Читать онлайн Сама себе враг, автора - Холт Виктория, Раздел - МАТЕРИНСКИЕ НАДЕЖДЫ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сама себе враг - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сама себе враг - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сама себе враг - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Сама себе враг

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МАТЕРИНСКИЕ НАДЕЖДЫ

Жизнь дарила мне не только горести. В конце года мне сообщили, что Кромвель разрешил моему сыну Генри приехать в Париж. Должно быть, даже круглоголовые были не совсем бесчувственными людьми, да и смерть моей дочери Елизаветы дала народу повод к выражению некоторого недовольства их правлением. Она была почти святая, а ее постигла столь ужасная участь! Впрочем, причина такого решения могла заключаться и в другом, но, как бы то ни было, Генри позволили уехать.
Маленькая Генриетта с нетерпением ждала брата. Она без конца расспрашивала меня о нем, но я мало что могла ей рассказать, ведь Генри так давно у меня отняли.
Вначале он приехал в Голландию, где его встретила сестра Мэри. Она была так рада ему, что не хотела отпускать. Я же не желала, чтобы он оставался в Голландии, так как знала, что Мэри намеревалась воспитывать его в протестантской вере, а у меня была мечта сделать его, как и Генриетту, католиком.
Он прибыл в Париж, и какое-то время мы наслаждались семейным счастьем. Генри очень привязался к Карлу. О его приключениях он готов был слушать часами и явно не прочь был бы поучаствовать в них, если бы мог. Карла мои младшие дети просто боготворили. В нем было какое-то необъяснимое обаяние, которое неизменно влекло к нему людей.
Но эта идиллия продолжалась недолго. Вскоре я узнала, что правительство Кромвеля признано некоторыми странами как законное и в европейские столицы вот-вот приедут послы, назначенные английским парламентом. К моему великому огорчению, Франция тоже подписала с круглоголовыми договор об обмене посланниками.
type="note" l:href="#n_64">[64]
– Вы прекрасно понимаете, что это означает, – сказал мне Карл. – Я вынужден буду покинуть страну.
– Надо переговорить с королевой Анной. Ведь она всегда была так добра к нам…
Мой сын раздраженно мерил шагами комнату.
– Не надо ни с кем говорить, матушка, – бросил он отрывисто. – Я не стану дожидаться, пока король или Мазарини попросят меня уехать, и нынче же начну готовиться к отъезду.
В глубине души я понимала, что он прав. Оставаться во Франции ему было нельзя.
Генриетта расплакалась, узнав о скорой разлуке с любимым братом, а Генри просил, чтобы я позволила ему сопровождать Карла.
– Я уже не мальчик, – горячился он. – Мне почти пятнадцать! Я хочу сражаться за дело короля!
Карл начал было колебаться, но я решительно возразила:
– Генри еще ребенок. Он должен учиться, а не участвовать в битвах. Нет-нет, мальчик останется в Париже!
Карл вынужден был согласиться с моими доводами, но сказал брату:
– Генри, я обещаю тебе, что через несколько лет ты будешь скакать на лошади бок о бок со мной. На твою долю еще выпадет немало битв.
И Генри пришлось довольствоваться этим обещанием.
Я не хотела отпускать мальчика еще и потому, что намеревалась наконец-то заняться его религиозным воспитанием. Карлу же о моих планах знать было вовсе не обязательно.
Но перед своим отъездом в Кельн он сам заговорил со мной об этом.
– Генри – протестант, – серьезно сказал он. – Он родной брат короля протестантской страны. Недопустимо принуждать его изменить веру. Матушка, вы не должны пытаться сделать из него католика.
Карл говорил так убедительно, что я даже дала ему слово не обсуждать с Генри вопросов веры, тем более что в ином случае Карл отправил бы его к Мэри. Однако после отъезда сына я все-таки решила, что имею право нарушить свое обещание, ибо оставить Генри во мраке протестантизма – это худший грех.
Вместе с Генри приехал и его учитель господин Лоуэлл – тот самый человек, что некогда обучал в Пенхерсте детей графини Лейчестер. Мальчик очень привязался к нему, но Лоуэлл был тверд в своей протестантской вере, и потому мне нужно было постараться избавиться от него. Я помнила, чем мы обязаны этому господину: ведь именно он вел в Лондоне переговоры с парламентом, касающиеся судьбы Генри, и именно благодаря его заступничеству мальчик очутился во Франции. Тем не менее я хотела разлучить его с моим сыном.
Карл очень ценил Лоуэлла и не раз повторял, что лучшего наставника для Генри не сыскать. Это означало, что мне предстояло действовать скрытно и ни в коем случае не торопить событий.
Итак, теперь со мною были оба моих младших ребенка, и я часто думала о том, как сложатся их судьбы. Меня очень беспокоила Генриетта. Она была худенькой и болезненной, и даже я, горячо любившая ее мать, понимала, что она не слишком привлекательна. Хорошие манеры, белоснежная кожа и очаровательная улыбка очень красили ее, но она, подобно мне, слегка горбилась, и это не могло не волновать меня, потому что я прочила ее в жены юному Людовику. Он приходился Генриетте кузеном, и я считала, что у моей дочери ничуть не меньше шансов стать французской королевой, чем у мадемуазель де Монпансье. Конечно, огорчительно, что Франция признала Кромвеля законным правителем, однако королевская дочь всегда остается завидной невестой.
Я была счастлива, когда мою маленькую Генриетту пригласили участвовать в балете, где ей предстояло танцевать вместе с Людовиком и его братом герцогом Анжуйским. Вряд ли в Лувре нашелся бы хоть кто-нибудь, кто мог бы сравниться с Генриеттой в танце. Она была так грациозна и прелестна, что у меня слезы наворачивались на глаза при мысли о том, что ее бедный отец не видит ее сейчас порхающей по сцене перед троном, на котором горделиво восседал Людовик, изображавший Аполлона.
Что же до Генри, то он оказался весьма и весьма упрямым мальчиком. Стоило мне начать рассказывать ему о величии католической веры, как он перебил меня, заявив:
– Матушка, я всегда буду протестантом. Я крещен в этой вере и обещал отцу не изменять ей.
Я засмеялась.
– Мой милый мальчик, очень хорошо, что ты помнишь своего отца, – сказала я, – но, будь он здесь, он бы меня понял. Подумай о том, что сделали с ним протестанты.
– Я обещал ему, матушка, – твердо возразил он.
Однако Генри был еще мал, и я не теряла надежды переубедить его. Со временем я добьюсь своего, и тогда двое моих детей обретут вечное спасение.
Пока же, дабы показать свою самостоятельность, Генри каждое воскресенье посещал протестантские богослужения, которые устраивал в Париже английский посол. Мой сын был тверд, но и я не собиралась отступать. Его горячо поддерживал господин Лоуэлл, и я не знала, как от него отделаться. Больше всего мне хотелось его попросту уволить, но это вызвало бы недовольство Карла. Ведь он был королем, и я, его мать, не могла открыто противиться монаршей воле. Что поделаешь, мои дети не радовали меня так, как их отец.
Я подумала, что если я найду для Генри какого-нибудь известного, пользующегося всеобщим уважением учителя, то услуги этого Лоуэлла больше не понадобятся. И я вспомнила об Уолтере Монтегю, который был настоятелем в аббатстве Сен-Мартен, что близ Понтуаза. Ревностный католик, обратившийся в эту веру уже двадцать лет назад, когда он оказался свидетелем изгнания из Лондона монахинь-урсулинок, он был моим старым другом. Впервые я увидела его, когда он приехал во Францию в свите моего будущего супруга Карла, а после того, как он перешел в католичество, наша дружба еще более окрепла. Он сразу же разгадал мои намерения в отношении сына и с радостью поддержал меня.
Я послала Карлу письмо, в котором сообщала, что Генри слишком легкомыслен, что он предпочитает проводить время в играх со сверстниками и что его следовало бы отправить в какое-нибудь тихое место, где ничто не отвлекало бы его от занятий. А можно ли найти место лучше Понтуаза, где за успехами мальчика мог бы следить наш добрый друг настоятель?
Я не могла сразу разлучить Генри с Лоуэллом, ибо Карл заподозрил бы неладное, если бы узнал, что мальчик уехал без своего любимого наставника. Однако в католическом монастыре господин Лоуэлл, должно быть, чувствовал себя неуютно и потому легко согласился с моим предложением посетить Италию, где, как я знала, он давно мечтал побывать. Когда он наконец отбыл, я вздохнула с облегчением. Однако я не знала, что накануне своего отъезда он поговорил с Генри, объяснил ему, какие побуждения движут мною и настоятелем, и призвал его оставаться твердым и не поддаваться ни на какие уговоры, пока он, Лоуэлл, не сообщит королю о том, что происходит.
Монтегю написал мне, что надеется вскоре переубедить мальчика. Он рассказывал Генри, какие возможности откроет перед ним обращение в католическую веру. Ему, Генри, герцогу Глочестерскому, в чьих жилах течет кровь королей Англии и Франции, была бы очень к лицу кардинальская шапочка. Однако Генри, по-видимому, не разделял мнения аббата.
«Ваш сын обладает весьма сильной волей, – признавал аббат в своем послании, – он говорит, что не может опровергнуть мои доводы, но знает: он поступает верно, именно так, как ожидает от него брат-король и как завещал ему отец».
Шли недели; Монтегю был все настойчивее, а Генри – все упрямее. Наконец мальчик в письме попросил у меня разрешения вернуться в Париж, и я, понимая, что удерживать его в монастыре бесполезно, согласилась.
Когда он приехал, я заметила пролегшую у его рта жесткую складку. Вылитый брат Карл! По иронии судьбы свою решительность мои сыновья, должно быть, унаследовали от меня же.
Я была вне себя, когда узнала, что, оказавшись в Париже, Генри первым делом написал епископу Козину и попросил у него совета, как ему отвечать отцу Монтегю, если тот вновь станет искушать его. Козин был ярым протестантом. Мой покойный супруг прислал его во Францию, чтобы он стал духовным пастырем всех тех живущих в Париже британцев, которые принадлежали к англиканской церкви. Епископ пользовался большим уважением своей паствы. Вначале я думала, что мне удастся обратить в католичество и его, ведь в Англии его не привечали, так как он столь же резко выступал против пуритан, как и против моих единоверцев. Он любил пышные обряды, как в свое время любил их архиепископ Лод. Но если Лода это погубило, то Козин процветал. Однако и здесь он остался непримиримым врагом католицизма, и мои надежды не оправдались.
То, что Генри обратился к нему за помощью, напугало меня. Необходимо было что-то предпринять!
Я опять отправила мальчика в Понтуаз, но теперь при нем были записки, полученные им от Козина, что только укрепило моего сына в упорстве. Ввиду этого я решила перевести его в иезуитскую коллегию в Клермоне. Для Генри это было настоящим ударом, и он принялся упрекать меня:
– Лучше бы мне оставаться пленником круглоголовых в Кэрисбруке! – кричал он. – Там по крайней мере меня не заставляли бы идти против моей совести.
– Ты испорченный мальчишка, – отвечала я. – Когда-нибудь ты будешь мне благодарен, ибо увидишь истинный свет.
Утром того дня, на который назначен был его отъезд, прибыли посланцы короля с письмами для меня и для Генри. Карл обвинял меня в том, что я забыла свое обещание. Но особенно неприятно мне было прочесть письмо, которое получил Генри. Он не мог удержаться от того, чтобы не показать мне его.
«Королева, – писал Карл, – будет всеми силами пытаться обратить Тебя в свою веру. Но если Ты ее послушаешься, то можешь никогда больше не увидеть ни Англии, ни меня. Своим отступничеством Ты огорчишь не просто любящего Тебя брата, но своего короля и всю страну. Мне сообщили, что Тебя собираются отправить в иезуитскую школу. Приказываю Тебе не соглашаться на это ни под каким предлогом».
Итак, мой план рухнул. Дочитав письмо, я отбросила его в сторону и крепко обняла Генри.
– Дорогое мое дитя, – сказала я ему, – я думаю только о тебе! Нет ничего важнее спасения души!
– Вы правы, матушка, – ответил упрямец. – Именно поэтому я никогда не изменю той вере, в которой был крещен, тем более что это вера моей страны и моего короля!
Его глаза яростно сверкали.
– Да как ты смеешь противоречить матери?! – вскричала я.
– Я делаю лишь то, чего требует от меня король и родина, и не хочу идти против своей совести! – твердо заявил мальчик.
Господи, кто научил его так говорить? Наверное, этот Козин.
– Отправляйся к себе, – приказала я, – я пришлю к тебе отца Монтегю. Ты должен его выслушать.
– Я устал от его речей! – пожаловался Генри.
Я не совладала с собой. Непочтительный сын, дерзкий мальчишка, ради счастья которого я готова была отдать жизнь! Карл, Джеймс, Мэри – все они против меня. И вот теперь Генри… Генри, который слушается только своего старшего брата!
Вне себя от ярости я закричала:
– Если ты не станешь католиком, ты мне больше не сын!
Генри удивленно посмотрел на меня.
– Да-да! – воскликнула я. – Ступай прочь! Я не желаю тебя видеть, скверный мальчишка!
Генри молча поклонился и покинул комнату. Несколько дней я не встречалась с ним и так расстроилась, что решила отправиться в Шайо, чтобы там в тишине и спокойствии все хорошенько обдумать. Мне было невыносимо больно глядеть на рыдающую Генриетту. Она так радовалась приезду Генри, ей так нравилось говорить с ним о приключениях Карла и мечтать о том счастливом времени, когда он возвратит себе трон. А теперь Генри попал в немилость. Девочка не могла этого понять, а я не хотела доставлять ей лишние огорчения. Вот почему я уехала.
Когда я уже садилась в карету, ко мне выбежал Генри.
– Матушка… – тихо проговорил он.
Я видела, что он ищет примирения, и рада была бы прижать его к сердцу, если бы он только выполнил мое условие. Но мой сын все так же упорствовал. Поэтому я отвернулась от него.
В Шайо я ехала в самом мрачном расположении духа. Я обязана была показать мальчику, что значит не слушаться меня. Ведь я, что бы там ни говорили пуритане, как-никак королева Англии, а вдобавок еще и его мать.
Потом я узнала, что сразу же после моего отъезда Генри отправился на протестантскую службу. Вернувшись же, он обнаружил, что я распорядилась впредь не кормить его и велела даже снять простыни с его кровати в знак того, что в Лувре ему не место.
О дальнейшем мне рассказала Генриетта, к которой Генри зашел попрощаться. У девочки просто сердце разрывалось от горя.
Находившиеся в Париже протестанты не замедлили оказать Генри помощь. Лорд Хэттон и лорд Ормонд устроили так, что он в тот же день покинул столицу Франции и отправился в Кельн, к своему брату Карлу.


Поведение Генри чрезвычайно меня расстроило. Королева Анна, которая тоже надеялась, что мой сын отречется от ереси, старалась успокоить меня. Мы вдвоем жили в Шайо, часто обсуждая превратности судьбы. Я убеждала ее, что ей-то грех жаловаться. Ее Людовик, которому сейчас семнадцать, прочно сидит на троне. Он возмужал, и вид его исполнен королевского величия. Анна отвечала мне улыбкой. Она безумно любила своего старшего сына, и ни он, ни младший не доставляли ей таких огорчений, как мои дети – мне.
– Я обеспокоена, – говорила я. – Идут месяцы, годы… а мой Карл по-прежнему лишен отцовского престола. Враги же его, гнусные мятежники, с каждым днем набирают силу, так что их уже признают другие страны. Я этого понять не в силах.
И я дала выход своему возмущению по поводу того, что даже члены нашего семейства готовы заключать мирные соглашения с круглоголовыми.
Конечно, мне не следовало упрекать в этом Анну. Она была лишь регентшей при Людовике, который к тому же вот-вот станет совершеннолетним. Королева возразила, говоря, что Кромвель именует себя всего-навсего лордом-протектором
type="note" l:href="#n_65">[65]
и что народ его как будто поддерживает.
– Я очень тревожусь за мою маленькую Генриетту, – продолжала я. – Что с нею будет? Принцесса, дочь английского короля вынуждена влачить столь жалкое существование!
– Надо устроить для нее бал, – недолго думая, предложила королева.
– Дорогая сестра, – заволновалась я, – вы всегда так добры к нам… Но ведь мы даже не можем позволить себе сшить бальные платья!
Анна задумалась, а потом сказала:
– Я устрою небольшой прием в своих покоях. Там будут король, его брат и еще несколько молодых людей. Пускай Генриетта потанцует всласть.
Я была очень взволнована. Небольшой скромный прием – это замечательно: для такого случая платье у нее нашлось бы.
Мне очень хотелось, чтобы моя дочь сблизилась со своим кузеном. Людовик любил танцевать, а в танце с Генриеттой не мог сравниться никто в Лувре. И так думала не только я. Она была такой изящной, что очаровала всех, когда выступала в балете.
Я подумала: моей дочери одиннадцать, а Людовику – семнадцать, еще есть время. О, если бы Карл вернул свой трон, она была бы самой подходящей партией для французского короля!
Я и не подозревала, что выйдет из этой затеи. Не догадывалась, сколь жестокое оскорбление будет нанесено мне и моей маленькой Генриетте.
Я пошла к дочери и рассказала ей, что она приглашена на прием в покоях королевы.
– Это будет твой прием, – говорила я. – Похоже, что королева устраивает его только ради тебя. Король тоже придет. Смотри не разочаруй их! Тебе предстоит танцевать с королем Франции, и для него это должно быть такой же честью, как и для тебя.
– Как это понять, матушка? – допытывалась Генриетта.
– Не забывай, что ты – сестра английского монарха, – напомнила я дочери.
– Ах, если бы Карл вернул свой трон! – воскликнула девочка. – Тогда мы все возвратились бы в Англию. Я хочу никогда, никогда не разлучаться с Карлом!
Глупая детская болтовня! Когда Карл отвоюет свою корону, Генриетта останется здесь. Она станет французской королевой. Генриетта была единственным моим ребенком, который меня не разочаровал, поэтому я в мечтах прочила ей самое блестящее будущее.
И вот день торжества наступил. Как прелестно выглядела моя маленькая Генриетта! Конечно, ее наряд был довольно скромным, и мадемуазель де Монпансье наверняка снисходительно бы усмехнулась, увидев его, и я была рада, что она не приглашена. О, как бы я возликовала, если бы тот приз, который так надеялась заполучить эта старая дева, достался моей дочери! Людовик никогда не согласится на брак с женщиной, которая намного старше его. Ибо, несмотря на свой юный возраст, он уже успел показать себя человеком решительным и своенравным.
– Он еще очень молод, – утешала я Анну, когда та поделилась со мной своими опасениями в отношении характера ее сына. – Но не волнуйтесь: у него есть воля, и он знает, что делает.
– Он с детства был таким, – не без тайной гордости ответила мне Анна и рассказала уже раз двадцать слышанную мною историю о том, как повел себя Людовик, когда его мальчиком привезли в монастырь кармелиток, чтобы монахини познакомили его с жизнью своей обители. Король тогда повернулся к ним спиной, проявив большой интерес к дверной задвижке. Анна попросила его перестать играть с запором и обратить внимание на монахинь. «Но это очень хорошая задвижка, и она очень нравится королю», – возразил Людовик.
– Я заметила ему, – продолжала Анна, – что это неучтиво по отношению к сестрам-кармелиткам, и велела по крайней мере поприветствовать их. «Я не скажу им ни слова, – ответил король. – Я хочу играть с задвижкой, но придет день – и я заговорю так громко, что меня услышит вся Франция!»
Не знаю, верно ли Анна передала сказанное им или нарочно облекла это в форму афоризма. Ведь она была просто без ума от своего юного короля.
Но теперь он подрос, и ему предстояло нынче танцевать с моей Генриеттой. Этикет требовал, чтобы король пригласил на танец самую знатную из присутствующих дам, но мы с Анной танцевать не собирались, и потому он должен будет выбрать мою дочь.
Я сидела вместе с Анной на небольшом возвышении и с радостью поглядывала на Генриетту. Музыканты уже заняли свои места, однако короля все еще не было и потому танцы не начинались. Господи, какую же замечательную пару они составят! Юные, красивые, улыбающиеся друг другу и своим матерям…
Наконец в зале появился Людовик. Да, Анна имела все основания им гордиться. Он очень возмужал за последнее время и держался великолепно – как и подобает королю. Глаза Анны сияли восторгом.
Все, кроме меня и королевы, встали. Людовик же приблизился к нам и поцеловал сначала руку своей матери, а потом мою.
Зазвучала музыка. Все с нетерпением ожидали, когда же король соблаговолит выбрать себе даму. Однако Людовик не спешил. Он рассеянно обвел глазами присутствующих, и я поняла, что ему скучно. Взгляд короля остановился было на Генриетте, но подошел он не к ней, а к какой-то родственнице кардинала Мазарини – женщине, которая была несколькими годами старше его.
Анну было не так-то легко вывести из себя, но нарушение этикета она считала едва ли не преступлением. С трудом поднявшись – и у нее, и у меня от долгого ожидания несколько затекли ноги, – она вышла на середину зала и вполголоса, но так, что ее слова услышали все до единого, сказала сыну:
– Дорогой, ты, верно, позабыл, что здесь находится принцесса Генриетта. Первый танец по праву принадлежит ей.
– Я буду танцевать, с кем захочу, – возразил король.
Я поняла, что мне пора вмешаться. Людовик оскорбил мою дочь, и я не могла этого так оставить. Быстро подойдя к Анне, я проговорила:
– Принцесса Генриетта не может сегодня танцевать. Она повредила ногу.
Я редко видела Анну столь рассерженной. Поступок сына и его упрямство разрушили ее планы. Ведь этот прием она устроила только ради Генриетты! Королева гневно взглянула на Людовика и громко заявила:
– Если принцесса не может танцевать, то и король не сделает нынче ни единого па!
Затем она подозвала к себе Генриетту. Моя бедная крошка, пунцовая от стыда, несмело приблизилась к королеве. Та взяла ее за руку и вложила ее в ладонь Людовика.
– Танцуйте! – приказала она.
Людовик посмотрел на напуганную маленькую девочку, и мне показалось, что он почувствовал раскаяние, ведь от природы он был вовсе не злой. Они стали танцевать, но без души, словно механические куклы. Наконец король с холодной улыбкой сказал:
– Это не ваша вина, Генриетта. Просто я нынче не расположен к детским забавам.
До конца вечера Людовик пребывал в мрачном настроении. Праздник был безнадежно испорчен.
Случившееся на приеме очень удручило Генриетту. Ей еще больше прежнего захотелось уехать из Франции, чтобы присоединиться к брату Карлу.


О нем между тем давно не было хороших известий. Он вел нелегкую жизнь скитальца, на которую обрекла его судьба. Генри был при нем и, как мне сообщали, чувствовал себя совершенно счастливым. Впрочем, о нем я не хотела даже ничего слышать.
Все мои дети доставляли мне огорчения – кроме Генриетты, и если бы мне удалось выдать ее замуж за Людовика, я могла бы сказать, что я сделала доброе дело.
Мы продолжали жить в Париже, влача однообразное и безотрадное существование.
Вскоре моя дочь Мэри прислала мне письмо, в котором сообщала, что собирается посетить нас.
Я все еще сердилась на свою старшую дочь за то, что она пренебрегла моей просьбой назвать ее сына Карлом. Вильгельм! Какое неприятное имя! Я знала, что голландский парламент был рад, что наследного принца нарекли именно так. Но насколько лучше звучало бы имя Карл, которое напоминало бы об ее отце и брате! Однако Мэри была не менее упряма, чем остальные мои дети. Ей непременно надо было настоять на своем, хотя в данном случае она предпочла выполнить волю своей несносной свекрови, а не мою.
Мэри писала, что в последнее время чувствует себя неважно и надеется, что поездка в Париж пойдет ей на пользу. Я ответила, что тогда ей лучше всего будет остановиться в Шайо: это самое подходящее место для больного человека, который нуждается в отдыхе.
Однако по приезде Мэри дала понять, что прибыла в Париж вовсе не для того, чтобы отдыхать. Она привезла с собой множество нарядов и драгоценностей, при помощи которых намеревалась произвести впечатление на французский двор. Все это, должно быть, стоило целое состояние, заметила я, подумав про себя, что эти деньги могли бы пойти на дело ее брата. Впрочем, я признавала, что она и так во многом помогала Карлу и всегда готова была приютить его, когда он в этом нуждался.
Мэри была весьма привлекательна. Густые каштановые волосы и голубые глаза красили ее. Она не только не захотела остаться в Шайо, но выказала явное безразличие к моему любимому пристанищу. Веселая, миловидная, она сразу же понравилась королеве, и та приглашала ее на все приемы и балы.
Я была рада ее успеху при дворе. Но я заметила, что ее повсюду неизменно сопровождала дочь Эдварда Хайда, и подумала, что со стороны Мэри было неосмотрительно привозить эту девушку в Париж.
– Мне никогда не нравился Эдвард Хайд, – сказала я, – и я не могу понять, почему твой брат так высоко его ценит.
– Потому что он очень умен, матушка, – ответила Мэри. – Карлу крайне важно, чтобы возле него находились люди, подобные Хайду.
– А мне он не по душе, – решительно возразила я. – Ты это знаешь и все-таки привезла его дочь в своей свите.
– Эта девушка мне очень нравится, – упорствовала Мэри.
– Я не желаю видеть никого из семьи Хайдов, – я была непреклонна.
– Однако я не разделяю ваших чувств и вольна окружать себя теми, кто мне по сердцу, – не согласилась Мэри.
Ее слова обидели меня. Почему мои дети столь равнодушны к моим просьбам?
Очень скоро выяснилось, что королева Анна не хочет, чтобы Мэри участвовала в танцах. Моя дочь была вдовой, и потому Анна полагала, что ей не подобает развлекаться. Я была вполне с этим согласна и на всех балах усаживала Мэри рядом с собой и королевой Франции. Конечно, Мэри скучала в нашем обществе, однако противоречить не смела и лишь издали любовалась танцующими. Мне казалось, что она уже успела позабыть о своем покойном муже, и я даже стала задаваться вопросом, не стоит ли мне начать подыскивать ей супруга. Впрочем, я бы нимало не удивилась, если бы Мэри объявила, что сама позаботится о себе.
Балы в честь Мэри устраивал и Филипп, герцог Анжуйский. Это был красивый молодой человек, всегда одетый щегольски и с большим вкусом. Он обожал драгоценности, которых у него было великое множество, и славился тем, что нередко сам придумывал фасоны для своих нарядов. Королева часто говорила мне, что ее поражает несходство натур Людовика и Филиппа. Если Людовик любил охоту и прочие мужские занятия, то его брат мог часами вертеться перед зеркалом и с удовольствием выбирал ткань для своих сорочек и камзолов. Ему очень нравились дамские платья, и иногда он даже примерял их. Он великолепно танцевал, и они с моей Генриеттой составляли чудесную пару. Радовалась я и тому, что Людовик без колебаний приглашал мою дочь танцевать – это означало, что он уже перестал видеть в ней ребенка.
Я молила Небо о том, чтобы Карл наконец вернул себе престол. Тогда Генриетта и Людовик почти наверняка бы поженились, тем более что Анна как-то намекнула мне, что ей очень нравится Генриетта и что лучшей партии для своего сына она не желает.
Но пока… пока Людовик был властителем Франции, а Генриетта – дочерью короля-мученика, потерявшего свой престол, и сестрой короля-изгнанника, которому судьба готовила все новые испытания.
Все празднества в это время проводились в честь Мэри. Король приказал, чтобы для нее был устроен балет, и, конечно, в нем танцевала Генриетта. Королева пригласила Мэри на званый обед. Мадемуазель де Монпансье не могла оставаться в стороне и, хотя она по-прежнему была удалена от двора, позвала Мэри на прием в свой замок. Хозяйка и гостья прекрасно сошлись. Я не могла отделаться от ощущения, что Мэри излишне разговорчива и что мадемуазель умело направляет ее. Не сомневаясь, что она не преминет пересказать услышанное от Мэри всему Парижу, я надеялась только, что моя дочь будет достаточно осмотрительна. Наблюдая за мадемуазель де Монпансье, я вновь подумала, какой подходящей партией она была бы для Карла, и пожалела, что деньги, которые она тратила на платья, драгоценности, угощения, вино и балы, не могут быть использованы для того, чтобы набрать войско для моего сына.
Я воспользовалась случаем и переговорила с ней. Мадемуазель де Монпансье на этот раз выглядела старше своих лет. Впрочем, ее никогда нельзя было назвать красавицей. Никто и не помышлял бы о браке с нею, если бы не ее огромное состояние. Потерпев несколько неудач, она не могла не задаться вопросом, удастся ли ей когда-нибудь выйти замуж.
– Вам, должно быть, любопытно знать, как поживает Карл, – отозвалась я.
– Вы полагаете? – усмехнулась Анна-Луиза.
Она осталась столь же нахальной. Глупая женщина! Если она всерьез не задумается о своем будущем, она может навсегда остаться старой девой.
– Знаете, а ведь он любит вас, – продолжала я. – Никакие другие женщины его не занимают.
– Да? А мне как раз показалось, что его занимают слишком многие, – все улыбаясь, произнесла мадемуазель.
– Я говорю о браке, – напомнила ей я.
– Дорогая тетушка, не могу поверить, будто причиной тому, что он до сих пор не женился, – я, – сказала моя племянница и уточнила: – А не то обстоятельство, что он просто не способен быть верным одной-единственной избраннице.
– О, в тот раз он был чрезвычайно расстроен, – сообщила я. – Со мной он тоже ссорился. Я уверена: будь он женат, наши с ним отношения были бы значительно лучше.
– Ваше Величество, – возразила мадемуазель де Монпансье, – если ему трудно ужиться с вами, почему вы думаете, что он сможет счастливо жить с кем-то другим?
Мне хотелось ударить ее по жеманной физиономии. Она издевалась надо мной, понимая, что мне нужны только ее деньги – для Карла. Даже изящный облик Генриетты, танцующей с красивым кавалером, не мог вернуть мне доброе расположение духа.
И еще кое-что сильно взволновало меня, хотя тогда я не осознавала, сколь важным это окажется в будущем: увлечение моего сына Джеймса Анной Хайд. Как и его брат Карл, Джеймс не упускал случая поволочиться за какой-нибудь красоткой. Эту черту мои сыновья унаследовали явно не от отца, и я часто спрашивала себя, не пошли ли они в своего деда, Генриха IV.
Джеймс не давал Анне прохода. Однажды я застала их вдвоем, и мои подозрения усилились. Мой сын сжимал эту особу в объятиях, она же явно лишь изображала сопротивление, так что не возникало никакого сомнения, что все это ей очень нравится.
Если любовные похождения моих сыновей с женщинами наподобие Люси Уолтер не представляли никакой опасности, так как от этих девиц легко можно было избавиться, то совсем другое дело – дочь такого человека, как Эдвард Хайд. Поэтому я решила предостеречь Джеймса.
– До меня дошли слухи, что у тебя любовная интрижка с Анной Хайд, – сказала я.
– Матушка, вы же видели нас вместе! – ответил Джеймс. – Мне показалось, что вы… шпионите за нами.
Наглость моих детей поистине не знала границ! Вначале Генри, потом Мэри, и вот теперь – Джеймс. Карл – тот, хотя и не слушал моих советов, по крайней мере относился ко мне с должным почтением, и как королю ему можно было простить некоторую самоуверенность.
– Я считаю своим долгом… – начала я нравоучительным тоном.
Он осмелился прервать меня.
– О матушка, маленькое любовное приключение – это не дело государственной важности.
– Я предпочла бы, чтобы ты расстался с этой женщиной, – высказала я свое пожелание.
– А я предпочел бы не делать этого, – возразил он.
– Джеймс! – возмутилась я.
– Да, матушка? – глядя мне в глаза, спросил он.
– Ты мой сын… – я еще раз попыталась образумить его.
– Дорогая матушка, я это знаю, но я уже не ребенок и не позволю вмешиваться в свои личные дела, – довольно резко прервал меня Джеймс.
В его глазах вспыхнул опасный огонек. Характер у него был такой же вспыльчивый, как и у меня, и, потеряв доверие Мэри, я не хотела ссориться с Джеймсом. С трудом сдержавшись, я со вздохом сказала:
– Прошу тебя только быть осторожнее. Ведь это дочь Эдварда Хайда, которого твой брат так высоко ценит. Она не чета Люси Уолтер, связь с которой причинила много вреда твоему брату и, я уверена, отдалила его от трона.
– Это смешно! – ответил Джеймс. – Карл прекрасно проводил время с Люси. Она очень мила, и вы не представляете себе, как он обожает маленького Джеймса… когда его видит.
– Мне претят подобные речи, – остановила его я. – Я бы так хотела, чтобы вы оба… были похожи на своего отца!
Джеймс помрачнел, как всегда, когда при нем поминали покойного короля. Если он и собирался сказать мне очередную дерзость, то не сделал этого. Смягчившись, я повторила:
– Будь осторожнее, Джеймс.
Он улыбнулся:
– Не беспокойтесь, матушка. Я и сам смогу уладить свои дела.
Нечто подобное говорила мне и Мэри. Как ни странно, речь тогда тоже шла об этой девушке, об Анне Хайд. Я решила впредь не изводить себя из-за такой пустой особы, как она, хотя и вынуждена была признать, что девица не была лишена женского обаяния. Мне не хотелось ссориться с моими детьми.
Вскоре из Голландии пришло известие о том, что маленький Вильгельм заболел корью. Мэри пришлось вернуться домой, хотя ей очень не хотелось покидать Париж.


Шло время, а в моей жизни, казалось, ровным счетом ничего не менялось. Правда, я чувствовала острую нехватку денег, но жаловаться мне не приходилось. Я понимала, что никто не должен ни на минуту забывать, что я являюсь матерью короля Англии, и изо всех сил пыталась соответствовать этому высокому званию.
Я уже стала уставать от обилия придворных церемоний, на которых обязана была присутствовать, восседая рядом с королевой Анной. Нельзя сказать, что она была слишком уж приятной собеседницей. Я уставала от ее общества – да простит меня Господь за то, что я плохо отзываюсь о человеке, который был добр ко мне, – и все чаще задавалась вопросом, насколько помощь Анны была мне необходима.
Порой мне все больше хотелось удалиться от двора, жить уединенно, не думать о почестях и подобающих королеве нарядах, обновить которые мне не на что, и не беспокоиться о множестве слуг, содержание которых мне не по карману.
Да, было бы весьма приятно очутиться в загородном доме, в тишине и покое, разумеется, с Генри Джермином – дорогим, преданным мне всей душой человеком, который, правда, сильно располнев, все же сохранял еще здоровый цвет лица и мужскую привлекательность. Я бы также хотела найти моего маленького Джеффри Хадсона, который когда-то появился передо мной из яблочного пирога и воспоминания о котором всегда вызывали улыбку на моем лице.
Каким удивительным и радостным было знакомство с ним и каким печальным расставание!
Да, мне бы хотелось удалиться от двора, но я ни на минуту не забывала, что у меня есть дочь, которую я обязана выдать замуж. Генриетта стала моей главной заботой – единственная из моих детей она была католичкой и жила вместе со мной. Я не спускала с нее глаз; меня тревожил ее хрупкий вид и частые недомогания, но она была очаровательна и грациозна. Я гордилась своей младшей дочерью и радовалась, когда она получала приглашения на балы, на которых присутствовал король. И все же каждый раз, когда она отправлялась на эти увеселительные собрания, я беспокоилась о том, окажут ли ей там приличествующие принцессе почести, вспомнят ли, что она – дочь и сестра короля?
А мне и без того хватало огорчений. Дело в том, что Людовик влюбился, а поскольку был еще молод и неопытен, весь двор знал о его похождениях. Объектом его страстных воздыханий стала Мария Манчини – одна из семи племянниц кардинала Мазарини, которых он привез во Францию из Италии. Все они отличались незаурядной красотой, и их появление при дворе не могло остаться незамеченным.
Марию я считала наименее привлекательной из них – ее сестра Гортензия была просто неотразима, – но именно на Марию обратил внимание Людовик. Он увлекся ею до такой степени, что даже заявил матери, что собирается на ней жениться.
– Жениться на какой-то Манчини! – вскричала я с негодованием, когда Анна обо всем мне рассказала. – Он не в своем уме!
Анна сохраняла задумчивый вид, и я не на шутку встревожилась.
– Он говорит, что не может без нее жить, – сказала Анна.
– Но он же еще ребенок! – возмущалась я.
Анна невидящим взором смотрела куда-то вдаль, и меня вдруг охватил ужас. А что, если все истории, которые рассказывают об Анне и Мазарини, на самом деле – правда? Ведь давно уже ходят слухи, будто она вышла замуж за Мазарини. И что будет, если она всерьез подумывает о браке короля Франции и племянницы всесильного кардинала?
Анна, как-то беспомощно и равнодушно поглядев на меня, промолвила:
– Ему и впрямь скоро придется жениться, это очевидно.
Не обращая внимания на ее слова, я спокойно заявила:
– А я надеюсь, что Карл скоро вернет себе корону. Только вчера я слышала, как один мудрый астролог предсказал, что сын мой вновь взойдет на престол в ближайшее время.
– Мне бы хотелось, чтобы он женился на испанской инфанте, – сказала Анна. – Но если этому моему желанию не суждено сбыться, я хочу, чтобы супругой короля Франции стала Генриетта, которую я, как вам известно, люблю как собственную дочь. Он упрямый, мой Людовик, но я уже говорила с ним. – Глаза Анны сверкали. Она гордилась этой чертой характера сына, я же своих детей за нее порицала.
– Вы говорили с королем о моей Генриетте? – изумилась я.
Она кивнула.
– Он любит ее… надеюсь… – почти прошептала Анна.
– Он любит ее… как сестру, – возразила я. – Он всегда говорил, что жалеет ее, потому что она такая хрупкая и болезненная, и… бедная… Сердце он отдал Марии Манчини…
– Этого быть не может… – проговорила королева.
Потом, мгновение поколебавшись, она добавила:
– Я говорила также с кардиналом.
Я с ужасом смотрела на Анну. Она решилась говорить об этом с кардиналом! Она тоже, наверное, не в своем уме! Конечно же, Мазарини сделает все, чтобы брак Людовика с Марией Манчини состоялся. В полнейшее недоумение меня ввергли следующие слова Анны:
– Кардинал тоже считает, что это невозможно.
– Но она же его племянница! – вскричала я.
– Да, это так, – согласно кивнула Анна и тут же пояснила: – Но кардинал очень умный человек. Он сказал, что такой брак противоречит традициям монарших семей. Народ может отвергнуть такую королеву, возможно, даже восстать против нее. И тогда во всем обвинят его, Мазарини, первого министра королевства. Он считает, что брак Людовика и Марии будет пагубным для страны… и для него лично.
– Он в самом деле очень умный человек, – согласилась я.
– Самый умный, – с нежностью произнесла Анна. – Но Людовик разгневан. О, дорогая моя сестра, мне придется как можно скорее найти ему невесту.
И тогда я подумала, что невестой Людовика непременно должна стать моя любимая Генриетта. В глубине души я давно мечтала об этом брачном союзе. Если Генриетта станет королевой Франции, я наконец смогу удалиться от двора, обрести покой, а все остальные дела предоставить судьбе.
Однако спокойно не проходил ни один день. Следующая неприятность опять была связана с выходкой мадемуазель де Монпансье. Всегда и всюду, где бы она ни побывала, возникали конфликты. Совсем недавно прощенная за участие во Фронде, Анна-Луиза вновь появилась при дворе – такая же цветущая, как всегда, хотя, возможно, слегка утратившая прежний блеск.
Кардинал Мазарини пригласил меня с Генриеттой на ужин, на котором должны были присутствовать король и герцог Анжуйский. Я всегда с радостью принимала приглашения туда, где бывал король, и этот вечер обещал доставить нам много удовольствия. Так и было, не считая одного происшествия. Когда мы после ужина покидали зал, мадемуазель де Монпансье оказалась вдруг впереди моей дочери. Подобное могло означать только одно: Анна-Луиза считала себя выше Генриетты по рождению. Это была неслыханная дерзость.
Я уже прошла вперед, ожидая, что следом за мной поспешает Генриетта, а когда вдруг обнаружила, что это не так, я пришла в ярость. С трудом совладав с собой, я в душе пожелала племяннице провалиться в тартарары.
Однако на этом дело не кончилось, ибо слух о неприличном поведении мадемуазель дошел до кардинала. Ярый сторонник придворного этикета, он был глубоко уязвлен, ибо прискорбный случай нарушения всех правил имел место в его доме.
Спустя несколько дней кардинал снова пригласил гостей. За ужином собрались король, герцог Анжуйский и мадемуазель де Монпансье. На этот раз ни я, ни Генриетта приглашения не получили. И слава Богу!
На ужине присутствовало много людей, и вскоре мне пересказали разговор за столом.
Кардинал спросил у Анны-Луизы, правда ли то, что она оспаривает у принцессы Генриетты право на превосходство по рождению и даже выказывает ей непочтение. Король и герцог Анжуйский сидели рядом и слышали вопрос хозяина.
Вдруг четко и громко, так, чтобы все слышали, заговорил герцог Анжуйский:
– Так что с того, что моя кузина повела себя якобы неподобающим образом? Почему люди, которым мы даем пищу и кров, должны быть первыми среди нас? Если им не нравится наше обращение, пусть отправляются в другие места.
Слова королевского брата привели меня в отчаяние. Значит, они действительно считают нас нищенками! Но больнее всего мне стало оттого, что сидящий рядом Людовик промолчал. Я с ужасом поняла, что мы им надоели.
Я была настолько оскорблена, что, не задумываясь, отправилась к кардиналу и заявила, что для нас унизительно пользоваться деньгами, которые королева определила нам на содержание. Я всегда буду благодарна Анне за ее щедрость и поддержку, однако считаю, что вправе потребовать от английского парламента выплаты части моего приданого, которое, как жена короля, я привезла в Англию.
Мазарини, кивая головой, с сочувствием смотрел на меня.
– Ваше Величество, – отозвался он, выслушав меня. – Вам не следует серьезно рассчитывать на то, что английский парламент назначит вам содержание.
– Я не столь уверена в этом, как вы, ваше преосвященство, – заметила я. – Вы подружились с Оливером Кромвелем и считаете его порядочным человеком, так давайте же проверим, так ли это на самом деле.
– Подобная просьба будет отклонена, – сказал Мазарини.
– Вы обратитесь к английскому парламенту от моего имени? – спросила я.
– Если вы настаиваете… – ответил кардинал.
– Да, я настаиваю, – заявила я.
Однако результатом был не просто отказ, но отказ оскорбительный. Поскольку я в свое время не захотела короноваться, парламент не считает меня королевой Англии. Вот каким был ответ.
Когда я узнала об этом, я пришла в такую ярость, что не смогла сдержаться при следующей беседе с кардиналом.
– Значит, они полагают, что я была королевской содержанкой?! – взорвалась я. – Неужели короля Франции не возмутит и это оскорбление, нанесенное его тетке, дочери его деда?!
Мазарини, не теряя присутствия духа, спокойно ответил:
– Они всего лишь хотели сказать, что, поскольку вы не короновались, вы не обладаете правами королевы. К тому же всем известно, что вы сами отказались от коронации, тем самым лишая себя королевских прав.
– Кажется, – возбужденно проговорила я, – вы готовы встать на сторону вашего друга Оливера Кромвеля.
С тем я и покинула покои кардинала.
Вскоре Анна попросила меня о встрече. Она была хорошей женщиной, но слишком уж надоедливой. Будучи искренне благодарна ей, я не могла отказаться принять ее.
– Я знаю, – начала королева, – как страстно вы мечтаете о собственном доме… не очень большом… куда бы вы могли удалиться от шума и суеты придворной жизни…
– У меня есть Шайо, – напомнила ей я.
– Я не имела в виду монастырь, – сказала Анна, – а небольшой дом. Я прекрасно вас понимаю, потому что у меня тоже часто возникает подобное желание. Для меня, к сожалению, это пока несбыточная мечта, хотя, возможно, когда-нибудь, когда Людовик женится… Кто знает? Но сейчас я думаю о вас, дорогая сестра, у вас такая тяжелая жизнь.
– Да, вы правы. Я бедна и во всем завишу от вас, а теперь мы с дочерью стали объектом насмешек, – с горечью проговорила я.
– Вы намекаете на поведение мадемуазель де Монпансье? Я не принимаю всерьез эту особу, – ответила королева.
– Как раз ее поведение меня меньше всего задевает. Но вот слова герцога Анжуйского!.. – с возмущением заявила я.
– Прошу вас, не обращайте внимания. Филипп порой говорит не думая. Я строго отчитала его за непочтение… скорее – невоспитанность. Я уверена, он раскаялся. Лучше давайте подумаем, где найти подходящий для вас дом. Вы помните место, которое нам так понравилось по пути в Шайо? – Анна вернулась к своему первоначальному предложению.
– О, дорогая Анна, вы такая добрая и внимательная сестра, – с благодарностью произнесла я.
– Я понимаю ваши чувства, – ответила она. – Мне бы очень хотелось помочь вам.
– Я никогда не смогу купить дом, который мне понравится, – сказала я печально.
– Давайте сначала поищем его, а потом подумаем о покупке, – предложила Анна.
Милая, добрая Анна, она снова утешала меня.
В результате поисков мы наткнулись на небольшой замок в Коломбе, всего в семи милях от Парижа, но все же достаточно далеко, чтобы ощутить тишину и покой этого места. Там даже был небольшой храм с колокольней, построенной еще в двенадцатом веке. Замок был невелик, но уже на первый взгляд дышал уютом, и я сразу поняла, что в нем я смогу быть счастлива.
Когда мы с Анной принялись обставлять покои, я поверила, что все будет хорошо, и мое настроение заметно улучшилось.
Возможно, все это и было предзнаменованием наступающих лучших времен, ибо вскоре – пригожим сентябрьским днем 1658 года – в Коломбе примчался гонец.
Он так волновался, ожидая меня, что я сразу поняла, – мне доставили важное известие.
– Послание для королевы, – прокричал гонец, завидя меня. – Оливер Кромвель скончался!


Итак, Англия получила нового лорда-протектора.
type="note" l:href="#n_66">[66]
Им стал Ричард Кромвель – сын Оливера.
Французский двор горячо обсуждал эту новость, а из Англии непрерывно шли сообщения. Ричард не был похож на своего отца – у него явно не хватало влияния в парламентских и армейских кругах, да он и не проявлял особого желания управлять страной. Он был слишком мягок; кое-кто даже поговаривал, что он по характеру напоминал скорее короля-мученика, чем своего отца Оливера Кромвеля.
– Что же будет? – все вокруг меня задавались одним и тем же вопросом.
Однако через несколько месяцев всеобщее возбуждение улеглось и все пришли к выводу, что у Карла нет никаких шансов вернуть себе престол и при Ричарде.
И тем не менее грозный полководец был мертв, и к нам продолжали поступать известия о том, что новый лорд-протектор не обладает качествами, которые обеспечили победу его отцу.
Анна тем временем, все больше волнуясь, подыскивала невесту для Людовика. В Париж на смотрины привезли мою племянницу Маргариту, дочь моей сестры Кристины. Девочка была некрасивой, к тому же оказалась старше Людовика. Он с первого взгляда невзлюбил ее, и мне стало жаль Маргариту, хотя в глубине души я радовалась ее поражению, ибо это означало, что у моей Генриетты возрастали шансы.
В то же время стало ясно, что Людовик давно обладал собственным мнением, отстаивать которое собирался. Для матери он был и радостью, и вечной головной болью. Она почти отчаялась найти сыну подходящую невесту, когда кардинал сообщил ей, что мудрая политика наконец увенчалась успехом – она не только принесла долгожданный мир с Испанией, но и обещание выдать замуж за Людовика инфанту Марию-Терезию.
type="note" l:href="#n_67">[67]
А это было именно то, чего больше всего желала Анна, и она не смогла скрыть от меня свою радость, хотя и очень старалась не обидеть меня. Ведь она знала о моих планах относительно брака Генриетты и Людовика.
Но я давно привыкла к разочарованиям и не могла не испытать некоторого облегчения от сознания того, что если уж не повезло моей Генриетте, то по крайней мере и дурнушке Маргарите нечем было гордиться. Теперь я должна была смириться с мыслью о том, что моей Генриетте никогда не стать королевой Франции.


Когда французский двор отправился на границу Испании встречать инфанту, мы с Генриеттой остались в Париже. Как я была этому рада! Я предложила дочери съездить в Коломбе, чтобы развеялась ее печаль. Генриетта грустила, и я была уверена, что моя девочка переживает свою неудачу. Кажется, она любила Людовика, поэтому даже сознание того, что главным препятствием для замужества была ее бедность и то, что Карл до сих пор не вернул себе английский престол, не могло утешить ее.
Однажды, когда я в задумчивости отдыхала в своей любимой комнате, внезапно объявили о прибытии посетителя, и тут же на пороге возник высокий смуглый мужчина.
– Карл! – вскричала я, узнав сына.
Это был он, мой сын, сильно изменившийся за все эти годы. С нашей последней встречи прошло уже, наверное, лет шесть. Несмотря на произошедшие в нем перемены, он не утратил ни капли своего прежнего обаяния.
Целуя мне руку, Карл сказал:
– Я лишь с коротким визитом, матушка. Полагаю, мне осталось ждать недолго. Я уверен, что скоро меня попросят вернуться.
type="note" l:href="#n_68">[68]
Затем он живо повернулся и, схватив за руку одну из самых красивых моих придворных дам, сжал ее в объятиях и пылко расцеловал. Мы были несколько удивлены, пока он не назвал ее своей дорогой сестренкой Генриеттой. Только тогда я поняла, что он по ошибке принял молодую красавицу за принцессу. Но в самом ли деле он ошибся? Или просто притворялся, чтобы иметь возможность поцеловать хорошенькую девушку? Я не знала, что и думать. Но, в конце концов, какое это имело значение? Мой Карл был здесь, со мной, и я не могла нарадоваться сыну.
Я тотчас же послала за Генриеттой. Она подбежала к нему, и они обнялись. Их взаимная нежная привязанность ничуть не ослабела за годы его отсутствия.
Увидев своего брата, моя маленькая Генриетта едва не плакала от радости. Она ведь так его обожала! Я никогда не видела людей более преданных друг другу, чем эти двое. Я им даже немножко завидовала. Мне так хотелось быть более дружной с Карлом, но я не могла простить ему того, что он встал на сторону Генри, осуждая мое поведение.
Однако наша встреча была слишком большим событием в нашей жизни, чтобы вспоминать давние обиды.
Карл был взволнован. Он вел переписку с генералом Монком,
type="note" l:href="#n_69">[69]
который сообщал королю о том, что люди не одобряют правление пуритан. Они тоскуют по былым веселым временам, по пышным церемониям, балам и развлечениям. И они ждут возвращения государя.
Чтобы достойно отметить приезд самого почетного своего гостя, я приказала повару приготовить грандиозный пир. В помощь ему я послала всех своих слуг и приближенных, избавившись таким образом от их назойливого присутствия. Когда наконец мы остались одни, Карл заговорил о состоянии дел.
– Пока мне не стоит рассказывать вам все подробности, – сказал он. – Вдруг мои планы постигнет неудача, как предыдущие попытки. Хотя, должен заметить, на сей раз все обстоит иначе. Война закончилась, в стране воцарился мир. Генерал Монк – друг мне. Одно время он был сторонником Кромвеля, но теперь приглашает меня вернуться на родину. Полагаю, он никогда не одобрял тот уклад жизни, который установили круглоголовые. Оливер Кромвель не доверял ему… и был прав. Монк – сильная личность. Он, правда, несколько груб, как, впрочем, любой солдат, но он больше всего ценит в человеке преданность и верность. Когда я вернусь, то воздам ему по заслугам. Он женился на своей прачке… – Тут он осекся, бросив на меня несколько растерянный взгляд, и извинился: – Прошу простить меня, матушка, что я смутил вас, однако, поверьте, жена генерала Монка обладает многими выдающимися качествами, главным из которых является ее убежденность в том, что только король должен править Англией.
– Вы считаете, что этот генерал… что он поможет вам вернуть себе корону? – спросила я.
– Монк – не просто генерал, он главнокомандующий армии. И он не одобряет того, как правит страной наследник Оливера Кромвеля. Он мирился с правлением лорда-протектора при его жизни исключительно из уважения к самому Кромвелю, которого считал человеком сильным и мудрым. Теперь же наступили другие времена. Я жду, когда меня позовут вернуться, и больше не собираюсь покидать мою страну. Мне надоело скитаться по свету.
Мы говорили и говорили, довольные тем, что встретились в Коломбе, где могли оставаться одни… как обычная семья. Мы были так взволнованы, что почти ничего не ели за ужином.
И вот событие, которого мы так долго ждали, произошло в мае 1660 года. Оно казалось нам чудом, дарованным Всевышним за все те волнения, горести и беды, за лишения и невзгоды, трагедии, поражения и разочарования, которые пришлось нам пережить.
Карл наконец получил приглашение вернуться на родину и отправился в Дувр, где ждал его генерал Монк, а на протяжении всего пути до самого Лондона короля встречали восторженные толпы, бросая цветы под копыта его коня.
Это был самый счастливый день в моей жизни с тех пор, как начались наши беды. Реставрация победила окончательно, и я знала, что отныне для всех нас начнется новая жизнь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Сама себе враг - Холт Виктория


Комментарии к роману "Сама себе враг - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100