ибо страдала удушающей простудой, сопровождавшейся воспалением легких, непреходящей лихорадкой, затруднительным дыханием и постоянным кашлем.
Доктора заявили, что, несмотря на назначенное лечение и внимательный уход за ней, девочка была обречена на преждевременную смерть.
Вердикт врачей в какой-то степени успокоил нас, поскольку мы поняли, что сделали все возможное, дабы сохранить жизнь нашему ребенку, однако Богу было угодно призвать Анну к себе в столь нежном еще возрасте.
Мы похоронили ее в часовне Генриха VII в Вестминстерском аббатстве и навсегда сохранили в сердцах наших печальную память о прекрасном ребенке.


Я была так расстроена смертью Анны, что на какое-то время позабыла о грозящих нам со всех сторон бедах.
Шотландцы продолжали бунтовать, и Карл сказал, что если ему не удастся добыть денег, то придется вновь созывать парламент. Я была решительно против этого, потому что считала парламент ненужным и даже вредным для нашего королевства. Я уверяла Карла, что он сумеет прекрасно править и без этих разбогатевших лавочников и ремесленников.
Но парламент все-таки был созван, и верховодил в нем этот ненавистный мне Пим. Он повел себя настолько подло, что даже от него, как мне казалось, не приходилось ожидать ничего подобного.
Все эти люди хотели погубить короля, но действовали они исподтишка и начали с того, что лишили Карла всех его верных соратников. Они обвинили Страффорда в государственной измене и настаивали на его казни. Я была так удивлена, когда услышала об этом, что даже рассмеялась, но очень скоро мне стало не до смеха. Они были очень коварны и забрали такую власть в стране, что противодействовать им стало невозможно.
Моего бедного Карла было не узнать.
– Они обвиняют его в предательстве! – кричал он. – Пим требует расследовать деятельность Страффорда в Ирландии.
– Но это пойдет ему только на пользу! – воскликнула я.
– Они утверждают, что Страффорд намеревался привести сюда ирландскую армию, чтобы нанести удар Англии, – неистовствовал король.
– Но это же чепуха! – в недоумении вскричала я.
– Конечно, чепуха, но они требуют его голову, – негодовал Карл. – Неужели вы не видите, что на самом деле все эти выпады направлены против меня!
Я обняла Карла и, нежно поцеловав, заверила, что мы одолеем всех наших врагов и спасем Страффорда от этих злодеев.
– Мы докажем им, что они неправы, – сказала я. – Пусть это послужит уроком всем тем, кто пытается бороться с королем.
– Милая моя женушка, – ответил он. – Что бы я без вас делал!
Впоследствии я часто вспоминала эти слова, понимая, какая ирония в них заключалась. Теперь-то я знаю, что без меня ему было бы куда лучше. Может быть, ему бы даже удалось сохранить собственную жизнь.
Порывистая, наивная, совсем не разбиравшаяся в английских делах, я бросилась защищать его. Насколько правильнее было бы предоставить ему возможность принимать решения самостоятельно! Дорогой Карл, он был лучшим человеком и супругом на свете! Но правитель, следует честно признать, из него был слабый. Мой муж всегда стремился поступать по справедливости; более того, он верил, что все его деяния исполнены высшей справедливости, ибо он – король. Однако, стремясь к справедливости, он вечно колебался и часто медлил, когда нужно было что-то быстро предпринять, а потом начинал действовать – и порой безоглядно и неразумно.
Мне до сих пор мучительно стыдно вспоминать о событиях последующих месяцев. Будучи глубоко привязанной к Карлу, я любила его скорее материнской любовью, чем любовью пылкой, чувственной женщины. Если бы моя жизнь сложилась иначе, я, должно быть, нашла бы свое счастье в заботе о детях. Но королевских детей всегда отлучают от матери и препоручают опеке многочисленных кормилиц, нянь и гувернанток. Так велит традиция, которой приходится подчиняться. Поэтому-то я и относилась к Карлу, как к собственному ребенку. Особенно тогда, когда ему было так тяжело.
Я старалась сделать все, что было в моих силах, чтобы облегчить его терзания. Я попыталась умиротворить этих непреклонных людей в парламенте, направив им несколько посланий. Принеся извинения за мою церковь в Сомерсет-Хаусе, я написала, что впредь буду осмотрительнее и не стану делать ничего такого, что может вызвать неудовольствие парламента. Зная, что многие не одобряют появление в Лондоне Розетти, я пообещала, что, если палата общин захочет, я устрою так, чтобы его отозвали, и вообще рада буду выслушать любые пожелания. Я унижалась, что было противно моей натуре, и унижение мое усугублялось тем, что круглоголовые оставили все мои послания без ответа.
Меня посетил отец Филипп.
– Почему Его Святейшество не поможет мне? – спросила я. – Ведь большая часть всех наших несчастий – из-за того, что я так ревностно трудилась на благо Святой Церкви.
– Вы же знаете условие Его Святейшества, – напомнил отец Филипп. – Карл должен принять католическую веру. Тогда папа поможет ему.
– Если он это сделает, пуритане его тут же свергнут, – возразила я.
Бедный отец Филипп! Что мог он мне ответить? Я со своей стороны начинала понимать опасность нашего положения. Я пришла к выводу, что мы обязаны показать народу нашу веротерпимость, и одним из способов сделать это было сближение с принцем Оранским.
Некоторое время тому назад он сватал за своего сына нашу дочь Елизавету. И хотя Елизавета была нашей второй дочерью, мы тогда расценили это предложение как неравный брак, унижающий наше достоинство. Принц Оранский был не слишком влиятельным государем, а мы как-никак были правителями великой страны. Я сказала Карлу:
– Говорят, что я была против этого брака, потому что хочу выдать своих дочерей за правоверных католиков.
– Но ведь так оно и есть, моя дорогая, – ответил Карл.
– Разумеется, – кивнула я. – Но принц Оранский так настойчив! Давайте согласимся. Давайте покажем народу, что мы готовы пойти на брак с протестантом. Отдадим Мэри, нашу старшую дочь, за сына принца Оранского.
Карл недоверчиво посмотрел на меня, и по его глазам я поняла, что он оценил мой план.
Королю всегда необходим был человек, на которого он мог бы положиться. Вначале это был Бэкингем, потом Страффорд… Первый был сражен кинжалом убийцы, а второй вот-вот мог угодить под топор палача. У Карла оставалась одна я. Быть может, я была не так умна и проницательна и не обладала большим опытом в решении государственных дел, но никто в мире не был ему так предан.
Он заключил меня в объятия, и это придало мне решимости поклясться самой себе сделать для моего мужа все, что будет в моих силах, как бы к этому ни отнеслись окружающие.
Когда арестовали архиепископа Лода, отец Филипп и Розетти пришли ко мне, чтобы поговорить о путях усмирения пуританского парламента.
– Настало время, чтобы король объявил о своем обращении в католическую веру, – сказали они. – Именно сейчас, когда парламент готов подняться против государя. Если король сделает это, папа поддержит его всеми силами и парламент вынужден будет подчиниться.
– Карл никогда так не поступит, – заявила я тоном, не терпящим возражений. – Он поклялся править страной, храня верность протестантской церкви.
– Клятву можно и нарушить, – заметили мои посетители, – если за спиной у тебя стоит мощная армия. Многие ли из его подданных готовы последовать за ним?
– В любом случае их будет меньше, чем тех, которые выступят против, – уверенно ответила я.
– Тогда пусть он выскажется за веротерпимость, – предложил отец Филипп, а Розетти согласно кивнул, – чтобы каждый мог посещать богослужения в том храме, в каком ему нравится.
– Этого он тоже никогда не сделает, – сказала я. – Я говорила с ним, но убедить не смогла.
– Они уже получили Страффорда и Лода. Кто будет следующим? – спросил Розетти.
– Не знаю! – в отчаянии воскликнула я.
Они оба пришли в ужас, когда услышали о предполагаемом союзе с принцем Оранским, народ же отнесся к этому известию совершенно спокойно, так что я не получила той поддержки, какой ожидала.
Разумеется, принц Оранский с готовностью принял наше предложение, и мы начали готовиться к торжественному бракосочетанию.
Венчание Мэри в иных обстоятельствах очень бы порадовало нас обоих – и меня, и Карла, но сейчас мы были грустны и подавлены. Мария, старшая дочь английского короля, выходила замуж за человека, не равного ей по положению и происхождению. Она не любила его, но с покорностью подчинилась родительской воле и государственной необходимости. Кроме того, со дня на день должен был начаться суд над Страффордом, давно уже томившимся в Тауэре вместе с архиепископом Лодом.
Мы отлично понимали, что предстоящее судилище превратится в схватку между королем и палатой общин. Карл никогда не предавал своих друзей и искренне любил Страффорда, который был верен королю и именно поэтому так ненавистен парламенту.
Карл отправил Страффорду коротенькую записку. Когда он писал ее, я была рядом с ним, и мои слезы и молитвы мешались с его.
«К моему величайшему сожалению, – писал король, – судьба распорядилась таким образом, что мне никогда уже не удастся прибегнуть к Вашей неоценимой помощи. Однако я, Ваш государь и первый дворянин королевства, клянусь, что не оставлю Вас в беде и не позволю им ни убить Вас, ни нанести урона Вашей чести и Вашему состоянию».
Страффорд безусловно знал, что эти отвратительные круглоголовые люди намереваются послать его на плаху, но знал он и то, что только король может подписать ему смертный приговор, и это послание должно было хотя бы отчасти успокоить его.
– Никогда, – сказал мне Карл, – никогда я не отдам его в руки палача!
И вот в Вестминстерском аббатстве состоялся суд. На нем присутствовали все пэры, и лорд-канцлер, который восседал на мешке с шерстью,
type="note" l:href="#n_51">[51]
и многочисленные судьи, и члены палаты общин. Как же претил мне вид этих мрачных людей в их строгих черных одеждах!
Я, король и двое наших старших детей наблюдали за всем из-за шпалеры. Мэри и Карл пришли в аббатство по моему настоянию, ибо я считала, что им обоим следует приобщаться к государственным делам. Маленький Карл был очень серьезен и сосредоточен – он и впрямь овладевал наукой управлять страной, а у Мэри блуждала на лице рассеянная улыбка – кажется, все ее мысли были лишь о предстоящей свадьбе.
День проходил за днем, и каждый из них мы проводили в суде, а вечером возвращались в Уайтхолл. Мы чувствовали, что трагическая развязка неминуема, и я вновь – просто от отчаяния – решила написать римскому папе. Я просила у него денег на подкуп членов палаты общин. Они добивались смерти Страффорда, и я надеялась добиться смягчения приговора. Теперь-то я понимаю, что это была не слишком умная мысль, но тогда я очень устала от бездействия и готова была ухватиться за любую соломинку. Вдобавок мне казалось, что таких негодяев, как эти круглоголовые, подкупить будет нетрудно.
Однако верхом глупости с моей стороны была попытка напрямую договориться с круглоголовыми. Я привлекла к этому делу Люси, которая, как ни странно, была в неплохих отношениях с их предводителем Пимом. Господи, Твои пути воистину неисповедимы! Люси, которую занимали только сплетни и наряды, – и пуритане! Итак, она согласилась привести в Уайтхолл для встречи со мной несколько круглоголовых, предложив воспользоваться для этого покоями одной придворной дамы, которая была в то время в своем поместье. Я полагала, что Люси, возможно, беспокоится о графе Страффорде и верит, что, подружившись с Пимом, сможет освободить его. Это было весьма мудро с ее стороны, ибо Пим обладал определенной властью и влиянием в палате общин, и убедить его в том, что граф не может быть предателем, казалось лучшим способом помочь Страффорду.
И вот поздно вечером я со свечкой в руке пробираюсь одна по темным переходам и коридорам дворца и, содрогаясь от отвращения и презрения, беседую с этими глупыми напыщенными людьми. Они взволнованы и смотрят на меня с плохо скрываемым благоговением, но тем не менее отказываются принять в судьбе Страффорда хоть какое-нибудь участие, невзирая на то, что я прошу их именно об этом.
Я ничего не стала говорить Карлу, потому что он увидел бы тут нарушение всех возможных условностей – и был бы совершенно прав. Мои попытки оказались тщетными, и я сказала об этом Люси, которая согласилась со мной.
Итак, судебный процесс продолжался, и я твердо убедилась в том, что пуритане будут настаивать на казни. Однако у нас на руках была козырная карта, и мы надеялись в нужный момент воспользоваться этим. Карл обещал Страффорду не подписывать смертный приговор и намеревался сдержать свое слово.


В конце месяца в Лондон приехал жених Мэри. Его сопровождало двенадцать судов, которыми командовал известный адмирал ван Тромп. Когда эта эскадра бросила якоря у берегов Англии, Карл направил графа Линдсея приветствовать принца и прислал ему карету, которая и доставила его в столицу. Близ Тауэра в честь жениха был дан залп из ста орудий. Около пяти часов вечера он благополучно прибыл в Уайтхолл.
Карл опасался возмущения черни, которая была возбуждена делом Страффорда и поддерживала парламент в его борьбе с королем. Было бы ужасно, если бы разъяренная толпа напала на наших гостей! Ввиду этого их препроводили во дворец под усиленной охраной, которая внешне выглядела как почетный эскорт.
Принц Вильгельм мне очень понравился. Ему было пятнадцать лет, то есть на пять лет больше, чем Мэри, и он не скрывал, что предстоящий брак его радует. Еще бы! Судьба преподнесла ему настоящий подарок, которым он был всецело обязан плачевному состоянию дел в Англии.
Мэри находилась в Сомерсет-Хаусе, и принц попросил у нас разрешения нанести ей визит. Карл сказал, что мы, разумеется, согласны, но он надеется, что прежде наш гость засвидетельствует свое почтение королеве-матери в Сент-Джеймском дворце.
Принц поклонился и заверил нас, что немедленно отправится туда. Как позже объяснил мне Карл, он намеренно отсрочил встречу Мэри с женихом, полагая, что нам нужно приехать к ней первыми, дабы должным образом все подготовить. Мы с мужем поторопились к нашей дочери и присутствовали при первой встрече жениха и невесты. К счастью, они понравились друг другу, и мне это было очень приятно, поскольку я на собственном опыте знала, как это ужасно, когда тебя выдают замуж за незнакомого и неприятного тебе человека.
– Я молю Бога лишь о том, – сказала я Карлу, – чтобы Мэри была столь же счастлива с Вильгельмом, как я с вами.
Карл несколько растерянно улыбнулся, как это делал всегда, когда я столь откровенно выражала свои чувства к нему, но мои слова его явно растрогали, и он сказал, что присоединит свою молитву к моей.
Церемония бракосочетания проходила в церкви Уайтхолла. Жених в своем красном бархатном костюме с отложным кружевным воротником выглядел весьма привлекательно. На Мэри же было простое платье из серебристой ткани; шею обвивало жемчужное ожерелье. Ее волосы украшала лишь скромная лента, и она олицетворяла собой чистоту и невинность. Я сама выбрала ей этот наряд и осталась довольна им, так как юный Вильгельм рядом с ней казался одетым все же несколько вычурно и безвкусно.
В самой церемонии я не участвовала, ведь она совершалась по протестантскому обряду. Я сидела вместе с матерью и Елизаветой на хорах, откуда мы видели все происходящее как на ладони.
Церемонию проводил епископ Эли, и я с болью в душе вспомнила о Лоде, томящемся в Тауэре архиепископе Кентерберийском, который первый из священнослужителей встретил меня на английской земле.
Задумавшись, я не заметила, что церемония подошла к концу – принц уже надел на палец моей дочери обручальное кольцо.
После бракосочетания в огромном зале Уайтхолла был устроен свадебный пир. Стены этого зала украшали гобелены, изображавшие поражение испанской «Непобедимой армады». Глядя на них, я размышляла о том, как храбро сражались тогда за Англию люди, объединившиеся вокруг своей государыни. Все знали, что королева Елизавета была коварна и жестока, Карла же отличали доброта и мягкосердечие, так почему она сумела сплотить своих подданных, а мой муж – нет?
Когда пир закончился, жениха и невесту, согласно обычаю, препроводили на брачное ложе, но, разумеется, ни о какой свадебной ночи речи не шло, ибо наша Мэри была еще совсем дитя. Пока даже предусматривалось, что она не последует за своим супругом к нему на родину и еще на некоторое время останется дома, с нами.
Мою девочку переодели в ночную рубашку и уложили на роскошную кровать в нашей спальне. Потом вошел принц Оранский в атласном шлафроке – голубом с зеленоватым отливом и отделанном серебром. Он лег подле новобрачной и поцеловал ее. Дети полежали рядом друг с другом с четверть часа, после чего Вильгельм вновь поцеловал Мэри и поднялся.
Праздник кончился. Моя дочь стала принцессой Оранской. Нам же предстояло вернуться к нашим тягостным будням.


В мрачные дни, последовавшие за свадьбой, я постоянно пыталась найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения. И луч надежды блеснул, когда меня посетил Джордж Горинг и рассказал о своем плане, показавшемся мне блестящим.
Джордж Горинг всегда нравился мне. Сын графа Норвика, он был удивительно приятен и мил в общении. К сожалению, он привык вести несколько сумасбродный и распутный образ жизни и потому частенько вынужден был уезжать за границу и проводить там какое-то время – до тех пор, пока не забудется его очередная проделка. Но человек он был открытый и добродушный, так что неудивительно, что в друзьях у него числилось множество людей, среди которых был и лорд Страффорд. Джордж Горинг занимал важный пост в армии, командуя двадцатью двумя ротами и имея чин полковника.
Будучи ранен в одном из сражений, он слегка прихрамывал.
Я обрадовалась, узнав, что он просит у меня аудиенции, и обрадовалась еще больше, услышав то, что он намеревался предпринять.
– Парламент хочет осудить Страффорда, – сказал он, – и тем самым нанести удар по королю.
Я кивнула, соглашаясь с его словами.
– Так неужели же, Ваше Величество, – продолжал этот бравый офицер, примерно равный мне по возрасту, – мы будем сидеть сложа руки и ждать казни нашего несчастного друга?
– Но что же нам остается делать? – в отчаянии спросила я, с надеждой глядя на смельчака.
– Мы должны нанести упреждающий удар, – ответил Горинг. – Пусть армия войдет в Лондон и захватит Тауэр.
Глаза у меня засверкали от радостного возбуждения, и я даже захлопала в ладоши. Наконец-то я услышала как раз то, что так страстно желала услышать. Это был реальный план, который вполне мог осуществиться!
Горинг между тем продолжал излагать продуманный им ход действий. Для начала он хотел получить чин генерал-лейтенанта, и я согласилась, что это необходимо.
– Ваше Величество, – сказал он, – я знаю, что король всегда готов прислушаться к вашим словам. Смею ли я надеяться, что вы изложите мой план государю?
Я горячо пообещала ему это и стала с нетерпением ожидать того часа, когда в моих покоях появится Карл.
Едва он вошел, я сбивчиво начала рассказывать о визите Горинга, но король жестом прервал меня и проговорил:
– Погодите, дорогая. Позвольте мне сообщить вам кое-какие важные новости.
– Конечно-конечно, – ответила я. – Но знали бы вы, какие удивительные известия готова сообщить вам я!
– Я хочу рассказать вам о заговоре, – перебил король мою возбужденную тираду, – в котором участвуют армейские офицеры.
Я подумала, что он собирается говорить о плане Горинга, однако выяснилось, что речь идет совсем о другом. Четыре офицера – причем все они были членами парламента – сообщили королю, что армия так недовольна происходящим судилищем, что готова выступить против палаты общин и вообще против пуритан.
– Господи, да это же чудесно! – воскликнула я. – Но кто же эти люди?
– Их имена вам отлично известны. Это Генри Перси, Генри Уильмот, Уильям Эшбертон и Хью Поллард.
– Но вы забыли упомянуть Джорджа Горинга… – подсказала я.
Король изумленно посмотрел на меня, и я торопливо поведала ему о плане Горинга:
– Этот достойный человек хочет привести с севера войска и занять Лондон. Он намерен захватить Тауэр и освободить Страффорда!
– Значит, еще и Джордж Горинг… – задумчиво пробормотал Карл. Потом он повернулся ко мне, и я увидела радость в его глазах.
– Дорогая, – сказал он, – следовательно, речь идет о двух разных заговорах! Армия на нашей стороне! Наконец-то сквозь тучи, собравшиеся над Англией, начинает пробиваться солнце!
Мы крепко обнялись, а потом отстранились друг от друга и обменялись тревожными взглядами. Мы оба подумали об одном и том же. Не должно быть двух разных заговоров! Заговорщикам надо объединить свои усилия и действовать сообща. Мысль о захвате Тауэра была поистине превосходной, и четырем храбрым офицерам следовало как можно скорее узнать о ней.
– Нам следует свести их! – возбужденно воскликнула я.
– Но надо соблюдать величайшую осторожность, – серьезно проговорил Карл. – Вы же знаете, что за каждым нашим шагом сейчас наблюдают. Ни мне, ни вам нельзя пока встречаться ни с кем из этих пятерых.
– Значит, нам понадобится посредник, – задумчиво сказала я.
– Причем такой, которому мы могли бы всецело довериться, – добавил король. – По-моему, нам надо остановить свой выбор на Генри Джермине.
Я всегда относилась к Джермину с огромным уважением и симпатией. О наших с ним отношениях распускалось множество сплетен, но в них не было и капли правды. Король был отлично осведомлен о том, что Генри всей душой предан мне, и именно поэтому назвал сейчас его имя. Но я не хотела подвергать своего друга опасности.
– Только не Джермин, – твердо ответила я. – Он слишком близок к нам обоим, и за ним следят столь же пристально, как и за нами.
– Но нам же нужен кто-то, кому мы всецело доверяем! – забеспокоился Карл.
– Да, нужен. Но Джермин не подходит на роль посредника, – не сдавалась я.
– А я думаю, что именно он-то и подходит! – упирался мой супруг.
Ранее за этим неминуемо последовало бы бурное объяснение, но теперь ничего подобного не произошло: мы оба слишком остро переживали надвинувшуюся опасность, чтобы ссориться. Да, я нуждалась в Генри Джермине. Неизменно улыбчивый и остроумный, он действовал на меня успокаивающе. Однако в конце концов я согласилась с доводами мужа, и мы решили, что Генри встретится с обеими группами заговорщиков и попытается убедить их выступить сообща. Мой любимец охотно взялся выполнить это поручение, но, когда через какое-то время он пришел ко мне, я увидела, что он чем-то весьма обеспокоен.
– Горинг оказался очень честолюбивым человеком, – сказал Генри. – Между тем король склоняется скорее к плану Перси и Уильмота. Последний открыл мне, что подумывал о захвате Тауэра, но пришел к выводу, что замысел трудно осуществить, а если это сорвется, то сорвется и все остальное. Горинг же им недоволен. Он непременно хочет встать во главе заговора, а Уильмот видит в этой роли себя.
– Ох уж эти мелкие раздоры! – воскликнула я. – В такое время все обязаны забыть о личных амбициях.
Мне показалось, что заговорщики так и сделали. Горинг уступил Уильмоту и отбыл в Портсмут, чтобы заняться там необходимыми приготовлениями, о которых они договорились.
Тем более поразили меня дурные вести, которые принесла мне Люси. Она была очень хорошо осведомлена обо всем, и я многое узнавала от нее, хотя сама не пускалась с ней в откровенности, выполняя волю Карла. В тот день я уже по лицу ее сразу поняла, что произошло нечто ужасное.
– Что случилось? Что случилось? – спросила я.
– Раскрыт заговор в армии, – ответила Люси. – Они намеревались двинуться на Лондон и захватить Тауэр.
Мое сердце тревожно забилось, а щеки покрылись бледностью.
– Что?.. Заговор? – произнесла я прерывающимся голосом.
– Да. Против парламента. В нем замешаны Уильмот и Перси.
– Не может быть! – воскликнула я.
– Это решит судьбу Страффорда, – печально заметила Люси.
– При чем же здесь Страффорд?! Он-то к этому заговору явно непричастен! – искренне удивилась я.
– Но он тоже против парламента, – сказала Люси.
– Я… я не понимаю! – запинаясь, вскричала я.
– Джон Пим произнес в палате общин речь, – сообщила фрейлина. – Он знает все до мельчайших подробностей; у него есть даже список заговорщиков.
«Неужели мы никогда не победим?» – подумала я. Следующая моя мысль была о Генри Джермине, которого я позволила втянуть в это дело. Их всех объявят государственными изменниками – а уж я-то знала, какая кара полагается за измену. От страха за Генри я едва не лишилась чувств. И тут в дверях появился стражник.
– Ваше Величество, – сказал он с необычной почтительностью, – я получил приказ никого не выпускать из дворца.
– Это относится и к королеве? – с иронией осведомилась я.
– Мне было сказано: никого, Ваше Величество, – повторил стражник.
– Молодой человек, – проговорила я. – Я – дочь короля Генриха IV, великого монарха Франции. Он никогда не бежал от опасности! Не собираюсь делать этого и я.
Стражник смущенно потупился и пробормотал, что обязан подчиняться приказам старших офицеров.
– Я не осуждаю вас, – промолвила я. – А вот ваши начальники ответят за все!
Сама же я думала лишь об одном: надо немедленно сообщить о том, что происходит, Генри Джермину! Он должен как можно скорее скрыться – естественно, со всеми остальными заговорщиками. Мне удалось тайно переправить ему письмо, и я с облегчением узнала, что он уже покинул Лондон и мчится в Портсмут, чтобы предупредить обо всем Горинга. Им не оставалось ничего другого, как покинуть страну, а из Портсмута уплыть было проще простого.
Я в это время оставалась в Уайтхолле, но видела, что мое пребывание там становится все более опасным. Лучше всего мне было бы тайно уехать и отправиться в Портсмут. Если бы я смогла попасть туда и переправиться оттуда во Францию, то сумела бы встретиться с братом; возможно, мне удалось бы достать денег и собрать армию, которая поспешила бы на помощь Карлу.
Думаю, что я без труда могла бы уехать, поскольку стражу вскоре сняли. Я собрала свои драгоценности и кое-какие вещи и распорядилась приготовить экипаж, но в тот момент, когда я уже стояла на пороге, во дворец прибыл французский посол. Увидев, что я собралась в путь, посол неодобрительно покачал головой.
– Сейчас Ваше Величество не может уехать! – воскликнул он. – Это было бы ужасно.
– А как я могу оставаться здесь?! – вознегодовала я. – Народ все время выступает против меня. Это небезопасно для меня… моей матери и моих детей.
– И тем не менее ваш отъезд теперь стал бы самым худшим шагом из всех возможных, – пытался остановить меня французский посол. – Вы знаете, что происходит?
Я закрыла лицо руками.
– Я знаю только одно: все, что мы делаем, кончается катастрофой, – упавшим голосом промолвила я. – Я должна уехать. Я должна найти деньги и людей и спасти короля.
– Ваше Величество, о заговоре военных сообщил парламенту Джордж Горинг, – внезапно сообщил посол ужасную новость.
– Джордж Горинг! Нет! Этого не может быть! – возмущенно воскликнула я.
– Но это именно так. Он хотел возглавить его, повздорил из-за этого с Уильмотом и, желая отомстить, выдал заговорщиков, – пояснил де Монтрой.
– Я не могу в это поверить! – возражала я, уже понимая, что произошло самое худшее – предательство.
– Верите вы, Ваше Величество, или нет, это правда, – вздохнул посол. – Заговорщики бежали во Францию. Мне рассказал об этом сам Горинг. Он позволил Джермину спастись… Тот приехал, чтобы предупредить его и сказать, что заговор раскрыт, не зная, что Горинг – предатель. Джермин умолял его немедленно бежать. Горинг мог арестовать Джермина на месте, но, видимо, у него хватило совести не делать этого.
– И Джермин?.. – с беспокойством спросила я.
– Сейчас он в безопасности и находится на пути в Рим, – ответил посол.
– Благодарю Тебя, Господи! – я сложила руки, устремляя взор на распятие.
– Ваше Величество, вы знаете, что говорят о вас и о Джермине? – внезапно спросил посол.
– Я знаю, что нет таких грязных и лживых слухов, которых не распускали бы обо мне в этой стране, – гордо выпрямившись, ответила я.
– Люди считают Джермина вашим любовником, – не заботясь о приличиях, произнес посол. – Если вы сейчас решите бежать и присоединитесь к нему и другим заговорщикам, то предположения превратятся в полную уверенность.
– О, будь они прокляты! – воскликнула я. – Как они смеют?!
– Они смеют очень многое, – сурово проговорил Монтрой, – и я умоляю вас – не давайте им больше повода так думать! Некоторых ваших фрейлин допросили – и они рассказали о ночных беседах, которые вы вели с членами парламента.
– Я лишь хотела убедить их помочь графу Страффорду! – оправдываясь, воскликнула я.
– Поступки королевы, – назидательным тоном произнес французский посол, – которая в полночь встречается с разными мужчинами, могли быть истолкованы весьма превратно.
– Я никогда не слышала подобной чепухи! – Я начинала злиться, отчего все повышала и повышала голос. – Я всегда была преданной супругой и верной подданной короля!
– Нам это известно, Ваше Величество, и те, кто хорошо вас знает, не сомневаются в этом. Но королева не только должна быть безупречной; она обязана и выглядеть таковой, – изрек посол. – Ваше же поведение едва ли можно назвать благоразумным.
– Сейчас не время проявлять благоразумие! – в ярости возразила я. – Нужно действовать! О, почему все оборачивается против меня!
– Это неправда, – спокойно произнес де Монтрой. – Как посол вашего брата я нахожусь здесь для того, чтобы помогать вам, и лучшее, что я могу сделать, – это говорить вам правду.
Он добился своего. Я поняла, что должна остаться во дворце, по крайней мере – еще на некоторое время.
В тот же самый день пришли и другие вести. Они тоже стали следствием раскрытия заговора в армии. Страффорд был признан виновным – кроме всего прочего и в том, что пытался привести из Ирландии отряды, которые стали бы воевать против Англии.
Он был приговорен к смертной казни.


Я знаю: все осуждали Карла за то, что случилось потом; и еще я знаю, что у него не было другого выхода.
Что за ужасные были дни! Они стали началом нашего конца.
Король прибыл в Уайтхолл. Еще никогда не видела я мужа таким подавленным и несчастным. Он мог думать только о Страффорде. Карл любил этого человека, да и я была очень привязана к нему. Никто из нас не мог смириться с той участью, которая его ожидала.
– Он не должен умереть! – снова и снова повторял Карл. – Я обещал ему, что он не погибнет.
– Вы – король, – напомнила я мужу. – Вы можете отказаться подписать смертный приговор, и тогда никто не посмеет казнить Страффорда. Помните: вы все еще венценосец, хоть эти презренные пуритане и делают вид, что это не так.
– Да, – твердо проговорил король, – я не подпишу смертного приговора.
Лондон горел желанием увидеть, как голова Страффорда скатится с плеч. Почему простые люди так любят подобные зрелища? Может быть, потому, что те, кому они завидовали прежде, теперь могли завидовать им, поскольку эти жалкие безродные бедняки сохраняли хотя бы жизнь? Возможно. Но в любом случае толпа жаждала крови Страффорда.
Отовсюду до нас доходили самые разные слухи. В Лондоне вдруг заговорили о том, что французский флот захватил острова в проливе Ла-Манш. Чернь тут же принялась проклинать меня… и мою мать. Бедная матушка, какую же ошибку она совершила, решившись на приезд в Англию!
Та ночь в растревоженном слухами городе была одной из самых ужасных ночей в моей жизни. Крики и вопли толпы могли вогнать в дрожь даже самого храброго человека. Это был рев обезумевших людей, которые, подобно своре гончих псов, жаждали растерзать свою жертву. В этом их порыве не было никакого смысла, не было вообще ничего, кроме желания причинить боль тем, на кого они решили напасть.
Отвратительные сплетни обо мне, дикие обвинения в адрес такого достойного человека, как король, ненависть к Страффорду, вся вина которого заключалась лишь в том, что он был верным слугой своего государя и своей страны, – всем этим обезумевшие мужчины и женщины оправдывали охватившую их жажду крови и разрушений. Если бы эти люди могли хоть на миг остановиться и задуматься, то они сразу поняли бы, как они неправы. Но они сбросили с себя тончайший покров цивилизации, и на свободу вырвались их дикие инстинкты – как звери во время охоты в джунглях. Но чернь была хуже зверей… Те охотятся для того, чтобы добыть себе пищу, толпой же двигало исключительно желание отомстить господам, которые, по ее мнению, всю жизнь купались в роскоши и наслаждались жизнью. Как я ненавидела этот сброд! Слабоумные, немытые, завистливые отбросы человеческой расы.
Они устраивали шумные сборища у ворот Уайтхолла. До меня смутно доносились крики: «Справедливости! Смерть ему, смерть!»
Справедливости! О какой справедливости могла идти речь, если на эшафот пытались отправить такого прекрасного человека, как граф Страффорд?! Смерть? Да. Эти люди требовали крови. И Страффорд должен был первым утолить их чудовищную жажду. Они были подобны голодным волкам, преследующим повозку. Бросьте нам Страффорда, чтобы мы могли растерзать и сожрать его. Это нас остановит… на какое-то время.
Католики собирались в моей часовне, чтобы помолиться, ибо в ярости толпы они видели нечто большее, чем просто злобу на Страффорда. Слишком часто выкрикивала чернь мое имя… Естественно, мои приближенные были встревожены. Некоторые складывали свои ценности в дорожные сундуки и пытались пробраться на побережье. Я отправила посланца к Пиму, лидеру палаты общин, и попросила у него защиты. В этом мне помогла Люси. Она продолжала притворяться, будто дружит с Пимом, и ему, конечно же, льстило внимание столь прекрасной придворной дамы. Я же, зная о ее отношениях со Страффордом, очень сочувствовала ей, понимая, как она, бедняжка, сейчас страдает… Ответ Пима сводился к тому, что мне, скорее всего, придется покинуть страну, ибо он не видит иного способа обеспечить мою безопасность.
Карл прибыл в Уайтхолл. Народ ненавидел короля не так сильно, как его советников. Если бы он подписал смертный приговор Страффорду, то толпа даже встретила бы государя радостными воплями.
Карл совершенно потерял голову.
– Что мне делать?! – кричал он. – Страффорд преданно служил мне. Он был моим другом… моим лучшим другом. Я обещал ему, что никому не позволю причинить ему зла!
Мы крепко обнялись, и король погладил меня по голове.
– Плохо наше дело, – пробормотал он, – и меня угнетает, что я втянул во все это вас.
– Вы принесли мне только счастье, – прошептала я. – Всегда помните об этом!
Потом мы сели рядом, взявшись за руки и пытаясь успокоить друг друга.
– Что бы ни случилось, – сказал Карл, – нам с вами было даровано такое счастье, которое удается познать лишь немногим.
Это была правда, и это было чудесно. Ведь даже в тот миг, когда за воротами бесновалась разъяренная толпа, мы все равно чувствовали себя почти счастливыми, поскольку были вместе.
Неожиданно снаружи воцарилась тишина, и Карл послал одного из стражников узнать, в чем дело. То, что рассказал вернувшийся солдат, заставило меня содрогнуться от ужаса. Кто-то в толпе крикнул, что главной злодейкой является моя мать. С тех пор как она приехала в Англию, на страну посыпались беды и несчастья. Коварная итальянка сумела даже испортить погоду!
– Идем в Сент-Джеймс! – завопила толпа.
Я закрыла лицо руками. Мне очень хотелось, чтобы она покинула наше королевство, но она была моей матерью, и я продолжала любить ее. Я не могла вынести мысли о том, что разъяренный сброд может оскорбить ее и унизить. Верно, она во все вмешивалась, хотела сделать из моих детей католиков, настаивала на том, чтобы людей, выступавших против меня, жестоко наказывали, и, возможно, я в какой-то мере находилась под ее влиянием. Она открыто демонстрировала свою приверженность к католической церкви и презрение к протестантам, она часто забывала, что всего лишь гостья в этой стране и стоит Карлу кучу денег, которые тот расходовал на ее содержание, поскольку сама за себя платить она не могла. И тем не менее она оставалась моей матерью.
И вместе с нею в Сент-Джеймсе были мои младшие дети. С нами в Уайтхолле находился только принц Карл, Мэри же пребывала в Сомерсет-Хаусе.
Как же долго тянулась та ночь. Казалось, ей не будет конца. Мы с королем молча сидели рука об руку. Оба мы были страшно измучены, но заснуть не могли.
Утром к Карлу пришло несколько епископов.
– Ничего нельзя сделать, остается только подписать смертный приговор, – заявили они. – Народ требует казни Страффорда.
– Я не могу на это пойти, – ответил Карл. – Я дал ему слово…
– Ваше Величество, – промолвил один из епископов, – сейчас не время думать о чувствах. Нужно действовать! Пусть лучше умрет один человек, чем погибнут тысячи.
– Тысячи… – эхом откликнулся Карл.
– Люди разгневаны, – сообщил второй священнослужитель. – И боюсь, что прежде всего ярость их обрушится на вас.
– Моя жена!.. Мои дети!.. – закричал Карл в отчаянии.
– Ваше Величество, все они сейчас в опасности, – подтвердил епископ. – Однако толпа жаждет крови Страффорда. Он является символом всего, что ей так ненавистно. Если вы не пожелаете подписать смертного приговора, то выступите против парламента, принявшего решение казнить этого человека. Отказ подписать приговор явится прямым вызовом парламенту.
– И я действительно брошу им такой вызов, – угрожал Карл. – Я не подпишу приговора, лишающего жизни человека, который не сделал мне ничего дурного, а наоборот, преданно служил мне и был моим лучшим другом.
Епископы были явно напуганы.
– Мы боимся возможных последствий. Толпа ворвется во дворец. Королева… – Они мрачно посмотрели на меня. – Люди все время поносят королеву.
Я взглянула на мужа и увидела неприкрытый ужас в его глазах. Карл испугался за меня и за детей.
– Дайте мне время… время… – пробормотал он, и я поняла, что король дрогнул.
Епископы ушли, и Карл повернулся ко мне.
– Что же мне делать?! – в отчаянии воскликнул он. – Вы в опасности. И наши дети…
– Карл, вы не должны думать обо мне, – гордо вскинув голову, заявила я. – Вам нужно поступать так, как вы считаете правильным.
– Но как я могу не думать о вас? – взволнованно возразил король. – Я должен что-то предпринять… Что угодно, только бы вас не коснулся весь этот ужас!
Потом мы нежно поцеловались и долго сидели молча. Решимость Карла бороться с парламентом явно начала ослабевать. Да, теперь король склонялся к тому, чтобы отдать врагам своего лучшего друга, но не из-за страха за самого себя – Карл был самым храбрым человеком на свете, а потому, что с ужасом думал о той участи, которая могла постичь меня и детей. Подозреваю, что мы оба вспоминали о том, сколько английских королев было обезглавлено… Но судьба моя могла быть еще ужаснее: если бы я попала в руки толпы, то она растерзала бы меня, прежде чем судьи успели бы вынести мне приговор.
А потом к нам пришел наш сын. Он был очень мрачен, так как прекрасно понимал, что происходит. Юный Карл всегда был не по годам развитым ребенком. Он вопросительно посмотрел на отца, и король сказал:
– Они жаждут крови Страффорда. Как я могу принести в жертву человека, который так преданно служил мне?
Принц серьезно посмотрел на нас обоих, и я подумала, как строго и по-королевски он выглядит – высокого роста, решительный и властный. А ведь ему было всего лишь одиннадцать лет! Но уже в этом возрасте он держался как истинный монарх. Из-за темных, немного мрачных глаз лицо его казалось проницательным и мудрым. Да, не принимать в расчет этого мальчика не мог уже никто.
– Сын мой, вы должны отнести мое послание в палату лордов, – сказал король. – Я хочу воззвать к их чувству справедливости. Это будет наша последняя попытка спасти графа Страффорда.
Юный Карл охотно согласился сыграть свою роль в этой драме, и мы с королем потратили целый вечер, сочиняя письмо, которое принцу предстояло отнести в парламент. Я была уверена, что мой сын привлечет там к себе должное внимание и вызовет всеобщие симпатии – хотя бы благодаря своей молодости.
Утром юный Карл облачился в торжественные одежды и занял свое место в палате лордов. Я слышала, что появление принца вызвало живой интерес, и могу себе представить, какое впечатление произвело на всех то королевское достоинство, с которым держался этот одиннадцатилетний мальчик.
Он передал собравшимся послание короля. Если бы дело не зашло так далеко, то, возможно, послание это возымело бы ожидаемое действие и помогло бы сохранить жизнь графа Страффорда…
Но было уже слишком поздно, и наша последняя попытка спасти нашего друга окончилась полным крахом.
Король был глубоко тронут, получив письмо от самого Страффорда. Граф понимал, насколько высоки ставки в этой игре. Возможно, он осознавал это даже лучше, чем мы с Карлом. Страффорд видел, что идет яростная борьба между королем и парламентом и что еще есть время спасти страну от гражданской войны. Парламент принял решение казнить его, Страффорда, и если король не согласится утвердить приговор, то чернь поднимется против государя и попытается уничтожить все, что стоит за монархией. Страффорд не мог не понимать всего этого – и как преданный слуга своего короля и своей страны освободил государя от прежней клятвы.
Карл расчувствовался, но, думаю, письмо это помогло ему принять трудное решение. Весь следующий день улицы были забиты толпами. Они осаждали Уайтхолл и Сент-Джеймс. Положение становилось все более угрожающим.
Я продолжала умолять Карла не сдаваться, но теперь понимала, что если он не уступит, то это может означать конец для всех нас. Я думала о своей матери, о детях, о самом короле… и мой здравый смысл подсказывал мне, что Страффорд должен умереть.
Карл был вне себя от горя. Он дал слово Страффорду, но тот освободил его теперь от этого обещания. Хотя в душе Страффорд, конечно, верил, что король никогда не согласится на его казнь.
– Вы сделали все, что могли, – сказала я Карлу. – Никто не смог бы сделать большего.
Король кивнул.
– Но я дал слово! Возможно… Я обязан сдержать его, – вновь запротестовал Карл.
– Но какой ценой?! – воскликнула я. – Наши дети… Я…
– О нет, не говорите так, – взмолился он, – я не переживу, если с вами что-нибудь случится.
– Карл, мы должны прислушаться к голосу разума, – сурово изрекла я. – Я очень хорошо отношусь к Страффорду. Я знаю, что он был нашим самым преданным другом… но слишком много жизней поставлено на карту.
Король обнял меня. Сейчас он был спокоен; лицо его окаменело, но я знала, что он думает обо мне и о детях.
Потом он медленно произнес:
– Другого выхода нет. Я должен подписать приговор.


Казнь Страффорда была назначена на завтра – на двенадцатое мая.
Никогда не забыть мне этого дня! Карл настоятельно хотел знать, как повел себя Страффорд, когда услышал, что Карл подписал ему смертный приговор.
Муж мой так никогда и не смог избавиться от чувства вины и этих горьких воспоминаний. Я уверена, что до последних минут своей жизни он думал о Страффорде, – и перед мысленным взором короля то и дело возникало лицо человека, узнавшего, что государь его предал. А ведь Карл отчаянно пытался спасти своего друга. Свою подпись под смертным приговором король считал гнусным предательством и не желал воспринимать иначе, хотя я изо всех сил старалась убедить его в том, что ему не в чем винить себя. Ведь Страффорд сам советовал ему поступить именно так!
Но королю рассказали, что, выслушав приговор, Страффорд пробормотал:
– Никогда не доверяйте принцам!
Несчастный, он был так измучен! Не столько страхом за себя, сколько за свою семью.
Страффорд написал письмо Лоду, который тоже томился в Тауэре, и попросил архиепископа подойти к окну и благословить его, когда он будет проходить мимо. Лод так и сделал, а потом потерял сознание и рухнул на пол в тот миг, когда Страффорд всходил на эшафот возле башни Тауэра.
Посмотреть на казнь собрались толпы людей, и когда Страффорд поднял руку и обратился к ним, на площади воцарилось напряженное молчание.
Многие пересказывали нам потом слова Страффорда, и суть их сводилась к следующему:
– Я всегда верил в то, что парламент в Англии – преданный слуга монархии и нации, пекущийся лишь об одном – о том, чтобы государь и его народ жили мирно и счастливо. Не позволяйте же, чтобы первые строки гимна счастью народному были написаны кровавыми буквами!
Таков был завет Страффорда, но народ не внял ему.
Страффорд встретил смерть спокойно, как и подобает благородному человеку; он не дал завязать себе глаза и попросил немного времени, чтобы молча помолиться. Страффорд пообещал, что, закончив разговор с Богом, он поднимет руку – и тогда палач может браться за топор.
Так умер наш друг.
В тот день закончились его земные горести и беды.
Наши же только начались…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Сама себе враг - Холт Виктория


Комментарии к роману "Сама себе враг - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100