Читать онлайн Роковой выбор, автора - Холт Виктория, Раздел - ПРАЗДНЕСТВА В ГААГЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Роковой выбор - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 0 (Голосов: 0)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Роковой выбор - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Роковой выбор - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Роковой выбор

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ПРАЗДНЕСТВА В ГААГЕ

Я была очень рада, что доктор Кен остался с нами. Он всегда был мне утешением, а как раз в то время я особенно нуждалась в утешении.
Фрэнсис Эпсли вышла замуж за сэра Бенджамена Батхерста. Ей было уже за двадцать, и я знала, что рано или поздно это все равно должно было случиться. Тон ее писем изменился. Чувствовалось, что она очень счастлива в браке, вскоре она забеременела. Она писала, что по-прежнему остается моей дорогой подругой, но в ее жизни появились теперь другие заботы, полностью поглощавшие ее. Я завидовала Фрэнсис и все же радовалась ее счастью. Но она отдалилась от меня, и я знала, что прежней нашей близости не возвратить. А может быть, ее и не было и она существовала только в моем воображении? Ну, что ж, пусть так; все равно наша дружба, пусть даже во многом и воображаемая, доставила мне много радости.
Я тоже хотела любящего мужа, своего собственного ребенка. Но я была замужем за Уильямом. Смогу ли я когда-нибудь возбудить в нем такую любовь, какой сэр Бенджамен любил Фрэнсис? Возможно ли это? Стоит ли мне попытаться?
Я всегда отличалась богатым воображением и начала рисовать себе картины счастливой семейной жизни, которая неожиданно начнется у нас: Уильям внезапно осознает, что он любит меня – он станет совершенно другим, непохожим на того сурового честолюбивого человека, каким я его знала. Окажется, что он просто скрывал свои подлинные чувства под маской суровости, а на самом деле давно любит меня. Именно меня, а не мои права на английскую корону. Странно, но порой я почти начинала верить, что это действительно так и есть.
Впрочем, наши отношения с мужем в этот период действительно стали налаживаться. У нас с Уильямом обнаружился общий интерес. Его страстью было строительство, моей тоже – особенно планировка парков.
В это время он строил дворец в Лу, и я удивилась, когда он показал мне планы. Вероятно, на него подействовали упреки доктора Кена, и он решил показать ему, что вовсе не пренебрегает мной. Но мне хотелось видеть этому другие причины.
Я была в восторге. Это должен был быть великолепный дворец.
– Там будет большой сад, – сказал он. – Вы могли бы выбрать место для цветников и подумать, какие цветы хотели бы видеть на них. Кроме того, мне бы хотелось услышать ваши пожелания и по отделке ваших апартаментов.
Я предалась этому занятию всей душой. Я с любовью отбирала скульптуры, которые должны были украсить парк и фонтан перед моими окнами, и подолгу обдумывала, как украсить те или иные дворцовые залы. Все это было очень интересно, и я наблюдала за строительством дворца с большим удовольствием. Особенно приятным было изменившееся отношение ко мне Уильяма. Он стал более обходителен и не столько приказывал, сколько высказывал пожелания.
Фрэнсис писала мне о своей счастливой жизни с сэром Бенджаменом. Я отвечала восторженно, описывая свою жизнь с Уильямом.
Я полюбила дворец в Лу, главным образом, вероятно, потому, что приложила руку к его созданию. Я завела там птичник, где собиралась разводить разные породы домашней птицы. Я с удовольствием проводила среди них время. Вообще я жила в Лу подолгу.
К сожалению, когда постройка была закончена, Уильям стал бывать там реже. Конечно, я не могла ожидать, чтобы он находился в Лу, когда государственные дела требовали его присутствия в Гааге.
Пришли известия из Англии. Теперь там разразился скандал вокруг моей сестры Анны.
Ей было уже шестнадцать лет, и она начинала вызывать все больший интерес в обществе. Король старел, сына у моего отца не было, и казалось все более вероятным, что я – вместе с Уильямом – могу оказаться на троне. А если у меня не будет детей или если со мной что-либо случится, наследовать мне должна будет Анна.
Я не думаю, что сестра сама была инициатором событий. Я полагаю, все просто случилось само собой. Анна была по-своему недурна, несмотря на излишнюю полноту; когда я видела ее в последний раз, цвет лица у нее был здоровый и свежий, а ее отсутствующий взгляд – из-за сильной близорукости – казался некоторым особенно привлекательным.
Во всяком случае, Джон Шеффилд, граф Малгрейвский влюбился в нее. Роман этот был обнаружен, и бедный Малгрейв попал в немилость.
Он был чуть-чуть старше сестры – лет семнадцати-восемнадцати, – очень красивый молодой человек с поэтическим даром. Я полагаю, его поэзия и очаровала Анну.
Однако, когда было обнаружено, что Малгрейв имеет намерение на ней жениться – и получил ее согласие, – произошел скандал.
Я могла себе представить поведение Анны. Она просто улыбалась своей слабой улыбкой, но так, что было ясно: урезонивать ее бесполезно. Да и чем могли бы повлиять на нее?
Другое дело – Малгрейв! Ему сделали выговор и отослали в Танжер. Я узнала вскоре, что корабль, на котором он отплыл, дал течь, и ходили слухи, что от него таким образом хотели избавиться; но я этому не поверила. Тем более что на борту того же корабля был граф Плимутский – незаконный сын короля. Дядя очень любил всех своих детей и никогда бы не позволил никому из них выйти в море на неисправном судне.
Сам Малгрейв никогда впоследствии не возводил подобных обвинений и всегда заявлял, что течь обнаружилась только тогда, когда они уже были на полпути в Танжер, и была вызвана перенесенным ими за день до этого штормом.
Мимолетный роман Анны с Малгрейвом навел короля и отца на мысль о необходимости найти ей мужа, пока она не совершит еще какие-нибудь опрометчивые поступки.
* * *
В Голландию прибыл принц Георг Ганноверский. Он направлялся в Англию, и мы догадывались, что целью его визита является встреча с Анной.
Уильям всегда был озабочен происходящим при английском дворе. Иногда я думала, насколько бы он был счастливее, если бы никто не предрекал ему английскую корону.
Тогда, может быть, он не был бы так одержим желанием получить ее. Хотя, с другой стороны, честолюбивый человек вроде него все равно использовал бы все возможности для того, чтобы взойти на престол такой державы, как Англия.
Но и Георг Ганноверский имел права на английский трон, поскольку его отец был женат на Софии, дочери Елизаветы, королевы Богемии, которая приходилась внучкой Якову I. Его близость к Стюартам была не по вкусу Уильяму. Я думаю, Уильям был бы счастлив, если бы Анна вступила в тайный брак с Малгрейвом.
По случаю визита Георга мне пришлось нарушить мое уединение в Лу. Мне он не показался привлекательным; правда, внешне он был недурен, но не отличался ни хорошими манерами, ни обаянием. Одевался он скромно и явно не был склонен стараться приукрасить себя ради кого бы то ни было. Обаяния Стюартов он не унаследовал. Как-то его встретит Анна, думала я. Вряд ли он понравится ей.
Георг пробыл у нас недолго, и после его отъезда я с нетерпением стала ожидать известий из Англии.
Главным источником новостей, как всегда, была Элизабет Вилльерс, находившаяся в постоянной переписке со своими сестрами.
Похоже было, что Георг и Анна, как я и предполагала, не испытали взаимного расположения. Бедная Анна! Я думаю, она сравнивала его с лордом Малгрейвом, и контраст между ними был разительным.
Как я желала быть с ней тогда, узнать ее истинные чувства. Анна не любила писать; она вообще избегала брать перо в руки. В этом отношении она была совершенно непохожа на меня. Всякое известие от нее было кратким. Я надеялась, что она не была уж очень несчастна.
После встречи с Анной Георг не был расположен к женитьбе, так же как и сестра. Поэтому меня ничуть не удивило, когда почти сразу после своего возвращения в Ганновер он обручился с Софией-Доротеей Целльской.
Итак, будущее Георга было устроено, и я была уверена, что скоро найдут кого-нибудь и для Анны.
Из Англии пришли печальные известия. Умерла маленькая Изабелла. Я была неутешна. Я полюбила свою маленькую сводную сестру, пока она гостила у нас, и я могла себе представить страдания Марии-Беатрисы.
Было так жестоко, что ее единственный ребенок, проживший несколько лет, был у нее отнят.
Мой отец написал очень печальное письмо. Я знала, что ему приходится нелегко. Здоровье короля было неважно, и повсюду царила тревога. И все же отец беспокоился обо мне, а не о себе. Доктор Кен сообщал ему, что при дворе принца со мной обращаются дурно, и это глубоко огорчало его.
Я ответила отцу, что вполне здорова и отнюдь не несчастна. Доктор Кен преувеличивает. Ему тяжело находиться вдали от родины, и к тому же у него религиозные разногласия с принцем.
Отец также писал, что о нем самом ходят разные слухи, и он надеется, что ничто не восстановит меня против него. Он ждал от меня заверений, что наши чувства друг к другу не изменились.
Я заверила его, что так оно и есть, хотя впоследствии призадумалась, так ли это было на самом деле. В детстве он был для меня божеством, совершенством во всех отношениях; но за последнее время у меня появилось некоторое раздражение против него. Я не выносила раздора, а тем временем мне становилось все яснее, что, если бы отец не выставлял так напоказ свою веру, многих наших бед удалось бы избежать.
Когда доктор Кен вернулся в Англию, его заменил доктор Ковелл. Он много путешествовал и совсем не походил на доктора Кена. Он был более мягок, более склонен держать свое мнение при себе, но я скоро поняла, что и он недолюбливает Уильяма, считая, что отношение ко мне моего мужа должно бы более соответствовать моему сану.
Из Англии опять поступили известия об Анне. На этот раз претендентом на ее руку явился другой Георг – принц Датский. Судя по всему, он оказался довольно приятным человеком, крайне непритязательным, и, поскольку он был только вторым сыном датского короля Фридриха, он мог поселиться в Англии и Анне не пришлось бы покидать своих близких. Я могла себе представить, что уже одно это могло расположить к нему сестру. А когда я услышала, что полковник Черчилль был другом принца и сама Сара высоко ценит его, я нисколько не удивилась, узнав, что и Анна на этот раз вполне удовлетворена своим предстоящим замужеством.
Сама я жила в это время очень уединенно. Большим утешением для меня была Анна Трелони и моя старая няня, миссис Лэнгфорд. Ее муж был священником и одним из моих придворных капелланов. При мне были сестры Вилльерс и Бетти Селбурн с Джейн Рот – теперь уже Джейн Зулстайн – и одна хорошенькая голландка по имени Трюдейн.
В Гаагу прибыла еще одна из сестер Вилльерс, Катарина. Она вышла замуж за некоего месье Пюисара, француза, состоявшего на службе в Голландии.
Мой отец часто писал мне, и я знала, что Уильяма наша переписка беспокоила. Он пристально наблюдал за мной и не желал, чтобы я часто показывалась на людях. В тех редких случаях, когда это бывало, народ рассматривал меня с большим интересом, и мне казалось, что я им нравлюсь. Об этом свидетельствовали их улыбки, и, хотя они были несклонны выказывать свои чувства, было заметно, что они ко мне расположены. Уильям замечал это. Самого его встречали с величайшим уважением, но без особой симпатии, и народная симпатия ко мне озадачивала его. Видимо, поэтому он и предпочитал, чтобы я не слишком часто покидала дворец.
В добавление к фрейлинам, моим подругам, он назначил еще нескольких местных уроженок. Им были даны приказания исполнять все мои желания и следить за тем, чтобы за мной тщательно ухаживали. Когда они впервые появились, я встретила их недоброжелательно, так как они казались мне кем-то вроде тюремных надзирательниц, но вскоре я убедилась, что это были очень милые девушки, и расположилась к ним.
Теперь, оказавшись в чужой стране, я поняла, как мало я училась, и мое невежество беспокоило меня. Я решила больше читать и очень увлеклась чтением. Кроме того, я начала понемногу рисовать, вспоминая наставления моего карлика-учителя Ричарда Гибсона.
За этими занятиями я приятно проводила время. Однако все больше людей задавались вопросом, почему я позволяла своему мужу управлять собой.
– Принцесса Оранская живет отшельницей, – говорили они, – и похоже, что ее муж только этого и желает.
Но я любила свои книги и рисование. Я полагаю, что по натуре я была миролюбива. Я никогда не хотела подчеркивать свое высокое положение. Больше всего мне хотелось быть в дружеских отношениях с окружающими. Я всегда считала, что вспышки гнева редко на пользу людям. Мне кажется, что в какой-то степени меня привлекала и личность Уильяма. Я знала, что он нехорош собой, дурно сложен, холоден и сух. Судя по такому описанию, его можно было представить себе наделенным самыми непривлекательными чертами. Но в нем чувствовалась какая-то сила. В нем была та властность, которая имеет особую притягательность для некоторых женщин. Видимо, я была из их числа.
Итак, я скромно жила в Лесном домике или в Дирене, который я посещала время от времени, поскольку говорили, что воздух там мне полезен, и, конечно, во дворце в Лу. Окружающие меня, священник доктор Ковелл, Бетти Селбурн, миссис Лэнгфорд и Анна Трелони, по-прежнему сетовали, что принц Оранский плохо обращается с женой, но сама я в тот период не переживала по этому поводу.
Новостей из Англии все ждали с нетерпением. Было ясно, что кризиса не миновать, хотя билль, согласно которому мой отец не мог занять трон в случае смерти брата, не прошел, потому что король помешал этому, распустив парламент.
В отличие от моего отца герцог Монмутский очень нравился народу – протестант, сын короля, – но к несчастью для него, а по мнению некоторых, и для Англии он был рожден вне брака. Будь он законным сыном, всего этого беспокойства удалось бы избежать.
Однако изменить обстоятельства его рождения было невозможно.
Я могла представить себе, как король наблюдает за выходками своего сына, забавляясь ими, как он забавлялся в последнее время почти всеми делами, важными и неважными, как бы говоря тем самым окружающим: всерьез это предстоит решать вам, когда меня уже здесь не будет.
Но, когда мой отец вернулся из Шотландии, король встретил его с большой радостью. Министров, требовавших его изгнания, одолели те, кто желал его возвращения; но тот факт, что наследник престола так долго вынужден был находиться вдали от двора, создал очень неловкую ситуацию.
Мой отец взял на себя свои прежние обязанности. Его враги никуда не делись, но они казались теперь не столь могущественными, и, хотя отец не был популярен, многие предпочитали лучше увидеть на троне его, чем ожидать возможных междоусобиц.
Однако были и те, кто с этим не соглашался. Это и привело к Солодовому заговору.
Казалось, заговор с целью убийства короля невозможно было себе представить. Он был по-прежнему популярен, и все надеялись, что он еще долго проживет, потому что, пока он оставался на троне, все было в порядке. Но он не позволил провести закон, лишавший его брата права на престол, и теперь этот брат, наследник престола, вернулся домой. Некоторым должно было казаться, что любовь короля к брату взяла верх над его здравым смыслом; и они решили во что бы то ни стало лишить моего отца короны. Они задумали убить его, а вместе с ним и короля.
К счастью, заговор был плохо задуман, и один из заговорщиков, струсив, признался в готовившемся покушении. Король и его брат должны были быть убиты по дороге из Ньюмаркета в Хафедшир, в доме, принадлежавшем солодовнику. Отсюда и название заговора.
Все эти события вызвали немало пересудов в Гааге, поскольку там знали и некоторых заговорщиков. Одним из них был лорд Рассел, а другим Алджернон Сидни, не раз бывавшие в Голландии, я подозревала, что они и приезжали сюда за тем, чтобы заручиться согласием моего мужа в случае их успеха принять корону.
Уильям скрывал свои чувства, но я видела, что он огорчен, и не из-за Сидни и Рассела, которые были казнены после суда, а из-за того, что заговор, который устранил бы тех, кто стоял между мной и престолом, не удался.
* * *
Анна вышла за Георга Датского. Как жаль, что я не могла присутствовать в королевской часовне Сент-Джеймского дворца в тот день. Судя по всему, она легко забыла Малгрейва и была вполне довольна женихом, которого ей нашли. Как редко это случается, и блаженны те, с кем это бывает!
Сара Черчилль по-прежнему была при ней. Анна хотела, чтобы та оставалась ее фрейлиной, и Сара согласилась из-за тех преимуществ, какие придавало ей это положение.
Тем временем я продолжала вести свою уединенную жизнь, читала, рисовала, гуляла, не видя никого, кроме своего ближайшего окружения.
С большой скорбью я узнала, что герцога Монмутского подозревают в причастности к Солодовому заговору.
Я верила, что он искренне любил своего отца Карла; он всегда выказывал к нему большую привязанность. Мне было известно, что он и мой отец не были друзьями. Я уверена, что Джемми считал отца глупцом из-за его открытой приверженности католицизму; а моему отцу, естественно, не нравилось, что Джемми принимает на людях вид и манеры наследного принца, хотя и не имеет на это законных прав.
Теперь у Джемми были неприятности. Они у него и раньше бывали, но король всегда был снисходителен и каждый раз прощал его. Джемми в большой степени обладал обаянием Стюартов и был во многом похож на отца, хотя и не обладал, увы, его мудростью.
На этот раз его вряд ли простили бы. Сидни и Рассела казнили за участие в заговоре, как же можно было простить Джемми? Король поступил, как он обычно поступал в таких ситуациях. Он уклонился от решительного поступка. Джемми не арестовали, но отправили в изгнание. Самым подходящим местом казался Брюссель, куда он и выехал.
Вильгельм приветствовал его по прибытии в Голландию, что было отмечено и обсуждалось.
Мне сказали, что, когда король услышал об этом, его это очень позабавило, и он заметил в своем обычном невозмутимом духе, что его удивляет такая дружба между двумя соперниками, пытающимися завоевать одну и ту же даму. Под дамой он подразумевал английскую корону.
Повсюду было неспокойно. Все ожидали, что произойдет дальше. Каково было моему дяде, думала я, знать, что все они желают его смерти.
На посту английского посла Алджернона Сидни сменил Томас Чадли, принятый Уильямом не особенно милостиво. Чадли прислали следить за ним, поскольку его расположение к Сидни и Расселу было хорошо известно.
Чадли объединился с теми, кто не одобрял обращения со мной принца и по-прежнему писал об этом в Англию.
Неделя шла за неделей, и я наслаждалась занятиями, заполнявшими мою уединенную жизнь. Я не желала быть втянутой в политику, особенно теперь, ввиду растущей враждебности между моим мужем и отцом.
Я с нежностью думала об отце, вспоминая эпизоды моего детства, но мое раздражение против его нынешнего неумного поведения росло.
Я много читала о церковных учениях и все больше убеждалась, что разрыв с Римом был благом для Англии и что религию, допустившую инквизицию со всеми сопутствующими ей жестокостями, следует всячески избегать. Правда, протестанты тоже притесняли католиков, но в Англии никогда не было такой жестокости, как в царствование Марии Кровавой, и все меры, предпринятые, чтобы это снова не повторилось, были правильны. Уильям не допустит этого, мой отец вернет все это обратно.
Однажды Уильям пришел ко мне и сказал:
– Герцог Монмутский прибывает в Гаагу.
– В Гаагу? – воскликнула я в изумлении. Джемми жил в Голландии, и Уильям принял его дружески, но пригласить его в Гаагу – и в качестве почетного гостя – было оскорблением не только для моего отца, но и для короля. Джемми, конечно, был его сын, но он находился в изгнании.
– Но… – начала было я.
Уильям нетерпеливо отмахнулся. Он не вдавался в объяснения. Достаточно было того, что Джемми приезжает по его приглашению.
– Мы должны хорошо его принять, – сказал он.
– Мы? Вы хотите, чтобы и я присутствовала при вашей встрече?
Он взглянул на меня холодно, почувствовав в моих словах невысказанный упрек за то, что обычно он всеми силами пытался не допустить моего участия в подобного рода церемониях.
– Разумеется, вы давно знакомы с герцогом и поможете развлечь его, – сказал он. – Так что будьте готовы.
После этих слов, словно боясь услышать от меня какие-либо неприятные вопросы, муж сразу ушел.
Я была озадачена. Должна ли я позволять обращаться с собой таким образом? Сижу взаперти, как под домашним арестом, а потом вдруг, без всяких объяснений, меня извлекают из моего уединения. Конечно, я понимала, почему это делается. Я – дочь своего отца, а мой отец и Монмут – враги.
Я понимала, что должна была бы твердо отказаться от этой встречи, но мне, как всегда, не хватило твердости. Я не могла объяснить себе своих чувств к Вильгельму. Он был холоден со мной, никогда не проявлял ни любви, ни нежности; и все же я покорялась ему. Я всегда ощущала в нем силу, заставлявшую меня забывать его невысокий рост и физическую слабость; силу ума и характера, которыми он превосходил всех известных мне мужчин. Я знала его достаточно, чтобы понимать, как мужественно он боролся с собственными недугами, из которых вечные боли в суставах были не самым мучительным. И все-таки я никогда не слышала от него никаких жалоб.
Но была и еще одна причина, почему я все-таки согласилась выполнить просьбу мужа. Вопреки всему происшедшему, мне и самой хотелось увидеть Джемми. Анна и я всегда с нетерпением ожидали его посещений. Он танцевал с нами и рассказывал нам невероятные истории о своих приключениях, о своем непревзойденном мужестве и отваге. Все это были выдумки, и мы это прекрасно знали, но нам все равно было с ним весело.
Шли дни, и неожиданно я поймала себя на мысли, что почти с нетерпением жду приезда кузена.
Я уже давно не появлялась на придворных празднествах. Правда, был один случай, когда Вильгельм нарушил мое уединение, но и то не для того, чтобы доставить мне развлечение, а чтобы унизить меня.
При Сент-Джеймском дворе мы всегда отмечали годовщину трагической гибели моего деда, короля Карла I. Это был день траура. Анна и я оставались у себя, и вместе со священником мы горячо молились за душу страдальца.
Я всегда придерживалась этой традиции, даже обосновавшись в Голландии, и этот день всегда проходил у меня в уединении и молитвах.
В этом году в день смерти деда я тоже постилась, была одета в черное и молилась в своей комнате, когда вошел Уильям.
При виде моего траурного платья на лице у него отразилось раздражение.
– Довольно всего этого. Сегодня вечером при дворе прием и торжественный ужин. Вы должны быть на нем.
– Но я пощусь в этот день, – отвечала я, – ведь это годовщина смерти моего деда.
– Я же сказал: довольно всего этого. Снимите ваше черное платье и наденьте самое нарядное, какое у вас есть.
Я слушала его, не веря своим ушам.
– Я не могу, – сказала я.
– Я не хочу слушать никаких возражений. Вам нельзя оставаться в трауре.
– В Англии… – начала я, – мы всегда…
– Вы сейчас не в Англии.
– Но и здесь тоже, – возразила я.
– Я еще раз повторяю вам: я желаю, чтобы вы вместе со мной присутствовали на ужине. Не должно быть никакого намека на траур. Понятно вам?
В этот момент вошли Бетти Селбурн и Анна Трелони. Я поняла, что муж заранее послал за ними.
– Принцесса должна быть готова через час, – сказал он. – Принесите ее самое роскошное платье.
Он вышел.
– Но ведь сегодня же памятный день, – сказала Бетти.
Анна взглянула на меня вопросительно.
– Что угодно вашему высочеству? – спросила она.
Несколько мгновений я колебалась. Потом я сказала:
– Принесите платье и помогите мне одеться.
Я видела, что Анна рассержена, а Бетти уже думала, как она напишет об этом домой. Скоро там узнают, что меня вынудили пренебречь днем памяти моего деда.
Я чувствовала какое-то оцепенение, пока они помогали мне одеваться, но, когда принц явился, чтобы отправиться со мной в Гаагу, я была готова.
Я хорошо помню, как я сидела за столом и передо мной менялись блюда. Я не могла проглотить ни куска. Меня душила скорбь… скорбь по моему деду, убитому с такой жестокостью, и… и обида на мужа, который обходится со мной как с рабыней.
Я презирала себя и ненавидела Уильяма. Я знала, что было у него на уме. Он хотел показать всем, что я полностью подчинена ему и всегда и во всем буду покорно исполнять его волю. Уильям был устремлен в будущее.
Я долго не могла простить ему этого.
Мне следовало быть благодарной судьбе за возможность вести уединенную жизнь. Я научилась видеть то, что ранее было от меня скрыто, стала лучше понимать себя и других.
У меня вошло в привычку рано удаляться в мои собственные покои, где я могла подолгу молиться или читать духовные книги, которыми меня снабжал доктор Ковелл. Как и доктор Кен, он был против того, чтобы я обратилась к более пуританскому голландскому протестантству, которое, по их мнению, мне старался навязать Вильгельм.
Однажды вечером, когда я сидела за книгой, вошла Анна Трелони и сказала мне, что прибыл курьер от мужа, настаивающий на немедленной встрече со мной.
Его привели ко мне.
– Герцог Монмутский, – сказал он, – находится во дворце в Гааге. Принц просит, чтобы вы немедленно отправлялись туда.
– Я увижусь с ним утром, – сказала я. – Я собираюсь ложиться спать.
– Ваше высочество, но принц сказал, что я не должен возвращаться без вас. Он желает, чтобы вы надели парадный туалет и явились к нему во дворец.
Я вспомнила тот, другой случай, когда мне пришлось снять траур по приказанию мужа.
Отказаться сейчас? Но я не могла. Я не смела. Что бы он сделал, если бы я отказалась? Привез бы он Джемми сюда? Приехал бы он сам? Мне очень хотелось увидеть Джемми.
Я колебалась недолго. Я велела посланному подождать внизу и сказала, что скоро буду готова.
Когда мы прибыли, я застала Джемми с Уильямом. Как чудесно было вновь встретить его! Мы оба забыли про все церемонии. Мы расцеловались, и он крепко сжал меня в объятьях.
– Моя маленькая кузина, – сказал он. – Какая радость снова видеть вас!
– Джемми, – бормотала я, – милый Джемми.
– Дайте мне взглянуть на вас. Да вы стали настоящей красавицей. Вы должны гордиться ею, Уильям.
Уильям не ответил, а я даже не взглянула в его сторону.
– О, Джемми!.. – начала я.
Он сжал мне руку.
– У нас будут тысячи возможностей поговорить.
Мы ужинали вместе. Уильям был очень любезен с Джеймсом. Он редко бывал так любезен с кем бы то ни было, и меня это удивляло, поскольку оба они были претендентами на один и тот же трон. Джемми был так хорош собой, так обворожителен. Он умел привлекать сердца, и у него, наверно, было много сторонников. Он был надеждой протестантов – или, по крайней мере, – одной из надежд. Удастся ли ему избавиться от клейма незаконнорожденности?
Дружелюбие Уильяма должно было быть вызвано какими-то тайными причинами, но тогда мне не хотелось об этом думать. С меня было уже довольно и того, что Джемми был со мной.
Уильям настаивал, чтобы Джемми на время своего визита занял апартаменты, достойные герцога Монмутского, и предложил дворец принца Мориса.
Глаза Джемми блестели от удовольствия. Я знала, что больше всего он бывал доволен, когда с ним обращались с почтением, подобающим его рангу.
– Дайте мне знать, какая прислуга вам понадобится, – сказал Уильям, – и я об этом позабочусь.
Джемми удостоился особого внимания. Уильям слушал его вежливо и поощрял его к разговору – в чем, впрочем, не было особой надобности.
Мне пришло в голову, что Джемми должен быть очень осторожен, если он намерен соперничать с Уильямом.
Это был приятный вечер – может быть, самый приятный с моего приезда в Голландию. Даже со мной Уильям обходился с милостивым вниманием. Мне было весело, но в этом веселье был и оттенок печали. Приезд Джемми мучительно напомнил мне родину.
* * *
Последующие несколько дней были самыми отрадными в моей жизни. Я должна была появляться повсюду с Уильямом и Монмутом. Со мной обращались учтиво; народ приветствовал меня, как мне казалось, даже с более теплым чувством, чем Уильяма. Он это, несомненно, замечал, но ничем не обнаруживал своего неудовольствия. Может быть, до людей доходили слухи о том, как он обращался со мной, и они хотели выказать мне сочувствие. Я невольно была довольна и польщена этим.
Джеймс был в восторге. Народ его приветствовал, и он буквально расцветал от такого приема. Бедный Джемми, всю свою жизнь он старался заставить всех забыть о позоре своего рождения.
Он быстро приобрел популярность, тем более что при каждом удобном случае подчеркнуто высказывал свою приверженность протестантизму.
Я была рада, что он понравился голландцам. Я сама с нетерпением ожидала всякой возможности побыть с ним. Он всегда был так нежен и внимателен ко мне, что я начинала думать – уж не влюбился ли он в меня?
Это была нелепая мысль, но я истосковалась по ласке. Ведь я была еще молода, сентиментальна и неопытна.
Мне было известно, что у Джемми была наследственная слабость, как и у короля и у моего отца. Одной из их главных целей в жизни было наслаждаться обществом красивых женщин. Леди Генриетта Вентворт прибыла в Гаагу и, к общему изумлению, была принята всеми, даже Уильямом, как будто она была герцогиней Монмутской. Леди Генриетта была давней любовницей Джемми. Герцогиня, его жена, осталась в Англии. Их брак не был счастливым. Для него это был очень выгодный союз, но, получив ее титулы и состояние, он, как и многие мужья, забыл об их источнике.
Было глупо с моей стороны фантазировать насчет Джемми, но иногда такая глупость простительна, в особенности когда после нескольких лет уединения ты оказываешься в мире удовольствий и развлечений.
Леди Генриетта не была навязчива, поэтому все внимание Джемми было сосредоточено на мне. Меня удивляло, что Уильям, всегда строго следивший за всеми посещавшими меня, предоставил мне и Джемми полную свободу.
Джемми любил танцевать и я тоже, настолько, что даже танцевала иногда у себя со своими фрейлинами.
Джемми сказал, что в Уайтхолле были в моде новые танцы, и обещал научить меня. Уильям не возражал, и таким образом нам представилась возможность видеться с кузеном довольно часто.
В промежутках между танцами я охотно разговаривала с ним.
– До Англии доходили известия о том, как вам нелегко здесь приходится. Скажите мне, вы очень несчастливы? – как-то спросил он.
Я могла быть с ним откровенна.
– Я привыкаю к этой жизни, – сказала я.
Он сделал гримасу:
– Моя бедная маленькая кузина. Я помню, как вы не хотели ехать сюда. Вы были так напуганы. У меня сердце кровью обливалось за вас.
– Благодарю вас, Джемми. Но так бывает с многими женщинами. Во всяком случае, так я слышала. Мне была ненавистна мысль расстаться со всеми, кого я любила.
– А ваш муж?
– Сначала я его не понимала.
– А теперь?
– Такого человека, как он, понять трудно.
– С этим я согласен, – сказал Джемми.
– Но на самом деле я не так уж несчастна. Я часто бываю одна, но я могу читать… и думать. Мне есть чем заполнить время.
– Странное положение для принцессы Оранской.
Я помолчала, а потом спросила:
– А вы, Джемми? Вам, должно быть, грустно? Быть высланным из своей страны… И уже не в первый раз…
Он засмеялся.
– У меня сложное положение. Ведь вы не верите, Мэри, что я был в заговоре с целью убийства вашего отца и моего?
– Если вы говорите, что невиновны, я вам верю.
– Я бы никогда не причинил вреда своему отцу. Вы знаете, как я люблю его.
– Как и все мы.
– Положение сложное. Англичане… вы понимаете… они не потерпят на троне короля-католика.
– Если законный наследник – католик, народ должен принять его.
– Народу нельзя говорить «должен», и в особенности народу Англии.
– А что же тогда?
Он пожал плечами и замолчал.
– Джемми, – спросила я, – а как вы?
– Я сын короля, – сказал он. – Никто в этом не сомневается. Сам король ни разу в этом не усомнился.
– Но ваша мать не была за ним замужем.
– Некоторые говорят, что брак имел место. – На лице Джемми появилось жесткое выражение. – Если бы были доказательства, – сказал он.
– Но ведь это неправда, Джемми. Король всегда это отрицал. Откуда им взяться?
Он сжал мне руку.
– Дорогая Мэри, в жизни никогда не следует закрывать глаза на предоставляемые ею возможности.
– Джемми, если бы это было так…
– Если бы! А теперь я покажу вам новый танец. Он был в моде в Уайтхолле до моего отъезда.
– О Джемми, как бы я хотела, чтобы все эти неприятности кончились. Я надеюсь, что король проживет еще очень долго.
– Да, – сказал Джемми. – Да продлятся его дни! Но ведь рано или поздно это случится.
Он встал и протянул мне руки. Я поднялась, и он начал обучать меня новому танцу из Уайтхолла.
* * *
Возникли осложнения с английским посланником Чадли, у которого и так со дня его приезда были далеко не лучшие отношения с Вильгельмом.
Из-за дружбы принца с Сидни и Расселом, оказавшимися изменниками, Чадли относился к Уильяму с величайшей подозрительностью, и, поскольку он не отличался тактом, он этого не скрывал.
Он был поражен – и я полагаю, многие были удивлены тем, что Уильям оказывал такое внимание герцогу Монмутскому. Чадли возмущало то, что герцога принимали с таким почетом. Более того, принцесса Оранская, проведшая столько времени в уединении и дочь одной из предполагаемых жертв Солодового заговора, уделяла ему самое лестное внимание.
Я понимала, насколько странным это могло казаться. Не могла же я сказать Чадли, что мой муж просто приказал мне, чтобы я помогала развлекать герцога Монмутского, и что я только повиновалась ему. Я не верила, что Монмут действительно намеревался убить моего отца или дядю. Он был безрассуден и мог оказаться вовлечен в заговор, но я уверена, что о замышляемом убийстве организаторы заговора ему не говорили.
Людям было бы трудно многое понять из этого, да я и сама не все до конца понимала.
В стремлении самым лучшим образом исполнять свои обязанности, ужасаясь тому, что Уильям оказывает почести изгнаннику из Англии, Чадли начал действовать.
Он отдал распоряжение, чтобы английские солдаты, состоящие под командованием голландцев, не отдавали честь герцогу Монмутскому.
Узнав об этом, Уильям разъярился. Он послал за Чадли. Некоторые слышали о происшедшем и свободно об этом толковали, так что это дошло и до меня.
Уильям желал знать, как это Чадли осмелился отдавать приказы голландским офицерам. Уверенный в себе, Чадли ответил:
– Ваше высочество, герцог Монмутский изгнан из Англии за причастность к заговору против короля и герцога Йоркского. Правительство его величества, на чьей службе я нахожусь, изумлено оказываемыми ему почестями. Я считаю своим долгом не допустить оказания знаков уважения заговорщику.
– А я, – резко возразил ему принц, – хочу, чтобы, пока вы находитесь в моей стране, вы повиновались ее законам.
– Я должен напомнить вашему высочеству, – сказал Чадли, – что я не являюсь вашим подданным. Я служу здесь королю Англии и всегда буду служить ему.
В руках Уильяма была трость, с которой он почти не расставался. Я думаю, нередко он ощущал слабость и потребность опереться на что-нибудь. Он взмахнул тростью на расстоянии всего лишь нескольких дюймов от лица Чадли, и было очевидно, что он еле сдержался, чтобы не ударить его. Я могла себе представить молчание, которое за этим последовало, и что бы произошло, если бы Уильям совершил такой поступок.
Однако принц, очевидно, вовремя взял себя в руки, вспомнив об уважении, которым должен пользоваться посол дружественной страны.
Чадли холодно заметил:
– С разрешения вашего высочества, я удаляюсь.
Так завершилась эта сцена.
Уильям был, наверно, вне себя от гнева на неуступчивость посланника и на собственную несдержанность.
Чадли, разумеется, сообщит о том, что произошло, в Англию, и принц прекрасно понимал, какое это произведет дурное впечатление при дворе Карла.
* * *
От отца пришло письмо. Он был оскорблен и разгневан торжественным приемом герцога Монмутского в Гааге и тем, что я не только принимала в этом участие, но и делала это с удовольствием. Он был удивлен моим поведением. Герцог Монмутский находился в изгнании, так как его подозревали в намерении убить короля и его самого. Похоже было на то, что принц Оранский, их родственник, вел себя скорее как враг, чем друг.
Отец также писал, что ему известно, что я не вмешиваюсь в государственные дела, но я должна поговорить с принцем и сообщить ему, какое впечатление это производит на него и Карла.
Я улыбнулась, вообразив себя объясняющейся с Уильямом. Мой отец явно не представлял себе положение дел. «Принц может заблуждаться сколько ему угодно, но герцог Монмутский пойдет на все, когда дело дойдет до схватки за корону, если он, герцог, переживет короля и меня», – продолжал отец.
Я отложила письмо. Неужели он думает, что Монмут и Уильям станут ждать его смерти? Мой бедный слабый отец! Как он мог настолько обманываться?
Как мало он знал о том, что происходило вокруг!
* * *
Веселая жизнь во дворце шла своим чередом. В честь герцога Монмутского был дан бал. Это было чрезвычайное событие, так как Уильям ненавидел балы. Он считал их проявлением глупого легкомыслия и пустой тратой времени. Но на этому балу он появился – хотя и не задержался надолго. Он даже протанцевал со мной один раз – что было совсем уж невероятным.
Я думаю, муж всячески стремился выказать себя ревностным защитником протестантизма, и, поскольку Джемми был ярым протестантом или, по крайней мере, хотел казаться таковым, Уильям старался создать впечатление, что сам он если и готов был претендовать на английский трон, то только потому, что не хотел видеть на нем короля-католика; а теперь, когда появился претендент-протестант, он готов бескорыстно отойти в сторону.
Итак, Уильям танцевал – не очень грациозно, по правде говоря, – но все же танцевал!
Что до меня, то мне хотелось танцевать без передышки. Бал напомнил мне дом и празднества, которые бывали у нас. Неудивительно, что пребывание Монмута в Голландии осталось для меня навсегда прекрасным сном.
И это все из-за Джемми. Он был такой энергичный и веселый. Мы гуляли вместе. Уильям знал об этом и не возражал, хотя раньше я не могла никого принять без его одобрения. Это была для меня такая перемена, что я чувствовала себя птицей, получившей наконец свободу после долгого заключения в клетке.
Мы много смеялись. Джемми всегда сопровождал смех. Мы говорили о прошлом. Мы обещали друг другу, что такие визиты будут повторяться.
Как-то мы оказались возле покрытого льдом пруда.
– Мы должны покататься на коньках, – сказал Монмут.
Я ответила ему, что никогда раньше не каталась.
– Тогда я научу вас. Нельзя упускать такой случай. Сейчас так холодно, что лед прочен и вам не нужно бояться, потому что я всегда буду готов подхватить вас. Со мной вы будете в полной безопасности.
Как было весело скользить по льду, хотя мои нижние юбки изрядно и мешали мне.
– Одна нога вперед, потом другая, – повторял Джемми нараспев. Мы смеялись и смеялись. Я потеряла равновесие, и Джемми подхватил меня в свои объятия.
Наблюдавший за нами народ разделял наше веселье. Я думаю, людям нравилось видеть, как мы развлекаемся. Я давно уже не была такой беззаботной и счастливой; и у меня не было чувства вины, потому что Уильям позволил мне веселиться.
Однако произошел один неприятный инцидент.
Как я слышала, это было время карнавала. Я не знала, что в Голландии бывают такие празднества. Я бы так и не узнала об этом, если бы не Джемми.
На каждом пруду и озере в Голландии люди в маскарадных костюмах и в масках выехали на лед на своих санях.
Уильям сказал, что мы должны прокатиться вместе. Джемми тоже был с нами.
Было странно предположить, что Уильям когда-либо мог так легкомысленно проводить время, но, судя по тому, как он управлял санями, можно было с уверенностью предположить, что дело это для него не в новинку.
Народу было много, и нам навстречу выехали еще одни сани. Там был в маске, но вполне узнаваемый, посол Чадли. Он не мог не узнать и нас. Мы ожидали, что он свернет в сторону, но он и не подумал этого сделать, так что нам пришлось свернуть, чтобы дать ему проехать.
Уильям поджал губы и прошептал:
– Я больше не потерплю такой дерзости. Я устрою так, чтобы его отозвали.
Когда мы вернулись, гнев его не остыл, и он тут же написал письмо в Англию, настаивая на отставке Чадли.
Но и Чадли был не из тех, кто легко сдается. Он тоже написал в Англию. Впоследствии я узнала, что он объяснил, что поступил так, как воспитанный человек должен поступать в подобном случае. Он не обязан был уступать кому-либо дорогу, а, полагая, что принц и принцесса Оранская не желают быть узнанными под масками, он и сделал вид, что не узнал их.
Но, несмотря на его оправдание, Чадли отозвали, и вскоре его место занял Бевил Скелтон. Впрочем, я думаю, в свое время Уильям еще пожалел об этой замене.
* * *
Я никогда не забуду тот февральский день, когда в Гаагу пришло это известие. Джемми и я веселились, даже не догадываясь, как скоро кончится все наше веселье и чем оно кончится.
Я так радовалась жизни, что не хотела и думать о том, что такая радость не может длиться вечно; во всяком случае, я не ожидала что конец ей положит такое событие.
Мне пришло послание от Уильяма. В нем мне предписывалось немедленно явиться к нему, так как у него были для меня важные новости. По своему обычаю я тут же повиновалась, и, как только я предстала перед ним, я поняла по его возбуждению, что случилось нечто действительно серьезное.
– Король Карл умер, – без всякой подготовки сказал он. – Он умер несколько дней назад. Известие не сразу дошло до нас. Первого числа этого месяца с ним сделался удар, и еще думали, что он может поправиться, но это был уже конец.
Я была ошеломлена. Мы этого ожидали, но я испытала сильное потрясение. Никогда мне уже больше не увидеть моего доброго дядю, всегда улыбавшегося мне. Скорбь поразила меня, потому что вместе с горем пришло и сознание, что теперь начнутся серьезные осложнения. Мой отец, Уильям, Джемми; для всех для них это так много значило, все они добивались одной цели.
Мне хотелось только одного – уединения.
Уильям продолжал:
– Теперь в Англии новый король. Яков II, ваш отец.
Губы у него подергивались. Он никогда не думал, что так случится. Несмотря на то, что мой отец был католиком, народ признал его королем. Но я не могла тогда порадоваться за отца, я думала только о милом добром дяде, покинувшем нас навсегда.
* * *
Я сидела одна у себя в спальне. Я не ложилась, так как знала, что мне не уснуть. Мысленно я была в Уайтхолле.
Что будет дальше, спрашивала я себя. Мой отец – король. Я чувствовала, что мы на пороге больших испытаний, и мне было страшно.
В дверь тихонько постучали, и вошла Анна Трелони.
– Здесь герцог Монмутский, – сказала она. – Он сказал, что должен поговорить с вами.
– Так поздно… – отозвалась я в испуге.
– Он сказал, что дело не терпит отлагательств.
Я вышла в приемную и застала там Джемми. Он был в походной одежде и выглядел растерянным и очень печальным.
Он взял меня за руки и, притянув к себе, поцеловал.
– Мэри, милая Мэри, я уезжаю.
– Неужели сегодня ночью?
Он кивнул.
– Я был у Уильяма. Он говорит, что я должен ехать. Я не могу оставаться здесь. Пока был жив мой отец, все было по-другому. Он любил меня, Мэри, и я даже не могу вам сказать, как я любил его. А теперь его нет… и нет никого…
– Что вы намерены делать, Джемми? Куда вы направляетесь?
– Прочь отсюда. Уильям дал мне денег. Он сказал, что не может оскорбить нового короля, предоставляя мне убежище.
– Как это все печально, – сказала я.
– Ваш отец теперь король, Мэри. Я знаю, он вас любит. Если бы вы попросили его позволить мне вернуться… написали ему… убедили бы его в моей невиновности…
– Я сделаю все, что смогу, но я не уверена, что мне удастся повлиять на отца. А куда вы направитесь сейчас, Джемми? Где вы остановитесь?
– Я еще сам не решил окончательно. Меня ведь нигде не ждут, и я никому не нужен. Если бы только мой отец был жив. При его жизни я всегда знал, что у меня есть друг.
– Я ваш друг, Джемми, и вы нужны мне.
Он грустно улыбнулся.
– Я знаю. Я это хорошо знаю. Вот поэтому я и решился просить вас похлопотать за меня перед отцом.
Я кивнула.
– Я сделаю это, Джемми.
– Дорогая Мэри, милая маленькая кузина.
– Да благословит вас Бог, Джемми. Я буду молиться за вас.
Мы обнялись, и он удалился.
* * *
Пришли письма от моего отца. Одно из них было адресовано мне. В нем говорилось о его восшествии на престол и о последних часах жизни покойного короля. Отец был с ним, когда король умер. Отец также писал о его неизменной любви ко мне. Это было трогательное и нежное письмо. Уильям получил официальное извещение о восшествии на престол нового короля.
Он прочел письмо отца ко мне и оставил его у себя.
Теперь он делал вид, что никогда и не предполагал никакого другого развития событий.
Он даже показал мне письмо, написанное им отцу.
Он заверял его, что герцог Монмутский явился в Голландию как проситель, и потому что он был сын покойного короля и ему было известно о привязанности короля к молодому человеку, он, Уильям, оказал ему обычное гостеприимство, но что теперь он отослал его. Он писал также, что ничто не может изменить его добрые чувства к моему отцу и что он был бы самым несчастным человеком на свете, если бы король ему в этом не поверил. Он будет верным другом короля Якова до последнего дыхания.
Я была поражена, что он мог так выражаться, что было совсем не в его характере, и я знала, каковы были его подлинные чувства к моему отцу. Но Уильям был из тех людей, которые, поставив себе цель, не остановятся ни перед чем для ее достижения. Я подумала, как будет реагировать на такое письмо отец. Может быть, когда-нибудь я узнаю.
Тем временем я погрузилась в глубокую печаль. Я не могла не думать о покойном дяде и о том, как изменится теперь Уайтхолл. Я тревожилась и об отце. Он стал королем, но по-прежнему оставался католиком, и кто знает, что еще могло произойти?
Не забывала я и моего непутевого кузена Джемми и очень скучала по нему.
* * *
Напряжение в Гааге спало. Уильям был несколько озадачен происшедшим, так как в глубине души был убежден, что моему отцу никогда не позволят надеть английскую корону. Но ему позволили, и, по-видимому, без единого протеста. Он короновался в день святого Георга, и церемонию осуществлял архиепископ. Сменилось несколько министров, но не было никаких причин утверждать, что при новых назначениях предпочтение отдается католикам.
Однако на Пасху отец открыто присутствовал на католической мессе, и я чувствовала, что спокойное положение долго не продлится.
Не выходил у меня из головы и Джемми. Я знала, что он скитается по Европе, изгнанник, лишенный права вернуться домой. Уильям больше не принял бы его в Гааге, так как всеми силами пытался убедить моего отца в своей преданности. Поэтому бедному Джемми не приходилось рассчитывать на гостеприимство в Голландии. Как непохожа была его нынешняя жизнь на те счастливые дни, которые мы провели вместе.
Я написала отцу, как я и обещала Джемми, письмо с просьбой разрешить ему вернуться. Я уверена, писала я, что герцог Монмут не был посвящен в планы заговорщиков относительно готовящегося покушения, что он очень несчастлив и жаждет вернуться домой.
Отец ответил, что сейчас неподходящий момент для его возвращения и что он рассмотрит мою просьбу позже.
Я понимала, что он не доверяет Джемми и, как бы я ни просила за него, он не даст молодому человеку столь желанного для него разрешения.
Из Гааги в поисках убежища Джемми направился в состоящие под управлением Испании Нидерланды, но ненадолго. Ему быстро дали понять, что и там его присутствие нежелательно.
Я могла себе представить, какое у него было настроение, как он строил планы возвращения. Я надеялась, что он не совершит какого-нибудь безрассудного поступка. Хорошо зная его, я боялась, что он на это способен.
И как я оказалась права!
Когда я услышала, что он готовится воевать с отцом из-за трона, я была в отчаянии. Если бы только я могла с ним поговорить, я бы убедила его отказаться от этого безумия. Хотя нет, он никогда бы не стал слушать меня! Он мечтал о величии и уверился в славном исполнении своих желаний. Я представляла себе, как оживлялись его прекрасные глаза, когда он строил эти планы.
Хорошо известно, чем завершились эти безумные мечты. Было мало надежды, что они когда-нибудь осуществятся. Я воображала, как он использовал все наследственное обаяние Стюартов, чтобы привлечь к себе сторонников. И ему это удалось. Он заставил их забыть, что его планы обречены на провал.
Когда я узнала, что он высадился на западном побережье, я была преисполнена опасений за него.
И, увы, все они оправдались.
Мой отец знал, что Джеймс – легкомысленный юноша. Как человек он, наверное, не стал бы его судить слишком строго, но как король он обязан был проявлять твердость. Ведь герцог назвал его узурпатором. Он заявил, что он – единственный наследник престола, ибо может доказать, что его мать, Люси Уолтерс, была к его рождению законной женой Карла II.
Мы в напряжении ожидали известий. Курьеры постоянно ездили взад и вперед.
Ко мне пришла Анна Трелони. Она всегда раньше всех узнавала новости.
– Герцог Монмутский назначил награду за голову вашего отца, – сказала она. – Он заявил, что ваш отец не имеет никаких прав на трон, а парламент – сборище изменников.
Это было уж слишком. Я знала в глубине души, что Джеймс потерпит поражение. А если он все-таки преуспеет? Что будет в таком случае с моим отцом? Но нет, этого не могло случиться. Армия была за моего отца, а что такое несколько тысяч деревенских парней против регулярной армии?
В западной Англии Джеймса называли – король Монмут. Но, когда он выступил по направлению к Бату, несомненно ожидая такого же успеха, какой он имел в Тонтоне, жители Бата не оказали ему никакой поддержки, и, вероятно, уже тогда он и начал терять уверенность в себе.
Насколько это было возможно, я следила за его передвижениями. Я почувствовала, когда он впервые начал бояться своего поражения, а затем понял и всю его неизбежность. Я страдала вместе с ним. Ведь я так хорошо его знала.
Бедный, бедный Джемми с его грандиозными замыслами, не имеющими никакого реального основания.
Произошло сражение при Седжмуре, где его сторонники потерпели поражение и сам Джемми бежал, переодевшись работником с фермы. Я горько улыбнулась при мысли о такой маскировке. Ему, всю жизнь мечтавшему о короне, необходимость облачиться в подобное одеяние уже сама по себе была достаточным наказанием.
Но вскоре его все равно опознали. Герцог был схвачен и препровожден в Тауэр.
Он знал, что ожидает его, и мужество изменило ему. Он испугался.
Я написала отцу, умоляя его проявить снисходительность к Джемми. Правда, он безрассуден, но он наш родственник. Его отец любил его. Он прощал его много раз. Это был просто опрометчивый поступок, обреченный на неудачу. Джемми извлечет из него урок.
Отец отвечал мне, что Монмут – глупец, а глупцы могут быть опасны. Он никогда не извлекает уроков из своих поступков; ему нельзя доверять. К тому же он трус; он привлекает к себе тысячи сторонников обещанием обуздать католиков, теперь сам изъявлял готовность перейти в католичество, ради того чтобы ему сохранили жизнь.
Надежд не оставалось. Джеймса казнили.
Я слышала мучительные рассказы о его конце. Мужество вернулось к нему перед лицом неизбежности. Он заявил, что он – сторонник англиканской церкви, и отказался осудить свой мятеж. Он поднялся на эшафот с высоко поднятой головой.
Джек Кетч, палач, нанес пять ударов своим топором, но голову было никак не отделить от туловища, так что ему пришлось отрезать ее ножом.
Так погиб герцог Монмутский.
Его образ преследовал меня во сне. Я любила его. Я вспоминала чудесные дни, проведенные с ним. Я постоянно представляла его себе на эшафоте, с отчаянием в глазах. Как непохож он был на юношу, учившего меня танцевать и кататься на коньках! Я воображала себе Джека Кетча, размахивающего топором, и окровавленную голову Джемми на плахе. И я ощущала скорбь, которую сменял яростный гнев. Он был слишком молод, чтобы умереть, слишком красив, слишком обаятелен. Я не могла вынести мысли, что больше не увижу его.
Он был безрассуден, глуп; он верил, что рожден для славы. Он жаждал короны, на которую не имел права. Он тянулся к ней, как ребенок к игрушке, и какое-то время ему казалось, что он завладеет ею. Король Монмут! Король простых добрых людей, оставивших свои косы и вилы, чтобы следовать за ним на погибель и смерть.
А теперь он был мертв, и мой отец допустил, чтобы этот ужас совершился. Он отказал ему в милосердии. Джемми, бедный испуганный мальчик, умолял его, и он отверг его мольбы; и Джемми, мой дорогой кузен, которого я любила, погиб жестокой смертью на эшафоте.
В моменты отчаяния мне приходила мысль, что я никогда не забуду… и, быть может, никогда не прощу… моему отцу смерть Джемми.
Я твердила себе, что он поступил, как сказали бы многие, мудро. Но, если бы он открыто не признавал свою приверженность католицизму, если бы он поступал, как его брат, король, этого никогда бы не случилось. Ведь мой дядя Карл был католиком и некоторые говорили, что в момент его кончины были совершены католические обряды. Но дядя Карл был мудр, а мой отец глуп. Я любила Джемми, и он убил его. Я никогда не забуду этого и не прощу его.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Роковой выбор - Холт Виктория


Комментарии к роману "Роковой выбор - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100