Читать онлайн Сама себе враг, автора - Холт Виктория, Раздел - РАЗЛАД В КОРОЛЕВСКИХ ПОКОЯХ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сама себе враг - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сама себе враг - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сама себе враг - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Сама себе враг

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

РАЗЛАД В КОРОЛЕВСКИХ ПОКОЯХ

Воскресным вечером, в семь часов, я ступила на английскую землю. Меня встречало несколько дворян; был сооружен временный мост, так что я легко смогла сойти на берег. Таково, объяснили мне, было распоряжение короля, с нетерпением ожидавшего вестей о моем прибытии. Сам он находился сейчас в Кентербери,
type="note" l:href="#n_31">[31]
неподалеку от Дувра.
Мне хотелось знать, почему король не в Дувре, и я бы обязательно спросила об этом, если бы говорила по-английски. Мне было обидно, что супруг не явился встречать меня, но я не решилась говорить об этом через переводчика.
Мне сказали, что немедленно пошлют в Кентербери гонца с вестью о моем прибытии, и через час король будет здесь.
Я заявила – довольно надменно, как отметила потом Мами, – что я слишком устала, чтобы принимать нынешним вечером кого бы то ни было. Путешествие оказалось чрезвычайно утомительным, и мне необходимо поесть и отдохнуть.
Мне ответили, что все будет, как я пожелаю, и мы сразу же отправились в замок, где мне предстояло провести ночь.
Замок стоял неподалеку от берега, и я возненавидела это сооружение с первого взгляда. Замок был мрачен и совсем не похож на Лувр, Шенонсо, Шамбор… на те дворцы, к которым я привыкла. Когда же под ногами у меня заскрипели голые доски, я полностью ощутила все убожество своего временного пристанища.
Я сказала, что без промедления удалюсь в свои покои, поскольку больше всего нуждаюсь в отдыхе. Возможно, моей фрейлине и мне потребуется легкий ужин. Я ясно дала понять, что до утра не желаю никого видеть.
По крайней мере, англичане изо всех сил старались мне услужить и немедленно препроводили меня в мою комнату. Увидев ее, я задохнулась от ужаса. На стенах, правда, висели гобелены, но они были выцветшими и пыльными. Мами подошла к ложу и пощупала его. Оно было жестким и все в буграх. Я никогда не видела ничего подобного ни в одном из наших замков или дворцов. И эту комнату приготовили для королевы Англии!
– Не обращайте внимания, – ласково сказала мне Мами. – И не сердитесь. Потом вы все обустроите по своему вкусу. Но пока придется мириться с тем, что есть…
– Может, они не хотели моего приезда? – спросила я, с ужасом оглядывая обшарпанную комнату.
– Конечно же, хотели, – успокаивающе заверила меня Мами. – Но вы должны помнить, что они живут совсем не так, как мы. По сравнению с нами они – просто варвары.
– А как же герцог Бэкингем и граф Голланд? В элегантности они не уступают французам, – сказала я.
– Возможно, их замки – другие. Но не думайте сейчас об этом. Нам надо отдохнуть. Утро вечера мудренее… А потом, в свете дня все выглядит иначе… – убеждала меня Мами.
– Сомневаюсь, что это место когда-нибудь будет выглядеть лучше, – подавленно проговорила я. – Оно станет еще хуже, когда солнце высветит все его уродства.
Но Мами, как обычно, успокоила меня. Мы немножко поели, а затем она уложила меня в постель.
Но, несмотря на усталость, я никак не могла заснуть. Возбуждение, от которого я трепетала во время свадебных торжеств, теперь улеглось, и на смену ему пришли мрачные предчувствия.
И все-таки Мами была права. Днем я действительно почувствовала себя лучше. Солнечный свет хоть и изобличил плачевное состояние полога на кровати, но озарил темные углы и разогнал тени, которые так пугали меня прошлой ночью.
Завтрак подали в комнату, но стоило нам с Мами приняться за еду, как вошел слуга.
Почтительно поклонившись, он произнес:
– Простите за вторжение, Ваше Величество, но король только что прибыл из Кентербери и желает сообщить, что ждет встречи с вами.
Я вскочила. Я увижусь с ним без промедления! Этой минуты я ждала с тех самых пор, как взглянула на его портрет и узнала, что стану женой этого человека.
Мами встревоженно посмотрела на меня и посоветовала не проявлять чрезмерной импульсивности. Я улыбнулась.
– Он мой муж, – напомнила я Мами, – и, естественно, я горю желанием встретиться с ним.
Она привела в порядок мои волосы и пригладила одежду.
– Вы выглядите восхитительно, – прошептала Мами, поцеловав меня.
Затем я спустилась по лестнице в зал.
Я сразу узнала человека, стоявшего внизу, и быстро двинулась к нему, собираясь опуститься перед ним на колени и сказать, как меня учили, что я приехала в страну Его Величества, чтобы стать преданной и покорной его супругой… но слова не шли с языка, из-за душевного волнения мне отказал голос, и, когда король подхватил меня на руки, из глаз у меня хлынули слезы.
Карл был очень нежен. Он достал свой платок и вытер мне глаза; затем он поцеловал меня в лоб и в мокрые от слез щеки… и не один раз, а несколько.
– Ну почему, – ласково произнес он по-французски, поскольку я не знала английского, – почему мне приходится целовать вас плачущую? Вы должны бы знать, что находитесь не среди чужих людей и не в стане врагов. Вас привел ко мне сам Господь Бог, а разве Он не наказал вам оставить своих родных и прильнуть сердцем к мужу своему?
Я кивнула в знак согласия.
– Ну вот и хорошо, – тихо промолвил король. – Все хорошо… Что касается меня… то я буду для вас не столько господином, сколько нежным и преданным слугой, и постараюсь сделать вас счастливой.
Я решила, что ни один муж не смог бы найти более добрых слов, и почувствовала себя лучше.
– Сейчас мы сядем и немного поговорим друг с другом, – предложил он. – Вы узнаете меня и поймете, что наш брак должен не печалить вас, а, наоборот, радовать.
Он взял меня за руку и, отведя к окну, сел сам и усадил меня рядом.
Наконец я смогла взглянуть на своего супруга. Он был среднего роста, и я успокоилась: рядом с ним я явно не буду казаться коротышкой. Карл был не так красив, как на миниатюре, но на него приятно было смотреть. Однако в глазах у него застыла грусть, которой не было на портрете и которая слегка встревожила меня.
Возможно, я была немного разочарована обликом супруга, но его доброта меня покорила, и я утешилась. Моя же внешность явно не обманула ожиданий короля, и он взирал на меня с откровенным восторгом. Меня многие считали привлекательной, и я очень надеялась, что король думает так же.
Вероятно, мой портрет преуменьшил мою привлекательность. Ведь, по словам Мами, тайна моего обаяния крылась в моем веселом нраве, и мне пришло в голову, что если бы король почаще улыбался, то казался бы куда красивее. В эти первые полчаса от меня не ускользнула его явная склонность к меланхолии.
Он сказал, что мы отправимся в Кентербери днем, но немного попозже – и проведем ночь там. Он был в Кентербери, когда услышал о моем прибытии. Немедленно выехав, он примчался ко мне за полчаса. Такая быстрота казалась немыслимой и свидетельствовала о его страстном желании быть поскорее рядом с невестой.
– Вы должны представить мне тех, кто сопровождал вас, – сказал он. – А я представлю вам англичан.
– Полагаю, я буду допускать ошибки, – ответила я. – Здесь все не так, как во Франции, и я даже не знаю вашего языка.
– Вы быстро научитесь, – заверил меня Карл.
– Если я совершу ошибку, вы должны мне на нее указать, – попросила я.
Он улыбнулся очень печально и ласково. Мне хотелось, чтобы он хоть немного пошутил, завел со мной легкую беседу… Но это, разумеется, было совершенно не в его духе. И я решила, что вряд ли есть на свете человек, более не похожий на меня, чем мой муж.
Он подал мне руку, и я встала. Я доходила ему до плеча, однако поймала на себе его слегка недоверчивый взгляд. Карл, наверное, посчитал, что я не кажусь совсем крошечной из-за высоченных каблуков. Очевидно, до него дошли несколько преувеличенные слухи о моем маленьком росте.
Я сразу же решительно заявила:
– Каблуки у меня низкие.
В подтверждение этого я приподняла юбки и выставила из-под них ногу.
– Я твердо стою на земле и не нуждаюсь в искусственных подпорках, чтобы казаться выше. Такой уж у меня рост… ни больше, ни меньше!
Король нежно поцеловал мне руку.
– Вы прекрасны, – сказал он. – Думаю, брак наш будет счастливым.
Но я еще не была уверена в этом. Я, как и мои спутники, почти ничего не знала об Англии, но уже была поражена тем, что англичане поселили свою королеву, пусть даже на одну ночь, в этом убогом старом замке. А мой муж Карл? В нем совсем не было жизнелюбия – не то что в его соотечественниках герцоге Бэкингеме и графе Голланде. Король был слишком уж серьезным, и я сомневалась, стоит ли этому радоваться.
Я представила ему своих спутников, а он в ответ представил мне тех, кому поручил сопровождать меня. Все это прошло довольно гладко, и неприятности начались только с прибытием кареты, в которой мы должны были отправиться в Кентербери.
Я шла рядом с Карлом, а за нами следовала Мами, поскольку я приказала ей держаться поблизости и не выпускать меня из виду.
– Я хочу, чтобы ты всегда была неподалеку, – сказала я, – пока мне не удастся привыкнуть к этим людям.
– Не беспокойтесь, – ответила она. – Я всегда буду рядом.
Экипаж короля ждал нас, и Карл подал мне руку, помогая сесть в карету. Я устроилась на подушках, и Мами села рядом со мной. Король уставился на нее, как громом пораженный. – Мадам, – промолвил он, – пожалуйста, покиньте королевский экипаж.
Мами побледнела, а я не могла поверить своим ушам. Дома старшая фрейлина всегда ездила с моей матерью, а главный камергер – с королем.
Мами неуверенно привстала, но я закричала:
– Она поедет со мной!
– Ей не место в моем экипаже, – возразил король.
Мами бросила на меня умоляющий взгляд и приготовилась выйти из экипажа, но я вцепилась ей в юбку и не выпускала из кареты. Я никогда не умела обуздывать свой нрав и сейчас готова была вспылить. Для меня было отчаянно важно, чтобы Мами ехала в экипаже. Карл должен понять, что она значит для меня. Нет, я не позволю оскорблять ее подобным образом!
Бедная Мами! На этот раз она не знала, что делать. Король свирепо смотрел на нее, веля ей выйти, а я крепко держала ее за юбки и приказывала остаться.
Я твердо посмотрела на моего мужа, и, должно быть, в моих глазах читалось презрение – и даже более того, ненависть. Он ответил мне холодным взглядом, в котором, однако, заметно было некоторое смущение.
– Если моя фрейлина не поедет со мной, – дерзко заявила я, – то я тоже никуда не поеду.
– Она отправится с вашей свитой, – возразил король.
– Она – мой близкий друг. Она всегда ездила со мной в моей карете и поедет теперь, а ежели нет, то я останусь в этом грязном старом замке, пока не смогу вернуться в свою страну.
Это был дикий вздор. Будто бы я могла вернуться! Будто такое было допустимо! Я целиком и полностью принадлежала этому мужчине с ледяными глазами, и в тот момент я ненавидела его. Но в гневе я никогда не грешила особой логикой. Мами не раз укоряла меня за это.
Король побелел от гнева. И это в первый день нашей встречи! Я знала, что подобный инцидент не предвещает ничего хорошего в будущем. В карете воцарилась глубокая тишина. Граф Голланд в растерянности наблюдал за нами, в то время как на губах герцога Бэкингема играла еле заметная усмешка. У меня появилось ощущение, что он наслаждается моим первым конфликтом с мужем.
Я свирепо уставилась на короля. Позже Мами утверждала, что я напоминала дикую кошку и готова была вцепиться мужу в волосы. Глаза мои горели, а слова сыпались с такой скоростью, что многие англичане не поняли, о чем я говорю, и это, возможно, было к лучшему.
Думаю, со мной случилась небольшая истерика. У меня бывало такое при приступах ярости, хотя внешне проявлялось слабо. Я и сама пугалась, когда позволяла гневу овладевать собой.
Карл вышел из кареты. Я подумала, что он собирается вытащить оттуда Мами, поэтому изо всех сил вцепилась ей в юбки. Мами умоляюще посмотрела на меня и еле слышно прошептала:
– Пустите меня. Мы должны прекратить эту сцену…
Но я ее не отпустила. Я чувствовала, как горячие злые слезы наворачиваются мне на глаза, однако не хотела, чтобы слезы эти потекли по щекам. Я дрожала, но была полна решимости настоять на своем. Если Мами покинет экипаж, горячо убеждала я ее, то и я выйду вместе с ней.
К королю приблизилось несколько его министров. Они окружили Карла, и послышался бесконечный шепот. Мне казалось, что прошел уже целый час, хотя на самом деле все это длилось минуты две-три – не больше.
Затем окружавшие короля люди расступились, и Карл шагнул в карету. Несколько секунд я с тревогой ждала, что же за этим последует. Он сел рядом со мной и знаком указал Мами на противоположное сиденье, куда она и перебралась. Затем карета, наконец, тронулась с места.
Минут пять я ликовала. Я победила! Но затем я заметила, каким взглядом король смерил Мами, и у меня появилось дурное предчувствие. На лице у короля была написана непримиримая ненависть.


По дороге в Кентербери мы остановились в местечке под названием Бахам Даунз. Там были разбиты шатры, и нас ждал обед. Среди приветствовавших нас людей находилось несколько женщин, которых король представил мне в качестве моих будущих придворных дам.
Я отнеслась к ним несколько надменно, поскольку привезла с собой своих фрейлин и не понимала, зачем мне еще и другие. Но, слава Богу, я была уже достаточно опытной и поняла, что для вопросов пока не время. Для одного дня вполне достаточно ссоры из-за Мами. Поэтому я заулыбалась и стала изображать из себя любезную королеву; лицо моего мужа сразу стало менее напряженным. Я была голодна и отдала должное тем блюдам, которыми нас потчевали. Я и правда чувствовала себя хорошо, сидя в чистом поле и наблюдая за трепещущими на легком ветерке флагами. Я думала о том, что и флаги, и шатры на зеленой траве – все это ради меня!
И вот показался старинный город Кентербери. Мое настроение улучшалось с каждой минутой, так как город с возвышавшейся над крышами домов башней собора был издали очень красив.
Мы приехали в сумерках, и нас ожидал роскошный пир. Король, казалось, снова обрел хорошее настроение. Он улыбался и милостиво беседовал со мной, собственноручно отрезав мне кусок мяса, что являлось великой честью.
Отец Санси, мой духовник, наблюдал за мной. Я знала, что в постный день не должна есть мяса, – но я была голодна и в душе моей зрел бунт против всех и вся. К тому же я ликовала после одержанной в карете победы и, с аппетитом поедая мясо, что, по-видимому, нравилось королю, старательно избегала взгляда своего духовника. У меня уже были готовы извинения; когда он сделает мне выговор – а он его, несомненно, сделает, – я объясню отцу Санси, что раз я приехала жить в эту страну, то должна уважать ее обычаи. Я надеялась, что мой духовник не слышал про историю с каретой.
После пира король сообщил мне, что устроит небольшую церемонию венчания. Мы были женаты, это правда, но только по доверенности, а он хотел лично присутствовать на собственной свадьбе. Церемония будет скромной и недолгой… но все равно это будет свадьба.
Нас обвенчали в огромном здании, и все могли убедиться, что мы лично связали себя брачными узами.
Я была в ужасе от состояния своей комнаты, и кровать в ней определенно была не лучше той, на которой я спала прошлой ночью. Казалось странным, что это – мое брачное ложе, которое я разделю с королем. Неужели англичане – и впрямь дикари? Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть жить в таких условиях?
Мами помогла мне раздеться и отпустила остальных женщин, так что мы смогли ненадолго остаться одни. Я видела, что ее все еще трясет после инцидента в экипаже.
– Вы поступили неправильно, – сказала она. – Вам не следовало настаивать…
– Я настаиваю и буду продолжать настаивать, чтобы ты ездила со мной в карете, как во Франции, – решительно заявила я.
– Мы сейчас не во Франции, – напомнила Мами. – Вы должны приспособиться к обычаям той страны, в которой живете… Особенно если вы королева.
– Я не собираюсь ни к чему приспосабливаться… и буду вести себя так, как мне нравится, – упрямилась я. – Я тебе скажу, почему в Англии все так странно. Ведь все эти люди – еретики… и, значит, они немногим лучше дикарей.
– Будьте осторожны, – покачала головой Мами.
– Королева я или нет?! – негодовала я.
– Вы – супруга короля, что делает вас королевой, но титулом своим вы обязаны мужу, – проговорила Мами.
– Слушая тебя, можно подумать, будто ты на их стороне, – обиделась я.
– Я всегда на вашей стороне. И вы это прекрасно знаете, – ответила Мами.
Тут мы бросились друг к другу и крепко обнялись.
Мами была очень серьезна.
– Нынче ночью вы разделите ложе с королем, – напомнила она. – Вам известно, что от вас требуется?
Я кивнула.
Я заметила беспокойство в ее глазах.
– Вам придется любить вашего мужа, – сказала Мами.
– Не уверена, что собираюсь это делать. Сегодня днем, в экипаже, я ненавидела его, – ответила я.
– О, моя маленькая королева, если не научитесь обуздывать гнев и сдерживать свою ярость, то вам придется плохо! – встревожилась Мами.
– Но ведь сегодня моя ярость принесла нам победу, не так ли? Я настояла на своем, и ты поехала в карете, – возгордилась я.
– Думаю, было бы куда лучше, если бы я тихонечко вышла из экипажа и извинилась за незнание английских обычаев. Король бы все понял, и на том дело бы закончилось, – сказала Мами.
– Дело закончилось моим триумфом! – возразила я.
– Будем надеяться, что оно действительно закончилось, – прошептала Мами.
– Что с тобой? Почему ты сегодня какая-то не такая? В прежние времена ты всегда смеялась, – упрекнула я свою любимую фрейлину.
– Прежние времена кончились, – грустно проговорила она. – Попытайтесь не забывать, что мы с вами в другой стране… и что теперь страна эта стала нашей.
– Я изменю ее, – уверенно заявила я.
– Вы говорите, как дитя, – сказала Мами.
Я прищурила глаза.
– Разве? Моя мать и сам папа сказали, что я должна ее изменить. Они что, тоже дети? – съязвила я.
– О, будьте осторожны, девочка моя, будьте осторожны! – предостерегла меня Мами.
Я так и не смогла рассеять тревог Мами, столь для нее необычных. Я бы рассердилась, если бы не понимала, что такая перемена в настроении Мами вызвана лишь заботой обо мне.
Но Мами не могла отнять у меня моего триумфа. Ведь в карете я победила! Этого нельзя было отрицать. Хотя я отлично помнила, что моя собственная мать относилась к моим выходкам – вроде сегодняшней – отнюдь не так снисходительно, как Карл. Если бы такое произошло во Франции, меня бы отчитали, наказали и не подумали бы обращать внимания на мои капризы.
Но сейчас меня волновала предстоящая ночь.
Как все это отличалось от королевского отхода ко сну в Лувре! Здесь монарха раздевали лишь двое дворян, и по французским меркам такой образ жизни казался весьма странным и совсем не королевским.
Потом король вошел в ту жалкую, безобразную комнату, где я ждала его, и огляделся. Я было подумала, что он собирается сказать что-то о ее убогости – и, возможно, извиниться, – но, по-видимому, он лишь хотел убедиться, что мы остались одни.
Затем он подошел к двери и запер ее на ключ.
В своем ночном одеянии Карл выглядел совсем другим – он потерял ту внушительность, которая так напугала меня в карете. Впрочем, он, кажется, забыл про всю эту историю. Да и днем он разозлился не на меня, а на Мами, что поразило меня своей чудовищной несправедливостью.
Карл лег на кровать и уложил меня рядом с собой; затем обнял меня и стал говорить, как он счастлив моему приезду, как я ему нравлюсь… И еще он напомнил мне, что наша обязанность – иметь детей.
Я слушала и ждала.
Я была покорной в его объятиях. Помня о своем долге, я решила, что, собравшись с духом, смогу выдержать все…
А потом я лежала, сбитая с толку, и удивлялась, почему люди вроде мадам де Шеврез, герцога Бэкингема и графа Голланда в таком восторге от подобных сцен.
Король же казался вполне довольным. А я… Утомленная всеми переживаниями минувшего дня, я быстро уснула.
Утром, когда я открыла глаза, дверь нашей опочивальни была отперта, а короля на ложе не было. Мои дамы вошли, чтобы помочь мне с туалетом, а Мами вопросительно посмотрела на меня.
Я кивнула.
– Да. Это случилось.
– И вы?..
Я пожала плечами.
– Могло быть хуже…
– Я знаю, король добр, – сказала Мами.
Но она все еще держалась как-то неловко, и я решила, что она никак не может забыть об истории с каретой.
– Не нравится мне эта Англия, – сердито завила я. – И король мне не нравится. Я хочу домой!
– Тш-ш, – прошипела Мами. – Не дай Бог кто-нибудь услышит!..
Я бросилась к ней и уткнулась лицом ей в грудь, а Мами укачивала меня, как ребенка. Мне хотелось поведать Мами, что только благодаря ей я способна находиться в этой ужасной стране, что я устала быть королевой Англии и хочу снова стать просто французской принцессой.
– Хочу домой, – плакала я.
– Тш-ш, – успокаивала она. – Не будьте ребенком.


Мы провели в Кентербери еще одну ночь, похожую на первую, и я была рада покинуть грязные обшарпанные комнаты и оказаться на свежем воздухе, среди лесов и полей. Мы проезжали мимо зеленых лугов и величественных деревьев – и надо признать, места эти были очень красивы. Когда Кентербери остался позади, я почувствовала себя лучше. Мне не очень нравился мой муж, но я надеялась, что буду видеться с ним не слишком часто. Днем я буду проводить время с Мами и моими придворными дамами; мы сможем вместе танцевать, петь, шутить и презирать нашу новую страну, тоскуя по далекой родине. И тогда я смогу вынести жизнь с английским монархом.
Мы прибыли в Грейвсенд, где должны были остановиться в гостях у графини Леннокс. Она дожидалась нас – и приветствовала короля с величайшим почтением. Затем повернулась ко мне и низко склонилась передо мной. Она сказала, что для нее великая честь принимать нас, и добавила, что у нее есть важные новости, которые она должна немедленно сообщить государю.
Графиня очень серьезно посмотрела на нас и продолжила:
– Чума, Ваше Величество. Вам и королеве очень опасно проезжать по улицам Лондона.
– Но народ ждет нас, – возразил мой муж. – Люди хотят увидеть королевский кортеж и насладиться великолепными зрелищами, которые мы намеревались устроить в честь приезда моей супруги.
– Однако дела обстоят так, что в Лондоне вам появляться нельзя, милорд. Вам еще многие скажут об этом, но я сочла своим долгом доложить вам о чуме без промедления.
Как серьезен был король! Казалось, он вообще никогда не смеется. Может, именно поэтому мне было так трудно полюбить его.
И вот, вместо того чтобы устроить нам радушный прием, на который я надеялась, озабоченные люди сгрудились вокруг короля, решая, как поступить.
Меня проводили в покои, где я могла отдохнуть, и Мами пошла вместе со мной. Не успели мы присесть, как явился отец Санси и сказал, что хочет со мной поговорить. Мами ушла и оставила меня наедине с духовником, чего мне сейчас хотелось меньше всего на свете.
Отец Санси начал упрекать меня за то, что я ела мясо в Кентербери, а я ответила заготовленной фразой: я, дескать, всего лишь следовала обычаям своей новой страны.
– Следовать обычаям еретиков! – загремел отец Санси. – Прекрасное начало! И что же вы собираетесь делать дальше? Отречься от истинной веры, потому что таков обычай дикарей, среди которых вы живете?
– Есть мясо и отречься от веры – это разные вещи, отец мой! – возразила я.
– Вы согрешили!.. Вы выказали неуважение к святой церкви! – негодовал он. – Больше этого не повторится, отец мой! – смиренно пообещала я.
Он, казалось, немного успокоился, однако глаза у него по-прежнему горели и весь он был исполнен религиозного рвения. Оглядевшись вокруг, он презрительно изругал комнату, хотя она была намного лучше, чем в Дувре или в Кентербери.
– А сейчас, – продолжил отец Санси, – они боятся провезти вас по улицам Лондона. Чума, говорят они. Позвольте заметить, миледи, что в этой проклятой стране всегда свирепствует чума, и так будет до тех пор, пока сей заблудший народ не встанет на путь истинный! Чума – это кара Божья! Будь проклят тот день, когда мы ступили на эту землю!
– Моя мать так не считала. Как и Его Святейшество, – напомнила я.
Отец Санси погрозил мне пальцем.
– Папа с большой неохотой выдал разрешение на этот брак, но у Его Святейшества были свои соображения. – Он приблизил свое лицо к моему. – Нужно начинать без промедления. Вы избраны для великой цели, миледи, – вернуть этот народ в лоно святой католической церкви!
Я старалась выглядеть серьезной, но жаждала, чтобы отец Санси ушел. Мне так много нужно было рассказать Мами! Я опустила глаза и скромно сложила руки. «В каком же платье мне лучше всего въехать в Лондон?» – спрашивала я себя, глядя в пол.
– Но, – продолжил отец Санси, возвышая голос, – вы ничего не достигнете, если будете есть мясо в постный день.
Самым простым способом отделаться от него было не спорить, хотя удержаться было ужасно трудно! Я прочла вместе с духовником молитву, и наконец он ушел.
В комнату вбежала Мами.
– Я слышала, что мы отправимся в Лондон на барке, чтобы не ехать по зачумленным улицам города, – поторопилась сообщить она. – И вы наденете зеленое платье. Король тоже будет в зеленом наряде. Полагаю, это должно символизировать весну.
Затем я оделась. Мы посмеялись над моим рассказом про отца Санси, и я добавила:
– Я хочу есть мясо и буду есть мясо. Мами, я никому не позволю собой командовать – ни священнику, ни мужу.
– Вы дикое, мятежное создание, – сказала Мами. – И, – добавила она, – всегда такой были.
– И всегда буду, – заверила я ее.
– Поживем – увидим, – подытожила Мами. Мы засмеялись, поскольку она часто говаривала это, когда я была еще совсем крошкой.
На следующее утро я вместе с мужем и придворными поднялась на великолепную барку. Река, казалось, была запружена судами всех форм и размеров, поскольку многие знатные дворяне присоединились к нашему эскорту. Когда мы ступили на палубу, раздался залп из орудий, чуть не оглушивший нас.
Я наслаждалась плаванием по реке. Король, стоя рядом со мной, казался очень ласковым, хотя и серьезным. Интересно, слышал ли кто-нибудь когда-нибудь его смех? Мне следовало бы научить Карла смеяться, однако эта задача казалась столь же трудновыполнимой, как и превращение протестантской Англии в католическую страну.
Мне понравились большие морские военные корабли, на которые мне с гордостью указывал король. Я никогда не видела таких судов во Франции, и когда мы проплывали мимо них, а они отсалютовывали нам из своих пушек, это был самый волнующий момент со времени моего прибытия в Англию.
Уже вечером перед нами возникли очертания лондонского Тауэра
type="note" l:href="#n_32">[32]
– не столь красивого, как наши здания, но весьма внушительного и оставляющего неизгладимое впечатление. Яркие флаги, развевавшиеся на его башнях, выглядели, правда, довольно нелепо, а когда наша барка приблизилась, орудия дали такой громкий залп, что я едва не закричала от ужаса и восторга.
Короля это развеселило. Он чуть улыбнулся – и большего от него ждать не приходилось. Берега реки были запружены народом, выкрикивавшим: «Да здравствует маленькая королева!» Мой муж перевел мне их приветствия, и мне это так понравилось, что я в знак признательности помахала рукой. Народу, по-видимому, это тоже понравилось, а поскольку с лица короля не исчезла вымученная улыбка, то я решила, что сделала все как надо.
Плывя по реке, мы попали прямо в город, а там народу собралось еще больше. Люди не только облепили берега, но и взбирались на стоявшие у причалов суда и оттуда кричали и махали руками. Конечно, это едва не кончилось бедой. Как раз тогда, когда мы проплывали мимо одного такого судна, оно внезапно перевернулось. Полагаю, туда набилось слишком много людей. Судно ушло под воду, а позже я узнала, что на борту было более сотни человек.
Я услышала крики и вопли ужаса. Внимание толпы сразу переключилось на несчастных, барахтавшихся в воде. К счастью, спасателей оказалось много, и в конце концов все тонущие были благополучно извлечены из воды, успев лишь изрядно промокнуть и перепугаться.
Мы плыли по реке, пока не достигли места назначения – Сомерсет-Хауса. В этом месте берег полого спускался к воде. Там мы высадились, и меня торжественно провели в дом. Он был больше, чем те здания, в которых я останавливалась до сих пор, но ему не хватало элегантности наших французских дворцов. Однако плавание по реке освежило меня, а приветственные крики народа – который, казалось, сразу полюбил меня – все еще звучали у меня в ушах, и поэтому я почувствовала себя немного счастливей.
Здесь мы провели ночь. Спали мы на ложе, показавшемся мне очень странным, поскольку раньше я никогда ничего подобного не видела. Однако предполагалось, что я буду взирать на него с благоговением: это ложе когда-то принадлежало королеве Елизавете и она не раз изволила на нем почивать.
Королева Елизавета была лукавой еретичкой, так что я определенно не испытывала почтения к принадлежавшим ей вещам. Более того, спать на ее ложе казалось мне просто омерзительным, и я даже не стала скрывать своих чувств. Но Карл проигнорировал мои намеки и вел себя так, словно я была всем довольна и совершенно счастлива.
Сомерсет-Хаус, однако, стоял слишком близко к городу, поэтому, опасаясь заразы, мы пробыли в этом доме всего несколько дней. Но за это время король успел побывать в парламенте и произнести там свою тронную речь. Я поняла, что речь не имела большого успеха, хотя мне Карл этого не сообщил. Он не заводил со мной серьезных разговоров. В ту пору его вряд ли тянуло вести со мной доверительные беседы. Должно быть, он считал меня легкомысленной и довольно бестолковой девицей – каковой я, по-видимому, и являлась.
Мами рассказала мне, что король просил у парламента денег. Это означало введение новых налогов, а люди ненавидят, когда их обирают.
– Они многого не любят, – говорила Мами. – Например, они не в восторге от герцога Бэкингема.
– Я их за это не осуждаю, – отпарировала я. – Но почему они его не любят? Неужто им известно, как гадко он вел себя с женой моего брата?
– О, это их не заботит. Кому какое дело до нравов вельмож? Высокопоставленные особы ведут себя в этом отношении как им заблагорассудится. Прежний король любил его до безумия… своего Стини, как он его называл, считая похожим на святого Стефана. Вокруг короля было множество молодых людей, и все-таки любимцем Якова был именно Стини. Однако герцог Бэкингем слишком честолюбив. Он воображает себя государственным деятелем и правителем, не соглашаясь на роль комнатной собачки… хотя большинство смазливых молодых людей удовольствовалось бы и этим. Ладно, старый король умер, но ведь говорят, что Бэкингем влияет и на молодого.
– Влияет на Карла! – вознегодовала я.
– Ну, король прислушивается к нему. Бэкингем его ближайший друг. Разве не отправились они вместе в Испанию, когда Карл собирался свататься к инфанте? – напомнила Мами. – А затем, когда дело касалось вас, во Францию приехал опять-таки Бэкингем.
– Значит, народ его не любит. Знаешь, думаю, что я не слишком нравлюсь герцогу… – задумчиво проговорила я.
– Пустяки. Нравитесь вы ему или нет, это никого не волнует, – успокоила меня Мами. – Брак короля Карла с вами – это альянс Англии и Франции, и Бэкингем сделал все, чтобы этот союз состоялся. Разве нет?
– О, я рада, что англичане не любят Бэкингема. Это говорит о том, что они не лишены здравого смысла… хоть и еретики, – заключила я.
Мами рассмеялась и посоветовала мне повзрослеть.
Чума все свирепствовала, и было решено покинуть Сомерсет-Хаус и перебраться в Хэмптон-Корт.
Хэмптон-Корт восхитил меня с первого взгляда. Вот это была настоящая королевская резиденция! Подплывая к ней по реке, нельзя было не оценить всю эту внушительную роскошь. Ступив на берег и пройдясь по великолепнейшему саду, раскинувшемуся перед входом во дворец, я наконец-то почувствовала себя королевой великой страны.
Этот дворец с пятнадцатью сотнями комнат был построен кардиналом Уолси в зените славы и отнят у него королем Генрихом VIII, который не мог вынести, чтобы его подданный жил более роскошно, чем он сам. Покои во дворце были просторными – в любом очаге можно было зажарить целого быка. Меблировка была нелепая, но я уже привыкла к отсутствию изысканного вкуса у англичан. На мой взгляд, комнаты выглядели либо блеклыми, либо кричащими. Однако это не умаляло великолепия Хэмптон-Корта.
– Здесь мы остановимся на некоторое время, – сказал мне Карл. – И проведем наш медовый месяц.
Предполагалось, что во время медового месяца мы должны поближе познакомиться друг с другом. Проходили дни, но, хотя мы все лучше узнавали друг друга, наши отношения не становились теплее.
Мами настоятельно убеждала меня попытаться полюбить своего супруга.
– Думаю, – сказала она, – он готов влюбиться в вас. Его явно тянет к вам как к женщине.
– Зато меня к нему не тянет, – буркнула я.
– Но если бы вы постарались… – проговорила Мами, с мольбой глядя на меня.
– Мами, не говори глупостей. Как можно стараться кого-то любить? Ты просто любишь или нет, – возразила я.
– А вы прислушайтесь к голосу разума. Попытайтесь понять, что вам не нравится в супруге, а потом постарайтесь… – говорила Мами.
– Он никогда не смеется. Он слишком серьезен. Он очень часто не одобряет того, что я делаю. И к тому же он не любит тебя, Мами, – резко заявила я.
– Это происшествие в экипаже… к несчастью, оно случилось в первый день вашего знакомства, – с сожалением напомнила Мами.
– О, та история давно забыта! – заверила я ее.
– Некоторые вещи никогда не забываются, – грустно сказала Мами.
– Ему лучше относиться к тебе потеплее – иначе я никогда не смогу полюбить его, – негодовала я.
– Милая моя, вы очень своевольны, – упрекнула меня Мами.
– Такой уж я уродилась… И меняться вовсе не собираюсь! – надменно заявила я.
– Вы очень молоды. Повзрослев, вы поймете, что всем нам порой приходится меняться… и приспосабливаться к обстоятельствам, – убеждала меня Мами.
– Я не изменюсь. Я останусь сама собой, а кому это не нравится, тот волен поступать как хочет. Меня это не волнует! – воскликнула я и топнула ногой.
Мами пожала плечами; она знала, что когда я в таком настроении – спорить со мной бесполезно.
Вскоре герцог Бэкингем нанес мне визит, который привел меня в ярость; и если раньше я недолюбливала герцога, то теперь возненавидела его всей душой.
Бэкингем тогда появился явно некстати; узнав же, что ко мне его прислал Карл, я обозлилась на них обоих и решила всеми силами досаждать им.
Бэкингем старался казаться серьезным. Он довольно почтительно попросил у меня аудиенции, в которой мне следовало ему отказать; однако я не смогла побороть любопытства и согласилась принять герцога, чтобы узнать, что же ему надо.
Я ожидала от него комплиментов и думала, что он будет держаться со мной не только как с королевой, но и как с прелестной женщиной. Если бы он повел себя именно так, то я бы немного смягчилась. Ведь он был дерзок; он был вульгарен; и я помнила, как он пытался соблазнить королеву Франции прямо под носом у моего брата.
Но герцог холодно взглянул на меня, как на упрямого ребенка, и произнес:
– Король сердит.
– По какой причине? – осведомилась я.
– Из-за вашего отношения к нему, – пояснил герцог.
– И король вам такое сказал? – удивилась я.
– Я вызвался сообщить вам о его недовольстве, – ответил Бэкингем.
– Это, – произнесла я с нескрываемым сарказмом, – весьма благородно с вашей стороны.
– Король утверждает, что вы не проявляете к нему никакой симпатии, – сказал Бэкингем.
– Разве вас это как-то касается, герцог? – спросила я, вскинув брови.
– Касается, поскольку король рассказал мне обо всем и попросил поговорить с вами, – ответил тот.
– Итак, вы призываете меня любить его. На каком основании? Разве вы что-то понимаете в любви? Вы даже не добились успеха у моей невестки – королевы Франции, – выпалила я, не задумываясь.
Красивое лицо Бэкингема внезапно побагровело. Я больно задела герцога и наслаждалась этим. Однако он не отводил от меня взгляда, становясь из красного белым, как мел.
– Вынужден вам заметить: если вы не выкажете сердечной склонности к королю и не будете подчиняться его желаниям, то превратитесь в очень несчастную женщину, – предостерег он меня.
– Прошу вас, не беспокойтесь, герцог Бэкингем. Я могу сама позаботиться о себе, – заверила его я.
– Было бы мудро, если бы вы не замыкались в присутствии короля. Вы смеетесь и поете со своими французскими фрейлинами, но стоит лишь зайти королю с придворными-англичанами, как вы тут же становитесь угрюмой и молчаливой, – нравоучительным тоном проговорил Бэкингем.
– Пусть король со своими придворными развлекает меня так, как это делают мои друзья, – потребовала я.
– Это ваша обязанность, мадам, доставлять удовольствие королю, – гневно напомнил герцог. – Мы все его подданные… даже вы… и не стоит забывать об этом.
– Герцог Бэкингем, я вас больше не задерживаю, – произнесла я, глядя ему прямо в лицо.
Он поклонился. И в тот миг, когда глаза наши встретились, я поняла, что он ненавидит меня так же сильно, как и я его.
Мами очень расстроилась, когда я рассказала ей о визите герцога. Она упрекнула меня за то, что я была резка с Бэкингемом.
– Не желаю притворяться! – горячо проговорила я.
Она покачала головой и ответила:
– Милая моя, вам нужно обуздать свой нрав. Иначе вам придется плохо, и вы отлично это знаете.
– Кажется, ты опять на его стороне, – зло бросила я.
– Никогда… никогда! – заверила меня Мами. – Но вы не правы, любовь моя. Вам надо научиться быть дипломатичной.
– Я ненавижу их всех. Еретики! Дикари! – вскричала я.
Мами смущенно посмотрела на меня.
– Этим горю не поможешь, – вздохнула она.
Несколько дней спустя мне опять доложили о приходе Бэкингема. Я готова была заявить, что не приму его, но Мами, которая была тогда со мной, уговорила меня не оскорблять герцога отказом.
– Постарайтесь успокоиться, – советовала она. – Выслушайте, что он скажет, и ответьте спокойно и мягко.
– Я ни за что не сделаю того, чего он от меня хочет, – упрямилась я.
– Возможно, но в любом случае вы должны вести себя как королева, а не как непослушная девчонка, – укоряла меня Мами.
Вошел Бэкингем, красивый и элегантный. «Как жаль, что я его ненавижу, – подумала я. – Он одевается с таким вкусом, что этого негодяя даже можно принять за француза!»
– Ваше Величество! – Он поклонился и поцеловал мне руку.
Я почувствовала, как в душе у меня поднимается волна гнева. Наверное, глаза мои засверкали, как всегда в таких ситуациях.
– Да будет мне позволено заметить, – продолжил герцог, – что вы стали еще прекраснее, чем раньше. Здешний воздух явно пошел вам на пользу.
– Вы очень любезны, – ответила я почти спокойно.
– Меня послал государь, – сказал Бэкингем.
– О! Он так далеко отсюда, что не может прийти сам? – Я была готова вспылить, но, вспомнив слова Мами, постаралась взять себя в руки.
– Король дал мне одно поручение, – вежливо ответил Бэкингем, – и в связи с этим у меня к вам сугубо личная просьба.
Я подумала: «Какая наглость! Являться с личными просьбами ко мне… после нашей последней встречи!» Но вслух я ничего не сказала, и герцог продолжил:
– Его Величество считает, что теперь, когда вы стали его супругой и королевой, вам следует обзавестись английскими фрейлинами.
– Мои нынешние фрейлины меня пока вполне устраивают, – ответила я.
– Нисколько не сомневаюсь, – учтиво согласился Бэкингем, – однако Его Величество надеется, что так вы скорее овладеете английским языком и усвоите некоторые наши обычаи. Он считает, что если вы всемилостивейше изволите допустить в свои покои благородных английских леди, то те могут оказаться вам весьма полезными…
– О! И кого же он предлагает? – вежливо осведомилась я.
– Король был очень добр ко мне, заявив, что я сослужил ему прекрасную службу. Как вам известно, я был главным лицом в подготовке этой чрезвычайно желанной свадьбы. Его Величество все никак не может отблагодарить меня за красавицу-жену, и надеюсь, что и вы, Ваше Величество, хоть немного признательны мне за труды.
В душе моей начала закипать злость, и я почувствовала, что вот-вот взорвусь. А Бэкингем, даже не дав мне ответить, продолжил:
– Король оказал мне честь, решив, что счастья служить вам достойны моя жена, моя сестра и моя племянница.
Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он собирается приставить ко мне всех этих женщин? Зачем?! Чтобы стать еще могущественнее… и чтобы шпионить за мной!
– Милорд Бэкингем, – вспылила я, – у меня уже есть три фрейлины, и больше мне не нужно!
– Они француженки, – возразил он, – а королю хотелось бы, чтобы ваши придворные дамы были англичанками.
– Можете передать королю, что я вполне удовлетворена своими фрейлинами и намерена оставить все как есть, – резко произнесла я, не пытаясь больше скрывать своего негодования.
Бэкингем откланялся и ушел.
Дрожа от ярости, я отыскала Мами и рассказала ей, что случилось. Ее это очень встревожило. Она была более дальновидной, чем я. Она не хотела меня огорчать, но все же призналась, что боится, как бы ее вместе с другими дамами не отослали назад во Францию. Когда принцесса приезжает к своему иноземцу-мужу, то обычай требует, чтобы ее свита через несколько дней или, самое большее, недель отправлялась обратно.
– Здесь не тот случай! – пылко вскричала я. – Перед свадьбой англичане обещали, что мои фрейлины останутся со мной! Я не могу жить в окружении еретиков…
Мами успокоила меня, заверив, что бояться нечего и что я правильно поступила, отказавшись допустить англичанок в свои покои.
Я почувствовала большое облегчение, когда епископ Менде, приехавший со мной в качестве священника, пригласил меня вместе с отцом Санси к себе в покои и сообщил, что ему пришлось выдержать непростое объяснение с королем.
– Он решил, что у вас должны быть английские фрейлины, – сказал епископ. – Но я растолковал ему, что вопрос не подлежит обсуждению.
От радости я молитвенно сложила руки, пытаясь изобразить глубокое благочестие.
– Мы не можем позволить, чтобы вы жили в тесном окружении еретиков, – продолжил епископ.
– Они могут попытаться сбить вас с пути истинного, – добавил отец Санси.
– Я никогда им этого не позволю, – заверила я его.
– Тем не менее мы не имеем права рисковать, – промолвил епископ. – Я ясно дал понять королю, что во Франции будут глубоко возмущены, если в покоях ваших появятся эти гугенотки.
– Спасибо, отец мой, – поблагодарила я. – Я очень признательна вам за вашу заботу.
– Вы никогда не должны забывать о своем долге перед церковью, – ответствовал мой духовник.
Я заверила их обоих, что не забуду. Я оставлю при себе своих приближенных-французов, истинных католиков, и изо всех сил буду бороться с еретиками.
– Преклоним колени и помолимся за успех великой миссии, с которой Господь прислал вас в Англию, – сказал отец Санси.
Епископ был не столь фанатичен, однако и он – подобно отцу Санси – был полон решимости не допустить ко мне протестантов.


После разговора с епископом и отцом Санси я была ночью очень холодна с королем в нашей хэмптонской опочивальне. Конечно же, ему была известна причина моего недовольства, и он изо всех сил старался умиротворить меня. Происходящее в спальне доставляло ему куда больше радости, чем мне, и он слегка злился, когда я не разделяла его чувств. Меня же все это лишь раздражало, и я предпочла бы вернуться домой, чтобы жить так, как жила до свадьбы. Правда, приятно быть королевой, однако не слишком ли дорого обходится мне корона?
Король погладил мои волосы и сказал, что они очень красивые. Ему нравились мои блестящие темные глаза, мой свежий цвет лица и даже мой маленький рост. Я женственная, сказал он, именно такой и должна быть супруга… за исключением одного. Я не слишком люблю своего мужа.
Я промолчала, а он глубоко вздохнул. Затем произнес:
– Я хочу, чтобы вы научились английскому… и полюбили эту страну. Только для этого я предлагал вам взять английских фрейлин.
– Это не заставило бы меня полюбить вашу страну, – ответила я. – Только благодаря присутствию моих друзей я смирилась со здешней жизнью.
– Но я бы мог стать вашим другом, – предложил он. – Самым лучшим другом. Я ведь ваш муж.
– Я ни за что не соглашусь потерять тех друзей, которые приехали со мной из Франции, – упорствовала я.
Король вздохнул. Он понял, что пытаться переубедить меня бесполезно. Наверное, он считал меня самой нелогичной и неблагоразумной молодой женщиной на свете – особой, состоящей из одних прихотей и причуд и совершенно не управляющей своими чувствами.
Я знаю, что была главной виновницей всех наших несчастий в те годы. Но тогда я этого не понимала.
Мы легли в кровать, дабы приступить к нашему ночному ритуалу; при этом я страстно мечтала, чтобы он поскорее закончился и я смогла бы уснуть.
Разлад между нами продолжался, и положить ему конец казалось невозможно. Я знала, что мое поведение и поведение моих друзей вызывало много толков и пересудов. Нам позволили отслужить мессу, поскольку это было частью соглашения между двумя нашими странами и мои священник и духовник решительно настаивали на соблюдении договоренности. Однако англичан католическая служба в королевской резиденции глубоко возмутила. Мами пояснила, что англичане не могут забыть Марию Тюдор,
type="note" l:href="#n_33">[33]
сжигавшую протестантов в Смитфилде, и никогда не допустят, чтобы католики вновь пришли к власти. К тому же некоторые английские моряки попадали на чужбине в застенки инквизиции и привозили потом домой жуткие рассказы о перенесенных пытках. Страна решительно отвернулась от католицизма, забыв, что протестанты тоже не всегда миндальничали с живущими с ними бок о бок «папистами». Англичане, заключила Мами, не очень религиозный народ. Говорят, что они терпимы, однако на самом деле их терпимость проистекает из полного равнодушия к вопросам веры. Но хотя протестанты не затевают в Англии с католиками религиозных войн, люди здесь полны решимости не допустить воцарения второй Марии Тюдор – неистовой католички, воспитанной так своей матерью, верной дочерью католической церкви Екатериной Арагонской.
– Было бы неплохо, – посоветовала Мами, – попытаться понять людей, среди которых вам приходится жить. Составить о них свое собственное мнение… Не нужно бояться их, но не стоит их и недооценивать.
Не знаю, была ли Мами права, но таковы были ее представления об англичанах. Моему священнику позволили отслужить для меня и моей свиты мессу в королевских покоях, однако получилось все это у нас довольно вызывающе. Я была тогда слишком легкомысленна, чтобы понять, что сама приближаю взрыв…
Мами пыталась образумить меня, но ее нравоучения казались мне ужасно скучными, и я слушала Мами вполуха. Она толковала о том, что королю трудно выполнять условия нашего брачного договора, не оскорбляя чувств собственного народа, и что я должна постараться понять своего супруга. Его внимание поглощено государственными делами, и, естественно, королю нелегко выносить вспышки моего раздражения. Более того, он не дождался от Франции помощи в борьбе с Испанией, а ведь именно в расчете на эту помощь он женился на французской принцессе…
Выслушивать все это было крайне утомительно, так что на сей раз я попросту отмахнулась от слов Мами. Внимание мое привлекло лишь то, что в Англии, оказывается, запрещено служить католические мессы и исключение сделано только для моего двора.
– Пусть лучше не пытается запретить мне и моим придворным молиться Богу! – вскричала я.
– Король и не пытается… Это шло бы вразрез с брачным договором, – напомнила Мами.
– Ладно, поговорим о чем-нибудь более интересном, – произнесла я капризным тоном.
Мами вздохнула и покачала головой. Тогда я бросилась к ней и чмокнула ее в щеку, а Мами звонко рассмеялась в ответ.
После роспуска парламента король выглядел еще мрачнее, чем обычно. Дома он сообщил, что собирается в Нью-Форест немного поохотиться. Он подозревал, что мне не захочется отправиться с ним, и не ошибся. Возможно, сказал он, мне понравится пребывание в Тичфилде, имении графа Саутгемптона.
Я была счастлива избавиться от общества супруга и побыть в окружении своих французских придворных. Вместе с Мами я с радостью поехала в Тичфилд, но чуть не вышла из себя, войдя в дом и обнаружив там графиню Денби. Я была готова возненавидеть всякого, имеющего отношение к герцогу Бэкингему, а графиня была его сестрой. Более того, она была одной из тех женщин, которых он пытался навязать мне во фрейлины.
Оставшись в моей комнате с глазу на глаз, мы с Мами принялись обсуждать ее. Мами сочла графиню весьма умной и решительной особой и посоветовала быть с ней поосторожней.
– Не выказывайте ей своей неприязни. Не забывайте, что, хотя вы и не любите герцога Бэкингема, он все же самый могущественный человек в Англии после короля, и было бы весьма неблагоразумно постоянно его оскорблять.
Но разве я когда-нибудь отличалась благоразумием? Я всегда выслушивала советы Мами, но далеко не всегда им следовала…
– Да кто они такие – родственники этого Бэкингема?! – вскричала я. – Они были никем, пока красавчик Стини не прельстил короля Якова – способом, от которого любой благородный человек пришел бы в ужас.
– Тш-ш, – прервала меня Мами.
В ответ я щелкнула пальцами.
– Не шикай на меня. Помни, кто я такая.
– О! – молвила Мами. – Какие мы важные! Должна ли я пасть перед Вашим Величеством ниц и уползти отсюда на карачках?
Она всегда умела рассмешить меня, и именно за это я так ее любила.
– Они ничего из себя не представляли, – продолжала я, – иначе она никогда не вышла бы замуж за Уильяма Фейлдинга. Кем он был, скажите на милость, пока ему не пожаловали графство? Мещанином, по счастливой случайности женившимся на Сьюзен Вилльерс. Просто он успел обвенчаться с ней до того, как смазливое личико ее братца попалось на глаза королю; это и осчастливило всю семейку.
– Боже, да вы раскопали всю подноготную герцога!.. – вскричала потрясенная Мами.
– Ну, я случайно поинтересовалась этой гнусной историей; к тому же, не забывай, он пытался навязать Сьюзен Вилльерс мне во фрейлины, – сказала я.
– Ныне она – графиня Денби, – напомнила Мами.
– Титул, полученный благодаря ее братцу, желающему всех своих родственников сделать влиятельными людьми. О, за этим герцогом нужен глаз да глаз! – язвительно заметила я.
– Вы сами собираетесь за ним присматривать? – осведомилась Мами.
– Опять ты смеешься надо мной, – возмутилась я. – Не смей! Я тебе запрещаю!
– Что ж… Я позабуду о шутках и веселье и стану появляться перед Вашим Величеством только с унылым лицом, – нахмурилась Мами.
– Я этого не вынесу! Я и так окружена сплошным унынием… – пожаловалась я, едва не плача.
Оглядываясь назад, я признаю, что вела себя с графиней Денби совершенно неподобающим образом; но и графиня еле удерживалась в рамках приличий.
Сестра герцога оказалась истовой протестанткой, и было совершенно ясно, что она осуждает католические молебны, проходящие в Тичфилде. Не буду утверждать, будто я не выставляла наши богослужения напоказ, ведь окружавшие меня французы – за исключением, пожалуй, Мами – всеми силами подталкивали меня к этому.
Именно Мами сообщила мне, что графиня Денби решила провести в большом зале Тичфилда протестантскую службу. Всем, кто был в доме, надлежало собраться и принять в ней участие – за исключением меня, разумеется.
Я даже зажмурилась в предвкушении удовольствия: ведь этикет требовал, дабы графиня испросила разрешения у находящейся в доме королевы.
– Я откажу им, – пообещала я, когда мы обсуждали все это с Мами.
– Но вы не можете! – возразила потрясенная Мами.
– Могу и докажу это, – не сдавалась я.
– И совершите огромную ошибку! – предупредила Мами. – Послушайте, моя дорогая, вы истинная католичка, но находитесь в стране, где живут протестанты. Вы должны милостиво позволить им помолиться в зале и, пока не закончится служба, оставаться в своих комнатах. Это все, что от вас требуется.
– Но зачем она устраивает этот молебен, пока я здесь? – злилась я.
– Возможно, чтобы показать, что даже при королеве-католичке сами они остаются стойкими протестантами, – говорила Мами.
– Следовательно, я откажу, – решительно заявила я.
– Пожалуйста, не делайте этого, – просила Мами. – Это было бы безрассудством. Отказ ваш обернется против вас. Об этом сообщат королю… и хуже того, его министрам. Вы только подумайте: в протестантской стране протестантскому священнику запретили провести службу! Такое никого не оставит равнодушным!
Я поджала губы. В глубине души я знала, что Мами права; но я ничего не могла с собой поделать и злорадно обдумывала свой ответ на просьбу Сьюзен Вилльерс.
Мами со мной не было, когда одна из моих фрейлин стремительно ворвалась в мои апартаменты.
– Миледи, – запыхавшись, проговорила она, – вы еще не знаете?.. В большом зале проходит служба. Весь дом… все протестанты… собрались там…
Я была ошеломлена.
Итак, она даже не соизволила испросить у меня разрешения. Мне было нанесено двойное оскорбление. Во-первых, в доме, где я находилась, протестанты устроили свой молебен, а во-вторых, начали его без моего согласия.
Что я должна была делать? На сей раз я не пошла за советом к Мами, поскольку заранее знала, что она мне скажет: «Ничего». Но я была в ярости и хотела довести это до всеобщего сведения.
И тут меня осенило. Я не побегу в зал и не потребую прекращения службы, хотя сначала порывалась сделать именно это. Но нет! Я сорву службу так, что никто потом ни в чем не сможет меня упрекнуть.
Я позвала к себе своих фрейлин и объявила, что мы немедленно идем гулять с нашими собаками. Мы все любили наших собачек, и у некоторых дам их было по нескольку. Мы взяли песиков на поводки, и я повела всю компанию вниз – в зал, где, преклонив колена, молились англичане. Я направилась через весь зал к дверям, а мои фрейлины следовали за мной. Собаки лаяли, визжали и резвились; мы смеялись их шалостям и оживленно болтали, делая вид, что даже не замечаем молящихся людей.
Наконец, громко хохоча, мы вышли во внутренний двор. Но я не собиралась останавливаться на этом. Я послала назад шесть дам, чтобы они принесли мне накидку. Они снова вошли в дом, прихватив с собой собак, а я стояла у дверей, наслаждаясь тем шумом, который устроили в зале мои фрейлины.
Когда они вернулись, я во весь голос заявила:
– Что-то стало прохладно. Думаю, мне не стоит сегодня гулять.
И мы толпой двинулись назад. Пастор читал проповедь, но голос его тонул в том гвалте, который мы подняли в зале.
Конечно же, все были возмущены этой историей – и Мами не меньше других.
Все только об этом и говорили. Я сказала, что у меня должны были испросить позволения, а потом уж проводить службу, устраивать же ее без моего согласия было возмутительной неучтивостью. Однако люди сочли проступок графини ничтожным в сравнении с тем, как вели себя я и мои фрейлины.


Моя выходка потрясла многих. Мами первая заявила, что я никогда больше не должна устраивать ничего подобного. Она твердила, что мне это припомнят и что я еще поплачусь за свое безрассудство. Возможно, графиня и повела себя неучтиво; однако я своими действиями нанесла оскорбление всем протестантам.
Я ответила, что меня это не волнует и что в следующий раз я поступлю точно так же. Слова мои привели Мами в полное отчаяние.
Вернувшись с охоты, король ни словом не обмолвился об истории с молебном, хотя, несомненно, о ней слышал. К его обычной мрачности добавилось лишь какое-то упорство, и я старалась понять, не затевает ли он что-нибудь.
Король всячески выказывал мне свое расположение. Думаю, он мог бы страстно влюбиться в меня тогда. Однако я вела себя с ним просто скверно – а мужчины его склада никогда такого полностью не забывают.
Тогда я этого не понимала. Я осознала это только сейчас, когда у меня так много – слишком много – времени для раздумий. Отношения между Англией и Францией становились все более напряженными… Все шло не так, как хотелось. Накопилось множество взаимных обид, и Мами боялась, что мой брат и мой муж вот-вот окажутся на грани войны. Мой брат – полагаю, по совету Ришелье – направил в Англию господина де Бленвиля, чтобы тот попытался установить хоть видимость согласия между двумя странами. Королю Карлу французский посланец не очень понравился, и это усложнило ход переговоров. Бленвиль явился ко мне с визитом и сказал, что я должна постараться понять англичан, выучить их язык, вращаться при дворе, а не сидеть взаперти вместе со своими французскими фрейлинами.
Бэкингем находился за пределами страны, и, как всегда, без него я почувствовала себя почти счастливой. Он стремился уговорить Ришелье объединиться с ним против испанцев – как он выражался. Мне же хотелось знать, жаждет ли он еще любви моей невестки королевы Анны и не предпринял ли этот вояж для того, чтобы добиться ее расположения? После того случая в саду, когда Анне пришлось звать на помощь, я была убеждена, что Бэкингем способен на все.
Герцогиня де Шеврез чуть-чуть развеселила подавленных французов и мрачных англичан: она родила ребенка. Чьего? Я, как и многие другие, сгорала от любопытства.
Она держалась как ни в чем не бывало, а герцог де Шеврез, похоже, признавал ребенка своим. Очевидно, герцог привык к маленьким шалостям своей супруги, а что шалости эти чреваты определенными последствиями, не должно было его удивлять.
Затем возвратился Бэкингем. Он явно приуныл. Все его планы рухнули. Я так и предполагала. Вряд ли он мог завоевать расположение французов после того, как своим недостойным поведением жестоко оскорбил королеву. Более того, думаю, он был просто неспособен преуспеть ни в чем. Он мог лишь завоевывать любовь мужчин, подобных королю Якову, и дружбу неопытных юношей, подобных королю Карлу. Мне не хотелось, чтобы Карл был столь близок с Бэкингемом. Уверена, они обсуждали меня и наши с Карлом отношения. К тому же я начала подозревать, что Бэкингем сеет семена раздора и настраивает моего мужа против меня. Не то чтобы Бэкингем осмеливался открыто меня порицать. Но он был виртуозом вкрадчивых намеков, и я заметила, что, когда его нет, мы с Карлом ссоримся гораздо реже.
Когда мы оставались одни в нашей спальне, Карл бывал очень страстным; он даже слегка улыбался и выражал явное удовлетворение моей особой, забывая, сколь возмутительно вела я себя, покидая опочивальню. Поэтому, решив поговорить с мужем о том, кто займет важные посты при моем дворе, я подумала, что самое подходящее время для этой беседы – часы нашего ночного уединения. Я хотела упрочить положение некоторых своих приближенных, но сделать это могла, лишь предоставив им вакантные места в королевском окружении.
С большим трудом я составила список, предусмотрительно включив в него несколько английских имен. Я считала, что очень ловко и умно перемешала здешних дворян и своих приближенных, создав выгодное для себя впечатление, будто французов в списке совсем немного.
Я лежала в постели, а Карл только что присоединился ко мне. Повернувшись, он обнял меня, но я сказала:
– Я написала одну бумагу и хочу, чтобы вы на нее взглянули.
– На бумагу? – изумился он. – Сейчас?
– Это просто небольшой список тех, кого я хотела бы видеть в своей свите, – объяснила я.
– Ладно, я просмотрю его утром. Но ведь вам известно, что, по условиям нашего брачного договора, я вправе сам подобрать вам придворных, – напомнил король.
– О, вряд ли вы будете возражать против моего списка, – беспечно воскликнула я. – Там есть не только французские, но и английские имена.
Приподнявшись на локте, Карл пристально посмотрел на меня. Тусклый свет скрадывал черты его лица, но оно, несомненно, приобрело обычное свое строгое и подозрительное выражение.
– В вашей свите не будет французов, – холодно произнес король. – Постов при вашем дворе они не получат. Это совершенно исключено.
– Но почему?! – воскликнула я.
– Такова моя воля – и, значит, их там не будет, – решительно проговорил Карл.
– Но, – сердито возразила я, – моя воля такова, чтобы они там были. Моя мать желает, чтобы эти люди состояли в моей свите.
– Это не ее дело, – ответил он.
– И не мое? – вызывающе спросила я.
– И не ваше, – подтвердил он. – Ваша воля – ничто, если идет вразрез с моей.
Я была просто в бешенстве. Если бы я могла, то вскочила бы с кровати и начала бы немедленно собираться во Францию. Мы сели в постели, свирепо глядя друг на друга.
– Тогда заберите назад ваши земли, – вскричала я. – Заберите все… земли… замки… все, чем вы меня одарили. Если я не властна распоряжаться ими по своему усмотрению, то я не желаю ими владеть.
Тогда Карл очень медленно, но отчетливо произнес:
– Не забывайте, с кем вы разговариваете. Я ваш король. Вы моя королева, но также и подданная. Вам стоило бы задуматься над судьбами других английских королев.
Я не могла поверить своим ушам. Неужели он напоминает мне о несчастных Анне Болейн и Екатерине Говард?
type="note" l:href="#n_34">[34]
Неужели тот самый Карл, которого я всегда считала нежным и добрым, грозит, что прикажет отрубить мне голову, если я не подчинюсь его желаниям?
Это чудовищное оскорбление взбесило меня. Я начала неистово рыдать. Я объявила, что совершенно несчастна и желаю лишь одного – вернуться во Францию. В Англии я никто. Мной помыкают. Меня унижают. У меня есть двор, но даже там я не могу видеть тех, кто мне приятен! Я хочу домой!!!
Пока я все это выговаривала, Карл пытался успокоить меня.
– Послушайте, – начал он.
– Не хочу больше ничего слушать, – плакала я. – Чем больше я слушаю, тем несчастнее становлюсь. Почему вы так со мной обращаетесь? Разве я не дочь великого государя? Мой брат – король Франции. О, если бы моя семья только знала!..
– Вашей семье прекрасно известно, что с вами здесь обращаются так, как вы того заслуживаете. Ваш брат прислал Бленвиля, чтобы тот попытался образумить вас.
– Я не привыкла к такому обращению, – причитала я. – Мне здесь все, все ненавистно! Я хочу домой! Я напишу моему брату…
– Это ничего не даст, – заявил король.
– …моей матери… Она поймет… – рыдала я.
Карл замолк, а мне вскоре надоело жаловаться в пустоту. Я повалилась на подушку и уткнулась в нее лицом.
Последовало долгое молчание. Затем Карл вздохнул и тоже лег.
Через какое-то время он произнес:
– Скажу вам вот что – и на этом вопрос будет закрыт: ваши французские слуги не займут ни одного высокого поста при дворе. Посты эти получат англичане. Вы – английская королева, и чем скорей вы поймете это, тем лучше будет и для вас, и для всех остальных.
Затем он притворился спящим, а я перестала плакать.
Позже он повернулся ко мне и был очень нежен.
Но я знала, что проиграла битву.


Следующий взрыв грянул перед коронацией. Карл стал королем лишь за несколько недель до нашей свадьбы, и по обычаю его должны были короновать вскоре после восшествия на престол. Но из-за чумы церемонию отложили. Однако в начале следующего года в Лондон уже можно было возвращаться без опасений. Подготовка к коронации шла полным ходом, ибо церемонии этой придавалось особое значение. Только когда государь был коронован и помазан на царство, народ считал его настоящим королем.
Разумеется, Карл хотел короноваться как можно скорее.
Я была королевой, и меня должны были короновать вместе с ним. Однако тут-то и возникла масса сложностей, ибо как могла я – католичка – короноваться по протестантскому обряду?!
Я обсудила это со своими французскими приближенными и, конечно же, с отцом Санси. Тот был непреклонен. Нет никаких сомнений: я не только не должна короноваться в протестантском храме, но не могу даже присутствовать на церемонии!
– Но тогда я не стану коронованной монархиней, – заметила я.
– Корону на вас должны возложить по католическому обряду, – твердо ответствовал мой духовник.
Когда я сказала это Карлу, он сперва был попросту сбит с толку; потом же муж мой страшно рассердился.
– Вы хотите сказать, что отказываетесь от коронации? – грозно спросил он.
– Да, если она состоится в протестантском храме, – я выпрямилась и гордо вскинула голову.
– Вы сошли с ума, – бросил Карл. – Неужели вы столь низко цените свою корону?
– Моя вера значит для меня гораздо больше, – встав в театральную позу, изрекла я.
– Должно быть, вы первая монархиня, отказывающаяся короноваться, – проговорил Карл. – Осознаете ли вы, что ваше неоспоримое право на корону будет поставлено под сомнение?
– Но я не могу оскорбить Господа Бога своим участием в этом балагане! – воскликнула я.
Вот тут-то Карл разъярился по-настоящему.
– Замолчите! – закричал он. – Не смейте говорить при мне таких вещей!
Я почти испугалась. Он повернулся и вышел вон. Думаю, он боялся, что может меня ударить.
История эта была просто немыслимой, и все только о том и говорили. Королева не будет короноваться! Англичане решили, что я рехнулась. Такое отношение к короне глубоко их возмутило, и они восприняли его как личное оскорбление; однако мои приближенные-французы мне аплодировали. Даже Мами не осуждала меня, хотя и сказала, что я веду себя неразумно.
Что касается графа де Бленвиля, то он был поражен моим поступком, хоть как католик мог бы меня и понять. Более того, он должен был благодарить меня: ведь раз я не буду присутствовать на коронации в протестантском храме, то и графу не надо там быть. Правда, Бленвиль сказал, что ради мира между двумя странами взял бы на душу этот грех. По-видимому, граф таким образом хотел мягко укорить меня… Однако затем он добавил, что без меня ему вряд ли уместно появляться на церемонии.
Карл дважды пытался урезонить меня, но я отказывалась его слушать.
– Все сочтут, что своим отказом от коронации вы оскорбляете и нашу страну и нашу веру. Это не принесет вам большой народной любви.
– Меня не волнует народная любовь, – ответила я.
– Тогда вы еще глупее, чем я думал, – отрезал Карл.
В другой раз он пытался уговорить меня хотя бы присутствовать на церемонии в аббатстве. Там будет решетчатая будочка, в которой меня никто не увидит.
– Нет, – неистово вскричала я. – Я согрешу, отправившись в подобное место.
Больше Карл об этом не заговаривал, но я знала, что он был сильно раздосадован и что люди на улицах честили меня на все корки.
Тем не менее я не пала духом. В те дни я была твердо уверена, что всегда и во всем поступаю правильно. Коронация была назначена на второе февраля – день Сретения Господня. Так что, пока проходила церемония, мы отмечали один из наших церковных праздников. Однако потом я, должна признаться, не удержалась и стала наблюдать из окна Уайтхолла за коронационным шествием.
Государь был очень холоден со мной, а сама я вдруг почувствовала некоторое беспокойство. Хоть я и являлась законной королевой Англии, но коронована не была и не представляла, где и как смогу короноваться – разве что наступит день, когда благодаря мне вся Англия перейдет в католичество.
Примерно через неделю после коронации должно было состояться открытие парламента – второе за время правления Карла; значит, к зданию парламента отправится пышная королевская процессия. Отец Санси сказал, что я могу полюбоваться ею из какого-нибудь окна Уайтхолла, но Бэкингем со свойственной ему назойливостью принялся доказывать, что из окон его фамильного особняка все видно гораздо лучше, а его, Бэкингема, мать будет счастлива, если я присоединюсь к ней и другим леди из семейства герцога.
Я была раздосадована и хотела было отказаться, однако вспомнила, что все до сих пор злы на меня из-за истории с коронацией, и решила не раздражать ни своего мужа, ни его друга-герцога.
Карл предложил проводить меня в резиденцию Бэкингема, и я ждала супруга, кипя от злости из-за того, что согласилась отправиться к этим ненавистным людям.
Но тут начался дождь, и я решила, что он-то меня и спасет. Едва Карл вошел в мои апартаменты, я дотронулась до своих волос, искусно уложенных в сложную прическу, и скорбно взглянула на мужа.
Он спросил, в чем дело, и я ответила:
– Дождь все это погубит.
Карл одарил меня одной из своих меланхолических улыбок и, наверное, решил, что я прелестный, хоть и ужасно непослушный ребенок. Нежно дотронувшись до моего плеча, король сказал:
– Хорошо, оставайтесь здесь и любуйтесь процессией из Уайтхолла.
Я обрадовалась и уже устроилась у окна, как вдруг пришел господин де Бленвиль. Он был весьма обеспокоен.
– Правда ли, миледи, – осведомился он, – что вы отказались отправиться в дом к Бэкингему смотреть на процессию, хотя обещали быть сегодня у герцога?
– Идет дождь, – ответила я.
– Он кончился, – сообщил граф.
– Ладно, он шел, и я объяснила королю, что моя прическа будет испорчена, – сказала я.
– Бэкингем не примет такого объяснения, – заметил Бленвиль.
– Король его принял. Я не хочу портить свою прическу, – решительно повторила я.
– Вы должны немедленно ехать к Бэкингему, – сказал Бленвиль. – Я сам провожу вас к нему. Неужели вы не осознаете, сколь тревожны отношения между нашими странами?! Ваш брат король, ваша мать, кардинал… все они стремятся к дружбе с вашим мужем. Простите меня, миледи, но ваше поведение никак нам не помогает.
Он выглядел таким серьезным и продолжал так переживать из-за коронации, что я сразу согласилась отправиться с ним.
И он без промедления доставил меня в дом к Бэкингему.
Забавно, что наши невольные оплошности раздражают окружающих больше, чем самые продуманные каверзы. Мне даже в голову не приходило, что из-за такого пустяка, как мой отказ поехать к герцогу, поднимется такой шум. Но, конечно, главным виновником раздора был Бэкингем. Не увидев меня рядом с королем, герцог – как я узнала позже от свидетелей этой сцены – пришел в ярость. Он должен знать настоящую причину моего отказа покинуть Уайтхолл, поскольку дождь не имеет к этому никакого отношения! Люди слышали, как Бэкингем заявил королю, что тот вряд ли сумеет произвести впечатление на парламент, если позволяет презирать себя собственной жене.
Услышав такое, Карл помрачнел. Он всегда прислушивался к мнению Бэкингема, а тот был столь дружен с королем, что без колебаний говорил ему самые неприятные вещи. В результате Карл отправил ко мне гонца с требованием немедленно выехать к герцогу, однако, когда гонец прибыл в Уайтхолл, я уже покинула его вместе с господином де Бленвилем.
Мне известно, что сказал по этому поводу Бэкингем. Он заявил Карлу, что я не пожелала повиноваться королю, но немедленно подчинилась указаниям своего соотечественника.
В те дни король был очень неуверен в себе. Он страшно робел и постоянно боялся уронить свое достоинство. Теперь, оглядываясь назад, я все это прекрасно понимаю. Бэкингем был фаворитом прежнего короля и сделался наставником нынешнего, так что Карл всегда выслушивал герцога с величайшим вниманием и высоко ценил советы своего друга. Итак, намеки Бэкингема возымели свое действие: Карл отправил мне второе послание, приказывая вернуться в Уайтхолл, ибо если я не явилась в дом Бэкингема в сопровождении мужа, то одной мне туда приезжать не пристало.
Ах, я была так беспечна! Я никогда не пыталась вникнуть в суть происходящего. Я отослала гонца назад, велев передать королю, что предпочитаю остаться в доме герцога, коль уж прибыла сюда в обществе господина де Бленвиля.
Однако решительный тон следующего приказа не оставлял места для споров. Я без всяких проволочек должна вернуться в Уайтхолл!
Я наконец поняла, что грядет буря, и приняла благоразумное решение подчиниться; а потому я вернулась в Уайтхолл и вместе со своими приближенными наблюдала за процессией с того самого места, с какого изначально и собиралась.
Однако это был еще не конец.
Я не видела короля весь вечер, а ночью Карл не пришел ко мне в спальню. Утром от него принесли записку, в которой говорилось, что он очень расстроен моим поведением и не желает меня знать до тех пор, пока я не попрошу у него прощения.
Я была поражена.
– В чем же моя вина? – спрашивала я у Мами.
Она сообразила, сколь превратно был истолкован вчерашний случай. Тут много шума из ничего, сказала она. Я легко смогу убедить короля в своей невиновности, рассказав ему, что я действительно заботилась о своей прическе, а когда господин де Бленвиль объяснил мне, какую обиду наношу я Бэкингему, я прислушалась к мудрому совету и поспешила к герцогу.
– Но это так глупо, – вскричала я, в раздражении топая ногой. – Сколько суеты… и все из-за какой-то ерунды! Ну, какая разница, как я появилась у Бэкингема? Я приехала к нему, разве нет? Хотя, уверяю тебя, мне совсем этого не хотелось.
– В вашем положении нужно строго следовать этикету, – сказала Мами.
– Где появляется Бэкингем, там жди неприятностей. Ты заметила? – спросила я.
– Заметила, – подтвердила Мами. – Но вы, несомненно, сможете объяснить королю, как все было. Он вам поверит. Пойдите к нему и все ему расскажите.
– А почему бы ему не прийти ко мне? – не сдавалась я.
– Он король и ваш муж, – напомнила Мами.
– Я не собираюсь становиться его рабой, – стояла я на своем. – Он сын короля, но я тоже королевская дочь… И мой отец был более великим государем, чем его…
– Тише, дитя мое, – успокаивала меня Мами. – Вы ведете себя безрассудно. Не забывайте, где вы находитесь. Вспомните о своем положении. О, моя дорогая, иногда вы меня просто пугаете!
– Но я не испугаюсь Бэкингема, который пытается настроить моего мужа против меня. Но почему, Мами, почему? – негодовала я.
– Думаю, власть Бэкингема над отцом короля была безграничной, а сейчас герцог хочет превратить в послушную марионетку и вашего мужа, – сказала Мами, с грустью глядя на меня. – Видя, как растет привязанность короля к вам, Бэкингем старается вас рассорить, пока вы не стали пользоваться большим влиянием, чем он сам.
– Привязанность короля ко мне! Мое влияние на него! Да ты смеешься надо мной, Мами! – вскричала я. – О какой привязанности идет речь? Каким таким влиянием я пользуюсь?
– Со временем оно может усилиться. Я уверена в этом. Король готов полюбить вас, – с уверенностью проговорила Мами. – И вам надлежит всеми силами сохранять эту любовь. А сейчас отправляйтесь к нему, объясните, что произошло, и, я уверена, он вас простит.
– Но ему нечего прощать, Мами! – противилась я. – Зачем мне унижаться перед ним? Пусть сам придет извиняться передо мной.
– Короли не просят извинений, – заметила Мами.
– Королевы тоже, – зло бросила я.
Мами вздохнула. Ей было известно мое упрямство.


Прошло несколько дней, а король не торопился встретиться со мной. Я удивилась, поняв, что раздосадована и слегка по нему скучаю. Я всегда была нетерпеливой и импульсивной, ненавидя долгое ожидание и полную неопределенность. Поэтому я поинтересовалась, как положено, не соблаговолит ли он принять меня.
Ответ пришел незамедлительно. Король будет очень рад меня видеть.
Приблизившись к нему, я заметила, что глаза его сияют от удовольствия. Я поняла, что стоит мне покаяться, как он сразу же простит меня, однако я не чувствовала за собой никакой вины и не собиралась просить прощения. Все, чего я хотела, – это положить конец неизвестности и ожиданию. Я не желала отправляться вечером в свою комнату, не зная, присоединится ли он ко мне. Я даже начала подозревать, что вовсе не против общества мужа. Во всяком случае, долгие одинокие ночи отнюдь не приводили меня в восторг.
Я смело встретилась взглядом с королем.
– Мне неизвестно, чем я заслужила ваше неудовольствие, – сказала я. – Я не хотела никого оскорбить. Но если я все же обидела вас, то прошу об этом забыть.
Думаю, муж мой жаждал примирения не меньше, чем я, поскольку улыбнулся неуловимой своей улыбкой и обнял меня.
– Инцидент исчерпан, – произнес он.
Однако для несчастного Бленвиля история на этом не закончилась. Первым делом ему запретили появляться при дворе, а поскольку для посла такое положение немыслимо, то беднягу отозвали во Францию. Мне было очень жаль его. Он был совсем не виноват в случившемся, однако я знала, что по возвращении домой его станут упрекать в небрежении своими обязанностями.
На его место в Англию был прислан маршал де Бассомпьер. Он был старым преданным другом моего отца и действительно разорвал помолвку с Шарлоттой де Монморанси, когда отец захотел сделать ту своей любовницей. Маршал честно служил Франции и, как я вскоре поняла, отличался редкой прямотой и искренностью. Он ясно дал мне понять, что веду я себя самым неподобающим образом и что мне как можно скорее следует исправиться.


Это было трудное время. Несмотря на все мои протесты, ко мне были приставлены три фрейлины-англичанки, хотя меня и не лишили никого из моих французских слуг. Моими новыми придворными дамами стали герцогиня Бэкингем, графиня Денби и графиня Карлайль.
Мами почувствовала, что над моими приближенными-французами нависла угроза, и я вполне разделяла эти опасения.
У меня уже не было прежней уверенности в том, что я смогу настоять на своем. Целую неделю я дулась на своих новых придворных дам и отказывалась разговаривать с ними, обращаясь к ним лишь в случае крайней необходимости. Однако постепенно они заинтересовали меня, ибо я поняла, что эти леди – весьма необычные особы.
Жена герцога Бэкингема, оказывается, много размышляла о католицизме и теперь начала расспрашивать меня о нем. К моей вере она относилась без всякой предвзятости, и мне очень понравилось беседовать с герцогиней. Я часто удивлялась, как она могла выйти замуж за такого отвратительного человека, как герцог Бэкингем; впрочем, в этом мире мужчины все решают за нас, бедных женщин, а нам остается лишь смиренно исполнять их приказы… Золовка герцогини, графиня Денби, тоже засыпала меня вопросами о моей вере; обе леди внимательно слушали мои ответы и действительно интересовались моими рассказами. Дамы эти были очень почтительны со мной, и хотя одна из них являлась женой Бэкингема, а другая – его сестрой, они мне вполне нравились. Правда, больше всех мне нравилась Люси Хэй, графиня Карлайль. Она была очень интересной и красивой женщиной. Будучи лет на десять старше меня, она происходила из семейства Перси, причем ее отец был графом Нортхамберлендским. Влюбившись, Люси очень романтично вышла замуж за Джеймса Хэя, ставшего графом Карлайлем. Ее семья была против этой женитьбы, и молодые люди никогда бы не обвенчались, если бы отец Люси не сделался узником лондонского Тауэра, а граф Карлайль не вызволил бы его оттуда, потребовав взамен разрешения на брак с Люси. Я любила Люси за необыкновенную красоту, а еще за остроумие и веселый нрав.
Вот так я сблизилась с несколькими англичанками – и внезапно почувствовала себя в Лондоне как дома. Пока никого из моих французских друзей не выслали на родину, я была рада принять трех этих интересных леди в свое окружение.
Несмотря на то, что я почти полюбила жену и сестру Бэкингема, его самого я стала ненавидеть еще больше. Убеждена, Бэкингем делал все, чтобы рассорить меня с королем. Я окончательно убедилась в этом, когда ко мне зашла взволнованная Мами и сообщила, что герцог беседовал с ней.
– О чем? – спросила я.
– О вас и короле, – ответила она.
– Как он смеет! – вспылила я.
– Он смеет все, – с горечью заметила Мами. – Король очень к нему привязан, считает его своим лучшим другом и безгранично верит каждому его слову. И, по словам Бэкингема, ваш муж крайне неудовлетворен вами.
– Ты считаешь, он попросил Бэкингема уведомить тебя об этом? – Я почувствовала, что начинаю выходить из себя.
– Сначала успокойтесь. Герцог сказал, что вы разочаровываете короля в постели, – сказала Мами.
Я почувствовала, как меня обдало горячей волной стыда и гнева.
– Как он осмелился! – я была потрясена.
– Он сказал, что король признался ему в этом, – говорила Мами. – Заявил, что днем вы держитесь вполне любезно, но ночью становитесь холодной как ледышка, и королю это не нравится.
– Это король должен разжечь во мне огонь любви! – вскричала я, уязвленная и униженная до глубины души. – И уж в этом вопросе Карлу бы стоило как-нибудь обойтись без многомудрых советов Бэкингема.
– Умоляю вас, успокойтесь. Давайте лучше хорошенько поразмыслим над этим, – посоветовала Мами. – Как… как обстоят дела у вас с королем?
– Я считаю, это должно остаться между мной и мужем… только между нами двоими, – прошептала я.
– Разумеется… – согласилась Мами, но тут же добавила: – Но вы же видите, король обсуждает это с Бэкингемом.
– Мами, – промолвила я, – ты на самом деле полагаешь, что король откровенничал с Бэкингемом… или это очередная выдумка герцога?
Мами задумалась. Затем сказала:
– Если вы твердо уверены, что у вас с королем все в порядке… ночью…
– Насколько я понимаю, да. Я подчиняюсь его желаниям… хотя мне это и не очень нравится, – призналась я, краснея.
– Наверное, этого недостаточно, – заметила Мами.
– Но обсуждать с Бэкингемом… – я была готова разрыдаться от унижения.
– Если он обсуждал, – вставила Мами.
– Мами, я знаю, что, пока Бэкингем здесь, мы с королем никогда не будем счастливы, – сказала я. – Я уверена, он сделает все, чтобы отдалить нас друг от друга.
– А если бы не было Бэкингема… вы смогли бы полюбить короля? – осведомилась Мами.
– Не знаю. Но жизнь кажется намного приятнее, когда Бэкингема нет рядом, – ответила я.
– Вы довольны вашими новыми фрейлинами? – сменила тему Мами.
– Да. Они мне очень нравятся. Особенно Люси, – оживилась я.
– Нам нельзя позволять Бэкингему так влиять на короля, – решительно произнесла Мами.
– Но как же положить конец его козням?! – Я правда не знала, что делать.
– Не представляю, – призналась Мами, – но буду молить Бога о чуде.
Я была очень расстроена тем, что король рассказывает о самых сокровенных минутах нашей супружеской близости герцогу. Но рассказывает ли? На сей раз я не была вполне уверена в этом и решила не делать поспешных выводов. Но я все более настороженно относилась к Бэкингему, подозревая, что если бы не он, то мы могли бы избежать множества разногласий, грозивших разрушить наш брак.
Не сомневаюсь, что последняя наша размолвка тоже была делом рук герцога.
А его решимость навредить мне росла прямо на глазах. Однажды он осмелился испросить у меня аудиенции. Я неохотно согласилась и немедленно пожалела об этом. Он был исключительно красивым мужчиной – своим восхождением к вершинам власти он был обязан только собственной внешности, – а его невероятная самоуверенность помогала ему держаться с поистине царственным достоинством. Я не сомневалась, что герцог считает себя самой важной персоной при дворе и ставит себя даже выше короля.
Бэкингем быстро вышел за рамки этикета и начал якобы доверительный разговор. С каждой секундой ярость моя становилась все сильнее.
– Я знаю, дорогая моя леди, что отношения между вами и королем складываются не так, как хотелось бы. О, вы красивы, в этом нет никаких сомнений… вы – дочь великого государя, и сразу видно, что вы – истинная королева… Однако вы молоды… так молоды…
– С каждым днем я становлюсь все старше, сэр, – резко ответила я. – И проницательнее.
Он искренне рассмеялся.
– Дражайшая леди, вы обворожительны. И я знаю, как излечить ваш недуг.
– Недуг, сэр? О каком недуге вы говорите?
– Вы такая чистая, такая юная, такая невинная! Конечно же, я сказал королю, что вам требуются наставления в делах любви, – заявил Бэкингем.
От изумления я онемела.
– Любовь! – продолжил он. – Ах, нужно овладеть ее искусством, чтобы познать истинное наслаждение. Возможно, король более опытен в государственных делах, чем в постельных. Возможно…
Он приблизился ко мне, и – ошибки тут быть не могло – глаза у него заблестели. Любопытно, он так же действовал и с моей невесткой Анной? На что он намекает? Что будет самолично учить меня тому, как ублажать в постели мужа?
Это было чудовищно. А что подумает Карл о своем верноподданном и друге, если я расскажу, как Бэкингем предлагал мне… ну, не столько предлагал, сколько подразумевал?
– Милорд Бэкингем! – пронзительно закричала я. – Отойдите от меня. Ваше поведение отвратительно. Интересно, что скажет король, когда я сообщу ему о вашем предложении?
Герцог отступил назад, приподняв брови и всем своим видом выражая полнейшее недоумение.
– Миледи, я вас не понимаю. Предложение? И что же я вам предлагал?
– Ваши замечания о том, что касается лишь нас с королем, оскорбительны! – вскричала я.
– Простите меня… Я просто хотел немного поговорить с вами – ничего другого у меня и в мыслях не было. Клянусь! И что вы себе такое вообразили? Я даже не представляю, чем мог вас так оскорбить.
Этот мужчина был чудовищем, подлым, коварным змеем, и мне следовало остерегаться его яда.
– Я только хотел поговорить о вашем отношении к той вере, которой придерживается большинство людей в этой стране. Я собирался дать вам совет. Когда графиня Денби устроила службу в Тичфилде…
– Это было давно, – перебила я его. – Графиня не держит на меня зла и даже стала моим другом.
– Я рад, и это дает мне возможность перейти к другому вопросу, очень волнующему короля. Он хочет, чтобы вы отослали ваших французских дам назад в Париж, – сообщил Бэкингем.
– Я никогда не сделаю этого! – вспылила я.
– Вы найдете много английских леди, которые будут счастливы заменить их, – сказал герцог.
– Мне и так хорошо! Спасибо за заботу. Но это мое дело – выбирать себе фрейлин! – решительно заявила я.
– Надеюсь, что, проводя время в обществе трех англичанок, вы уже немного выучили наш язык? – сменил тему Бэкингем.
– Выучила, но опять же не понимаю, почему это вас так волнует, – резко ответила я.
– Я говорю лишь о вашем же собственном благе. Мое величайшее желание – доставить вам удовольствие, – убеждал меня герцог.
– Тогда, – твердо произнесла я, – я подскажу вам, как доставить мне величайшее удовольствие. Это очень просто. Все, что вам нужно, – это уйти.
И он ушел, оставив меня в страшном волнении.


Мне бы надо было понять, что мы сами приближаем развязку. Огромным моим недостатком было полное неумение заглядывать вперед. Если я одерживала небольшую победу, то воображала, что выиграла войну, – хотя сейчас я отказываюсь понимать, зачем мужу и жене вообще нужно воевать друг с другом?..
Стоял июнь, и мы жили в Уайтхолле. Был чудесный теплый день, просто созданный для прогулок. Отец Санси отправился со мной в парк, укоряя меня за какие-то мелкие провинности. Я не слушала его, а наслаждалась прекрасной погодой да любовалась зеленью деревьев. Следом за мной шла Мами. Блуждая, мы выбрались из парка и оказались в Тайберне, возле виселицы. При виде этой виселицы меня всегда охватывал ужас – многие люди нашли на ней свою смерть, и часть из них, насколько мне было известно, погибла за веру. Когда-то эти добрые католики, собиравшиеся разнести английский парламент, были преданы жестокой казни. А ведь их устремления полностью совпадали с моими – и эти мученики, и я хотели вернуть еретическую страну в лоно католицизма.
Я принялась рассуждать об этом. Мами нахмурилась. Она не любила, когда я говорила такие вещи. Сама она, разумеется, была доброй католичкой, но при этом готова была уважать и мнение других людей. Отец Санси, услышав о страдальцах, погибших в Тайберне за веру, сразу распалился и предложил подойти к виселице, дабы прочитать краткую молитву за упокой их душ.
Я согласилась, и мы так и поступили.
Вероятно, ни один шаг королевы не остается незамеченным. Конечно же, меня видели, и поскольку у меня уже было везде множество врагов, событие это приукрасили и раздули неимоверно. Лживые истории гуляли по городу и по дворцу. Оказывается, я устроила в Тайберне целый молебен; я пришла туда босая со свечой в руке. Я воздвигла там алтарь; я отслужила мессу; я возносила молитву Пречистой Деве и всем святым за души тех, кого называла мучениками и кого англичане считали преступниками и бунтовщиками.
– Ложь! – кричала я. – Ложь… Все это – наглая ложь!
Оставалось только удивляться, как много людей готовы были в нее поверить…
Король стал расспрашивать меня об этом случае. Я рассказала ему, как все было на самом деле.
– Несчастная, – произнес он, – зачем вам понадобилось гулять возле виселицы?
– Не знаю, – ответила я. – Просто мы там случайно оказались…
Взглянув на мужа, я поняла, что он мне не верит.
Он положил руки мне на плечи и легонько встряхнул меня.
– Постарайтесь же понять! – сказал Карл чуть раздраженно.
– Больше я и близко не подойду к этому месту, – искренне пообещала я. – Оно ужасно. Я ненавижу его. Мне казалось, что я слышу крики людей, принявших там мученическую смерть.
– Они приняли мученическую смерть, потому что были преступниками, – отрезал он.
– Не все! – выкрикнула я. – Не все. Некоторые страдали за веру.
– Забавно, когда католичка жалеет людей, казненных исключительно за свои взгляды, – заметил король.
Я промолчала. Я не хотела спорить. Я просто пыталась объяснить, что же на самом деле произошло в Тайберне.
– Это все ваш священник, – пробормотал Карл. – Он самый настоящий шпион. И я его вышлю. Вся ваша свита подбивает вас на такие вот безумные поступки.
И король ушел. Он и впрямь был очень разгневан, а мне было досадно, что он готов прислушиваться к самым диким сплетням, которые распускают обо мне, и верить этим россказням больше, чем своей собственной жене.
Я была обижена и сердита. Чтобы приободрить меня, мои друзья предложили устроить маленький праздник в моих апартаментах в Уайтхолле. Они позвали музыкантов, разучили несколько новых танцев и снова развеселились.
Полагаю, мы изрядно шумели, поскольку все громко смеялись, а я танцевала с одним дворянином из своего окружения. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник король.
Все замерли, и воцарившаяся тишина была столь невыносимой, что мне захотелось завизжать и потребовать, чтобы музыканты продолжали играть. Я поглядела на мужа. Я держала своего кавалера за руку, как того требовал танец, но, по-видимому, король счел мое поведение предосудительным.
Сперва он ничего не говорил; просто стоял неподвижно, глядя на нас. Затем двинулся ко мне. Все пристально наблюдали за ним, поскольку шел он до странности медленно. Наконец он приблизился ко мне. Он взял меня за руку и произнес: «Пойдемте». И все. Потом он провел меня в свою комнату, находившуюся рядом с моей, и запер за нами дверь.
Я вопросительно поглядела на него.
– Я должен вам кое-что сообщить, – сказал король. – Те, кто приехал с вами из Франции, будут отправлены назад.
Я в полном изумлении уставилась на мужа.
– Что? Когда?.. – запинаясь, произнесла я.
– Немедленно, – ответил он. – Все распоряжения уже сделаны. Уверен, что большинство недоразумений между нами происходит из-за того, что эти люди скверно влияют на вас. Чем быстрее они вернутся на родину, тем лучше будет для нас всех.
– Нет! – закричала я.
– Да, – проговорил он и успокаивающим тоном добавил: – Вы увидите, что это самое мудрое решение.
– Я не позволю! – неистовствовала я.
– Ну будьте же благоразумны, – продолжал он увещевать меня.
Я бросилась к двери.
– Она заперта, – предупредил король. – А ключ у меня.
– Тогда откройте дверь! – вскричала я. – Я хочу пойти к своим друзьям. Я должна объяснить им, что их ждет. В брачном договоре было записано, что они останутся со мной!
– Французы тоже далеко не всегда придерживаются условий нашего брачного договора, – сказал король и пояснил: – Я устал от этих людей, которые только и делают, что устраивают тут всякие пакости. Ваш духовник все время сеет раздоры. Именно он отвел вас в Тайберн и посоветовал помолиться у виселицы. Он немедленно отправится во Францию… вместе со всеми остальными.
– Нет, – еле вымолвила я, ибо меня сковал ужас. Я думала обо всех дорогих мне людях, но больше всего – о моей любимой Мами.
– Позвольте мне пойти к ним, – умоляла я короля.
– Вы больше их не увидите, – твердо ответил он.
Я ошеломленно уставилась на него, а он продолжил:
– Они сегодня же покинут Уайтхолл. Их уже поджидают кареты, чтобы увезти из дворца.
– Увезти… увезти куда?.. – в ужасе прошептала я, не сводя глаз с лица супруга.
– Туда, где их разместят, пока не уладят дела с их доставкой во Францию, – ответил он.
«С их доставкой во Францию!» Он говорил так, будто они были тюками шерсти… мои возлюбленные друзья… люди, скрашивавшие мою здешнюю жизнь.
– Я не допущу их отъезда! – в отчаянии закричала я.
– Моя дорогая супруга, – промолвил Карл, – ну посмотрите же на вещи здраво! Будет лучше, если эти люди уедут. Нам надо научиться любить друг друга так, чтобы никто – кроме наших будущих детей – не был для нас важнее нашего чувства.
– Я не могу поверить в то, что вы отсылаете моих друзей! О нет, вы просто дразните меня, – с трудом сдерживая слезы, проговорила я.
Король покачал головой.
– Нет, я не шучу. Они должны уехать. Пока они здесь, нам с вами не жить в мире и согласии. Идите сюда.
Он подвел меня к окну. Внизу стояли экипажи, и я увидела, как мои друзья направляются к ним.
– Нет! Нет! – Я начала плакать и вырываться из рук мужа, разглядев, что Мами усаживают в карету.
– Мами, – шептала я. – О… Мами…
Потом я принялась громко звать ее, но она не могла меня услышать. Она выглядела безнадежно несчастной.
Обезумев, я заколотила руками в окно.
– Не уезжай! Не уезжай! – пронзительно кричала я. – Не позволяй им этого делать!
Наконец окно не выдержало. Я услышала звон бьющегося стекла, а на руках у меня выступила кровь.
Карл схватил меня за плечи.
– Прекратите! – закричал он. – Прекратите сейчас же!
– Не прекращу! Не прекращу! Я ненавижу Англию! Я ненавижу вас всех! Вы отбираете у меня тех, кого я люблю.
Я выскользнула у него из рук и опустилась на пол. Услышав, как отъезжают кареты, я отчаянно зарыдала.
Вскоре я осталась одна. Карл ушел, и я услышала, как повернулся в замке ключ. Я замерла на полу, закрыв лицо руками. Никогда в жизни не чувствовала я себя такой одинокой.
Не знаю, сколько времени я так просидела, но затем дверь тихонько отворилась и в комнату проскользнула Люси Хэй. Ни слова не говоря, она помогла мне подняться и, обняв, усадила у окна. Она погладила меня по голове, как маленькую девочку, и я уткнулась ей в плечо. Люси крепко прижала меня к себе и стала утешать, найдя те самые слова, в которых я так нуждалась.
– Они уехали… – произнесла наконец я. – Мою дорогую Мами отняли у меня…
Люси кивнула.
– Я ненавижу тех, кто нас разлучил! – воскликнула я.
Люси промолчала, хотя знала, кого я имею в виду.
Мы сидели в комнате с разбитым окном, и я рассказывала Люси, как Мами вошла в мою жизнь, как научила меня многим-многим вещам и как нам весело было вдвоем.
А когда я замолчала, Люси проговорила:
– С королевами часто случается подобное… Такова их печальная участь.
Я знаю, что она все поняла и почувствовала: я не вынесу, если она посоветует мне забыть моих друзей. Да разве я смогла бы когда-нибудь забыть Мами?
Люси продолжила:
– Их отвезли в Сомерсет-Хаус, и они останутся там, пока все не будет улажено. О них там хорошо позаботятся…
Вскоре она отвела меня в мои покои. Я попросила ее остаться, и она с улыбкой подчинилась.


Я винила во всем Бэкингема, моего лукавого врага, причину всех моих горестей и бед. В это время он, правда, был во Франции, строя козни там, но я знала: именно он исподволь внушил Карлу мысль о том, что меня надо лишить всех моих близких друзей. Герцог вечно отпускал язвительные замечания: дескать, Карл слишком много мне позволяет. О да, Бэкингем был моим смертельным врагом.
Мне так не хватало Мами! Я наконец осознала, сколь мудрые советы пыталась она мне давать, и теперь горько сожалела, что не прислушалась вовремя к ее словам.
Я все больше и больше сближалась с тремя моими придворными дамами – странно, что все они были из семейства Бэкингема, – но теснее всего сошлась я с Люси. В те дни она стала для меня доброй утешительницей. Она была намного мудрее меня и очень напоминала мне дорогую мою Мами. Их советы были весьма схожи: успокоиться, сначала подумать, а потом уж что-то делать… и даже говорить.
Я знала, что это разумные советы. Однако удастся ли мне когда-нибудь следовать им?
Увидев однажды письмо, которое Карл написал Бэкингему, я пришла в такую ярость, что чуть не разорвала бумагу на кусочки, а обрывки не вышвырнула в окно. О, как хотелось мне это сделать, а затем с наслаждением рассказать о моем поступке Карлу!
Не понимаю, как он мог быть столь неосторожен. Решил, наверное, что в его собственных покоях письмо находится в полной безопасности. Оно лежало на столе – прямо там, где Карл его писал, – и, проскользнув в комнату, я сразу же увидела сие послание.
«Стини!«– писал мой муж.
– Стини! – презрительно воскликнула я.
Карл просто до смешного любил этого человека! Супруг мой так же слаб, как и его отец. Что-то с этими Стюартами было не так. Рохлями, вот кем они были! Мария, королева шотландская и бабушка Карла, была настоящей дурой – такой дурой, что потеряла свою голову в Фотеринге.
type="note" l:href="#n_35">[35]
Я продолжила читать письмо.
«Спешу сообщить Вам, что у меня, кажется, найдется достаточно веский повод избавиться в ближайшее время от всех этих мусью…»
Я заскрежетала зубами. Под «мусью» он подразумевал «месье» – моих французских друзей.
«…я вышлю их либо за попытку похитить мою супругу, либо за интриги, которые они плетут вместе с моими собственными подданными. Что касается первого, то не могу сказать, было ли у них и впрямь такое намерение; в любом случае им помешали; что же касается второго, то у меня есть все основания утверждать: мусью без устали строят тут свои подлые козни – и я ежедневно становлюсь свидетелем того, как эти негодяи злонамеренно подстрекают к недовольству мою жену. Я не могу больше мешкать и не собираюсь заниматься отыскиванием других причин. Известите королеву-мать о моих намерениях…
Прошу, напишите мне как можно скорее, одобряете Вы сей план или нет. Я не буду ничего предпринимать, пока не получу Вашего ответа… Но я твердо намерен изгнать мусью – и как можно быстрее. Мечтая о скорой встрече, остаюсь Вашим верным и любящим другом.
Король Карл».
Я была в бешенстве. Речь шла о моих друзьях, о моем счастье! А муж мой, оказывается, ничего не предпримет, пока милорд Бэкингем не даст на то своего согласия! О да, Бэкингем был моим злым гением! Он упорно разрушал мою жизнь, и я люто ненавидела его.
Вскоре стало ясно, что Бэкингем одобрил поступки Карла, причинившие мне такую боль, и моих дорогих друзей без проволочек отправили во Францию.
Люси позаботилась послать к Сомерсет-Хаусу своего соглядатая; он добрался туда по реке, и вскоре я узнала, что мои друзья отбыли на родину.
Их отъезд вызвал даже небольшие беспорядки, рассказала мне Люси. Когда прибыли барки, на которые должны были посадить французов, на улицах и на берегах реки столпился народ, чтобы поглазеть на отплытие «мусью». Сперва мои дорогие друзья объявили, что никуда не поедут, поскольку находятся здесь по условиям брачного договора и не могут покинуть меня, пока я сама их не отпущу. Королю пришлось прислать внушительный отряд йоменов
type="note" l:href="#n_36">[36]
вместе с герольдами и трубачами; те возвестили, что по приказу Его Величества французам без дальнейших задержек надлежит отплыть на родину. Мами была страшно расстроена. Она плакала и объясняла англичанам, что поклялась никогда не покидать меня.
Дорогая Мами! Я знаю, она сдержала бы свою клятву!
– Кто-то из толпы бросил в нее камень, – сказала Люси.
– В Мами! – в ужасе закричала я.
– Не волнуйтесь, все обошлось. Она не пострадала. У нее лишь слетел с головы чепец, а негодяя, швырнувшего камень, убили на месте, – успокоила меня Люси. – Один из стражников выхватил свой меч и пронзил того человека насквозь. А Мами, заливаясь слезами, в конце концов позволила отвести себя на барку.
Итак, все было кончено. Они покинули меня.


Я не могла есть. Я не могла спать. Я могла лишь думать о дорогих своих друзьях, которых потеряла навсегда. Днем и ночью стояло у меня перед глазами лицо моей любимой Мами; ведь я знала, что сердце ее разбито…
Когда Карл пришел ко мне, я отказалась с ним разговаривать. Я видела, как терпелив он со мной, как огорчен тем, что случилось; однако муж мой был твердо убежден (об этом побеспокоился Бэкингем), что во всех наших несчастьях виновата моя французская свита. Но я дала понять, что высылка моих друзей лишь еще больше осложнила наши отношения.
Карл сказал, что не все мои приближенные уехали и что он позволил остаться одной из нянек, некоторым слугам и мадам Вантелет. Но уступка короля была слишком незначительной и не могла облегчить моих страданий, поскольку все эти люди были скорее дворцовой челядью и никто из них не был мне особенно близок.
– Я хочу видеть своего духовника! – выкрикнула я.
Мне было известно, что отец Санси или уже отплыл, или отплывает сейчас из Англии. Чудесную, должно быть, историю поведает он, вернувшись во Францию!
– Я пришлю вам отца Филиппа, – сказал Карл.
Я немного приободрилась. Я любила отца Филиппа, который был менее суров, чем отец Санси, и обрадовалась возможности поговорить с ним.
Он пришел, побеседовал со мной, и мы вместе помолились; он сказал, что Господь ниспосылает нам множество испытаний и одно из них только что выпало на мою долю. Я должна мужественно нести свой крест, не забывая о главной цели. Я обязана сеять семена правды везде, где бы ни оказалась, и всегда оставаться ревностной католичкой.
После этой беседы я почувствовала себя гораздо лучше, а позже Карл сообщил мне, что отец Филипп может и впрямь находиться при мне.
Я была рада это услышать, но Карлу ничего не сказала. Мне не хотелось доставлять ему ни малейшего удовольствия.
Но трудней всего оказалось вынести то, что Франсуа де Бассомпьер не встал целиком и полностью на мою сторону. Король в отчаянии прислал его ко мне, надеясь, что старый друг моего отца сможет меня урезонить; я же ожидала от французского посла слов сочувствия и сострадания.
– Ваше Величество, – начал он, – я должен быть с вами откровенен. Уверен, вы мне позволите – как преданному слуге вашего родителя, удостоившемуся бесценной его дружбы, – без утайки высказать все, что я думаю.
Я сразу приуныла, ибо знала по опыту: если собеседник просит разрешения говорить откровенно, значит, обязательно скажет что-нибудь неприятное.
– Я видел вас в обществе короля, – продолжил Бассомпьер, – и мне показалось, что Его Величество всеми силами пытается сделать вас счастливой.
– И потому лишает меня моих друзей, – раздраженно воскликнула я.
– Таков обычай… Сопроводив принцессу к мужу, ее свита должна в положенный срок вернуться обратно, – сказал Бассомпьер.
– Но почему? Почему… королева… не может оставить при себе своих друзей? – я не могла смириться с их потерей.
– Потому, Ваше Величество, что они не всегда понимают нравы и обычаи чужой страны, а долг принцессы – принять эти обычаи и породниться с новым для нее народом, – нравоучительным тоном произнес Бассомпьер.
– Я француженка. И никогда не стану никем другим, – строптиво заявила я.
Он вздохнул.
– Боюсь, именно в этом и заключается корень зла.
– Как можете вы просить меня породниться с этим народом?! Они же все еретики! – негодовала я.
– Перед свадьбой было сделано все, чтобы вы могли свободно исповедовать здесь нашу веру, – напомнил французский посол, – и я убедился, что король держит свое слово.
– Выслав моего духовника! – зло возразила я.
– Сомневаюсь, что вы очень уж скучаете по отцу Санси, – усмехнулся старый дипломат. – К тому же вам оставили отца Филиппа.
На это возразить мне было нечего. Отец Филипп действительно нравился мне куда больше, чем отец Санси.
– О, – вскричала я, – разве вы не понимаете? У меня похитили самых дорогих и любимых людей!
– Вы имеете в виду вашу гувернантку? – догадался Бассомпьер. – Она все понимает. Она опечалена – но разве вы потеряли ее навсегда? Вы можете писать друг другу, и через некоторое время она несомненно посетит эти берега. Да и вы нанесете когда-нибудь визит во Францию и встретитесь там с этой дамой.
Я едва не вышла из себя. Разве письма и редкие встречи могли заменить мне те доверительные беседы и шутливые разговоры, которые мы каждый вечер вели с Мами?
А Бассомпьер продолжал наставлять меня. Он видит, что главная причина наших с королем ссор – это мое отношение к супругу. Если бы я только стала чуть мудрее… попыталась бы приспособиться… то одержала бы блистательную победу. Король любит меня. И хочет любить еще сильнее. Он очень старается сделать меня счастливой, но я веду себя, как капризный ребенок; а ведь муж мой – монарх, и на плечах у него тяжким бременем лежат государственные заботы. Выходки мои лишь отравляют жизнь моему супругу, да и мне самой. Я своевольна и упряма, сказал Бассомпьер. Если бы мой отец был жив, он был бы крайне недоволен мной. Я слишком импульсивна; я сначала говорю, а потом уж думаю; я должна попытаться как-то обуздать свой темперамент.
Я нахмурилась, а Бассомпьер продолжил:
– Вы должны думать не только о себе. Осознаете ли вы, что из-за вашего поведения начались раздоры между Францией и Англией?
– Ну, тут обошлись бы и без меня… – пробормотала я. – Вражда между Францией и Англией длилась веками.
– Однако ей на смену уже пришла дружба. Ваш брак должен был лишь укрепить ее – и укрепил бы, если бы вы вели себя так, как мечтал ваш великий отец, – резко произнес французский посол. – А вместо этого вы со своими клевретами вздумали вести какую-то мелочную войну против собственного мужа, в результате чего все ваши приближенные были высланы… изгнаны… за разжигание вражды между вами и королем.
– Вы порицаете меня и моих друзей, а должны были бы встать на мою сторону, – обиженно проговорила я. – Я думала, вы француз и защитите меня.
– Я француз и, разумеется, буду вас защищать, – заявил Бассомпьер, – однако многое вы должны сделать сами. Вам надо изменить свое отношение к королю.
– А ему не надо изменить своего отношения ко мне? – вспылила я.
Бассомпьер вздохнул.
– Он многое готов для вас сделать.
– Он вернет мне моих друзей? – не сдавалась я.
– Вы знаете, что это невозможно, – сурово произнес Бассомпьер.
– Никогда не думала, что вы восстанете против меня, – сказала я и отвернулась, чтобы скрыть слезы обиды и возмущения.
Опустившись на колени, Бассомпьер поцеловал мне руку. Он целиком и полностью за меня, заявил он. Ради меня он готов на все. Вот почему он чистосердечно и без утайки поведал мне обо всех своих тревогах. Он надеется, что я пойму это правильно и прощу его, если он чем-нибудь меня задел.
Он был прекрасен и, даже каясь, оставался верен своим принципам. Поэтому я улыбнулась и сказала:
– Встаньте, Франсуа. Я понимаю, вы говорите и поступаете так ради моего же блага. Однако, если бы вы знали, как я устала от всеобщей заботы о моем благе!
Он улыбнулся. Я снова была милым, прелестным ребенком.
Должно быть, Бассомпьер решил, что с прочувствованным вступлением покончено. Настало время поговорить со мной серьезно, и он сразу же перешел к делу. Отношения Англии и Франции стали просто взрывоопасными. Англичан во Франции не любят, а высылка моих приближенных лишь подлила масла в огонь. Кое-кто из моих бывших слуг распускает слухи, будто в Англии со мной плохо обращаются, и разговоры эти заставляют моих земляков кипеть от гнева.
– Если бы герцог Бэкингем появился сейчас во Франции, то толпа тут же растерзала бы его в клочья, – заявил французский посол весьма серьезным тоном.
– Что ж, этот негодяй получил бы по заслугам, – заметила я.
– Можете себе представить, какое впечатление все это производит на короля. Да, дело явно идет к войне, – сказал он.
Я безмолвствовала.
– Поймите, дорогая моя леди, на вас обращено множество глаз. Вся Европа обсуждает вашу семейную жизнь. Ваша мать… ваш брат… они так надеялись, что вы укрепите дружбу наших стран. – Он смотрел на меня с надеждой и как-то просительно улыбался. – И сейчас ваши родные безмерно огорчаются, слушая те байки, которые без устали рассказывают люди из вашего окружения.
– И хорошо, если мать и брат обо всем узнают, – капризно заметила я.
– Но вам не на что жаловаться, – возразил Бассомпьер. – Вас приняли в Англии как истинную королеву. И супруг ваш окружил вас заботой и вниманием.
– Отняв у меня тех, кого я больше всего любила! – Я не собиралась соглашаться с доводами Бассомпьера.
В голосе дипломата послышалось раздражение.
– Я уже объяснил вам, миледи, что по обычаю ваша свита через какое-то время должна была вернуться домой. Вы не можете утверждать, что с вами – или с вашими друзьями – здесь плохо обращались. А Франция бурлит! Во всех городах и весях говорят о несчастье, постигшем французскую принцессу. Послушав ваших приближенных, можно подумать, что вас заточили в тюрьму, где вы и сидите теперь на хлебе и воде.
– Я бы согласилась на это, если бы со мной осталась Мами, – капризничала я.
– И все же попытайтесь понять! – увещевал меня Бассомпьер, стараясь сохранять спокойствие. – Я вам кое-что расскажу. В Лиможе появилась одна девушка, явно лишившаяся рассудка. Она попросила убежища в монастыре. Особа эта назвалась принцессой Генриеттой де Бурбон и поведала душераздирающую историю – будто бы она сбежала из Англии от злодея короля, который всячески издевался над ней и силой заставлял отречься от истинной веры. В Лимож устремились тысячи людей, чтобы поглядеть на эту девушку. Они поверили ей и громко призывали французского монарха отомстить английскому королю Карлу.
– Несложно доказать, что она мошенница, – сказала я.
– Это ясно всем, кто бывал при дворе, – кивнул Бассомпьер, – но простой народ поверил обману. Король, ваш брат, чрезвычайно разгневан. У него полно других дел, требующих самого пристального внимания. Гугеноты доставляют множество хлопот…
– Расскажите мне об этой девушке поподробнее, – попросила я. – Как мне хотелось бы на нее взглянуть! Она похожа на меня?
– Я слышал, что прикидывалась она принцессой весьма ловко, – ответил Бассомпьер. – Держалась с несомненным достоинством и кое-что знала об английском дворе. Ваш брат объявил, что эта девица – самозванка, что вы мирно живете со своим мужем в Англии и что вам воздают там королевские почести.
Я промолчала.
А Бассомпьер продолжил:
– На публичном суде было доказано, что она мошенница. Ей пришлось принародно покаяться и с горящей свечой в руках прошествовать по улицам города; а сейчас эта особа в тюрьме. Но тем не менее множество людей продолжает ей верить. – Он шагнул ко мне. – Прошу вас, Ваше Величество, постарайтесь достойно исполнить свой долг! Вы же видите: ваше поведение легко может стать причиной большой беды. Уверен, вы не хотите, чтобы из-за вас разразилась война. Каково вам потом будет знать, что из-за вашего упрямства льется невинная кровь?!
Ему удалось втолковать мне, сколь важны самые, казалось бы, незначительные мои поступки. Я обещала запомнить наш разговор, и старый дипломат вышел от меня уже не таким мрачным, каким пришел.


После беседы с Франсуа де Бассомпьером я действительно постаралась быть с Карлом поприветливей, и, должна признать, он с радостью откликнулся на это. Мы снова сделались друзьями и, казалось, впрямь стали счастливее без моей наперсницы Мами и без отца Санси, который постоянно твердил мне обо всех мыслимых и немыслимых пороках еретиков.
Карл был в ту пору всецело поглощен государственными делами. Он стал еще серьезнее, стараясь разумно управлять страной. Он не раз говорил, что вместе со Стини они вполне обошлись бы и без парламента. Править королевством предначертано монарху, а не неизвестно откуда взявшимся людишкам – хоть они и заявляют, что избраны своими земляками. И эти выскочки еще указывают ему, что следует и чего не следует делать!
Оглядываясь назад, я ясно вижу, что уже тогда появились первые признаки надвигавшейся бури. Я не очень интересовалась политикой, однако знала, что родина моя оказалась в сложном положении и что кое-кто из англичан внимательно следит за делами французов.
Кардинал Ришелье взял бразды правления в свои руки, и мой брат, никогда не отличавшийся сильным характером, по-видимому, был только рад этому. Зато моя мать, прирожденная интриганка, изо всех сил противостояла кардиналу. Она окружила Ришелье людьми, готовыми нанести удар в спину. Ришелье был очень сильным человеком, однако даже ему пришлось туго.
Я много размышляла о Бэкингеме, которого люто ненавидела, считая его истинным виновником всех горестей и бед, обрушившихся на меня в Англии.
Я с радостью обнаружила, что его здесь терпеть не могут. Я всегда утверждала, что своим возвышением он был обязан лишь внешности, а уж никак не великому уму. Если бы не вмешательство Карла, герцогу предъявили бы обвинение в государственной измене. Он позорно провалил экспедицию в Кадис. Мне до сих пор непонятно, с чего это Бэкингем вообразил себя стратегом? Он был самым бездарным полководцем на свете. Впрочем, вряд ли удалось бы доказать, что вина за поражение лежит на Бэкингеме, – но за ним числились и другие преступления. Карл спас его, распустив парламент. «Зачем мне парламент? – говорил мой муж. – Я могу править и сам».
Бэкингем обожал, чтобы его всюду встречали восторженные толпы, и хотел вновь завоевать любовь народа, а потому начал выставлять напоказ свои симпатии к гугенотам, которые страшно досаждали в то время моему брату. Их вылазки не просто раздражали католиков: из-за гражданской войны страна слабела на глазах.
Бэкингем хотел послать помощь гугенотам, которых осаждал в Ла-Рошели
type="note" l:href="#n_37">[37]
мой брат. И если бы герцог отправил туда войска, это неизбежно привело бы к войне между Францией и Англией.
Я пребывала в страшном волнении. Как ужасно положение королевы, муж и брат которой воюют друг с другом! Я постоянно думала о милых моих друзьях, с которыми была разлучена. Раньше я с легкостью выбрасывала из головы то, что именовала дурацкой политикой, однако теперь мне никак не удавалось это сделать.
Мы с Карлом очень сблизились, и порой он даже делился со мной своими мыслями. Он вечно ругал парламент, постоянно задавая один и тот же вопрос: «Какое право имеют эти люди указывать королю, что делать?»
– Я вполне обошелся бы и без парламента, – говорил Карл, – но ведь у него деньги… А как можно вершить государственные дела без денег?
Он верил, что они с его любимым Стини прекрасно управляли бы страной, если бы не эти злобные людишки, вечно вставляющие им палки в колеса.
Карл попытался добыть денег в обход парламента, заставив всех своих подданных платить налоги. Тех же, кто не хотел этого делать, бросали в тюрьмы. Король увеличил армию, и солдаты квартировались в частных домах – вне зависимости от желания хозяев. К счастью, люди обвиняли во всем Бэкингема. Как они ненавидели этого человека! В душе я радовалась, когда замечала очередное проявление ненависти к герцогу. Но Карл продолжал его любить… Всякий раз, когда король с нежностью заговаривал о своем драгоценном Стини, меня просто трясло от злости.
Несмотря на все отчаянные попытки раздобыть денег, Карлу все же пришлось созвать парламент, который немедленно запретил ему размещать солдат в частных домах и самостоятельно взыскивать налоги.
Как король злился на этих людишек! Но, собираясь помочь осажденной Ла-Рошели, он нуждался в их поддержке и вынужден был принять их условия.
Я почувствовала облегчение, когда столкновение под Ла-Рошелью закончилось победой французов: во-первых, в глубине души я радовалась триумфу земляков, а во-вторых, это была еще одна неудача моего старого врага Бэкингема. Мне доставляло удовольствие слышать, как его хают и поносят. Он сделался главным героем сатирических памфлетов, которыми обклеивали стены и заборы по всей стране.
Он же, упорно пытаясь завоевать любовь народа, вновь вздумал защищать единоверцев. На сей раз он собирался освободить гугенотов из осажденной Ла-Рошели.
Явившись в Лондон и встретившись с Карлом, герцог вряд ли остался доволен нашими наладившимися отношениями, хотя, конечно же, был рад, что я потеряла своих друзей. Я пыталась предугадать, какую новую пакость он мне устроит, когда закончит со своими французскими делами; ибо пока все его помыслы были сосредоточены на экспедиции в Ла-Рошель. Он отправлялся в Портсмут, дабы убедиться, что все необходимые припасы погружены на корабли.
Карл появился у меня сразу после его ухода.
– Стини удивительно мрачен, – сообщил мне муж. – Прежде я никогда не видел его таким… Обычно он уверен в успехе.
– Вероятно, многочисленные неудачи заставили его в конце концов усомниться в собственном могуществе, – несколько язвительно заметила я. – И это неплохо, ибо всегда лучше знать, кто ты есть на самом деле, а не воображать себя тем, кем тебе хотелось бы быть.
Карл, как всегда, был немного задет тем, что я критикую его обожаемого Стини, но спорить со мной не стал. Он заговорил о другом – и тут же превратился в нежного любящего супруга.
А вскоре из Портсмута пришла страшная весть.
Король был просто раздавлен горем, а мне было очень жаль мужа: ведь я знала, каково это – потерять глубоко любимого человека. Разве не отняла у меня судьба вот так же милую мою Мами?
И по иронии этой самой судьбы, на короля, лишившего меня моей дорогой подруги, внезапно обрушилась точно такая же беда.
Ужасную новость доставил из Портсмута Уильям Лод. Лод был священником и любимцем Карла и Бэкингема. Мой муж очень благоволил к Лоду и – поскольку Бэкингем тоже был об этом человеке самого высокого мнения – назначил его членом тайного совета, пообещав лондонскую епархию. У Лода уже был сан епископа Батского и Велльского. Он был очень дружен с Бэкингемом. Одно время мать Бэкингема стала проявлять интерес к католицизму, и Карл послал к ней Лода, дабы тот образумил пожилую леди. Лод оказался на высоте и, пребывая под кровом Бэкингема, тесно сошелся с герцогом. Король же привык все делить со своим Стини, а потому тоже подружился с Лодом…
И именно Лод явился к нам со скорбной вестью.
Весь Уайтхолл замер. Я никогда еще не видела короля в таком состоянии. Лицо Карла стало пепельно-серым, а глаза недоверчиво глядели вдаль, будто умоляя кого-то – полагаю, Всевышнего – сказать, что все это неправда.
Тем не менее это было правдой.
– Он предчувствовал, что скоро умрет, – рассказывал нам Лод. – Накануне вечером он позвал меня к себе. Он был очень серьезен, а Вашему Величеству известно, как это на него непохоже. Он умолял меня, Ваше Величество, попросить вас не гневаться на него и позаботиться о его семье.
– О Стини, – горестно шептал король, – как ты мог подумать, что я брошу твоих близких на произвол судьбы?!
– Я спросил у него: – продолжал Лод, – «Почему вы так говорите? Раньше вы никогда не задумывались о смерти. Я всегда видел вас, милорд, веселым и полным надежд». А он ответил: «Меня погубит одна авантюра… Кое-кто уже простился с жизнью». Тогда я осведомился: «Вы боитесь убийц?» И он кивнул. Я предложил ему носить под одеждой кольчугу, но он лишь презрительно рассмеялся. «Это не защитит меня от ярости толпы», – сказал он. И так и не позаботился о своей безопасности.
– О Стини, – застонал король.
Я хотела знать, как это случилось, – со всеми подробностями. Пока я расспрашивала Лода, король сидел, закрыв лицо руками. Наконец Лод шепнул мне, что король не может больше этого слушать.
Зато я могла это слушать сколько угодно. Душа моя ликовала, и я настояла на продолжении рассказа.
– Он остановился в доме капитана Мейсона на Хай-стрит, – возобновил свое повествование Лод. – Так было удобней наблюдать за погрузкой. В ожидании отплытия кораблей герцогиня поселилась в этом же доме вместе с супругом. Утром он спустился к завтраку и с удовольствием откушал. Затем вышел в холл и задержался там на миг, чтобы перекинуться парой слов с поджидавшим его сэром Томасом Трайером. Внезапно какой-то человек шагнул вперед. Крикнув: «Да помилует Господь твою душу!», он выхватил нож и всадил его герцогу в грудь… Прямо под сердце…
Король тихо застонал, а я подошла к нему и взяла его за руку. Он благодарно сжал мои пальцы.
– Герцог сам выдернул нож из раны, – продолжил Лод. – Милорд истекал кровью, и кровь его залила все вокруг. Он сделал два шага, словно преследуя убийцу. Потом герцог выкрикнул: «Злодей!» – и рухнул на пол. В холл вбежала герцогиня. Бедная леди, уже три месяца как она в тягости. Герцогиня опустилась рядом с ним на колени, но он умирал, и я видел, что его не спасти… Я пытался поддержать его в последние минуты как мог, а он опять умолял меня заступиться за него перед вами и попросить вас присмотреть за его семьей.
Король был слишком потрясен, чтобы говорить. – А убийцу поймали? – поинтересовалась я.
– Да. Им оказался некий Джон Фелтон – отставной офицер, считавший, что герцог чем-то обидел его. Да тут еще палата общин осудила действия Бэкингема, и Фелтон решил, что, убив герцога, окажет великую услугу Англии.
И он ее действительно оказал, подумала я. О, милый Джон Фелтон!
Однако я уже кое-чему научилась. Я не стала высказывать своих мыслей вслух и все свое время посвятила тому, чтобы хоть как-то утешить короля.


Странно, но этот человек, положивший при жизни столько сил, чтобы вбить между нами клин, после смерти своей очень нас сблизил.
Я сочувствовала горю Карла, поскольку на сей раз взглянула на случившееся его глазами. Муж мой безмерно страдал, и я утешала его как могла. Ведь Стини исчез навсегда, а Мами – нет; я могла написать ей и еще надеялась ее увидеть.
Король часто вспоминал о Стини, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не высказать все, что я думаю о покойном герцоге. А через некоторое время я поняла, какое утешение находил король в разговорах о любимом друге, чьих недостатков не замечал и не желал замечать.
Карл совершенно потерял интерес к жизни, и казалось, лишь я одна могла помочь несчастному королю. Я была рада этому, а он не мог ни на день расстаться со мной. Я относилась к мужу с нежностью. Чувствовалось, что он, в сущности, слабый человек, но я не считала это его недостатком; наоборот, именно это и заставило меня полюбить его.
Я относилась к нему не как к мужу, а как к сыну, и он был признателен мне за это. Да, Карл был явно не из тех, кто любит навязывать другим свою волю. Он был исключительно серьезен в своем стремлении делать все как надо; он мечтал быть хорошим правителем и хорошим супругом. Он не испытывал радости, высылая из Англии моих друзей; однако он пошел на это, считая, что так будет лучше для всех нас.
Я начала многое понимать и каждый день с нетерпением ждала наших бесед. А ночью, в уединении королевской опочивальни, мы стали наконец испытывать подлинную страсть и сделались настоящими любовниками.
И я заподозрила, что была и вторая причина столь неудачного начала нашей семейной жизни. Первой-то причиной были, несомненно, козни Бэкингема, а вот второй… неужели ею и впрямь оказалось поведение моей французской свиты? Отец Санси, например, не раз ставил меня в неловкое положение, и кончилось это скандалом из-за прогулки в Тайберн. А мои дамы без устали твердили мне, что я – француженка и католичка – живу среди англичан в протестантской стране.
Конечно, Мами старалась как могла помочь мне, но ей приходилось действовать в одиночку…
Несколько недель Карл горько оплакивал Бэкингема. Однако я знала, что печаль короля развеется, поскольку он явно наслаждался теми новыми отношениями, которые сложились у нас с ним.
А потом я обнаружила, что жду ребенка.


Открытие это страшно взволновало меня, Карл же был в восторге.
– Должен родиться мальчик, – предположила я.
Карл нежно улыбнулся и сказал, что не стоит огорчаться, если нашим первенцем окажется девочка. Муж мой был убежден, что потом у нас появятся и сыновья.
Со своими придворными дамами я говорила теперь только о ребенке. Одна из фрейлин уверяла, что по всем приметам у меня будет мальчик; впрочем, приметы эти были ведомы лишь ей одной.
– Как бы мне хотелось знать наверняка! – вздыхала я.
– Почему бы вам не обратиться к Элеоноре Дэвис? – шепнула мне какая-то другая дама.
Так я в первый раз услышала имя этой женщины, еще не предполагая, что она явится причиной крупных разногласий между мной и Карлом.
Я посоветовалась с тремя фрейлинами, ставшими моими близкими подругами: со Сьюзен Фейлдинг, графиней Денби, с Кэтрин, вдовствующей герцогиней Бэкингем, и с моей любимицей Люси Хэй, графиней Карлайль. Леди Кэтрин все еще пребывала в глубокой печали: бедняжка никак не могла прийти в себя после гибели супруга. Мне казалось странным, что кто-то мог любить этого мужчину, однако Кэтрин явно его обожала – как и мой собственный муж. Она говорила, что никогда не забудет, как спустилась вниз и увидела его лежащим в холле, а кругом – на полу и на стенах – кровь, кровь, кровь… Я вполне понимала, почему Кэтрин мучили кошмары. Мы делали все возможное, чтобы как-то поддержать ее, и это нас сблизило еще больше.
– А почему бы и впрямь не пригласить Элеонору Дэвис? – проговорила Сьюзен. Думаю, она хотела развлечь меня и Кэтрин.
Люси поведала нам, что Элеонора Дэвис предсказала смерть своего первого мужа.
– Она заявила, что он скончается в течение трех дней, – добавила Люси. – И он действительно отдал Богу душу.
Нас всех охватил благоговейный ужас.
– Раз так – она сумеет сказать, мальчика я ношу или девочку, – прошептала я.
– А почему бы не подождать? Ведь через несколько месяцев и так все станет ясно, – заметила Кэтрин. – Пусть это станет для вас приятным сюрпризом.
– Нет, мне хочется знать сейчас! – возразила я. – А еще мне хочется посмотреть, на что способна эта мудрая женщина.
– Тогда давайте позовем ее, – поддержала меня Люси.
– Но кто она? – полюбопытствовала Кэтрин.
– Она – жена сэра Джона Дэвиса, королевского генерального атторнея,
type="note" l:href="#n_38">[38]
– пояснила нам Сьюзен.
– По-видимому, это ее второй муж, – добавила я, – поскольку она предсказала смерть первого. Сомневаюсь, что она открыла сэру Джону, сколько ему осталось жить.
Мы дружно рассмеялись, и даже Кэтрин удалось выдавить улыбку.
А вскоре леди Дэвис доставили ко мне, чему она, как оказалось, была очень рада. За эти дни я успела кое-что разузнать о ней. Она была дочерью графа Кастлхэвена и славилась своими пророчествами. Если буквы ее имени – Eleanor Davys – переставить, причем имя писать с двумя «l«, как это часто делается, а фамилию – «Davie«вместо «Davys«(что тоже изредка случается), то в результате получится «Reveal O Daniel».
type="note" l:href="#n_39">[39]
Это казалось весьма знаменательным.
Перед встречей с ней мы все ужасно волновались. Появившись же наконец, леди эта произвела на меня неизгладимое впечатление. Она была крупной темноволосой женщиной с огромными лучистыми глазами.
– Именно такой, – сказала я потом Люси, – и должна быть прорицательница.
Она не испытывала передо мной ни малейшего благоговения. Наверное, в глазах пророчицы королева – не такая уж важная особа…
Она сказала, что, общаясь с потусторонними силами, исполняет свою великую миссию. Как это получается, пророчица не может объяснить; она знает лишь одно: этот удивительный дар ниспослан ей с Небес – и она способна видеть то, что скрыто от простых смертных.
Я усадила гостью и сказала, что слышала о ее сверхъестественном даре и хочу задать ей один вопрос. И пока я говорила о ребенке, которого ношу под сердцем, она, сложив руки, пристально смотрела на меня. Все сидели вокруг стола и, затаив дыхание, ждали слов леди Дэвис. А она не торопилась. Она откинулась назад и закрыла глаза. Открыв же их, леди Дэвис пронзила меня взглядом, а затем произнесла:
– У вас будет сын.
Мои дамы восторженно ахнули.
– Но буду ли я счастлива? – воскликнула я.
Леди Дэвис ответила, медленно выговаривая каждое слово:
– Некоторое время – да.
– Только некоторое время? И сколько оно продлится? – любопытствовала я.
– Шестнадцать лет, – промолвила она.
– А что будет потом? – не удержалась я от следующего вопроса.
Она закрыла глаза, но в этот миг дверь распахнулась и вошел король.
И хоть я относилась теперь к нему куда лучше, чем раньше, но сейчас рассердилась на него за то, что он прервал пророчества моей гостьи; особенно же меня разозлил на редкость угрюмый вид моего супруга. Помню, я подумала: как было бы хорошо, если бы он присоединился к нам, посмеялся бы и поохал, наслаждаясь волнующими предсказаниями леди Дэвис. Но Карл был на это неспособен…
Он остановился у стола, и мои фрейлины, вскочив, присели в реверансе.
Но король сурово уставился на гадалку и произнес почти обвиняюще:
– Вы – леди Дэвис.
– Это так, Ваше Величество, – с достоинством ответила она и, надо сказать, без особого почтения поглядела на короля.
– Вы – та женщина, что предрекла своему мужу скорую смерть, – утвердительным тоном произнес король.
– Да, сэр. Предрекла. Я обладаю даром… – хотела пояснить она.
– Едва ли эта весть обрадовала вашего супруга, – холодно произнес Карл. – Думаю, ваши слова сильно ускорили его кончину.
Король круто повернулся на каблуках и предложил мне руку.
И мне ничего не оставалось, как встать и удалиться вместе с ним, хотя и кипела я от злости: ведь Карл прервал гадалку на самом интересном месте!
Когда мы вышли за дверь, он сказал:
– Я не хочу, чтобы вы встречались с этой женщиной.
– Но почему? – вскричала я. – Она очень мудра! Она сказала, что я рожу сына и буду счастлива.
Карл слегка повеселел, однако продолжал настаивать на своем:
– Возможно, она сама свела в могилу своего несчастного мужа.
– Но как она могла это сделать? – удивилась я. – Он же умер не от яда. Просто отдал Богу душу… как и предсказала эта леди.
– Здесь не обошлось без черной магии, – убежденно заявил король.
Я испугалась, что Карл запретит мне видеться с ворожеей. Я знала, что если он это сделает, то взыграет мой прежний норов и я ослушаюсь супруга. Было бы жаль… Ведь до сих пор день ото дня мы становились все счастливее…
Наверное, Карл подумал о том же, поскольку больше ничего не сказал. Но на этом дело не закончилось. После моего ухода Элеонора Дэвис поведала моим фрейлинам кое-что еще – и слова ее были далеко не так приятны, как те, что она успела сказать мне. Вернувшись к своим дамам, я с удивлением заметила, какие у них озабоченные и мрачные лица.
– Леди Дэвис ждала меня? – осведомилась я.
– Недолго, – пряча взгляд, ответила Люси.
– Мне совсем не понравилось, что король вынудил меня уйти. И я очень сердита на него, – сообщила я моим фрейлинам.
– Леди Дэвис пришлась ему явно не по вкусу, – заметила Сьюзен.
– Король вам не запретил встречаться с ней? – спросила Кэтрин.
– Нет. А если бы попробовал – я бы запретила ему запрещать мне. Я не позволю, чтобы мне указывали: «делайте то», «не делайте этого»!
– Однако думаю, что леди Дэвис оказалась в нелегком положении, – проговорила Сьюзен. – Ведь король может запретить ей появляться при дворе – и она вынуждена будет подчиниться, чтобы не навредить своему второму мужу.
– Неужели вы считаете, что леди Дэвис – из тех женщин, которым мужья указывают, как поступать? – спросила я.
– Нет, – ответила Сьюзен. – Если супруг ее рассердит, то она попросту предскажет, что жить ему осталось три дня.
– Это неправда, – возразила я. – Думаю, ее пророчества правдивы. Она сказала, что у меня будет сын.
В комнате повисла какая-то странная, зловещая тишина, немедленно вызвавшая у меня самые мрачные подозрения.
– В чем дело? – вскричала я. – Почему вы все такие унылые?!
Дамы продолжали безмолвствовать. Тогда я бросилась к Люси и встряхнула ее за плечи.
– Скажите мне правду! – взмолилась я. – Вам ведь что-то известно! Так что же?!
Люси испуганно посмотрела на Сьюзен, а Кэтрин покачала головой.
– Нет, – закричала я, топнув ногой. – Если что-то не так, то я хочу это знать! Леди Дэвис что-то вам сказала… да? Обо мне?
– Она… э-э… – начала Кэтрин. – Она… э-э… не говорила ничего важного.
– И поэтому вы сидите тут как на похоронах? – допытывалась я. – Немедленно рассказывайте мне все!.. Я вам повелеваю! Ну?!
Сьюзен пожала плечами. Немного помолчав, Люси кивнула и покорно произнесла:
– Ладно, но это всего лишь болтовня… Много ли значит этот вздор? Так, пустые слова…
– Что за слова? – не успокаивалась я. – Какие слова?
– Наверное, лучше рассказать королеве все, – вздохнула Люси. – Если это окажется правдой… хотя я и мысли такой не допускаю… то уж лучше ей знать.
– Знать что? – возопила я, поскольку терпение мое лопнуло; к тому же в душу мне стал постепенно закрадываться страх.
– Думаю, она сказала это, разозлившись на нелюбезность короля, – предположила Сьюзен.
– Если вы мне сейчас же не расскажете всего, что слышали, я повелю бросить всех вас в темницу… как опасных заговорщиц! – закричала я.
– Она сказала нам, что у вас действительно будет мальчик, – тихо промолвила Люси.
– Да продолжайте же! Это она и мне говорила. Тут нет ничего нового, – нетерпеливо сказала я.
– Но он будет рожден, крещен и похоронен в один и тот же день, – поспешно проговорила Люси.
Я в ужасе уставилась на подруг.
– Этого не может быть! – вскричала я.
– Конечно же, не может, – принялась успокаивать меня Люси. – Просто она была разгневана. Король явно выказал ей свою неприязнь, и леди очень рассердилась.
Я сама попыталась заглянуть в будущее – и увидела крошечное тельце, закутанное в саван.
– Не передавайте королю ее слов и не говорите, что мы рассказали вам об этом пророчестве, – попросила Сьюзен.
Я покачала головой.
– Это такой вздор! – вырвалось у меня. – Она просто сумасшедшая.
– Именно так многие и считают, – торопливо заверила меня Люси. – Ваш сын будет прелестным ребенком. Иначе и быть не может! Вы с королем – такая красивая пара!
– Мой сын! – бормотала я. – У меня будет сын…
Я безусловно поверила гадалке, когда она пообещала мне сына. Но если первое пророчество – правда, то что мешает сбыться второму?
Меня охватил страх.


Не знаю, мучили ли меня мысли об ужасном предсказании, но всякий раз, когда я думала о ребенке, вместо смеющегося жизнерадостного младенца мне виделось бледное тельце в гробу. У меня пропал аппетит, и ночами я лежала без сна. Король очень беспокоился обо мне.
– Может, – сказал он, – вы еще слишком молоды, чтобы стать матерью?
Слишком молода! Мне было восемнадцать, а в ноябре исполнялось девятнадцать. Вполне зрелый возраст для того, чтобы родить ребенка. Я не рассказала королю про пророчество. Он бы очень рассердился на леди Дэвис и, уверена, обрушил бы свой гнев на ее мужа. Я пыталась выкинуть ее слова из головы. В конце концов, почему я должна верить этой женщине? Откуда она может знать, что ребенок мой умрет? В случае с ее первым мужем произошло простое совпадение. Наверное, он был очень болен, а она, его жена, понимала, что жить ему осталось недолго…
Король был очень нежен и предупредителен со мной. Честно говоря, я и наш будущий ребенок интересовали его куда больше, чем государственные дела, и Карл страшно возмущался, когда они отвлекали его от забот о нас.
Я надеялась, что у нас будет много детей. Я представляла, как через многие годы они все соберутся вокруг нас – красивые мальчики, похожие на Карла, и прелестные девочки, похожие на меня. Да, у нас, несомненно, будет замечательная семья.
Мы переехали в Сомерсет-Хаус. Был понедельник, и по моей просьбе в часовне пели «Te Deum«. Там, в часовне, мне и стало плохо. Но это не могли быть роды; ведь мы ждали их только в следующем месяце.
Я была рада, когда смогла перебраться из часовни в свои покои. Я объяснила Сьюзен и Люси, что чувствую себя прескверно и что, пожалуй, мне надо прилечь.
– У вас измученный вид, – подтвердили они. – Приближаются роды.
– О, до них еще целый месяц, – напомнила я.
Но ночью у меня начались схватки. Я закричала от боли, и очень скоро вокруг моей кровати собралась целая толпа. Я ужасно мучилась – и понимала, что мой ребенок вот-вот появится на свет.
Я плохо запомнила эту ночь. К счастью, я то и дело впадала в беспамятство. К вечеру следующего дня ребенок мой родился… на месяц раньше срока. Младенец был слабеньким, как и все недоношенные дети. Позже я узнала, что Карл и мой духовник отчаянно спорили о том, как крестить ребенка, ибо всем было ясно: медлить с крещением нельзя. Священник говорил, что, пока каждому моему ребенку не исполнится тринадцати лет, за его духовное воспитание отвечаю я, потому младенца следует крестить по католическому обряду. Карл же твердил, что младенец этот – принц Уэльский и английский народ не допустит, чтобы его будущего короля крестили паписты.
Конечно же, мой духовник вынужден был подчиниться государю; малыша крестили по обряду англиканской церкви и нарекли Карлом Яковом.
Едва успели завершить церемонию, как он умер.


Помню, очнувшись от тяжелого сна, я обнаружила, что король сидит у моей постели.
– Карл, – прошептала я.
Он соскользнул со стула, опустился на колени и поцеловал мне руку.
– У нас сын? – спросила я.
Секунду он безмолвствовал, а затем сказал:
– У нас был сын.
Я почувствовала страшную пустоту в душе. Долгие месяцы беременности, волнение… мечты… боль и муки… и все это напрасно!..
– Вы молоды, – промолвил король. – Не отчаивайтесь!
– Я так хотела ребенка! – с отчаянием воскликнула я.
– Мы оба его хотели, – тихо промолвил он.
– Сколько он прожил? – спросила я.
– Два часа. Его крестили, и мы нарекли его Карлом Яковом, – ответил мой муж.
– Бедный крошка Карл Яков. Вы очень горевали, Карл? – спросила я.
– Я счастлив, что у меня есть вы и что скоро силы ваши восстановятся, – утешал меня муж. – Вы молоды и здоровы, и доктора сказали, что, хоть вам и пришлось несладко, вы быстро поправитесь. А это для меня важнее всего.
Так я впервые узнала, каков Карл во дни горестей и бед. Он всегда достойно и безропотно сносил удары судьбы, и позже качество это ему очень пригодилось.
Вскоре я выздоровела, хотя, как потом признались мои дамы, роды едва не свели меня в могилу. Оказывается, доктора могли спасти ребенка ценой моей жизни и даже спрашивали государя, о ком им заботиться в первую очередь… обо мне или о младенце? Мне передали, что Карл сразу и не задумываясь ответил:
– Спасайте королеву!
Возможно, именно тогда я и полюбила по-настоящему своего мужа. Он был так добр; если же я и чувствовала, как он слаб и уязвим, то от этого он становился мне еще дороже. Сама я была в те годы молода, ветрена и легкомысленна, но к Карлу относилась с материнской нежностью. Наверное, в ту пору любовь и зародилась в моем сердце.
…Лежа после родов в постели, я вспоминала пророчество леди Дэвис. Как же она сказала? У меня будет сын. Он родится, будет крещен и умрет в один и тот же день.
Пророчество это сбылось.


Поразительно, с какой быстротой разносятся подобные истории. Повсюду только и говорили, что о предсказании леди Дэвис. Она и в самом деле оказалась провидицей. Король был страшно зол, считая, что именно жуткое это пророчество разволновало меня и стало причиной преждевременных родов.
Но это было явной чушью. Я не сомневалась, что леди Дэвис действительно обладает чудесным даром предвидения и может предсказывать будущее.
Карл хотел запретить ей появляться при дворе.
– Ну как вы можете… – изумилась я. – Вы – как тот вздорный король, который казнил гонцов за дурные вести.
Он вынужден был со мной согласиться.
– Но я не желаю больше слышать никаких пророчеств! Они все ужасны, – заявил он.
– Иногда леди Дэвис предсказывает и приятные вещи, – ободрила его я.
– Сначала ее муж. Потом наш ребенок… – промолвил король.
– Ему не суждено было жить… Она просто провидела это, – сказала я.
– Не хочу, чтобы эта женщина попадалась мне на глаза в моем собственном доме, – настаивал Карл.
– Вам никогда не избавиться от этой женщины. Вы можете отправить ее на костер,
type="note" l:href="#n_40">[40]
но она проклянет вас или прямо перед казнью напророчит вам что-нибудь ужасное, – серьезно произнесла я.
Карл был немного суеверен. Думаю, именно поэтому он так и разозлился.
Он не изгнал леди Дэвис, но послал за ее мужем сэром Джоном Дэвисом и потребовал, чтобы тот положил конец пророчествам жены. Но сэр Джон объяснил, что супруга его – очень сильная женщина и ничего запретить ей он не может.
– Она верит, что исполняет великую миссию, Ваше Величество. И говорит, что не отступится, каким бы унижениям и наказаниям ни подвергали ее невежды.
Карл был весьма проницательным человеком. Он понял, что имеет в виду сэр Джон Дэвис. Более того, король считал сэра Дэвиса очень храбрым мужчиной, раз тот женился на Элеоноре после зловещей истории с ее первым супругом. Правда, сэр Джон все же сжег кое-какие бумаги Элеоноры, ибо она, ко всему прочему, еще и собирала старинные манускрипты.
Я была против того, чтобы леди Дэвис затыкали рот, и мы долго спорили об этом с Карлом. Я заявила, что если меня ожидает что-то плохое, то лучше знать об этом заранее. Помня о судьбе, предначертанной моему первенцу, я оказалась готова стойко выдержать этот удар, ибо он не стал для меня полной неожиданностью.
Наш спор чуть не закончился ссорой – совсем как в былые времена. Однако я вспомнила, с какой нежностью Карл смотрел на меня, просиживая целые дни у моей постели, а он подумал о том, что мне пришлось пережить. И на сей раз мы сумели сдержаться и не наговорили друг другу резких слов.
Он умоляюще взглянул на меня и произнес:
– Вы очень обрадуете меня, если не будете встречаться с этой женщиной.
Я колебалась. Я хотела сказать, что мне просто необходимо с ней увидеться! Я должна знать, что меня ждет. Я не желаю жить в неведении.
Однако мы оба пошли на уступки.
Карл сообщил, что отправит мистера Керка – одного из своих постельничих – с посланием к леди Дэвис. Из послания этого гадалка узнает, что королева не желает ее больше видеть.
– Вернее – король не желает, чтобы королева ее видела, – с прежней своей запальчивостью вскричала я.
Карл легонько поцеловал меня в лоб.
– Дорогая, – сказал мой супруг, – что бы я ни делал, я забочусь только о вашем благе.
Я знала, что это правда, и смягчилась. Я воспользовалась случаем и перехватила мистера Керка, пока он не унес послание. Одна из фрейлин провела постельничего в мои покои.
– Мистер Керк, – спросила я, – вы ведь направляетесь к леди Дэвис?
– Это так, Ваше Величество, – с поклоном ответил он.
– Когда увидите ее, передайте, что королева благодарна ей за прошлую беседу, а также спросите, будет ли мой следующий ребенок мальчиком и выживет ли он.
Мистер Керк снова поклонился и вышел.
Я никак не могла дождаться его возвращения.
Я послала одну из дам к воротам, чтобы, когда мистер Керк появится, она привела бы его прямо ко мне. Когда же он наконец предстал передо мной, на лице его сияла счастливая улыбка, и я поняла, что он принес добрые вести.
Я спросила:
– Передали вы мои слова леди Дэвис?
Постельничий кивнул.
– Она сказала, миледи, что в следующий раз вы родите крепкого, здорового сына и будете счастливы еще целых шестнадцать лет.
– Шестнадцать лет! Как странно! Но вы говорили о сыне… значит, он выживет?
– Так утверждает леди Дэвис, Ваше Величество.
– Спасибо, мистер Керк, – поблагодарила я.
И он отправился к государю – доложить, что передал ворожее королевское послание.
Шестнадцать лет, подумала я. Кажется, тогда наступит 1644 год. Шестнадцать лет… Это много, очень много… У меня будет сын… И меня ждет счастье!
Я отправилась к королю. Мистер Керк уже ушел, и Карл наверняка считал, что устроил все как нельзя лучше.
Обняв мужа, я сказала:
– Наш сын выживет – и будет крепким мальчиком.
Карл удивленно поглядел на меня.
– Вы ждете ребенка? – спросил он.
– Пока нет. Но леди Девис сказала, что мой следующий сын не умрет и будет здоровым и сильным!
Я увидела, что лицо короля просветлело от радости. Он прижал меня к себе, и я ликующе засмеялась.
В поведении Карла не было ни капли логики. Он же не верил в пророчества!
Однако в это поверил.
Я сказала:
– Когда слова прорицателя приятны, в них можно верить. Лишь когда они ужасны, о них лучше не знать.
Муж мой засмеялся. Мы были очень счастливы. Мы оба думали о сильных и здоровых сыновьях, которые у нас еще родятся.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Сама себе враг - Холт Виктория


Комментарии к роману "Сама себе враг - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100