Читать онлайн Роковой выбор, автора - Холт Виктория, Раздел - ЗАМУЖЕСТВО в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Роковой выбор - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 0 (Голосов: 0)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Роковой выбор - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Роковой выбор - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Роковой выбор

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЗАМУЖЕСТВО

С тех пор как нас представили ко двору, жизнь изменилась. Мы часто бывали в обществе короля. Анна и я с нетерпением дожидались таких случаев, потому что он обращался с нами ласково, без всяких церемоний, как любящий дядя.
Однако, оглядываясь теперь назад, я вижу эти отношения совсем в ином свете!
Тогда я думала, что все его ласковые слова и поступки вызваны только его любовью к нам. Он нас и любил, по-своему, но теперь мне известно, какова была его главная цель. Мы были на его попечении. Мы были в числе наследников престола, и дядя хотел, чтобы народ знал, что, несмотря на увлечение его брата католичеством, он позаботился о том, чтобы нас вырастили как истинных протестанток.
Теперь я понимаю, насколько это было важно и в какой мере это предопределило мою жизнь.
Итак, мы появлялись при дворе, и должна сказать, что нам это очень нравилось. Все относились к нам с величайшим уважением. Леди Фрэнсис всегда была почтительна. Элизабет Вилльерс была настороже и старалась сдерживать себя и Сара Дженнингс тоже. Несмотря на страсть Анны к Фрэнсис Эпсли, они были неразлучны с Сарой. Сара была alter ego1 Анны.
Я продолжала писать Фрэнсис и виделась с ней по воскресеньям и по праздникам. В то же время мы с Анной увлеклись игрой в карты. Как мы с нею наслаждались, сидя за карточным столом! Как нам не терпелось увидеть, какие карты нам сданы и каковы наши шансы на выигрыш.
Мы так пристрастились к игре, что нас даже осуждали.
Маргарет Блейг находила это занятие греховным и как все добродетельные особы поспешила высказать нам свое мнение.
– Какой кому от этого вред? – спросила я.
– Это может повредить тем, кто играет, – настаивала она, – и особенно, если они играют по воскресеньям.
Маргарет была пуританкой. Ей бы жилось счастливее при Оливере Кромвеле. Она и игру на сцене считала грехом.
Но однажды о нашем увлечении завел речь мой наставник, доктор Лейк.
– Было замечено, что вы и леди Анна почти каждый вечер проводите за карточным столом.
– Нам это нравится, – возразила я. – Какой в этом вред? Вы считаете это грехом?
– Не то чтобы грехом, но, я думаю, вашему высочеству следует воздерживаться от карт по воскресеньям. Народу это не понравится, если об этом узнают.
Я знала, что нам постоянно приходилось остерегаться задеть чувства «народа», и понимала, что некоторым могла быть не по вкусу наша игра по воскресеньям.
– Я поговорю с сестрой, – сказала я, – и мы не будем играть по воскресеньям.
Похоже было, что доктор Лейк этим удовольствовался, а я была рада, что нас не попытались заставить отказаться от карт и в другие дни недели.
В это время случилось неприятное происшествие, и, хотя оно оказалось вызвано злым умыслом человека с дурной репутацией, оно очень всех встревожило.
Француз, по фамилии Люзанси, объявил, что его посетил духовник герцогини Йоркской. Этот Люзанси был католиком, принявшим протестантство. Посетивший его священник, утверждал он, с ножом в руках угрожал убить его, если он не вернется в лоно католической церкви.
Ничто не могло больше способствовать возбуждению в народе. Люди не забывали костры в Смитфилде в царствование королевы, прозванной Марией Кровавой. Тогда сжигали протестантов, мужчин и женщин, за их приверженность своей вере. Они слышали ужасные рассказы об испанской инквизиции. Они никогда не допустят в Англии ничего подобного.
Эта вечная тема преследовала меня с детства, и вскоре мне довелось еще острее осознать всю ее важность, как, впрочем, и многим в то время. Самое же большое влияние все эти внезапно обострившиеся антикатолические настроения оказали на жизнь моего отца.
К делу Люзанси отнеслись настолько серьезно, что этот вопрос обсуждался в палате общин, и лорд Уильям Рассел, ревностный протестант, ненавидевший французов и порицающий распущенность двора, воспользовался случаем провести новые законы против католиков, в результате чего ни один английский подданный не мог совершать службы по католическому обряду где бы то ни было.
Это был выпад не только против Марии-Беатрисы, но и против самой королевы, которая находилась под подозрением со времени ее приезда в Англию.
Даже когда объявились свидетели преступлений Люзанси, совершенных им у себя на родине во Франции и он был полностью опозорен, этот закон остался в силе.
Мне кажется, Мария-Беатриса не представляла себе, насколько она непопулярна. Она была очень молода, влюблена в своего мужа, оказавшегося таким добрым и ласковым, и очень расположена к своему деверю, королю.
Большой трагедией стала для нее смерть маленькой Катарины-Лауры в возрасте всего лишь десяти месяцев.
Мы говорили об этом с Анной Трелони. – Как странно, – сказала я. – У короля есть дети от других женщин, а королева бездетна. А у моего отца… у него только Анна и я, хотя у него есть и еще дети…
– И к тому же здоровые, – напомнила мне Анна.
– Почему это так, Анна? Может быть, это послано им в наказание?
Я видела, что Анна была согласна со мной, но боялась сказать об этом вслух.
– Потому, – продолжала я, – что они изменяли своим женам.
Как это было грустно и непонятно! Король любил королеву, но и других женщин тоже. И я была вынуждена признать, что мой отец в этом отношении походил на своего брата.
Я не хотела думать об Арабелле Черчилль и ей подобных. Но они существовали.
Мы пытались утешить бедную Марию-Беатрису в ее потере. Это было нелегко. Я слышала шепот о том, что смерть малютки была зловещим знаком. Повторялось то же, что было и с королем. Незаконные дети доставались братьям легко, а вот законных судьба их лишила.
Я была убеждена, что это было наказанием за их безнравственность. Надо же, чтобы двух самых чудесных людей, каких я знала, постигла одна и та же участь.
Период траура по Катарине-Лауре был недолог, и о ней быстро забыли.
Возможно, потому, что мой дядя решил, что теперь у его брата, как и у него самого, не будет законных наследников, он решил уделять Анне и мне больше внимания. Мы присутствовали на придворном спектакле, а потом посетили банкет у лорд-мэра и сидели рядом с королем и королевой, чтобы все могли нас видеть.
Меня конфирмовал Генри Комптон, епископ Лондонский, чтобы показать всем, что я не разделяю веру моего отца, и мне кажется, что событие было воспринято с большим удовлетворением. Толпа бурно нас приветствовала. Короля всегда приветствовали. Я слышала, что, несмотря на его распутную жизнь, в народе его любили больше, чем какого-либо другого короля после Эдуарда IV, на которого он был немного похож. Тот, судя по описаниям, был высоким, очень красивым и таким же распутным, как и Карл. Правда, моего дядю нельзя было назвать красавцем, но все недостатки с избытком возмещало его исключительное обаяние.
Мне понравилось, как меня приветствовала такая огромная толпа.
– Никто так не по вкусу народу, как красивая молодая девушка, – сказал дядя.
Все это было очень приятно.
Но… жизнь продолжалась. Я любила Фрэнсис по-прежнему. Правда, мы встречались только по воскресеньям и по праздникам и всегда в присутствии других, но мне доставляло величайшую радость писать ей и просто знать, что она живет на свете. Мне хотелось иногда удалиться с ней от двора и жить спокойно в маленьком деревенском домике, окруженном садом, полным прекрасных цветов. Я хотела, чтобы и Анна Трелони была с нами, разумеется, и моя сестра Анна – а она не могла бы обойтись без Сары Дженнингс. И чтобы там был и мой отец, и Мария-Беатриса… и еще кое-кто.
Я смеялась сама над собой. Я жила как в очарованном сне.
Мария-Беатриса утешилась после потери дочки, так как она снова ожидала ребенка и в августе следующего года, всего только десять месяцев спустя после смерти Катарины-Лауры, она родила еще одну дочь.
Это вызвало обычное разочарование у нашего отца, но, по крайней мере, девочка была здоровая, и мы с Анной были в восторге от нашей сводной сестры. Ее назвали Изабеллой в честь прабабушки Марии-Беатрисы.
Жизнь казалась такой прекрасной, и вдруг меня постиг жестокий удар.
В апреле мне исполнилось пятнадцать лет. Во многом я была еще очень наивна. Я была окружена любовью и считала, что так и будет всегда.
Я знала, что в жизни были испытания, но я не воспринимала их всерьез. То и дело возникали волнения, направленные против католиков, но я думала, что и это меня не касается.
Как я ошибалась!
Мне было известно, что на континенте неспокойно. Постоянно шли разговоры о войнах и всяких договорах. Но я мало прислушивалась к ним. Сначала мы враждовали с голландцами, потом с французами; потом мы мирились то с теми, то с другими. Какое это имело отношение к жизни в Сент-Джеймском дворце и Уайтхолле? Очень большое, как мне пришлось убедиться.
Однажды мы узнали, что Англию собирается посетить принц Оранский.
* * *
Я слышала, как о нем упоминали, и последнее время все чаще. Он приходился нам родственником. Его мать была старшей дочерью моего деда, короля-мученика, так что он был племянник короля и моего отца и мой двоюродный брат.
Его отец был голландец, а меня воспитали в ненависти к голландцам, хотя позже я узнала, что народу они нравились больше, чем французы. Мой отец и король всегда предпочитали французов, но ведь они и сами были наполовину французы.
Мы воевали с голландцами, и поэтому принц Оранский должен бы быть нашим врагом – но вчерашние враги сегодня становились друзьями. Мы заключали договор с голландцами, и именно по этой причине принц Оранский и собирался посетить Англию.
Наши фрейлины сплетничали о нем. Он бывал в Уайтхолле лет семь назад. Я тогда этого не помнила, но девушки постарше, такие, как Элизабет Вилльерс и Сара Дженнингс, помнили его очень хорошо.
– Он вызвал тогда здесь некоторый интерес, – заметила Элизабет.
– Такой добродетельный молодой человек, – добавила Сара Дженнингс. – Он был очень серьезный.
– И истинный протестант, – сказала Элизабет. – Он просто ненавидел французского короля за то, что тот хотел обратить всю Европу в католичество.
– Можно было подумать, – вставила Анна Трелони, – что Людовик, со всем своим могуществом, быстро восторжествует над голландцами.
– Но принц не уступил ему, – сказала Сара, – он был решителен и тверд, и славился как талантливый главнокомандующий. Его маленькая страна выстояла против французов… и теперь он обсуждает условия мирного договора с Англией.
– Французы будут рассержены, – сказала Анна Вилльерс.
– Зато англичане довольны, – перебила ее Элизабет. – Принц им нравится! Не из-за своего обаяния… ему этого не хватает… но потому что он добродетельный религиозный человек, а англичан это привлекает. Впрочем, несмотря на весь добродетельный вид, в тот приезд он немало всех позабавил.
– Чем это? – спросила я.
– Это и впрямь было очень смешно, – сказала Сара, – хотя им не следовало этого делать. Но принц Вильгельм выглядел таким добродетельным, что искушение оказалось чересчур сильным. Ему тогда было около двадцати. Он не пил вина… только немного шнапса за обедом… нечто вроде голландского джина. А спать ложился в десять, чтобы уже рано утром приняться за работу. Вы можете себе представить, как отнеслись к этому король и придворные! Добродетель для них – это крепость, которую берут штурмом. Поэтому они и решили подшутить над ним.
– Они могли бы постараться хоть немного походить на него, – сказала я.
– О леди Мэри! – воскликнула Анна Вилльерс. – Как вы только могли предположить такое!
– Подождите! Я вам расскажу, что они сделали, – продолжала Сара. – Они пригласили его на ужин к герцогу Бекингэмскому. У них был план напоить его и посмотреть, что он станет делать.
– Он не допустил бы этого, – возразила я. – Я думала, он пил только этот голландский напиток и очень мало.
– Да, но ведь он был не в Голландии, – возразила Сара. – Они подмешали ему что-то очень крепкое, – он не знал, насколько крепкое – и даже когда они вновь наполнили его бокал, он не понимал, что происходит, пока не было уже поздно.
– А может быть, ему понравилось, когда он попробовал, – сказала Элизабет Вилльерс. – Вы не упомянули о том, что при этом ему весь вечер рассказывали о прелестях фрейлин королевы, как они любят ухаживания и как щедро расточают свою благосклонность. Принц никогда не слышал ничего подобного, и ему, наверно, показалось, что английские обычаи очень отличаются от голландских.
– Значит, они его напоили! – сказала я. – Я не нахожу, что это очень остроумно и великодушно.
– Вы не знаете, что было потом, – сказала, смеясь, Сара. – Когда он вернулся в Уайтхолл, он так распалился от выпивки и рассказов о фрейлинах, что пытался ворваться в их апартаменты. Он очень рассердился, увидев, что двери заперты и, когда старшие дамы просили его удалиться, он разбил окно и пытался влезть в него. Вот вам ваш добродетельный молодой человек. Добродетель не устояла перед вином и надеждой развлечься с девушками.
– Я считаю, что нехорошо так шутить с гостем.
– Он тоже так думал, – сказала Элизабет. – На следующее утро он был очень смущен и пристыжен, но это, во всяком случае, показывает, что под покровом добродетели он такой же, как все остальные.
– Неправда, – возразила Анна Трелони. – Он сожалел о случившемся, да и на самом деле это была не его вина.
– Но он всегда так осуждал слабости других, – настаивала Элизабет, – а оказалось, что, подвыпив, он такой же, как все мужчины.
– Но он же не сам напился, – сказала Анна. – Его подпоили.
Элизабет пожала плечами.
– Я вижу, вы вознамерились защищать его. Короля же этот случай очень позабавил, и принц стал ему нравиться куда больше, чем прежде.
– Это было давно, – сказала Анна Трелони. – Теперь, надо думать, он будет настороже.
– О да, – согласилась Сара. – Он будет присматриваться к тому, что он пьет. Я с нетерпением жду, когда мы его увидим.
– Без сомнения, скоро, – сказала Элизабет.
* * *
Я удивилась, когда отец сказал мне, что меня представят принцу Оранскому. Я думала, что я встречу его так или иначе, но по тону моего отца я поняла, что он этой встрече придает какое-то особое значение. Он казался озабоченным.
– Король желает, чтобы ты и твой кузен познакомились и стали друзьями, – сказал он.
– Я слышала, что он очень серьезный.
– В Европе многие восхищаются им, – сказал отец.
Отец сам сопровождал меня на встречу с принцем. Там же был и король, и, когда отец подвел меня к ним, мой дядя выступил вперед и, взяв меня за обе руки, поцеловал в щеку.
– Это моя милая племянница, – сказал он принцу. – Мэри, а это мой племянник Уильям, принц Оранский, желанный гость нашего двора.
Принц довольно холодно поклонился. Я сделала реверанс.
– Ну вот, вы и познакомились, – сказал король. – Не думаю, чтобы вы имели удовольствие встречаться с моей племянницей в ваш последний приезд. – При этих словах по лицу короля скользнула лукавая улыбка, и я поняла, что он вспомнил о том происшествии, о котором рассказывала нам Сара. На лице принца Вильгельма не отразилось ничего. Я решила, что он либо забыл тот давний эпизод, либо просто не придавал ему никакого значения.
У него были проницательные серые глаза, от взгляда которых мало что могло ускользнуть, густые каштановые волосы, орлиный нос и тонкие губы. В целом он выглядел внушительно, хотя был невысокого роста, худощав и слегка сутулился. На лице у него были заметны следы оспы, но он держался с таким достоинством, что, несмотря на его физические недостатки, сразу чувствовалось, что это человек, с которым нельзя не считаться.
Когда он стоял там рядом с королем, я подумала, что трудно было бы найти двух людей, менее похожих друг на друга.
На этой встрече присутствовали очень немногие придворные, что меня удивило, но причину этого я поняла несколько позднее.
– Милая Мэри, – сказал король, – почему бы вам не посидеть и не поговорить с кузеном? Ты могла бы рассказать ему о нашем дворе, а он рассказал бы тебе о своем.
Отец наблюдал за мной с гордым и в то же время напряженным выражением лица. Порой мне казалось, что его глаза гневно поблескивают, но я чувствовала, что ко мне этот гнев не имеет отношения.
Было крайне неловко сидеть рядом с этим молодым человеком, в то время как поодаль король и мой отец о чем-то говорили, но так тихо, что я не могла ничего расслышать. Мне не понравилось, как пристально глядел на меня принц. Он просто глаз с меня не сводил.
Я не помню, о чем мы говорили. Я только все время думала, поскорее бы этот разговор кончился и я могла удалиться. Он спрашивал меня о нашем дворе, о наших обычаях, о том, как я провожу время. Я хотела задать ему те же вопросы, но не решилась. Ведь я была всего лишь неопытная пятнадцатилетняя девочка; ему же было двадцать семь лет, и он был глава государства, очень важная особа, иначе его бы не принимали в Уайтхолле с таким почетом.
Я вздохнула с облегчением, когда церемония встречи наконец закончилась и мне дозволено было уйти.
Отец проводил меня до двери и с серьезным видом поцеловал меня. Он по-прежнему казался чем-то разгневанным или огорченным.
* * *
На следующий день после полудня ко мне пришел отец. Он прошел со мной в мою комнату, где мы могли остаться наедине. Я отчетливо видела теперь, что он был очень расстроен.
Мы сели рядом, и он обнял меня, тесно прижав к себе. Потом он сказал: «Мэри, любимая моя доченька, я должен сказать тебе кое-что». Он остановился в нерешительности, как будто ему трудно было продолжать. Чувство страха охватило меня. Наверно, случилось что-нибудь ужасное.
– Да, милый папа, – с трудом выговорила я.
– Ты взрослеешь, Мэри. Ты уже не ребенок, а люди нашего положения… иногда им бывает необходимо сделать что-то, что может сначала показаться неприятным… пока…
– Пожалуйста, папа, скажите мне, в чем дело.
– Мы из королевской семьи, и иногда нам приходится делать то, чего бы мы не желали. Это наш долг. Долг перед страной.
– Что я должна сделать?
– Я… я и сам бы хотел, чтобы это случилось позднее… но… – На миг он замолчал, словно набирался решимости, и вдруг сказал: – Дитя мое, ты выходишь замуж.
– Замуж? – воскликнула я в ужасе. – Но ведь я еще так молода!
– Тебе уже пятнадцать лет, – возразил отец. – Твоей мачехе было почти столько же, когда она выходила за меня.
Я как будто отупела, не в состоянии воспринять это ошеломляющее известие.
– Кто он? – вырвалось у меня наконец. – За кого я выхожу замуж? Когда?
– Окончательно еще не решено, – сказал отец. – Необходимо составить договора, обсудить церемонию.
– Пожалуйста, скажи мне, кто он?
– Это наш родственник. Ты с ним уже встречалась, и мне кажется, что вы понравились друг другу. Это Вильгельм, принц Оранский.
Принц Оранский! Этот холодный маленький человечек с пронизывающим взглядом, которого я видела всего один раз в жизни. Выйти за него! Он так хмур и настолько старше меня. Он непохож на моего отца и на короля, и на других мужчин, которых я встречала при дворе дяди. Пока он говорил со мной, он ни разу не улыбнулся. Он приехал из далекой страны. Голландия! Эта мысль внезапно поразила меня. Мне придется уехать с ним, с этим чужим холодным человеком в чужую холодную страну, покинуть сестру, отца, Фрэнсис и Анну Трелони. Я подумала о том, как к нам приехала бедная Мария-Беатриса, чтобы выйти за человека еще старше. Но этот человек был мой добрый милый отец, а я должна была достаться Уильяму Оранскому.
Это было слишком. Выйти за этого чужого человека – покинуть родину! Я протянула руки, как бы отталкивая от себя свою жестокую судьбу.
– Нет, нет, нет! – закричала я.
Отец обнял меня и стал поглаживать как ребенка.
– Не позволяйте им отослать меня отсюда, – взмолилась я.
– Я буду так же несчастлив, как и ты, любимая.
– Тогда вы должны помешать этому!
– Моя бедная Мэри, мое бедное дитя, – сказал он медленно. – Ты должна понять. Мы из королевской семьи, и я уже говорил тебе, мы все должны исполнять то, что требуется от нас. Это наша участь и наш долг. Нам приходится мириться с этим. Народу понравится такой брак.
– Но замуж-то выхожу я!
Он вздохнул:
– Видишь ли, дитя мое, таково твое положение.
– Вы имеете в виду трон…
– Твоя мачеха и я, мы надеемся иметь сына, но сейчас наследница английской короны – ты, моя любимая, и поэтому народ желает для тебя брака с протестантом. А более ревностного протестанта, чем принц Уильям, найти трудно. Он отстаивает эту веру на континенте, и он очень способный человек. Он молод, но мир еще о нем услышит. Он – великий человек, и когда-нибудь ты будешь гордиться тем, что ты его жена.
– Отец… мой дорогой отец… но он мне не нравится… я не люблю его…
– Возможно, любовь придет после свадьбы.
– Значит, вы этого хотите.
Он печально покачал головой:
– Я бы хотел, чтобы ты оставалась со мной всю жизнь, но я знаю, что это невозможно. Увы, это наш долг. Твой брак нужен стране, нужен королю.
– Мой дядя всегда был так добр ко мне. Быть может…
Отец покачал головой:
– Твой дядя любит тебя, но даже он не может избавить тебя от этого. Ему нужна эта свадьба. Он хочет укрепить наш союз с Голландией, и твое замужество – одно из условий союза. Это великолепная возможность для двух наших стран. Если ты заговоришь с дядей, он проявит доброту и сочувствие, но таков уж у него нрав. Этот брак необходим. Он нужен Уильяму, а нам нужна дружба с Уильямом. Поэтому король будет непреклонен. Я сам пытался разубедить его, но безуспешно.
– Значит, выхода нет.
– Я думаю, Уильям окажется неплохим человеком. Благополучие его страны – для него все, а это очень благородно. Он и сейчас является претендентом на английский трон – отдаленным, правда, но все же претендентом. Союз с тобой укрепит его права. И в Голландии, и во всей Европе его положение станет более прочным.
– Значит, принц женится на мне ради выгоды?
– Ты не должна судить его за это слишком строго. Это дипломатия. Но он желал встретиться с тобой, лично познакомиться с тобой, прежде чем вступать в соглашения. Он увидел тебя, и ты ему понравилась. Это хорошее начало.
– Мне все это ненавистно. Как я могу расстаться с вами?
– Это произойдет еще не сразу, но я хотел, чтобы ты все знала, чтобы у тебя было время привыкнуть к этой мысли. Ты увидишь, что все не так плохо и, клянусь тебе, что со временем твой теперешний страх покажется тебе напрасным. Принц – хороший человек, и твой дядя уверен, что ваш брак будет счастливым.
– Но вы его не хотите, я же вижу, что не хотите!
– Я надеялся видеть тебя женой наследника французского престола.
– Тогда мне все равно пришлось бы уехать из дома.
– Я предпочел бы союз с Францией. Но народ хочет союза с Голландией.
Тут я не могла сдержаться и заплакала. Я хотела просить его, умолять его предотвратить это ужасное событие. Но говорить я не могла. Рыдания душили меня.
* * *
Моя сестра Анна хотела узнать, что меня расстроило.
– Я выхожу замуж, – сказала я.
Она уставилась на меня в ужасе.
– Мне придется уехать, – жалобно продолжала я.
– Нет! Ты не уедешь! Я хочу, чтобы ты оставалась здесь, всегда оставалась здесь. Мы не можем друг без друга. Ты не можешь покинуть меня.
Бедная Анна, она была так огорчена. До сих пор она, как и я, жила счастливо и беспечно. Когда Анна не хотела учиться, она просто говорила, что у нее болят глаза, и никто ее не принуждал. Правда, читала она плохо, но это ее не волновало. Ее убеждали не есть много сладостей, но при этом окружающие только улыбались и качали головами, когда она клала себе в рот лакомые кусочки.
Теперь она расстроилась всерьез. Я не должна уезжать. Она не могла вообразить себе свою жизнь без своей старшей сестры, которая была с нею с ее рождения и которой она так старательно во всем подражала.
Ей было двенадцать лет, и она уже понимала, что речь шла о серьезном деле, потому что она вдруг расплакалась и уцепилась за меня, как будто бросая вызов тем, кто попытался бы нас разлучить. Мы плакали вместе; я не могла успокоиться с того момента, когда отец сообщил мне это известие.
Я написала письмо Фрэнсис, рассказав ей обо всех строящихся вокруг меня планах. Все девушки, казалось, погрузились в уныние. Леди Фрэнсис выглядела озабоченной. Что произойдет с нашим двором после моего отъезда? Анна еще пока останется, конечно. Но все уже станет по-другому. Не будет прежней пышности. Я была ближе к трону, чем Анна. Как эти перемены скажутся на их положении?
Они перешептывались. Меня жалели, потому что мне выбрали такого жениха.
– Принц Оранский! – донесся как-то до меня шепот. – Бедная леди Мэри!
Я знала, что они имели в виду. Он не вызывал у них восхищения. Он не соответствовал их идеалу мужской красоты. Ему не хватало изящных манер; он был резок и одевался очень просто; у него не было обаяния, которым был в высшей степени наделен король, которому все окружающие старались подражать.
Я чувствовала себя все более несчастной по мере того, как неумолимо бежали дни и заканчивались приготовления к свадьбе. На улицах радостные люди жгли костры в знак одобрения предстоящего протестантского брака и перспективы появления протестанта-наследника. Почему-то против склонности к католичеству самого короля никто не возражал. Ему прощалось все. Он был весел, обворожителен, приветлив со всеми. Это был Веселый монарх, вернувшийся к своему народу из изгнания. И народ был счастлив настоящим. Что их волновало, так это будущее. Поэтому они были довольны моим браком со стойким протестантом. Не нравился он только тем, кого непосредственно больше всего касался: моему отцу и мне.
Я посетила Марию-Беатрису. Она должна была вскоре родить, и, если бы у нее был сын, наш брак, надеялась я, уже не будет настолько желательным для принца. Вдруг Уильям передумает и откажется на мне жениться!
Но все это был вздор. Ведь наш брак был одним из условий договора между нашими странами.
Мария-Беатриса тоже плакала вместе со мной, хотя и пыталась утешать меня:
– Моя бедная, бедная Мэри. Он не кажется красавцем, но он может оказаться хорошим мужем. По крайней мере у него не будет толпы любовниц. Супружеская верность многого стоит.
– Мне придется уехать, – рыдала я.
– Как пришлось и мне.
– Я знаю. Вы тоже страдали. Но вы приехали в Англию, к моему отцу, хорошему и доброму.
– Говорят, что Уильям тоже хороший человек.
– Дома вас наказывали, когда вы не выучивали псалмы, а меня все любили.
– Да, у тебя очень любящий отец. Он не позволил бы никому наказывать тебя или Анну, и ты всегда была его любимицей. Мэри, ему так же больно, как и тебе.
– О дорогая моя мачеха, мне придется расстаться с вами тоже и с Анной.
Она пыталась успокоить меня, но безуспешно.
– Говорят, что, если у вас родится сын, принц Оранский уже не будет так стремиться жениться на мне, – сказала я, глядя на нее умоляюще, как будто спасти меня было в ее власти.
– Я думаю, он захочет жениться на тебе при любых обстоятельствах. Твой отец говорил мне, что ты ему очень понравилась. Он не захотел бы на тебе жениться, если бы ты ему не понравилась.
Я была в этом не уверена, и в любом случае мне он не нравился.
– Неужели я больше никогда не увижу вас всех?
– Голландия недалеко. Мы будем часто приезжать к тебе, а ты к нам.
Я кинулась к ней и обняла ее.
– И все равно я не хочу уезжать. Помолитесь, чтобы что-нибудь этому помешало.
Но она ничего не могла сказать мне в утешение.
* * *
Элизабет Вилльерс была очень возбуждена.
– Я так рада, что буду сопровождать вас в Голландию.
– Вы? – воскликнула я.
– Да. У вас будет свита, и я войду в нее. Вокруг вас будут знакомые лица. Моя мать будет старшей статс-дамой, и моя сестра Анна тоже поедет с нами. Ведь правда, это прекрасные новости?
Для меня в это время могла быть только одна прекрасная новость – что брак не состоится. Я была не в восторге, что Элизабет Вилльерс ехала со мной. Леди Фрэнсис была мне в какой-то мере симпатична. Она часто делала нам строгие внушения, но она несла за нас ответственность, и я понимаю теперь, что ее заботил успех ее дочерей, чувство, естественное для матери. Я была рада, что она уезжала со мной.
Вошла Анна Трелони, и я сразу увидела, что у нее были какие-то хорошие новости.
– Ваш отец сказал, что, раз мы такие друзья, я тоже буду сопровождать вас в Голландию.
Мы нежно обнялись.
– Я так и думала, что это вас немного подбодрит, – сказала она с чувством.
– Я рада, что ты едешь, – сказала я. – Когда я думаю об этом, я не чувствую себя такой несчастной. Только одному известию я обрадовалась бы больше.
– Я знаю, – сказала Анна. – И все равно хорошо, что мы будем вместе.
Я немного повеселела.
Моя сестра Анна очень грустила. Она была бледна и непохожа на себя. Щеки ее утратили так красивший ее румянец.
– Мне не нравится все это, Мэри, – сказала она. – Я просто заболеваю при мысли о нашей разлуке. Знаешь, как я умоляла отца не отпускать тебя в Голландию.
– Это не в его власти. – Разлучить нас! Мы никогда не разлучались. А теперь еще этот Джон Черчилль. Он хочет увезти Сару. Я не позволю.
– Джон Черчилль, – повторила я и тут же вспомнила об Арабелле Черчилль с ее замечательными ногами и все, что я узнала о ее дружбе с нашим отцом.
– Сара увлеклась им, – продолжала Анна, – хотя и не признается в этом. Он все время тут околачивается. Арабелла Черчилль его сестра. Он был пажом при дворе нашего отца. Ты, наверно, его видела. Говорят, что Арабелла помогла ему продвинуться. Потом он стал гвардейским прапорщиком. Он уже побывал за границей, во Франции, во Фландрии и даже в Танжере. Должна сказать, что он очень красив. Сара говорит, что, если он станет ухаживать за ней, ему придется бросить свое волокитство за другими девушками. Ты знаешь, что наш дядя услал его в Танжер, потому что он очень понравился Барбаре Каслмейн. А теперь он увивается за Сарой.
Анна редко бывала так многословна. Обычно она не принимала участия в разговорах, а довольствовалась тем, что слушала других, не утруждая себя лишними усилиями.
Но теперь она была действительно взволнована. Я еще больше расположилась к ней, и трагедия расставания стала казаться еще ужаснее. Как мне будет не хватать любимой сестры. Как они могут оторвать меня от всего, что составляло счастье моей жизни?
– Конечно, семья Джона Черчилля считает, что Сара ему не подходит, – продолжала Анна.
– Я уверена, что Сара с этим не согласна, – не могла удержаться я.
– Разумеется, нет. Она в ярости. Поэтому она и держит его в неуверенности, а он с каждым днем все больше жаждет на ней жениться. Но я знаю, что он ей нравится. Это-то меня и волнует. Она не должна за него выходить, иначе ей придется уехать. Вдруг его пошлют за границу. Я не могу потерять и тебя, и Сару. Мэри, не оставляй меня!
Но мое замужество было уже делом решенным. Меня уже поздравили члены Королевского Совета. Глаза у меня были постоянно красными от слез, и я, вероятно, имела очень жалкий вид.
А за этим последовало еще множество церемоний. Лорд-мэр устроил банкет, чтобы отпраздновать помолвку, на который был приглашен весь двор. По дороге к Вестминстеру народ толпился по берегам реки, а мы с принцем плыли на королевской барже. Король положил руку мне на плечо, принц стоял с другой стороны, а отец чуть сзади. Я изо всех сил старалась не показать своего отчаяния.
Дело быстро шло к бракосочетанию. Я уже смирилась с тем, что ничто не может предотвратить его и мне придется выйти замуж за этого странного молчаливого человека, намного старше меня. Двенадцать лет – это большая разница, когда невесте пятнадцать. Прошло лишь две недели с того дня, когда я услышала известие, лишившее меня покоя, но эти две недели казались двумя годами.
Церемония должна была совершиться в моей комнате. Там был воздвигнут алтарь, перед которым нас должен был сочетать браком епископ Комптон, мой бывший наставник, поскольку архиепископ Кентерберийский внезапно заболел.
Рано утром ко мне явилась несколько растерянная Элизабет Вилльерс и сказала, что ее мать, леди Фрэнсис, очень нездорова – и не сможет присутствовать на церемонии.
– Леди Анна тоже нездорова, – добавила она.
Я ужаснулась, поскольку, когда я открыла дверь и хотела войти к сестре, внезапно передо мной появился доктор Лейк.
– Миледи, – сказал он, – вам нельзя входить в апартаменты леди Анны. Ваш отец категорически запретил вам это.
– Что вы хотите сказать, доктор Лейк? Разве мне нельзя видеть сестру?
– Она нездорова… и нуждается в покое.
Я изумилась, но доктор Лейк больше ничего не сказал. Так ко всему прочему я лишилась еще и общества сестры.
Я вернулась в свои покои совершенно потерянная. За всю свою жизнь я еще не чувствовала себя такой несчастной.
* * *
Было девять часов вечера, когда собрались приступить к церемонии бракосочетания.
Присутствовали король и королева, мой отец и моя мачеха, которая вот-вот должна была родить, епископ Лондонский и придворные, без чьего участия нельзя было обойтись. Для такого случая присутствующих было не так много, но комнату они все же заполнили.
Мне промыли холодной водой глаза, чтобы скрыть их красноту – очевидный признак моего горя, и одели, как подобает невесте – я уверена, что более несчастной невесты еще не видел свет.
Отец подвел меня к установленному в комнате алтарю. Я обратила к нему умоляющий взгляд. Неужели было уже слишком поздно?
Увы! Я увидела отчаяние в его глазах и поняла, что, если только было бы возможно сделать что-нибудь, чтобы спасти меня от этого брака, он бы это сделал.
Король был весел. Если он и догадывался о моем отвращении и ужасе, он не показал и вида. Взгляд мачехи был полон сочувствия. Ее присутствие удивило меня, настолько близко было уже время родов.
Король ласково мне улыбнулся и прошептал, что он завидует жениху такой красавицы невесты. Сам жених особого восторга не обнаруживал. Возможно, его смутило мое явное нерасположение к нему.
– Где же Комптон? – воскликнул король. – Поторопись, поторопись, не то вдруг герцогиня родит нам сейчас мальчика, а тогда от этого брака нам мало толку.
Принц при этом поморщился слегка, а по комнате пробежал смешок.
Дядя продолжал смотреть на принца со странной усмешкой, которую я уже не раз замечала.
Началась служба. Это был кошмар. Меня соединяли с человеком, который даже после очень краткого нашего знакомства внушал мне страх и неприязнь.
Повторяя за епископом слова, что он наделит меня своим земным богатством, принц символически возложил на Евангелие несколько золотых и серебряных монет.
Король по-прежнему шутливым тоном, воскликнул:
– Бери деньги, бери скорее, милая племянница, и положи себе в карман, ведь это чистая прибыль!
Губы принца передернулись от раздражения, а между тем служба продолжалась.
Наконец все было кончено, и я стала принцессой Оранской.
Не знаю, как я прожила остаток ночи. Долгое время я старалась полностью стереть ее из своей памяти.
Я смутно представляла себе, что меня ожидало. Я слышала только перешептывания и рискованные шутки. Я впервые задумалась над этим в последние несколько дней перед ожидавшим меня испытанием.
Никогда в жизни я так не боялась.
После обряда вокруг меня все болтали и смеялись. Ко мне подходили с поздравлениями. Я выпила немного вина.
– Больше не надо, милая, – сказала королева, сжимая мою руку.
Меня стали готовить ко сну. Как я хотела избежать этого старинного обычая. Как мне хотелось исчезнуть куда-нибудь.
Королева и Мария-Беатриса помогли мне раздеться. Это было частью отвратительного ритуала.
Мария-Беатриса выглядела усталой. Я была уверена, что роды близки. О, почему это не случилось раньше? Почему не родился здоровый мальчик? Почему принц Оранский не сказал, что, раз уже родился наследник, он больше не желает нашего брака! Но ребенок еще не родился, а я уже была его женой.
Меня уложили. Я лежала в постели, дрожа. Потом рядом со мной оказался принц.
Король смеялся. Он задернул занавеси у постели с возгласом:
– А теперь за дело, племянник, с тобой Англия и святой Георг!
Я услышала смех. Вокруг была тьма, и я старалась напрячь все силы для грядущего испытания.
* * *
Всю свою жизнь я старалась побыстрее забыть всякого рода тягостные события, выпадавшие на мою долю, хотя это мне и не всегда удавалось. Одним из таких событий была моя свадебная ночь. Я проснулась в полусознании. Дневной свет был мне ненавистен так, что я закрылась с головой одеялом. С глубочайшим облегчением я почувствовала, что была в постели одна.
Она миновала, эта ночь, ночь боли, ужаса, унижения, и наступило чудовищное пробуждение. Если бы я была опытнее, как большинство девушек, все обошлось бы легче. Моя невинность была отнята у меня холодным, расчетливым человеком, нетерпеливо преодолевшим мое сопротивление, безжалостным к моим слезам и стонам протеста.
Я ощущала его раздражение и инстинктивно понимала, что и ему происшедшее было не более приятно, чем мне. Для него это тоже был только долг. Он презирал меня, а я его боялась.
Неужели это так и будет каждую ночь, спрашивала я себя. И я молилась, глупо, по-детски, чтобы ночь никогда не наступала.
Некоторое время я пролежала неподвижно, униженная, подавленная, чувствуя себя так, словно я вывалялась в грязи.
Вошли мои фрейлины, Элизабет Вилльерс со своей сестрой Анной и моя любимая Анна Трелони, глядевшая на меня с тревогой и сочувствием. Она обняла меня и нежно поцеловала.
– Я буду с вами в Голландии, – напомнила она мне. Эти слова были восприняты мной как слабый проблеск радости в темном, мрачном мире.
– Вы опять плакали, принцесса, – сказала Анна Вилльерс.
Элизабет смотрела на меня насмешливо, и я ненавидела ее. Я подумала, не попросить ли отца не отправлять ее со мной. Но это казалось пустяком по сравнению с моим отчаянием.
– Я промою вашему высочеству глаза, – сказала практичная Элизабет. – Они у вас опухли.
Меня одели. Я не знала, придет ли принц. Я молилась, чтобы он не приходил. Я не хотела его видеть.
Ко мне явился посетитель. Это был Уильям Бентинк, и я содрогнулась при виде его, так как я знала, что он был любимцем моего мужа и между ними существовала тесная дружба. Я догадывалась, что в этом человеке было что-то необыкновенное, потому что принц обычно не выказывал расположения к окружающим и в то же время он, несомненно, выделял этого человека.
– Я пришел по поручению его высочества принца Оранского, – сказал Бентинк. – Он просил передать вам это.
Он поклонился и вложил мне в руки ларец, после чего с видом человека, исполнившего свой долг, попросил разрешения удалиться и вышел, низко поклонившись.
Я продолжала держать ларец. Элизабет смотрела на него с любопытством.
– Ваше высочество намерены взглянуть на его содержимое? – спросила она.
Обе Анны тоже проявили любопытство, но я смотрела на ларец с отвращением, словно ожидая, что из него выползут ядовитые змеи, потому что мне прислал его человек, подвергший меня никогда прежде не испытываемому мной чувству унижения.
Дрожа, я открыла ларец. В нем лежали драгоценности, в том числе кулон из бриллиантов и рубинов на золотой цепочке.
Элизабет в восхищении затаила дыхание.
– Какая прелесть! – воскликнула ее сестра.
– Вы должны примерить кулон, – сказала Анна Трелони.
– Таков обычай – посылать молодой жене драгоценности утром после свадьбы, – сказала Элизабет.
Я ощутила холод драгоценных камней на шее. Я никогда этого не забуду, подумала я. И это было еще только начало.
– Ну не прекрасно ли! – сказала Элизабет. – Подумать только, сколько это стоит. – Глаза ее совсем перекосило. Она завидует мне, подумала я. О если бы она была на моем месте, а я на ее!
– Снимите его, – сказала я, – и положите обратно в ларец.
Они все удивились. Даже Анна Трелони не понимала меня. Все они были в восхищении от красоты и ценности присланных мне украшений.
Принца я видела недолго. Он почти не смотрел в мою сторону, и у меня появилась надежда, что, может быть, события прошедшей ночи больше не повторятся.
Весь день я принимала поздравления. Казалось, все были довольны этим браком, кроме моего отца, мачехи и, разумеется, самих новобрачных. В эту ночь я лежала в своей брачной постели в страхе, ожидая вот-вот услышать шаги мужа. Я было задремала и тут же проснулась, вздрогнув. Было уже очень поздно, когда я поняла, вне себя от радости, что он не придет.
* * *
Было решено, что до нашего отъезда, я останусь в Сент-Джеймском дворце, моем любимом доме. Уже несколько дней я не видела свою сестру Анну. Говорили, что она слишком больна, чтобы принимать кого-либо. Ей нужен покой. Я хотела поговорить с ней и была уверена, что, как бы она ни была больна, она тоже хотела видеть меня.
Мои придворные дамы все время толковали о принце Оранском. Я знала, что он казался им странным. Они говорили, что он был непохож на пылкого любовника. Он не бывал со мной наедине, а когда нам приходилось встречаться, он избегал смотреть на меня. Он не выказывал ни малейших признаков расположения ко мне.
Ему хотелось, чтобы все церемонии поскорее кончились. Я полагаю, ему так же наскучили поздравления, как и мне, но то, что он старался держаться подальше от меня, было лучшее, что он мог сделать.
Через два дня после свадьбы Мария-Беатриса родила.
Отец пришел ко мне, и я сразу же увидела, что он был очень доволен, потому что он обнял меня с выражением сочувствия, понимания, раскаяния и нежности. Я хотела рассказать ему о своих бедах и дать ему понять, что не считаю свершившееся его виной.
– Моя милая, – сказал он, – я пришел сказать тебе, что у меня сын.
Моей первой мыслью было: как жестоко, что это не произошло неделю назад, тогда моего замужества могло и не быть.
– Сын, – повторил он, – да, сын.
– А как герцогиня?
– Она прекрасно себя чувствует и вне себя от радости.
– А ребенок?
– Он будет жить.
– Дорогой отец…
– Моя дорогая дочь, если бы только…
Бесполезно было говорить об этом, но было все же отрадно, что он сочувствовал мне.
– Принц, твой муж, будет недоволен, – сказал он.
Я покачала головой.
– Лучше бы он родился до… – я не кончила. Отец обнял и прижал меня к себе.
Я выразила желание видеть герцогиню, на что он сказал мне, что она очень утомлена, однако, как только она сможет принимать посетителей, я буду первой, кого она увидит.
Когда отец ушел, я испытала некоторое удовлетворение оттого, что надежды моего мужа не оправдались. Он женился на мне, потому что было вполне вероятно, что я когда-нибудь унаследую английскую корону. Несмотря на любовь к своей стране, оплоту протестантов в Европе, он жаждал получить английскую корону и ради этого готов был жениться на нелюбимой им девушке, и теперь он навсегда связан с ней, а его надежды на английский трон почти развеяны. Он получил по заслугам.
Я хотела видеть сестру, но мне по-прежнему говорили, что ее нельзя беспокоить. Я не могла дольше выдержать разлуки с ней и решила, что настою на нашем свидании.
Когда я пришла в ее апартаменты, как и раньше передо мной появился доктор Лейк.
– Я должна навестить сестру, – сказала я твердо.
– Простите, ваше высочество, но это невозможно. Леди Анна очень больна, и герцог приказал не допускать вас к ней.
– Вы хотите сказать, что это распоряжение моего отца?
– Да. Я должен сказать вам, ваше высочество, что у леди Анны оспа, и ваш отец опасается, чтобы вы не заразились.
– О нет… не может быть! – воскликнула я. – А… леди Фрэнсис?
– У леди Фрэнсис та же болезнь, ваше высочество.
Я была в ужасе, но я сказала:
– Я все равно хочу видеть мою сестру.
– Невозможно, – отвечал доктор Лейк. – Герцог категорически запретил.
В этом лишний раз проявилась любовь и забота обо мне отца.
Теперь у него был сын, наследник трона, но я знала, что он любил меня и Анну так, как он никогда не смог бы любить других своих детей. И вот теперь одна из его дочерей страдала от ужасной болезни, часто оказывавшейся смертельной, а другую он отдал человеку, к которому у него не было никакой симпатии.
* * *
Страх за сестру заставил меня забыть о моем собственном несчастном положении. Я не могла без содрогания думать, что немногие выживали после этой болезни, а если им и удавалось избежать смерти, у них на всю жизнь оставались следы, портившие их кожу. Такие следы были на лице и у принца Оранского.
Со времени нашей брачной ночи я очень мало его видела. Я думала, что ему было, вероятно, так же стыдно, как и мне. Он только исполнял свой долг. По крайней мере, так ему должно было казаться. Как он был непохож на короля и его придворных, грешивших с радостью! В моем муже радости не замечалось.
Он приехал в Сент-Джеймский дворец, и я была в панике, когда Элизабет Вилльерс сказала мне, что он сейчас посетит меня. Сама она почтительно держалась на заднем плане. Когда он вошел, она потупила глаза и сделала реверанс. Его взгляд задержался на ней на несколько секунд, прежде чем он обратил его на меня.
В его глазах не было любви, в них была только холодность. Я понимала, что он уже раскаивался в женитьбе, которая утратила теперь для него все свое значение.
– Приготовьтесь сейчас же отправиться в Уайтхолл, – сказал он мне.
Покинуть мою сестру! Я этого не сделаю. Я почувствовала упрямство и злость. Я так любила сестру! Я знала, что скоро должна буду уехать, покинуть все, что я любила и что было мне дорого, но до отъезда я ее не оставлю. Что, если она позовет меня? Я должна быть при ней.
Меня удивила твердость, с какой я ответила ему:
– Нет!
Он уставился на меня, видимо, не веря своим ушам. Он сказал мне, что я должна делать, и я отказалась без всяких объяснений. Я видела, что он пытается убедить себя, что он не ослышался.
– Вы отправитесь немедленно, – сказал он.
– Нет, – повторила я. – Я не покину свою сестру.
Он явно изумился. Элизабет Вилльерс пристально наблюдала за мной. Последовало молчание.
– Ваше высочество, я буду готовиться к нашему отъезду, – сказала наконец Элизабет.
Я стояла неподвижно. Мне было все равно, что со мной станется. Я не уеду из дворца ни на минуту раньше, чем сочту необходимым.
– Вам известно, что здесь оспа? – спросил он.
– Да, – отвечала я.
– Ваша сестра и другие стали жертвой этой заразы. Глупо оставаться здесь даже одну лишнюю минуту. Приготовьтесь выехать немедленно.
– Оспа не имеет значения для меня! – воскликнула я пылко.
На его бледном лице выступил слабый румянец. Следы оспы стали более заметны. Для меня было неважно, что бы он там ни говорил. Я была все еще под защитой отца, и он это понимал. Но ему были недоступны ни любовь, ни чувство тревоги за близких людей.
– Глупости, – сказал он сдержанно. – Вы сами не понимаете, что говорите.
Я была твердо намерена не уступать ему. Мне было непонятно, почему он не отослал Элизабет Вилльерс.
Внезапно он повернулся и вышел из комнаты. Я взглянула на Элизабет. В ее лукавых глазах мелькнула усмешка.
– Стоило ли вашему высочеству так горячиться? – сказала она. – Ведь здесь действительно оспа. Он ваш муж. Вы бросили ему вызов. Ему это не понравится… особенно после его разочарования из-за новорожденного!
* * *
В этот же день ко мне пришел отец.
– Так, значит, ты отказываешься покинуть сестру, – сказал он.
Я кивнула.
– Принц недоволен. Он намерен как можно скорее отправиться в Голландию.
Я подошла к нему и спрятала лицо у него на груди.
– Ему сейчас нелегко, – сказала я. – Он надеялся, что ребенок окажется девочкой или будет мертворожденным. Он женился на мне только потому, что я могла когда-нибудь унаследовать английский престол. Я рада, что он обманулся в своих надеждах.
– Договор был для него очень важен, но он отказывался подписать его, пока он не увидел тебя и не состоялся ваш брак. Ты понравилась ему, дочь моя, иначе он бы не женился.
– Нет. Он ненавидит меня, так же как и я его.
– Это только начало. Он хороший человек. Твой дядя его очень уважает.
– Мне кажется, дядя все время подсмеивается над ним.
– Твоего дядю просто забавляет его подчеркнутое пуританство. Но как человека… как государственного деятеля… Карл считает его одним из лучших в Европе. Когда-нибудь ты будешь им гордиться, Мэри.
– Хотела бы я, чтобы он никогда сюда не приезжал. Хотела бы я, чтобы нам не пришлось примириться с голландцами.
– Но голландцы тебе понравятся. Они добрые люди, уважающие законы. Они преданы принцу и будут преданы и принцессе. Они понравятся тебе, когда ты увидишь, как ты нравишься им сама.
– Вы утешаете меня. Это значит, что мне нужно готовиться к отъезду.
Он промолчал, и я поняла, что была права.
– Через два дня будет бал в честь дня рождения королевы. Король считает, что на следующий день после этого вам следует отправляться.
У меня перехватило дыхание.
– Так скоро?
– Погода может помешать.
– Но ехать все равно придется, – сказала я печально.
Он помолчал немного и потом сказал:
– Боюсь, что леди Фрэнсис не сможет поехать с тобой.
– Я знаю, что она очень больна.
– И мало надежды на выздоровление.
– Я так беспокоюсь об Анне.
– Анна молода. Мы можем надеяться на выздоровление. Я не могу поверить, чтобы Бог был настолько жесток, чтобы лишить меня обеих дочерей.
Мы молча обнялись.
Потом он сказал:
– Леди Инчиквин займет место леди Фрэнсис. Она очень солидная замужняя женщина.
– Еще одна из семейства Вилльерс!
– Они в фаворе у короля. Он хочет, чтобы с тобой были люди, которые помогут тебе в первые трудные дни, когда ты начнешь новую жизнь в чужой стране. Элизабет и Анна Вилльерс тоже будут с тобой, а также и Анна Трелони. Я знаю, как ты любишь ее. Будет еще и дочь Генри Рота, Джейн, и леди Бетти Селбурн. Они обе милые создания. Так что вокруг тебя будут знакомые лица.
– Все происходит так быстро, – сказала я жалобно.
– Иногда это даже лучше. О любимая моя, как я буду скучать по тебе!
Нам ничего не оставалось делать, как только с нежностью прижаться друг к другу.
* * *
С первой до последней минуты этот бал был для меня пыткой, хотя и был устроен не только в честь дня рождения королевы, но и в честь нашего брака.
Какая насмешка! Я знала, что королева была несчастна. Как она могла быть счастлива, преданно любя мужа и зная о его многочисленных изменах? А что до нашего брака – Уильям вряд ли был им доволен, а моя жизнь была разбита. Какой прекрасный повод для бала!
Принц за весь вечер не сказал мне ни слова. Украшением бала его назвать было нельзя. Грубый, просто одетый, он представлял разительный контраст с королем и моим отцом! Ему бы более подошло общество Оливера Кромвеля; при нашем пышном дворе, где так высоко ценились привлекательная внешность, остроумие и изящество, он выглядел неуместно. Он выделялся среди остальных, сумрачный, неуклюжий, недовольный и в то же время настолько уверенный в себе, что я начала думать, уж не кроются ли в нем и в самом деле какие-то неведомые мне достоинства.
Все заметили его пренебрежение по отношению ко мне. Короля, я полагаю, это позабавило. Мне казалось, я слышала его слова:
– Мой бедный племянник. Такое разочарование почти у цели! Похоже, что этот малыш, которого произвела на свет герцогиня, имеет неплохие шансы выжить. Какой удар для богобоязненного человека! Вот тебе и награда за добродетель! И о чем только думает Всевышний, забывая свою добродетельную паству ради грешников?
Анна Трелони очень рассердилась на принца.
– Как жестоко он вел себя на балу, – сказала она мне. – Он просто чудовище. Мне очень жаль, но я не могу сдержать мои чувства.
Джейн Рот, которая мне очень нравилась своим простодушием и непринужденностью, с какой она высказывала свои мысли, не заботясь о последствиях, поддержала Анну:
– Это правда. Иначе как голландским чудовищем его не назовешь.
А Сара Дженнингс, с которой мне предстояло проститься, так как она оставалась при моей сестре, добавила:
– Он напоминает мне Калибана. У него такой вид, как будто он что-то замышляет.
Калибан!
Чудовище!
И это чудовище был мой муж!
* * *
Час настал. Откладывать наш отъезд долее было невозможно. Отец приказал не говорить опасно больной Анне о моем отъезде, боясь того впечатления, какое это известие могло произвести на нее в ее состоянии. Мне было запрещено приближаться к сестре, чтобы не заразиться, и поэтому я должна была уехать, не простившись с ней. Какие еще удары нанесет мне судьба? – думала я.
Только теперь я поняла, насколько я была привязана к леди Фрэнсис, и мне было очень грустно оттого, что она не будет сопровождать меня. Я всегда не доверяла Элизабет Вилльерс и недолюбливала ее сестру Анну. Правда, со мной были Анна Трелони и легкомысленная Джейн Рот, и бойкая Бетти Селборн, в чьем обществе мне было приятно находиться.
За ночь перед отплытием я написала два письма моей сестре Анне. Я послала за герцогиней Монмутской и попросила ее передать письма сестре, как только той станет лучше. Я хотела, чтобы моя сестра знала, что я думала о ней перед отъездом и как огорчала меня необходимость расстаться с ней.
Со времени нашей брачной ночи Уильям не приближался ко мне, и мне становилось все более очевидно, что это испытание было настолько же неприятно для него, как оно было унизительно для меня.
Мне кажется, я несколько расположилась к нему тогда, хотя у меня не вызывало неудовольствия слышать, как его называют голландским чудовищем и Калибаном.
Теперь, когда я оказалась дальше от трона, он разочаровался во мне, но я поняла, что он обижал меня не по злобе. Мы просто оба сожалели о браке, который мог бы и вовсе не состояться, поскольку в нем не было уже никакой государственной необходимости.
В роковой день отъезда я покинула Сент-Джеймский дворец и направилась в Уайтхолл, чтобы проститься с королевой.
Королева Катарина была добрая, кроткая женщина. У нее были свои неприятности, но в ее сердце хватило сочувствия и для меня. Она понимала меня и напомнила мне, как она прибыла в Англию, чтобы стать женой человека, которого она никогда раньше не видела.
– Но, мадам, вы приехали в Англию, а я покидаю ее, – вырвалось у меня. – Вы приехал к такому королю, а я…
Больше я ничего не сказала. Она поняла меня. Она стала женой самого доброго и обворожительного из мужчин, тогда как мой муж был полностью лишен этих качеств. Ее ожидала бы счастливая жизнь, не окажись она отравлена постоянной ревностью. Бедная королева Катарина. Видно, на свете не бывает абсолютного счастья.
Я рассталась с ней в слезах, чувствуя, что больше ее не увижу.
На лестнице меня ожидал король с моим отцом. На берегу реки собралась толпа. Рядом с Уильямом были Бентинк и остальная его свита. Говорили, что ветер был благоприятный, и сердце у меня упало, так как это означало, что путешествие не будет отложено. Оставались считанные часы моего пребывания на родине.
Мы спустились вниз по реке до Эрита. Там после короткого ужина и наступило время сказать последнее прости.
Король нежно меня поцеловал. Он сказал, что я могу приезжать в Уайтхолл, когда бы я ни пожелала. При его дворе я всегда найду теплый прием.
Я ухватилась за отца. Теперь было уже не до церемоний. Даже он не смог удержаться от слез. Я верю, что он любил меня больше всех на свете и мое замужество было такой же трагедией для него, как и для меня.
Затем мы поплыли дальше к Ширнессу, где нас ожидал голландский флот. И здесь мои наивные молитвы были услышаны. Ветер изменился, и было решено, что мы не сможем отплыть, пока он не станет благоприятным.
Уильям был рассержен. Ему не терпелось отбыть, и эта задержка раздражала его.
Из Уайтхолла от короля прибыл гонец. Почему бы нам не вернуться ко двору? Он обещал, что мы приятно проведем время, ожидая перемены ветра.
Уильям не имел желания возвращаться к легкомысленному двору. Он предпочел остаться в Ширнессе, где нас принял губернатор, полковник Доррел. Уильям продолжал держаться от меня в стороне, что меня очень успокоило, так что, несмотря на переполнявшие меня отчаяние и чувство обиды, моя неприязнь к нему несколько уменьшилась.
Теперь я знаю, что Уильям был проницательнейшим человеком. Он твердо верил, что рано или поздно завладеет английской короной. Ему предрекли это при рождении, о чем я расскажу позже. Он всегда умел воспользоваться представившейся возможностью и нередко извлекал выгоду из самых, казалось бы, невыгодных обстоятельств. Он был раздражен задержкой, но решил использовать ее в своих интересах. Он полностью отдавал себе отчет в том, что у него не было обаяния, которым обладали король и мой отец, но у него было одно ценное в глазах англичан качество – его вера, и он знал, что наш брак пришелся по вкусу народу. Если бы случилось так, что я унаследовала бы корону, он желал, чтобы английский народ уважал его.
Я думаю, поэтому он решил, что голландский флот должен двинуться в Маргейт и наше отплытие состоится оттуда. Сами же мы должны были добираться в Маргейт по суше через Кентербери. Таким образом ему предоставлялась прекрасная возможность показать себя англичанам, и он, разумеется, воспользовался ею.
Эта идея родилась в его изобретательном уме, но мне еще предстояло привыкнуть к образу его мышления, потому что он и на самом деле был великий правитель и его мало что еще интересовало в жизни.
Итак, мы отправились в Кентербери, и сбегавшийся по дороге народ приветствовал нас с явным восторгом. Главная цель была достигнута – люди увидели принца и запомнили его.
Большинство нашей свиты остались с флотом в Ширнессе. С нами были только леди Инчиквин, моя камеристка, Уильям Бентинк и еще один голландец, по фамилии Одайк. Затем произошло нечто чрезвычайное. Тогда я еще не понимала, что все шло по заранее продуманному плану.
Мы прибыли в гостиницу, где Уильям заявил, что у него нет денег. Мне это показалось невероятным, так как мне было известно, что он получил часть моего приданого, составившую сорок тысяч фунтов. Однако Уильям послал Бентинка в муниципалитет попросить в долг денег, объяснив, что принц оказался без средств.
Как я поняла позднее, это было сделано, чтобы возбудить негодование народа против моего отца, которого Уильям презирал и начинал считать своим главным врагом. Мой отец пытался предотвратить наш брак, он выказал свое неудовольствие по этому поводу. Уильям желал, чтобы в нем видели великого вождя протестантов, который мог бы спасти Англию от ига католичества, олицетворяемого герцогом Йоркским, являющимся в то время наследником престола.
Я полагаю, что этот поступок произвел желанный эффект, как и многое из того, что делал Уильям.
В городе выказали большое сочувствие принцу, женившемуся на дочери герцога, оставившего зятя без денег. Доктор Тиллотсон, настоятель Кентерберийского собора, попросил у Вильгельма аудиенции.
Его приняли немедленно.
– Ваше высочество, – сказал доктор Тиллотсон, – все добрые граждане Кентербери сожалеют о таком прискорбном положении дел. Я прошу вас оказать мне честь вашим присутствием в моем доме. Это позор, что вы были вынуждены оказаться без денег, и я должен сообщить вам, что все лица вашего ранга, посещая наш город, останавливаются у настоятеля.
Уильям поблагодарил доктора Тиллотсона за гостеприимство, но сказал, что предпочитает остановиться в гостинице. Однако он принял от него деньги взаймы и сказал, что не забудет его доброжелательства.
Было высказано много сочувствия в адрес Вильгельма и много осуждения в адрес моего отца, которого обвиняли в бедственном положении принца. Это было как раз то, на что он рассчитывал, и чуть ли не впервые со времени нашего бракосочетания я видела его довольным.
Из Уайтхолла поступали еще предложения вернуться и подождать попутного ветра, но Уильям отказался довольно бесцеремонно и предпочел поближе сойтись с доктором Тиллотсоном, который, как мне стало известно, выступал с яркими проповедями против католицизма.
Во время нашего пребывания в Кентербери мы часто с ним встречались. Он был очень мягкий и приятный человек. Уильям не приходил ко мне по ночам, я была все еще в Англии, и у меня появилось чувство какой-то успокоенности.
Это был сам по себе странный эпизод; я никогда раньше не останавливалась в гостинице, так что для меня все это было в новинку. В Кентербери я получила и печальное известие о смерти от оспы леди Фрэнсис Вилльерс. Я вспомнила о моем давнем приезде в Ричмонд и как были обнаружены мои письма к Фрэнсис Эпсли. Такие вещи обычно припоминаешь, когда знаешь, что никогда больше не увидишь человека.
Как примут эту скорбную новость сестры Вилльерс, ожидавшие нашего прибытия в Маргейте, подумала я.
Я еще больше стала бояться за мою сестру Анну, с волнением ожидая о ней известий.
Ветер изменился, и Уильям не желал терять больше времени.
Встреча с Анной Трелони принесла мне облегчение. Сестры Вилльерс были сражены горем, узнав о смерти матери. Я разделяла их скорбь, но моя первая мысль была об Анне.
Ноябрь – не лучшее время для такого путешествия. Не успели мы покинуть Маргейт, как поднялся ветер. Как сокрушали его порывы наш бедный корабль. Как жестоко рвал он паруса! Я думала, что мне приходит конец. Всех женщин, кроме меня, тошнило. Вероятно, я была настолько несчастна, что даже шторм не пугал меня. Я сидела в каюте, нисколько не беспокоясь, что может случиться со мной. Если бы я погибла, мне бы не пришлось ехать в Голландию и быть женой Вильгельма Оранского. В этой мысли я находила какое-то утешение.
Ветер немного утих, когда мы приближались к побережью.
Измотанные бурным плаванием, мы высадились в местечке под названием Тер-Хайде, и оттуда нас сразу же доставили во дворец. Я была слишком измучена, чтобы думать о чем-то, кроме отдыха. В первую ночь в своей новой стране я спала долго и крепко.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Роковой выбор - Холт Виктория


Комментарии к роману "Роковой выбор - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100