Читать онлайн Римский карнавал, автора - Холт Виктория, Раздел - Лукреция замужем в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Римский карнавал - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Римский карнавал - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Римский карнавал - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Римский карнавал

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Лукреция замужем

Недели, последовавшие после свадьбы, Лукреция вспоминала с удовольствием! Она совсем мало виделась с мужем, зато ее братья всегда были рядом. Между ними вспыхнула старая вражда, и хотя Лукреция понимала, насколько нынешнее соперничество опаснее, чем в годы детства, она не могла удержаться от того, чтобы не подогревать его.
Ситуация сложилась вполне обычная — жених и невеста равнодушны друг к другу, а ее братья важничают перед ней, словно пытаясь ухаживать за собственной сестрой, и каждый старается убедить ее, что он лучше другого.
Братья и днем и ночью чувствовали себя в комнате Лукреции как в своей собственной. Каждый планировал спектакли, в которых отводил себе ведущую роль, сестре досталась роль почетной гостьи.
Адриана стала возражать, но Джованни не обращал на нее никакого внимания, а глаза Чезаре заблестели от гнева.
— Дерзость этой женщины просто выводит из себя! — кричал он, в его словах слышалась угроза.
Джулия увещевала Лукрецию:
— Твои братья навещают тебя, как будто ты для них больше чем сестра. Такое поведение кажется странным, — заявила она.
— Ты не понимаешь, — объясняла девочка, — мы вместе росли.
— Братья и сестры часто растут вместе.
— Наше детство не было похоже на детство других детей. Мы чувствовали, что нас окружает какая-то тайна. Мы жили в доме матери, но не знали, кто наш отец. Мы любили друг друга, мы нуждались друг в друге, а потом нас надолго разлучили. Вот почему нас связывает более сильное чувство, чем другие семьи.
— Я бы скорее предпочла, чтобы ты завела любовника.
Лукреция добродушно улыбнулась; она была слишком незлобивой, чтобы сказать Джулии, что понимает причину ее заинтересованности в этом — папа по-прежнему обожал ее, она оставалась его возлюбленной, но все любовницы и любовники членов семьи Борджиа должны были испытывать чувство ревности к самим членам этого семейства. Джулия считала, что теперь, когда Чезаре и Джованни в Риме, любовь Александра к ним и к дочери превосходила силу страсти к ней самой, и она дружески ревновала девушку.
Лукреция очень привязалась к Джулии и понимала ее чувства, но никто не сумеет разорвать узы, связывающие ее с братьями.
Незаметно проходили недели. Она присутствовала на рыцарском турнире с участием Джованни, а вскоре Чезаре там же устроил бой быков, выступая в качестве отважного матадора. Он привлек на свое представление толпы зрителей, и на почетном месте среди них сидела Лукреция, трепетавшая каждый раз, когда ее брат находился на волоске от смерти, и замиравшая от восторга, когда видела его триумф.
Никогда в жизни не забудет она тот момент, когда в ужасе увидела атакующего быка и услышала вздох толпы; она почти потеряла сознание от страха, на мгновение представив мир без Чезаре. Но ее брат вышел победителем. Легко, словно танцор, он отступил в сторону, и разъяренный бык промчался мимо. Как прекрасен был Чезаре! Как изящен! Он словно исполнял старинный танец farraca, в котором изображается игра человека с быком, — так непринужденно он выглядел. Позже, сама танцуя farraca или наблюдая за исполнением этого танца другими, она всегда вспоминала эти мгновения страха и восторга; она навсегда сохранила в памяти палящее солнце на Кампо ли Фьоре и сознание того, что для нее Чезаре — самый главный человек во всем мире.
Она оставалась внешней спокойной, не переставая все время молить:
— Мадонна, сохрани ему жизнь. Пресвятая Богородица, не дай нас разлучить.
Ее молитвы были услышаны. Он убил быка и подошел к сестре, чтобы все собравшиеся узнали, что свою победу он посвящает ей.
Она взяла его руку и поцеловала ее, глаза ее утратили свойственное им мягкое выражение, когда она подняла их на брата. Никогда прежде не видела она его таким счастливым, как в тот миг. Он забыл, что он — архиепископ, а Джованни — герцог, позабыл все свои обиды. Толпа приветствовала их, а Лукреция говорила ему, как сильно и глубоко любит она его.
Лукреция собиралась устроить бал в честь отважного матадора.
— А как насчет героя рыцарского турнира? — поинтересовался Джованни.
— Ив честь него тоже, — мягко произнесла Лукреция.
Она хотела видеть их вместе. Когда она видела соперничество братьев между собой, она чувствовала, что возвращается в детство.
Так и на балу — если Лукреция танцевала с Джованни, то Чезаре с хмурым видом смотрел на них; если танцевала с Чезаре, Джованни бросал на нее ревнивые взгляды. На подобных балах часто присутствовал папа, и наблюдавшие за ним удивлялись, что святой отец может с улыбкой смотреть на то, как его сыновья и дочь исполняют странно-эротические испанские танцы, что он может спокойно взирать на братьев, охваченных страстью и ревностью, и на сестру, которая находит в этом удовольствие.
Лукрецию часто видели едущей верхом в компании братьев в Монте Марио, куда все направлялись посмотреть на состязания соколов, молодые люди смеялись, заключали пари, которая из птиц станет победительницей в состязании.
Что же касается Джованни Сфорца, то он, всеми позабытый, жил в этом странном доме. Он не стал мужем девочки. При мысли о подобных вещах его пробирала дрожь. Его не особенно интересовали такие удовольствия, он удовлетворял свои потребности, время от времени навещая куртизанок. Но бывали моменты, когда ему надоедало постоянное присутствие невыносимых молодых людей, и как-то он осмелился высказать свое недовольство жене. Она только что вернулась с прогулки, на которую ездила вместе с братьями, и когда она направилась в свою комнату, Джованни Сфорца пошел следом; жестом он велел слугам оставить его наедине с женой. Они подчинились приказанию.
Лукреция несмело улыбнулась мужу. Испытывая желание со всеми жить в мире, она всегда вела себя с мужем вежливо.
Сфорца обратился к ней со словами:
— Странную жизнь ты ведешь. Ты не расстаешься со своими братьями — один из них всегда рядом с тобой.
— Что же тут странного? — спросила она. — Ведь это мои братья.
— О твоем поведении говорит весь Рим. Глаза юной супруги расширились от удивления.
— Ты понимаешь, что о тебе говорят?
— Я ни разу не слышала.
— Однажды ты в самом деле станешь моей женой, — сказал Сфорца. — Я считаю своим долгом напомнить тебе, что этот день наступит. И прошу тебя реже встречаться со своими братьями.
— Они никогда не согласятся, — ответила Лукреция. — Если бы я и хотела этого.
Из-за двери послышался смех, и в комнату вошли оба брата. Они стали рядом, расставив ноги, но не их очевидная сила и мощь вызвали чувство тревоги у Сфорца. Он ощущал, что есть что-то неуловимое, чего он должен бояться, и любой человек, сделавший этих юнцов своими врагами, будет жить в вечном страхе за свою жизнь.
Они не произнесли ни одного ругательства, и Джованни подумал, что было бы лучше, если бы они дали волю своему гневу. Оба брата улыбались.
— Этот человек женился на нашей сестре… До меня дошли слухи, что он против нашего присутствия в ее доме, — сказал Джованни и коснулся рукой меча.
— Ему следует вырвать язык за такое чудовищное предложение, — медленно проговорил Чезаре.
— И непременно дождется этого, — добавил первый, наполовину вынув меч из ножен и опустив его обратно. — И кто же он такой?
— Слышал я, что он незаконный сын тирана из Пизаро.
— А Пизаро — где это?
— Небольшой городишко на побережье Адриатики.
— Нищий… или чуть богаче, да? Я помню, что он явился на собственную свадьбу, напялив на себя взятые напрокат драгоценности.
— Что мы с ним сделаем, если он станет проявлять дерзость?
Джованни Борджиа мягко улыбнулся:
— Он не станет плохо себя вести, брат мой. Он, может быть, нищий; в том, что он ублюдок, сомневаться не приходится, но он не такой уж дурак.
После чего они засмеялись и направились к двери.
Лукреция и Сфорца слышали, как они смеются, шумно удаляясь. Девочка подбежала к окну. Странное зрелище — видеть братьев, идущих рядом, словно они друзья.
Сфорца так и остался стоять на том самом месте, где застали его братья. Пока они разговаривали, он просто не мог пошевелиться, так было сильно ощущение охватившей его тревоги.
Лукреция отвернулась от окна и теперь смотрела на мужа. Ее глаза светились сочувствием — сочувствием к нему. Впервые с тех пор, как она увидела его, у Лукреции в душе шевельнулось какое-то чувство к нему, так же как у него — к ней.
Он догадался, что она слишком хорошо понимает, какое недоброе начало таится в ее братьях.


Выйдя из дома Лукреции, братья знали, что она наблюдает за ними из окна.
— Мы заставим этого глупца дважды подумать, прежде чем он станет говорить о нас с таким неуважением, — сказал Чезаре.
— Ты заметил, как он струсил? — с улыбкой произнес Джованни. — Говорю тебе, что я едва удержался, чтобы не вынуть меч и не проучить этого наглеца.
— Ты проявил большую выдержку.
— Ты тоже.
Джованни искоса взглянул на Чезаре. Потом сказал:
— На нас странно поглядывают, ты не замечаешь?
— Мы редко появляемся, идя вот так дружески вместе. Потому и смотрят.
— Прежде чем ты снова начнешь ругать меня, позволь сказать мне следующее: бывают моменты, когда мы должны держаться друг друга. Иногда все Борджиа вынуждены так поступать. Ты ненавидишь меня за то, что я любимец отца, что я герцог и что у меня есть невеста. Невеста далеко не красавица, если это может тебя в какой-то мере утешить. У нее длинное лошадиное лицо. Ты стал бы за ней ухаживать не больше, чем я.
— Я бы согласился взять ее и титул герцога в обмен на мой сан архиепископа.
— Конечно, конечно, Чезаре, ты бы согласился. Но я оставлю и ее, и герцогство себе. Я не хочу быть архиепископом, даже если в будущем меня ждет папский трон.
— У нашего отца еще долгая жизнь впереди.
— Я молю об этом небеса. Но быть архиепископом… Нет, не смотри так сердито . Архиепископом!.. Давай останемся друзьями хоть на час. У нас общие враги. Давай подумаем о них и решим, что с ними делать?
— И эти враги?
— Проклятые Фарнезе. Эта женщина, Джулия Фарнезе, заявляет, что она имеет все права на нашего отца. Мы позволим ей так вести себя?
— Согласен с тобой, брат, что неплохо положить этому конец.
— Тогда, мой дорогой архиепископ, давай теперь вместе подумаем, как нам поступить с этой особой.
— Как же?
— Она всего лишь женщина, и есть еще другие женщины. У меня в услужении есть одна монашенка из Валенсии. Она хороша собой, обладает очарованием монашки. Она доставила мне огромное удовольствие. Я полагаю определить ее в служанки к отцу. У меня также есть мавританская рабыня, смуглая красавица. Они составят подходящую пару — монашка и рабыня; одна — сама сдержанность, другая ненасытна в страсти. Мы пойдем к отцу, ты и я, и я расскажу ему о достоинствах обеих. Он захочет убедиться… И кто знает, убеждаясь, он может забыть Джулию. По крайней мере, не она одна будет развлекать и ублажать его в часы досуга. Как раз их будет столько, сколько безопасно иметь; когда же только одна — и крайне редко еще одна — тогда впереди поджидает опасность.
— Давай зайдем к нему прямо сейчас, расскажем о твоих монашке и невольнице. Во всяком случае, он наверняка захочет их увидеть, чтобы убедиться в правдивости твоих слов, и если они окажутся именно такими, как ты говорил, может случиться, что Фарнезе потеряет свое влияние на святого отца.
Молодые люди пересекли площадь и направились к Ватикану, в то время как множество глаз провожали их, дивясь их новой дружбе.


В народе говорят, что одна свадьба порождает другую, на этот раз так оно и оказалось. Джованни должен был жениться в Испании; Чезаре стал священнослужителем и не мог иметь жену; Лукреция вышла замуж за Джованни; теперь пришел черед маленького Гоффредо.
Ваноцца, счастливо живущая со своим мужем, просто голову потеряла от радости. Ее дети часто навещали ее, и ничто не доставляло ей такого удовольствия, как вечеринки для узкого круга друзей, чтобы развлечь их. Большей частью она говорила о своих детях: мой сын — архиепископ, мой сын — герцог, моя дочь — графиня Пезарская. А теперь она с такой же гордостью сможет говорить о Гоффредо. Он станет герцогом или князем, и это произойдет совсем скоро, раз папа собирается устроить ему выгодную партию.
Совершенно очевидно, думала Ваноцца, что Александр больше не сомневается, что Гоффредо его сын. Она ошиблась Александра по-прежнему мучили сомнения. Но он считал, что чем больше Борджиа устроят удачных браков для своих детей, тем выгоднее это всем Борджиа; он лишь сожалел, что у него не дюжина сыновей; вот почему было целесообразно отбросить сомнения и, по крайней мере для света, признать Гоффредо своим сыном.
А тут как раз представился подходящий случай устроить новую свадьбу. Ферранте, король Неаполитанский, с интересом наблюдал за растущей дружбой между Ватиканом и миланскими Сфорца.
Александр, по натуре очень чувствительный, был тонким дипломатом. Он предпочитал поддерживать дружеские отношения между враждующими домами Милана и Неаполя. Более того, Испания всегда относилась с большой симпатией к неаполитанскому правящему дому, который имел испанские корни и поддерживал при дворе испанскую моду.
Ферранте был в курсе устремлений папы и послал своего сына Федерико в Рим к Александру с рядом предложений.
У старшего сына Ферранте Альфонсо, который должен будет унаследовать неаполитанский трон, была незаконная дочь Санчия, и предложение короля заключалось в том, чтобы Санчия стала невестой Гоффредо, младшего сына святого отца. Разница в возрасте не являлась помехой, хотя Гоффредо исполнилось всего одиннадцать лет, а Санчии — шестнадцать. То, что она была незаконнорожденной, не имело никакого значения, поскольку в Италии пятнадцатого века это не считалось позорным, хотя, конечно, законные дети имели преимущества. Но ведь и сам Гоффредо был незаконнорожденным, так что со всех сторон брак казался выгодным.
Маленький Гоффредо был в восторге. Едва услышав новость, он поспешил к Лукреции поделиться радостью.
— Я тоже, сестра, я тоже скоро буду женат. Разве это не великая новость? Я поеду в Неаполь и женюсь на принцессе.
Лукреция обняла его и пожелала счастья, маленький мальчик побежал по комнате, потом закружился в танце с воображаемой невестой, словно участвуя в церемонии, которую он наблюдал на свадьбе своей сестры.
К Лукреции зашли Чезаре и Джованни, и мальчик подбежал к ним, чтобы сообщить новость. Девушка знала, что братья уже обо всем слышали. Она поняла это по мрачному лицу Чезаре. Ему снова напоминали о том, что он единственный, кто остался неженат.
— Какой жених из тебя получится! — воскликнул Джованни. — Одиннадцатилетний жених шестнадцатилетней невесты, которая, если верить слухам… впрочем, неважно. Твоя Санчия — красавица, она необыкновенно красива, братец, так что если кто увидит ее, никогда не сможет забыть. И что бы она ни сделала, ей простят все.
Гоффредо принялся расхаживать по комнате на носочках, чтобы казаться выше ростом. Неожиданно он остановился, в глазах его застыл вопрос; потом он посмотрел на Чезаре.
— Все довольны, — сказал мальчик, — кроме его светлости брата.
— Ты знаешь, почему он недоволен? — спросил Джованни. — Потому что как служитель церкви он не может иметь невесту и жениться.
Мальчик задумался и шагнул к Чезаре.
— Если вы хотите иметь невесту, — сказал он, — я отдам вам свою. Мне не доставит никакого удовольствия обладать ею, если это доставит вам огорчение.
Чезаре смотрел на Гоффредо ярко блестящими глазами. До этого момента он не знал, как сильно мальчик восхищается им. Стоявший перед ними малыш ясно давал понять, что считает Чезаре самым чудесным человеком в мире. И, видя Лукрецию и своего младшего брата, искренне восхищавшихся им, Чезаре почувствовал себя счастливым.
Он не обращал внимания на насмешки Джованни. Он торжествовал свою победу в их соперничестве, потому что решил, что однажды Джованни заплатит за каждое оскорбление, равно как и любой мужчина и любая женщина.
— Ты хороший мальчик, Гоффредо, — сказал он.
— Чезаре, ты веришь, что я твой настоящий брат, да?
Чезаре обнял мальчика и уверил его, что, конечно же, верит. Лукреция, наблюдавшая за братом, видела, как с его лица улетучились злоба и суровость. Когда он такой, думала она, он бесспорно самый красивый юноша на свете.
Лукреция страстно желала мира между братьями. Сейчас они были все вместе, и Чезаре восхитили безыскусные слова мальчика. Если только Джованни присоединится к их счастливому кружку, они смогут покончить с соперничеством и будут жить, как она мечтает, в полном согласии друг с другом.
— Я сыграю свадебные песни на своей лютне, и мы все вместе споем, — предложила она. — Представим себе, что мы на свадьбе Гоффредо.
Она хлопнула в ладоши, и раб принес ей лютню, после чего она уселась на подушки. Волосы падали ей на плечи. Ее пальцы коснулись лютни, и Лукреция запела.
Гоффредо встал позади нее и, положив руки ей на плечи, подпевал.
Братья смотрели на них, слушая песню. На короткое время между ними воцарился мир.


По случаю официальной помолвки Гоффредо и Санчии Арагонской в Ватикане царило невероятное веселье. Гости, в том числе Федерико, князь Арматурский и дядя невесты, собрались в апартаментах папы. Событие отпраздновали в присутствии Александра с соблюдением всех свадебных обрядов.
Все много смеялись, потому что маленький Гоффредо выглядел ужасно нелепо радом с князем, который занял место невесты. Скоро посыпались скабрезные замечания, присутствовавших не сдерживало то, что радом сидит папа — он смеялся шуткам сильнее и искреннее, чем другие, и даже иногда прибавлял кое-что сам.
Ничего больше Александр так не любил, как то, что он называл хорошей шуткой, но под словом» хорошая» он подразумевал «непристойная». Федерико, видя, что он оказался в центре внимания и что все шутки метят в него, выказал актерские способности — стал развлекать компанию, изображая отчаянно кокетничавшую невесту, хлопал ресницами и делал непристойные жесты, и все веселье в Ватикане больше походило на маскарад, чем на торжественную церемонию.
Федерико продолжал разыгрывать свою роль на празднествах и балах, которые последовали за обручением. Казалось, от этой шутки никто никогда не устанет. Стало еще веселее, когда одному из свиты Федерико удалось выбрать удобный момент и шепнуть папе, что он получил бы большее удовольствие, если бы видел Санчию.
— Как это? — Я слышал, что она красавица.
— Она настолько красива, святейшество, что другие кажутся радом с ней некрасивыми. Но наш князь ведет себя как застенчивая девственница. Никакой застенчивости нет в мадонне Санчии… и никакой девственности. У нее тьма любовников.
Глаза папы блеснули.
— Это делает шутку еще забавнее, — сказал он. Он позвал к себе Чезаре и Джованни. — Вы слышали, сыновья мои? Вы слышали, что говорят о нашей скромнице-невесте?
Братья от души посмеялись над шуткой.
— Очень жаль, что Гоффредо едет в Неаполь, а не Санчия предстанет перед нами здесь.
— Ну а если вы приударите за ней, бедняжке Гоффредо мало что останется, дети мои.
— Мы станем соперниками, ухаживая за дамой, — пошутил Чезаре.
— Вот уж действительно интересно получается! — сказал папа. — А может, она такая любезная, что согласится быть женой трех братьев?
— И возможно, еще и их отца, — добавил Джованни.
Эти слова невероятно рассмешили Александра, и его глаза с любовью обратились на Джованни.
Чезаре решил, что если когда-нибудь Санчия приедет в Рим, она станет его любовницей раньше, чем брата.
Глаза его превратились в щелки, и он резко произнес:
— Значит, Гоффредо должен жениться. Сам я вынужден отказаться от подобного удовольствия. Странно, что Гоффредо станет женатым раньше тебя, брат.
Глаза Джованни блеснули гневом. Он мгновенно понял, что имел в виду Чезаре.
Александр опечалился. Он повернулся к сыну:
— Увы, — сказал он, — вскоре ты должен возвращаться в Испанию, чтобы жениться, мой дорогой мальчик.
— Моя женитьба подождет, — угрюмо ответил Джованни.
— Нет, сын мой, время не ждет. Я буду рад услышать, что твоя жена — мать здорового мальчика.
— В свое время… В свое время, — кратко сказал Джованни.
Но Чезаре улыбался. Александр поджал губы так, что они превратились в узкую полоску. Когда дело касалось честолюбия папы, он умея быть твердым, и так же, как Чезаре принужден служить церкви, так и Джованни против собственной воли поедет к своей испанской жене.
Это показалось Чезаре даже более приятной шуткой, нежели пародия Федерико на Санчию. Когда-то он стремился оказаться на месте Джованни, чтобы поехать в Испанию, стать герцогом и получить различные милости; его заставили забыть мечтания и стать священником. Теперь Джованни больше всего на свете хочет остаться в Риме, но его принудят уехать, это так же очевидно, как то, что Чезаре заставили принять сан.
Он невольно улыбнулся, видя нахмуренные лица отца и брата.


Джованни был зол. Жизнь в Риме больше импонировала ему, чем образ жизни испанцев. В Испании знать была скована рамками этикета;
Джованни совсем не тянуло ухаживать за бледнолицей невестой Марией Энрике, которая досталась ему от покойного брата. Правда, Мария приходилась кузиной испанскому королю, и этот брак даст ее мужу возможность породниться с испанским королевским домом и получить поддержку и защиту самого короля. Но какое дело до всего этого Джованни? Он хочет остаться в Риме, который считал своим домом.
Он предпочитал, чтобы его считали законным сыном папы, чем после женитьбы стать кузеном короля Испании. Джованни очень тосковал по родине вдали от нее. Он представлял, как едет верхом по улицам Рима, и хотя на многие вещи смотрел не без цинизма, слезы наворачивались ему на глаза, когда вспоминал о Порта дель Пополо или Пьяцца Венеция во время карнавальной недели. В Испании не было ничего подобного — по сравнению с живыми, веселыми итальянцами испанцы казались людьми меланхоличными.
Он испытывал громадное наслаждение и печаль, вспоминая о толпах народа, сходившихся на Пьяцца дель Пополо посмотреть состязания коней без всадников. Как он любил эти соревнования, как кричал от радости, видя, что коней выпустили на арену, к каждому привязаны куски металла, чтобы создать шум, пугающий животных и понуждающих их все быстрее скакать галопом; еще сильнее подгоняло коней адское изобретение — шпоры, сделанные в форме груши, тяжелые, прикрепленные между холкой и лопатками, более тяжелый конец которых имел сеть острых шипов, причинявших животным при малейшем движении боль. Обезумевшие лошади, мчащиеся по арене, представляли собой незабываемое зрелище, которое никак нельзя было пропустить. Ему очень хотелось прогуляться по Виа Фунари, где жили веревочники, по Виа Канестрари, где жили корзинщики, по Виа деи Серпенти; он мечтал взглянуть на Капитолий и вспомнить о героях Рима, которых увенчали там славой, увидеть скалу, с которой сбрасывали осужденных; посмеяться над старой пословицей, что слава — не больше чем краткий путь к бесчестью, и ответить, что это так, но только не для Борджиа, не для сына папы!
Все это называлось Римом, городом, в котором он вырос. Каким же несчастным он чувствовал себя, когда его отсылали отсюда!
Джованни горел желанием отложить отъезд. Он безудержно предался удовольствиям. Он бродил по улицам с компанией близких друзей, и не было ни одного человека — будь то женщина или мужчина — который остался бы в безопасности, если вдруг привлек внимание Джованни.
Он посещал самых скандальных известных куртизанок. Посещал район Понте в их сопровождении. Ему нравились куртизанки; они были многоопытны, как и он; но он не оставался равнодушен и к молоденьким девушкам. Самым же любимым его занятием было соблазнять или брать силой невест перед свадьбой. Он понимал, что никогда не станет хорошим воином, и инстинкт подсказывал ему, что Чезаре, сам далеко не трус, знает, что в характере брата есть подобная черта, и негодует по поводу несправедливости, заставившей его стать священнослужителем, а Джованни — солдатом.
Всеми силами Джованни старался скрывать свою слабость, а как же можно сделать это лучше, чем проявить жестокость по отношению к тем, кто не может дать такой же ответ? Если он насильно увезет невесту накануне ее свадьбы, кто осмелится пожаловаться на любимого сына папы? Подобные приключения помогали забыть свое чувство неполноценности и, он чувствовал, создавали у жителей города представление о нем как об искателе приключений.
Среди его приятелей был один, который вызывал у Джованни особый восторг. Это был турецкий принц, которого папа держал в Риме как заложника. У Джема была необычная внешность; его азиатские манеры забавляли Джованни; он носил живописный турецкий костюм; из всей компании он был самым хитрым и расчетливо жестоким.
Джованни подружился с Джемом, их часто видели в городе вместе. Джованни появлялся в турецком костюме, который очень шел ему, а темноглазый Джем только подчеркивал красоту золотоволосого юноши.
Они вместе находились в свите Александра, посещавшего церкви. Люди удивлялись двум знатным господам, одетым в тюрбаны и яркие восточные костюмы, верхом на лошадях одной масти.
Больше всего ужасало людей, что Джованни находился в обществе турка, ведь турок — неверный; но Джованни настоял, чтобы его друг сопровождал его в церковь, а того только забавляли испуганные взгляды людей, когда он медленно шел мимо, и все знали, что скрывается за ленивой походкой восточного принца. Он переводил взгляд на красавца-герцога, проницательным взглядом смотревшего на толпу в поисках самых прекрасных молодых женщин, запоминая, где их можно найти, и показывая глазами на них Джему, которому вменялось в обязанность обдумать похождения следующей ночи.
В этом азиате, который умел устраивать странные оргии, отличавшиеся расчетливой жестокостью и невероятным эротизмом, Джованни нашел подлинного товарища.
Это была вторая причина, по которой он не хотел покидать Рим.
Александр слышал жалобы на сына, знал, что людей приводит в замешательство появление Джованни в турецком костюме, но он только качал головой и снисходительно улыбался.
— Он еще так молод, ему просто не дает покоя энергия и веселый нрав.
Александр с такой же неохотой отпускал сына в Испанию, с какой его любимому Джованни не хотелось ехать туда.
Лукреция сидела вместе с Джулией, перед ней лежала вышивка, и девушка улыбалась, глядя на нее. Она любила вышивать золотом, алыми и голубыми нитками по шелку. Склонившись над работой, она выглядит, думала Джулия, словно невинное дитя. А Джулия испытывала за вышиванием некоторое нетерпение. Теперь Лукреция была замужем, и хотя свадьба была только формальной, она не имела права выглядеть таким ребенком.
Лукреция, размышляла Джулия, совсем непохожа на всех нас. Она сама по себе. Она напоминает своего отца, хотя ей еще не хватает его мудрости и знания жизни; она точно так же, как он, отворачивалась от всего неприятного и отказывалась верить в то, что оно существует; помимо этого, она обладала терпением. Я не сомневаюсь, что она извиняет жестокость людей, словно понимая, что заставляет поступать их жестоко. Это одна из ее странностей, потому что сама Лукреция никогда не бывает жестокой.
В то же время Лукреция тревожилась, находясь в компании с Джулией. Она знала, что подруга ненавидит Чезаре и Джованни; в их присутствии она всегда чувствовала себя неловко, а теперь поняла, что они хотят вытеснить ее с ее позиций. Как женщина она была для них недосягаема. Ведь она была любовницей их отца, связь между Джулией и папой оказалась на редкость прочной, он относился к ней не так, как к своим мимолетным увлечениям. Именно поэтому его сыновья, испытывая к ней сексуальное влечение, какое в них вызывала любая красивая женщина, вынуждены были уважать ее. Их самолюбие задевало то, что в доме оказался посторонний человек, который мешал делать им все, что они пожелают, этим отчасти объяснялось высокомерие, с которым они вели себя по отношению к Джулии. Над братьями возвышался папа, — он был источником всех милостей; и хотя он казался самым снисходительным отцом, самым щедрым дарителем, между ними существовала некая граница, которую они не осмеливались преступить.
Именно такая ситуация складывалась в отношении Джулии, и им ничего не оставалось делать, как презирать ее. Постепенно они рискнули ослабить или, в случае большой удачи, свести на нет ее влияние.
Она знала, что они разыскивают самых красивых девушек в городе и отводят их к Александру (тот никогда не интересовался молодыми приятелями своих сыновей). Папу очень привлекла некая испанская монахиня, которую как-то привел в своей свите Джованни, в результате чего святой отец стал так занят, что ему некогда было видеться с Джулией в течение нескольких дней.
Джулия кипела от гнева, она знала, кого винить.
Ей, такой порывистой, хотелось ворваться в апартаменты Александра и рассказать о кознях Джованни, но так поступать было бы глупо. Как бы ни любил он свою юную красавицу, действительно стараясь ни в чем не отказывать ей, как и всякой хорошенькой молоденькой девушке, все же был единственный человек, о котором папа заботился и думал больше, — его милый Джованни.
И если испанская монашка оказалась в самом деле такой прелестной, он должен чувствовать еще большее нетерпение и останется недоволен, если Джулия начнет ругать Джованни. Вероятно, Александр разных женщин любил по-разному, но его любовь к детям оставалась неизменной.
Глядя на прелестное юное личико, склонившееся над вышивкой. Джулия хитро начала:
— Лукреция, меня беспокоит Джованни. Лукреция широко открыла свои невинные глаза от изумления.
— Тебя беспокоит Джованни? Я полагала, ты недолюбливаешь его.
Джулия улыбнулась.
— Мы подтруниваем друг над другом… как и подобает брату с сестрой. Не могу сказать, что люблю его так же, как ты. Я никогда так слепо не обожала своего брата.
— Думаю, ты очень привязана к своему брату Алессандро.
Джулия кивнула. Это правда. Она до того любила брата, что решила раздобыть для него кардинальскую шапочку. Но ее любовь совсем не походила на ту страстную привязанность, которая, казалось, существовала между братьями и сестрой Борджиа.
— Ну, конечно, я его достаточно сильно люблю, но сейчас речь идет о Джованни. Про него ходит много сплетен.
— Люди всегда много сплетничают, — безразлично проговорила Лукреция, берясь за иголку.
— Это так, но сейчас тот момент, когда слухи могут очень повредить твоему брату.
Лукреция подняла голову, отвлекаясь от работы.
— В отношении его женитьбы, — нетерпеливо продолжала Джулия. — Мне говорили недавно приехавшие из Испании друзья, что двору известно о диком поведении Джованни, его дружбе с Джемом и как они проводят время. В тех кругах, мнение которых может очень повредить твоему брату, высказывается недовольство.
— Ты говорила об этом с моим отцом? Джулия улыбнулась.
— Если он узнает это от меня, то решит, что я просто ревную его к сыну. Он знает, что я в курсе их отношений между собой.
— Но ведь он должен знать, — сказала Лукреция.
Джулия была довольна. Как же легко увлечь подругу в разговоре, ведя ее прямо туда, куда нужно.
— Конечно, должен. — Джулия посмотрела в окно, чтобы скрыть хитрую улыбку, игравшую на губах. — Если об этом расскажешь ему ты, новость покажется ему важной.
Лукреция поднялась.
— Тогда я пойду скажу ему. Я сразу же сделаю это. Он очень расстроится, если что-нибудь помешает свадьбе Джованни.
— Ты умница. Мне сообщили надежные люди, что его будущий тесть рассматривает возможность аннулировать помолвку и что если Джованни не женится в ближайшие несколько месяцев, его невесте найдут другого мужа.
— Я сейчас же пойду к отцу, — сказала Лукреция. — Он должен знать об этом. Джулия пошла за ней.
— Я составлю тебе компанию, и если его святейшество позволит, останусь.


Александр плакал, обнимая своего сына.
— Отец, — молил Джованни, — если ты любишь меня, как говоришь, как же ты можешь перенести мой отъезд?
— Я так люблю тебя, сын мой, что могу отпустить тебя.
— Нельзя ли устроить более выгодную женитьбу мне здесь, в Риме?
— Нет, сын. Мы должны думать о будущем. Не забывай, что ты герцог Гандии и что, когда ты женишься, за тобой будет стоять сила и мощь Испании. Нельзя недооценивать важность этой связи с испанским королевским домом.
Джованни тяжело вздохнул, Александр обнял его за плечи.
— Пойдем, посмотришь, какие я приготовил подарки тебе и твоей испанской невесте.
Почти без интереса смотрел Джованни на меха и драгоценности, на украшенный прекрасными рисунками сундук. Последние недели лучшие ювелиры были заняты покупкой лучших камней, потом оправили их в золото и серебро, создавая изысканные узоры. Александр откинул крышку сундука и показал сыну соболей, горностаев и ожерелья из рубинов и жемчуга, стараясь внушить Джованни желание стать их обладателем.
— Видишь, сын, ты отправишься в Испанию в полном блеске. Разве это не восхищает тебя? Юноша неохотно подтвердил, что восхищает.
— Но, — добавил он, — мне все равно не хочется уезжать.
Папа обнял его.
— Не сомневайся, мой дорогой, ты не хочешь ехать так же сильно, как я хочу, чтобы ты остался. — Александр придвинулся к сыну. — Женись на Марии, сказал он, — подари ей сына. Обзаведись наследником… А там почему бы тебе не вернуться в Рим? Никто не станет ругать тебя за это, если ты выполнил свой долг. Джованни улыбнулся.
— Я выполню его, отец.
— И помни: пока находишься в Испании, веди себя как испанец.
— Они такие чопорные.
— Только в торжественных случаях. Я ни о чем больше тебя не прошу, только об этом, мой дорогой мальчик: женись, заведи наследника и веди себя так, чтобы не обидеть испанский двор. А в остальном… делай, как знаешь. Наслаждайся жизнью. Я хочу видеть тебя счастливым.
Джованни поцеловал отцовскую руку и пошел к ожидавшему его Джему.
Они отправились в город искать приключений, еще более веселые, чем обычно, еще более безрассудные. Джованни чувствовал, что должен извлечь максимум удовольствия за то немногое время, что ему осталось провести в Риме.
Когда сын вышел из комнаты, папа послал за двоими — за Гине Фирой и Моссеном Пертузой.
— Вы готовитесь к отъезду? — поинтересовался он.
— Мы готовы отправиться в Испанию в любой момент, как только получим распоряжение, ваше высокопреосвященство, — ответил Гине Фира.
— Отлично. Смотрите за сыном и сообщайте мне все, что с ним происходит, даже самые незначительные вещи, я хочу знать о нем все.
— Счастливы служить вашему святейшеству.
— Если я узнаю, что вы упустили хоть малейшую деталь, я отлучу вас от церкви, и вас будет ожидать вечное проклятие.
Оба побледнели. Потом рухнули на колени и стали клясться, что сделают все, что в их силах, и станут сообщать малейшие подробности о жизни герцога Гандийского, что у них нет более сильного желания, чем служить его святейшеству.


Лукреция ездила на Монте Марио смотреть на соколов. Когда она вернулась во дворец, раб пришел сказать ей, что ее искала мадонна Адриана.
Девушка прошла в комнату, где застала чем-то встревоженную Адриану.
— Святой отец хочет тебя видеть, — сказала та. — У него есть новости.
Глаза Лукреции расширились, губы разомкнулись, что было явным свидетельством волнения и делало ее больше похожей на десятилетнюю девочку.
— Плохие? — воскликнула она и в ее глазах промелькнул страх.
— Новости из Испании, — ответила Адриана. — Это все, что я знаю.
Новости из Испании должны касаться Джованни. Действительно, за последние несколько месяцев никто не мог забыть о нем. Мысли Александра постоянно были заняты Джованни.
Когда из Испании приходили плохие новости, он запирался в комнате и плакал. Несчастным он оставался в течение примерно дня — для него это достаточно долгое время пребывания в печали, после чего он веселел и говорил:
— Нельзя верить всему, что слышишь. Такой блестящий кавалер, естественно, имеет врагов.
Новости всегда приходили плохие, так что Лукреция пугалась, когда слышала о необходимости идти к отцу.
Она все же сказала:
— Я не стану медлить и пойду к отцу сейчас же.
— Конечно, он с нетерпением ждет тебя, — согласилась Адриана.
Лукреция отправилась в свои апартаменты, Джулия шла следом. Джулия была довольна — она снова обрела прежнюю власть над Александром. Она поняла, что нужно просто переждать недолгое увлечение папы испанской монашкой или мавританской рабыней; подобные желания проходят. Лукреция рассказала подруге об отношении ее матери к мимолетным увлечениям Александра; Ваноцца снисходительно смеялась над ними, а он всегда любил ее и заботился о ней; он дал ей двух мужей, к Канале относились как к члену семьи; даже Чезаре питал к нему некоторое уважение из любви к матери. И только посмотри, как папа любит детей Ваноцци, показывая свою привязанность к ним и проявляя такую заботу, что она просто не могла быть больше, если бы он женился на Ваноцце, а дети стали бы законными отпрысками супругов.
Лукреция была права; и Джулия решила, что к Лауре, ее маленькой дочке, папа тоже должен относиться с такой же любовной заботой. Александр бесспорно обожал малютку и в знак любви к ее матери обещал возложить на голову Алессандро Фарнезе кардинальскую шапку.
Семейство Джулии не успевало повторять, как все они восхищаются ею и как от нее зависят.
Сейчас Джулии очень хотелось знать, что за новости папа желает сообщить своей дочери. Раньше бы ее задело, что он не сообщил ей новости первой, теперь же она приспособилась и научилась скрывать свое недовольство.
— Отец ждет меня, — сказала Лукреция подруге, когда раб помог ей снять костюм для верховой езды.
— Меня волнует, какие новые неприятности произошли, — сказала Джулия.
— Это необязательно могут быть неприятности, — возразила Лукреция. — Возможно, это приятные новости.
Джулия начала смеяться над подругой.
— Ты совсем не изменилась. Ты почти полгода назад вышла замуж, а все такая же, как тогда, когда мы познакомились.
Лукреция не слушала ее, она вспоминала о приготовлениях к отъезду Джованни. Она знала, как относился ее отец к сыну, знала, как много сделал он, чтобы убедить испанский двор, что его сын понравится королю. Знала и о епископе, под чьим присмотром находился Джованни, едва успев ступить на испанскую землю; знала о приказах, посылаемых Гине Фире и Пертузе. Бедняги, как могли они заставить Джованни подчиняться воле отца?
И бедный Джованни! Не выходить ночью. Не играть в кости. Довольствоваться обществом жены и спать с ней каждую ночь, пока не будет зачат ребенок. Носить перчатки, когда находишься у моря, поскольку соль портит руки, а в Испании знатный сеньор должен иметь белые руки.
Джованни, конечно, не слушался отца. Об этом писали в своих письмах Фира и Пертуза, эти письма повергали папу в мрачное настроение — временно, прежде чем он воспрянет духом и скажет, что, несмотря ни на какие слухи о сыне, его любимый мальчик сделает все, что хочет от него отец.
Приходили и мрачные письма от Джованни. Его свадьба состоялась в Барселоне, на ней присутствовали король и королева Испании, что являлось высочайшей честью и демонстрировало их отношение к Марии. Но, писал юноша, он не испытывал влечения к жене: она была скучна, лицо ее было слишком длинно, она вызывала в нем отвращение.
Лукреция старалась не вспоминать о том дне, когда пришло письмо от Фиры и Пертузы, сообщавших, что Джованни не хочет делить постель с женой и вместо того, чтобы спать с новобрачной, отправился в компании приятелей рыскать по городу в поисках молоденьких девушек, чтобы похитить их и изнасиловать.
Это было ужасно, потому что если Александр простит своего сына, то король Испании не сделает этого, а жена Джованни приходилась родственницей королю и принадлежала королевскому дому и, конечно, не должна испытывать подобного унижения.
Первый раз Александр обо всем этом написал сыну, внизу несколько строк приписал Чезаре — это он сделал с огромной радостью.
Лукрецию огорчало поведение Джованни. Она знала, что отца беспокоит положение дел, он волновался, и Лукреции, любившей отца всем сердцем, становилось больно при мысли о его переживаниях и тревогах.
Она плакала при нем, он обнимал ее и горячо целовал.
— Дорогая моя, — говорил он, — ты никогда не причинишь боль своему отцу, милая моя, милая моя девочка.
— Никогда, отец, — уверяла она его. — Я скорее умру, чем сделаю тебе больно.
Он прижимал ее к себе, называл самой любимой и говорил, что едва ли сможет прожить без нее хоть один день.
Но буря проносилась, и снова Александр становился веселым, его жизнерадостность брала верх, несмотря на то, что Джованни в своем письме отвечал, что отец своими упреками превратил его в самого несчастного человека на свете, никогда он так не страдал.
Александр плакал над письмом и упрекал самого себя.
Он прочитал письмо Лукреции, послав за дочерью сразу же, как получил его.
— Не могу понять, как ты можешь верить в те жуткие донесения, которые были написаны злобными людьми, теми, кому нет дела до истины…
— Вот видишь! — торжествующе вскричал Александр. — Мы не правильно судили о нем.
— Тогда выходит, что Фира и Пертуза лгали? — воскликнула Лукреция.
В обычно мягких серо-голубых глазах Лукреции появились искорки страха. Она испугалась за тех двоих, которые выполнили требования святого отца и кого теперь ожидало наказание, чтобы Александр смог доказать правоту Джованни.
Папа махнул рукой.
— Не имеет значения, — сказал он. Он не хотел обсуждать тот фалл, что два человека, которым он доверил сообщать всю правду, подвели его; он не хотел признавать, что знает лживость сына. Гораздо приятнее верить, что Джованни не лгал.
— Его брак более чем осуществился, — продолжал папа читать письмо. — Воистину так! Я знаю своего Джованни!
Он стал читать дальше:
— Если я и выходил вечером, отец мой, то только вместе со своим тестем, Энрико Энрике и друзьями Его Величества. Здесь принято перед сном прогуливаться по Барселоне.
Потом Александр стал расхаживать по комнате, говоря о Джованни, повторяя, что он знал — дети никогда не подведут его; но Лукреция видела его тревогу. И когда пришло очередное письмо, она испугалась, что в нем снова окажутся тревожные вести о брате.
Когда она увидела отца, то поняла, что опасалась напрасно; он обнял дочь и горячо поцеловал.
— Любимая моя дочь, — воскликнул папа, — в письме счастливая новость. Мы сегодня же вечером отпразднуем это событие, устроив банкет. Послушай, что я скажу тебе: твой брат скоро станет отцом. Что ты на это скажешь, Лукреция? Что теперь скажешь?
Она обвила руками шею отца:
— О, я так счастлива! Мне кажется, я просто не могу словами выразить свою радость.
— Я знал, что ты порадуешься за брата. Дай мне посмотреть на тебя. О, как сияют твои глаза! Как ты прекрасна, дочь моя! Я был уверен, что новость приведет тебя в восторг, именно поэтому я тебе первой рассказал о ней. Никому не говорил до тебя.
— Я очень рада за Джованни, — сказала Лукреция. — Представляю, как он радуется; рада и за ваше святейшество, потому что уверена, что вы чувствуете себя даже счастливее, чем Джованни.
— Так значит, моя маленькая дочка глубоко любит своего отца?
— Как же может быть иначе? — ответила девушка, словно удивляясь тому, что он спрашивает.
— Я полюбил тебя с первого дня, когда взял тебя на руки, малютку с красным личиком, с тех пор я всем сердцем люблю тебя. Моя Лукреция! Моя малышка, которая никогда не огорчала меня!
Она поцеловала его руку.
— Это так, отец, ты ведь хорошо знаешь меня.
Он обнял ее за плечи и повел к креслу.
— Теперь мы посмотрим, — произнес он, — как весь Рим будет радоваться этой новости. Ты и Джулия должны вместе подумать своими очаровательными головками, как устроить банкет, который превзошел бы все предыдущие.


Лукреция, возвращаясь к себе в комнату, улыбалась. Она очень удивилась, увидев там своего мужа.
— Ваша светлость? — обратилась она к нему. Он рассмеялся.
— Странно видеть меня здесь, я понимаю, — с усмешкой ответил он. — Но нечего удивляться, Лукреция, ведь ты моя жена.
Неожиданно ее охватил страх. Она никогда не видела Сфорца таким. В его глазах таилось что-то непонятное. Она ждала, полная тревоги.
— Ты была у его святейшества? — спросил он.
— Да.
— Я так и полагал. Твой сияющий вид говорит мне, да и сам я знаю, какие у вас с отцом отношения.
— С отцом?
— Весь Рим говорит, что он обожает тебя.
— Весь Рим знает, что он мой отец. Сфорца улыбнулся, но улыбка была немного отталкивающей; у Сфорца все было «немного».
— Весь Рим знает, что он твой отец, и именно потому эта привязанность… это чувство обожания… так странно, — возразил он.
Лукреция смотрела на него выжидающе, но он повернулся и направился к двери.
Чезаре приехал во дворец Санта Мария в Портико. Он находился в странном настроении, и Лукреция не могла понять, что кроется под этим. Он гневается? Скорее всего.
Джованни скоро должен стать законным отцом, а это как раз то, чего ему, говорит себе Чезаре, никогда не испытать. Как печально, размышляет Лукреция, что радость Александра по поводу беременности жены Джованни только подчеркивает участь Чезаре безропотно нести свой крест.
Она знала, что никогда не забудет, как молил Чезаре Мадонну избавить его от служения церкви; она знала, что и теперь его переполняет это желание, как и тогда, когда он молился. И вот теперь ее мучил вопрос, что означает выражение его сверкающих глаз и поджатые губы.
До нее доходили слухи о его жизни в университетах. Говорили, что никакой, даже самый низкий поступок не казался Чезаре грехом, если он хотел получить удовольствие, иногда в порядке эксперимента. Говорили, что деньги отца и его влияние позволили юнцу составить свой собственный небольшой двор и что он правил придворными, словно монарх-деспот: достаточно оказывалось одного взгляда, чтобы подчинить любого, а если кто выходил из повиновения, то вскоре с ним происходил несчастный случай.
— Чезаре, — спросила Лукреция брата, — случилось что-то, что рассердило тебя?
Он обхватил пальцами ее шею, откинул голову сестры назад и нежно поцеловал ее в губы.
— Эти прекрасные глазки видят слишком много, — пробормотал он. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной кататься верхом.
— Хорошо, Чезаре, с превеликим удовольствием. Куда мы отправимся?
— Пожалуй, вдоль реки. Через город. Пусть люди видят нас вместе. Им доставляет удовольствие смотреть на нас. А почему бы и нет? Мы достаточно приятны для этого.
— А ты самый красивый мужчина в Италии. Он засмеялся.
— Неужели!
В моей одежде священнослужителя!
— На тебе она смотрится с достоинством. Ни один священник не выглядит, как ты.
— Факт, который заставляет всех епископов и кардиналов сильно завидовать.
Он в хорошем настроении, подумала девушка, я ошибалась.
Когда они выехали на прогулку, к ним присоединился еще один всадник. Это была миловидная рыжеволосая девушка, роскошно одетая, даже, лучше сказать, разодетая, сиявшая драгоценностями, волосы свободно спускались на плечи.
— Фьяметта хорошо тебя знает, сестра, — сказал Чезаре, переводя взгляд с куртизанки на золотистую головку невинной Лукреции. — Она заявила, что я слишком часто произношу твое имя, когда бываю с ней.
— Мы очень преданны друг другу, — объяснила Лукреция девушке.
— Наверняка, — заметила Фьяметта. — Весь Рим говорит о вашей взаимной преданности, так что даже трудно сказать, кто любит донну Лукрецию сильнее — ее братья или отец.
— Так приятно быть любимой, — просто сказала Лукреция.
— Поехали, — скомандовал Чезаре, — погуляем вместе.
Он ехал между девушками, на губах его играла сардоническая улыбка, когда они следовали по улицам. Люди проходили мимо них, опустив глаза, но стоило им проехать, как прохожие долго глядели им вслед.
У Чезаре уже была такая репутация, что никто не осмеливался бросить ему враждебный или насмешливый взгляд, который он мог бы заметить. Но римляне просто не могли не смотреть ему вслед, увидев его вместе с сестрой и другой женщиной.
Чезаре прекрасно знал, какое впечатление производит на горожан, проезжая при свете дня в обществе самой скандально известной куртизанки Рима и с собственной сестрой; он знал, что о его поведении сразу же доложат отцу и что тот будет им очень недоволен. Этого-то и добивался Чезаре. Пусть люди смотрят, пусть сплетничают.
Фьяметте очень нравилась их прогулка. Она была в восторге от того, что теперь люди узнают, кто ее последний возлюбленный это сын папы. Очень неплохо для ее репутации! Чем больше она будет его любовницей, тем лучше, наверняка, все примут это как доказательство ее превосходства над подругами по профессии.
Они отправились к древнему Колизею, который ничуть не очаровал Лукрецию, а только наполнил ее ужасом, когда она вспомнила о христианах, брошенных на съедение диким зверям и погибшим за веру.
— О! — воскликнула она. — Как прекрасен Колизей и как… тревожит. Говорят, что если прийти сюда ночью, то услышишь стоны мучеников и рев диких животных.
Фьяметта рассмеялась.
— Сказки!
Лукреция вопросительно посмотрела на брата.
— Фьяметта права, — сказал он. — Единственное, что ты наверняка здесь услышишь — это как уносят мрамор и камни желающие построить себе дом. А сказки сочиняют и рассказывают, чтобы удерживать подальше от Колизея тех, кто может помешать вору.
— Наверное, так и есть. Я больше не боюсь.
— Но умоляю тебя, сестра, не вздумай прийти сюда ночью. Тебе нечего здесь делать.
— А ты бы пришла сюда ночью? — спросила Лукреция Фьяметту.
За девушку ответил Чезаре:
— Ночью Колизей становится притоном воров и проституток.
Фьяметта слегка покраснела, но она уже научилась скрывать свой гнев перед Чезаре.
Лукреция, видя смущение девушки и понимая его причину — поскольку она поняла, представительницей какой профессии та является, — быстро проговорила:
— Папа Павел построил из этих камней себе дворец. Разве не чудесно размышлять о том, что хотя все эти камни, весь этот мрамор свое отслужили и построившие Колизей давно умерли, все же спустя четыреста лет еще можно построить новые дома из того же самого материала?
— Ну разве она не очаровательна, моя сестренка? — сказал Чезаре и стал ее целовать.
Некоторое время они скакали через развалины, затем повернули лошадей ко дворцу Санта Мария в Портико.
Чезаре сказал Фьяметте, что навестит ее сегодня же вечером, и пошел во дворец вместе с сестрой.
— Ну, — начал он, когда они остались одни, — ведь когда бы Чезаре ни приходил к Лукреции, служанки знали, что он хочет остаться с ней наедине. — Теперь признайся, что ты немного шокирована.
— Люди смотрели нам вслед, Чезаре.
— А как тебе понравилась бедняжка Фьяметта?
— Хорошая девушка. Она очень красива… Но она куртизанка, правда ведь? И разве ей подобает прогуливаться вместе с нами по улицам?
— Почему бы нет?
— Хотя бы потому, что ты архиепископ. Чезаре с силой ударил себя кулаком по бедру с детства привычным жестом.
— Именно потому, что я архиепископ, я еду по улицам с рыжеволосой проституткой.
— Наш отец говорит…
— Я знаю, что говорит наш отец. Имей своих любовниц — десять, двадцать, сто, если надо. Развлекайся, как хочешь… наедине. А на людях не забывай, никогда не забывай, что ты сын святой церкви. Клянусь всеми святыми, что я избавлюсь от необходимости служить церкви, я стану вести себя так, что отцу придется освободить меня.
— Но ты сделаешь его несчастным.
— А как насчет того, что он сделал меня несчастным?
— Это ведь для твоего продвижения.
— Ты слушаешь его, а не меня. Я вижу это, сестренка.
— О нет, Чезаре, нет. Если бы я знала, что могу тебе чем-то помочь, я бы охотно сделала для тебя все.
— И все-таки ты печалишься об отце. Ты с таким сочувствием произнесла: «Его сделает это несчастным». И ни слова о том, как несчастлив я.
— Я понимаю, что ты несчастлив, дорогой мой брат, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец этому несчастью.
— Правда? Правда, Лукреция?
— Все… все возможное.
Он обнял ее за плечи и улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.
— В один прекрасный день я могу попросить тебя выполнить свое обещание.
— Я буду ждать. Я буду готова, Чезаре. Он горячо поцеловал сестру.
— Ты успокаиваешь меня, — сказал он. — Разве ты не всегда делала это? Любимая моя сестра, никого на земле я не люблю так, как люблю тебя.
— И я люблю тебя, Чезаре. Разве этого недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливыми, несмотря на все испытания и трудности?
— Нет, — крикнул он, глаза его пылали. — Я знаю, для чего я рожден. Я должен быть королем. Завоевателем! Разве ты сомневаешься в этом?
— Нет, не сомневаюсь. Я всегда вижу тебя королем и завоевателем.
— Дорогая Лукреция, когда мы прогуливались вместе с Фьяметтой верхом, ты смотрела на развалины и размышляла о прошлом. В нашей истории один великий человек. Он покорил многие страны. Он жил до того, как был построен Колизей, он один из великих, чья родина — Рим. Ты понимаешь, о ком я говорю.
— О Юлии Цезаре, — ответила девушка.
— Великий римлянин, великий завоеватель. Я представляю его пересекающим Рубикон, знающим, что вся Италия лежит перед ним. Это происходило за сорок пять лет до рождения Христа, и с тех самых пор нет ни одною похожего на него. Ты знаешь, какой у него был девиз? Aut Caesar, aut nihil!. Лукреция, с этого момента я принимаю этот девиз. — От сознания собственного мнимого величия у него горели глаза. Он был уверен в нем, заставляя поверить в свое величие и свою сестру. — И послушай, ведь не зря меня назвали Чезаре. Был только один великий Цезарь. Я стану следующим.
— Конечно! — воскликнула Лукреция. — Я в этом уверена. Пройдут годы, и люди станут говорить о тебе, как сейчас говорят о великом Юлии. Ты будешь великим полководцем…
Лицо его неузнаваемо изменилось.
— А наш отец сделал меня священником!
— Но ты ведь станешь папой римским, Чезаре. В один прекрасный день ты станешь папой. Он в гневе топнул ногой.
— Папа правит в тени, а король при свете дня. Не желаю быть папой. Хочу быть королем. Я хочу объединить всю Италию под своими знаменами и править… сам. Это задача короля, а не папы.
— Отец должен освободить тебя.
— Он не согласится. Он отказывается. Я умолял его. Я пытался убедить. Нет, он настаивает на своем решении — я должен посвятить себя служению церкви. Один из нас должен быть священником. Джованни в Испании со своей длиннолицей кобылой. У Гоффредо есть его неаполитанская проститутка. Лукреция, можно ли смириться с такой вопиющей несправедливостью? Мне хочется совершить убийство, когда я начинаю об этом думать.
— Убийство, Чезаре! Тебе хочется убить его! Чезаре положил руки ей на плечи.
— Да, — подтвердил он, лицо его исказила гримаса боли, — мне хочется убить… даже его.
— Нужно заставить его понять тебя. Он самый любящий отец на свете и, если узнает о твоих чувствах… о Чезаре, он поймет. Он подумает, что можно будет сделать для тебя.
— Я говорил ему о своих чувствах, пока не отчаялся. У него пропадает всякое желание обсуждать их. Никогда не встречал человека, который до такой степени стоит на своем. Он твердо решил, что я останусь служить церкви.
— Чезаре, твои слова причиняют мне боль. Я не могу чувствовать себя счастливой, пока в твоей голове таятся подобные мысли.
— Ты слишком нежна, слишком добра. Тебе не следует быть такой, детка. Как тебя использует наш жестокий мир, если ты останешься такой в будущем?
— Я не думала, как меня могут использовать. Я думаю о том, как использовали тебя, брат мой, в этом мире. И я не могу выносить саму мысль о том, что между тобой и отцом установятся недобрые отношения. Чезаре, о мой дорогой брат, ты говоришь об убийстве!
Чезаре громко рассмеялся. Потом стал нежен.
— Оставь свои страхи, детка. Я не убью его. Это было бы безумство. Ведь от него зависит наше благосостояние.
— Не забывай об этом, Чезаре. Не забывай.
— Я бываю преисполнен ярости, но не глупости, — ответил он. — Я отомщу за себя иначе. Наш отец настаивает на моем служении церкви, а я буду доказывать ему, что совершенно не гожусь для этого. Именно поэтому я показываюсь на улицах в обществе своей рыжеволосой куртизанки — в надежде заставить отца понять, что я не могу вести образ жизни, на котором он настаивает.
— А что за слухи насчет твоей женитьбы на принцессе Арагонской?
— Слухи, — ответил он уставшим голосом, — и ничего больше.
— Но отец какое-то время, казалось, обдумывал эту возможность.
— Это был дипломатический ход, детка. Неаполь предложил этот брак, чтобы встревожить мианских Сфорца, и наш отец решил одобрить его по политическим мотивам.
— Но он с таким радушием принял послов, и все знали, что они прибыли к нам, чтобы обсудить возможный брак между тобой и принцессой.
— Дипломатия. Дипломатия! Не трать времени зря на мысли об этом. Как я. У меня одна надежда — показать отцу, насколько я не подхожу церкви, или же силой заставить его дать мне свободу. Отец намеревается сделать меня кардиналом.
— Кардиналом, Чезаре! Это и есть причина твоего гнева. — Лукреция тряхнула головой. — Я вспоминаю тех, кто приносит подарки мне и Джулии, потому что надеются, что мы повлияем на отца, и он даст им кардинальские шапки. А ты… тот, на которого он сам хочет возложить ее… сопротивляешься. Как непонятна жизнь! Чезаре стоял, сжимая и разжимая кулаки.
— Боюсь, что когда я окажусь в одеждах кардинала, то у меня не будет возможности изменить свою судьбу.
— Чезаре, брат мой, ты добьешься своего.


— Я решил, — сообщил папа, — что ты должен стать кардиналом.
Чезаре хотел еще раз обсудить вопрос о своем будущем, поэтому он настоял на том, чтобы при разговоре с отцом присутствовала Лукреция: он чувствовал, что сестра должна смягчить отца.
— Отец, я умоляю тебя разрешить мне оставить службу церкви, прежде чем ты совершишь этот шаг.
— Чезаре, ты что, глупец? Кто в Риме отказался бы от подобной чести?
— Я не кто-то другой, я — это я. Я отказываюсь… от этой сомнительной чести.
— Ты смог сказать это перед Всевышним! Чезаре нетерпеливо тряхнул головой:
— Отец, ты знаешь, ведь правда, что когда я стану кардиналом, будет намного труднее освободить меня от клятвы?
— Сын мой, речь не идет о том, чтобы освободить тебя от клятвы. Давай больше не касаться этого вопроса. Лукреция, любовь моя, принеси свою лютню. Мне хочется послушать, как ты поешь новую песенку Серафино.
— Хорошо, отец.
Но Чезаре не согласился слушать пение сестры, и хотя папа смотрел на сына с мягким упреком в глазах, продолжил:
— Ты не сможешь заставить меня стать кардиналом, отец, — сказал он, и в его голосе слышалось торжество. — Я твой сын, но сын незаконный, а как ты знаешь, ни один человек не может приняв этот сан, если он незаконнорожденный.
Папа отмахнулся от этого довода, словно это был всего незначительный повод для недовольства.
— Теперь я понимаю твое нетерпение, сын. Именно по этой причине ты упорствовал. Надо было высказать свои опасения раньше.
— Отец, ты видишь, твое намерение невыполнимо.
— Ты… Борджиа не может говорить о невыполнимом! Ерунда, мой дорогой мальчик, все выполнимо. Небольшая сложность, полагаю; но не беспокойся, я обдумал и такую возможность.
— Отец, я молю выслушать меня.
— Я бы предпочел послушать пение Лукреции.
— Ты выслушаешь меня, ты выслушаешь! — пронзительно закричал Чезаре. Лукреция задрожала от ужаса. Она слышала, что он кричал так и раньше, но никогда он не вел себя подобным образом при отце.
— Думаю, ты просто переутомился, — холодно сказал Александр. — Все из-за прогулок на солнце в компании, которая не подходит тебе. Я предлагаю тебе воздержаться от подобных поступков, уверяю тебя, твое недостойное поведение, мой дорогой мальчик, крайне огорчает тех, кто любит тебя, но еще больший вред оно может причинить тебе самому.
Чезаре стоял, кусая губы, сжимая и разжимая кулаки.
Был момент, когда Лукреция замерла от ужаса — ей показалось, что брат сейчас ударит отца. Папа сидел, снисходительно улыбаясь, отказываясь признать, что это противоречие — главное между ними.
Потом Чезаре, казалось, сумел взять себя в руки; он с достоинством поклонился и тихо сказал:
— Отец, я всем своим существом хочу избавиться от духовного звания — Вопрос решен, сын мой, — мягко ответил Александр.
Чезаре ушел, а Лукреция печально смотрела ему вслед.
Потом, сидя на скамеечке у ног отца, она почувствовала, как его рука коснулась ее головы.
— Начинай, дорогая, песню! Приятно послушать ее из твоих прекрасных уст.
Она запела, а отец гладил ее по золотым волосам, оба на время забыли о неприятной сцене с Чезаре; и дочь, и отец считали, что очень несложно позабыть о чем-то, если находили это удобным.


В личных апартаментах папы сидели кардиналы Паллавичини и Орсини.
— Простое дело, — начал Александр, добродушно улыбаясь. — Я уверен, что оно не представит для вас никакой сложности… небольшая формальность — доказать, что юноша, известный под именем Борджиа, законнорожденный.
Кардиналы не сумели скрыть своего изумления — ведь папа тем самым открыто признавал Чезаре своим сыном.
— Но, святой отец, это совершенно невозможно.
— Как так? — спросил папа с вежливым удивлением.
Орсини и Паллавичини переглянулись с недоумением.
Потом заговорил Орсини:
— Святой отец, если Чезаре Борджиа — ваш сын, как же он тогда может быть законнорожденным?
Александр с улыбкой смотрел то на одного, то на другого, словно оба были маленькими детьми.
— Чезаре Борджиа — сын Ваноцци Катани, римлянки. Во время рождения ребенка она была замужней женщиной. Это доказывает, что Чезаре законнорожденный. Ведь если ребенок рожден в браке, он — законнорожденный, разве не так?
— Ваше святейшество, — пробормотал Паллавичини, — мы не знали, что госпожа была замужем во время рождения ребенка. Все считали, что она вступила в брак после рождения дочери Лукреции, именно тогда она вышла замуж за Джордже Кроче.
— Верно, она стала женой Кроче после рождения Лукреции, но она и до того была замужем. Ее мужем был некий Доменико д'Ариньяно, чиновник.
Кардиналы склонились перед папой:
— В таком случае это означает, что Чезаре Борджиа — законнорожденный, ваше святейшество.
— Воистину так, — сказал Александр, улыбаясь. — Пусть будет издана булла, в которой говорилось бы, кто его родители, и утверждалось бы его законное происхождение.
Лицо папы выражало сожаление; ему печально было отказываться от собственного сына, но этим поступком он помогал осуществиться своим честолюбивым замыслам.
— Поскольку я взял под свою опеку этого молодого человека, я разрешил ему взять фамилию Борджиа, — добавил папа.
— Мы немедленно исполним все ваши пожелания, пресвятой отец, — негромко сказали кардиналы.
А когда они удалились, папа сел писать еще одну буллу, в которой заявлял, что законным отцом Чезаре Борджиа является он. Его угнетала мысль, что эта булла должна оставаться секретной — на время.
Чезаре гневно мерил шагами комнату Лукреции, тщетно старавшуюся успокоить брата.
— Мало ему того, — кричал Чезаре, — что он силой заставил меня принять сан, так теперь он хочет, чтобы обо мне говорили как о сыне какого-то Доминико д'Ариньяно.
Кто хоть когда-либо слышал об этом Доменико д'Ариньяно?
— Скоро услышат, — мягко проговорила Лукреция. — Теперь весь свет узнает о нем. Он может претендовать на славу только потому, что его назвали твоим отцом.
— Оскорбление за оскорблением! — кричал Чезаре. — Унижение за унижением! Сколько я должен терпеть?
— Дорогой мой брат, нашему отцу ничего не нужно, только одно — он хочет возвысить тебя. Он считает, что ты должен стать кардиналом, и это единственный путь, который приведет к успеху.
— Значит, он отказывается от меня!
— Только на какое-то время.
— Никогда не забуду, — выкрикнул Чезаре, ударив себя кулаком в грудь, — что мой отец отказался от меня.
Тем временем Александр созвал консисторий, на котором Чезаре должен быть объявлен законнорожденным.
Он выбрал именно это время, потому что многие покинули Рим. Погода стояла жаркая, город задыхался от зноя, поступали сообщения о случаях заболевания чумой в разных кварталах города. Когда Риму стала угрожать эпидемия, многие старались отыскать предлог, чтобы удалиться в свои поместья и виноградники. Такое время и выбрал папа.
Александр знал, что среди кардиналов много противников того, что он осыпает милостями членов своей семьи и друзей. Вопросы, которые им сейчас предстояло обсудить, касались не только его сына, но и брата возлюбленной папы — хотя Александр давно обещал Джулии сделать ее брата кардиналом, он еще не выполнил обещания.
На консистории присутствовало всего несколько человек, что очень понравилось папе. Лучше иметь дело с несколькими оппонентами, чем со многими. Но собравшиеся терзались сомнениями, поскольку понимали, что папа делает сейчас первый ход, и опасались того, что последует далее. Александр вел слишком широкую политику непотизма, говорили кардиналы между собой. Так недолго и до того, что он сделает кардиналом человека любого звания, если тот будет угоден папе.
Их подозрительность усилилась, когда Александр потер руки, улыбнулся самой милостивой улыбкой и заговорил:
— Господа кардиналы, приготовьтесь. Сегодня мы выбираем новых кардиналов.
Все сразу стало понятно. Чезаре объявили законнорожденным, чтобы он смог стать кардиналом.
Среди собравшихся раздался шепот, многие устремили взор на кардинала Карафа, который на предыдущих заседаниях проявил достаточную смелость, высказываясь против папы.
— Ваше высокопреосвященство, — начал Карафа, — ваше святейшество должным образом рассмотрело вопрос о необходимости сделать подобные назначения?
Снова добрая улыбка.
— Этот вопрос находится полностью в моей компетенции.
— Ваше святейшество, — раздался чей-то голос, — многие из нас придерживаются мнения, что сейчас не время выбирать новых кардиналов.
Улыбка сошла с лица Александра, и на мгновение собравшиеся в зале увидели Александра таким, каким он был на самом деле.
Карафа смело продолжал:
— Дело в том, что мы знаем имена некоторых из тех, кого вы хотите предложить, но не считаем их достойными кандидатурами и не хотим считать их своими коллегами.
Это уже был прямой намек на репутацию Чезаре и напоминание о том, что его видели в городе в компании с куртизанкой Фьяметтой. Чезаре умышленно показывался с ней на людях, ожидая подобной сцены.
Но для папы естественным было разгневаться не на сына, а на кардиналов.
Казалось, он стал выше ростом. Кардиналы трепетали перед ним, зная, что по Риму ходят легенды о его силе, необычайно крепком здоровье, которыми может обладать разве что сверхчеловек.
Собравшиеся кардиналы чувствовали, что это может оказаться правдой, поскольку сейчас папа стоял перед ними с искаженным от гнева лицом.
— Вы должны помнить, кто такой папа Александр VI, — услышали кардиналы гневный голос. — И если вы станете упираться, я огорчу всех вас, назначив столько новых кардиналов, сколько захочу. Вам никогда не удастся убрать меня из Рима, а если кто решит попробовать, то вскоре поймет, каким глупцом он был. Вы должны подумать о том, какую глупость можете совершить.
Наступило недолгое молчание. Александр сердито смотрел на кардиналов. Потом с достоинством сказал:
— А теперь мы назовем новых кардиналов. И когда они увидели, что список начинается с фамилии Чезаре Борджиа и Алессандро Фарнезе и что все тринадцать кандидатур вполне заслуживают доверия служить папе, они поняли, что ничего не отважатся сделать, а безропотно согласятся на избрание новых кардиналов.
Александр улыбнулся им, и на его лице снова появилось благожелательное выражение.


После окончания консистория они обсудили сложившуюся ситуацию.
Делла Ровере, всегда смотревший на остальных как лидер, выразил свое полное несогласие с папой, хотя в присутствии последнего он был таким же послушным, как и другие.
Асканио Сфорца, некогда враг делла Ровере, поддержал его. Сколько они еще будут терпеть выходящую за всякие рамки политику непотизма, которой придерживается папа? — спрашивали они друг друга. Сделал кардиналом собственного сына, так мало того — делает и брата своей любовницы. Все вновь выбранные — его люди, пешки. Скоро в его окружении едва ли останется хоть один человек, имеющий вес и способный возразить папе.
А какую политику проводит Александр? Обогатить свою семью и своих друзей? Похоже, что так.
В городе ходили слухи, что люди стали таинственно умирать. Репутация Чезаре Борджиа становилась все хуже; теперь говорили, что его заинтересовали яды и он принялся изучать искусство их создания; говорили, что у него много рецептов отравы, некогда полученных от испанских мавров. А от кого он мог почерпнуть все эти знания и сведения? Не от отца ли?
— Остерегайтесь Борджиа! — эти слова все чаще стали слышаться на улицах города.
Александр знал о том, что происходит и, опасаясь раскола, действовал с обычной решительностью. Он превратил Асканио Сфорца едва ли не в узника Ватикана; видя, что сталось со Сфорцей, делла Ровере поспешил покинуть Рим.


Муж Лукреции с тревогой наблюдал растущую смуту. Его родственник и покровитель Асканио Сфорца оказался совершенно бессилен. Более того, Джованни Сфорца знал, что Александр не слишком доволен браком своей дочери и что он уже подыскивает ей более выгодного жениха.
Он никогда не станет мужем Лукреции, он никогда не получит приданое. Что же это за женитьба?
Со всех сторон его осаждали страхи. Он был уверен, что в Ватикане за ним следят, и не мог спокойно спать. Он боялся Орсини, союзников Неаполя и врагов Милана. Не воспользуются ли они теперь возможностью избавиться от него, размышлял он, когда он впал в Ватикане в немилость? Если он пойдет прогуляться по мосту Святого Ангела, не окажутся ли они рядом с ним, чтобы всадить ему нож в спину? А если и так, кому какое до него дело?
Джованни Сфорца был человеком, который жалел сам себя, так он делал всегда. Его родственники мало заботились о нем — не больше, чем волновались за него его новые родственники, ставшие таковыми после его женитьбы на Лукреции.
Его юная жена — она оказалась нежным созданием, но ему не следовало забывать, что она одна из них — Борджиа, а кто же может доверять Борджиа?
Но в то время он хотел, несмотря ни на что, чтобы он и Лукреция в самом деле стали мужем и женой. У нее было милое невинное личико, и ему казалось, что он может довериться ей.
Теперь уже поздно об этом думать.
Теперь в Риме разыгрывается грандиозное представление: отъезд маленького Гоффредо в Неаполь, где он должен жениться на Санчии Арагонской.
Чезаре и Лукреция наблюдали за сборами брата в Неаполь. Мальчика должен будет сопровождать старый приятель Чезаре — Вирджинио Орсини, тот самый, который сделал жизнь Чезаре в Монте Джордано терпимой; ныне он был капитан-генералом арагонской армии.
Наставник Гоффредо также ехал в Неаполь, это был испанец дон Феррандо Диксер. Папа, желая показать, что не забыл свое испанское происхождение, две шкатулки с драгоценностями — подарками для невесты и жениха — доверил этому испанцу.
Итак, одиннадцатилетний мальчик с каштановыми волосами уезжал в чужой город, покидая Рим, уезжал к невесте, чтобы получить титул графа и принять командование отрядом воинов, девизом которого были слова «Лучше умереть, чем предать».
И только один человек наблюдал за отъездом Гоффредо с гордостью и одновременно с печалью. Материнская мечта Ваноцди осуществилась. Ее маленького Гоффредо признали сыном Александра, его ждет прекрасное будущее, и она была счастлива.
Но бывали моменты, когда ей хотелось стать простой небогатой римлянкой, жившей вместе со своими детьми; бывали моменты, когда она променяла бы на это все свои виноградники и дом вместе с цистерной.


Джованни Сфорца беспокоила зарождающаяся дружба между Неаполем и Ватиканом, которой способствовал брак Гоффредо и Санчии.
Он боялся показываться на улицах из страха встретиться с врагами своей семьи; он боялся врагов в самом Ватикане. У него была красавица-жена, но ему не разрешали с ней жить. Он был властелином Пезаро, города на побережье Адриатики, который казался ему, особенно сейчас, необыкновенно спокойным уголком, защищенным от всех раздоров горами, а рядом протекали благословенные воды реки Фольо. Окруженный с одной стороны морем, а с другой горами, Пезаро был наполнен свежестью в отличие от зловонного Рима. Душа Сфорца рвалась в Пезаро.
Он попросил аудиенции у папы, поскольку чувствовал, что больше оставаться в Риме он не может.
— Так что же, Джованни Сфорца, — начал Александр, — ты хочешь сказать мне?
— Святой отец, все в Риме считают, что ваше святейшество заключили соглашение с королем неаполитанским, врагом Милана. Если это действительно так, то я оказываюсь в затруднительном положении, будучи связан службой, которую получил благодаря вашей милости, и определенными обязательствами с Миланом. Я не знаю, как смогу служить двум хозяевам, не поссорившись ни с одним из них. Не соблаговолит ли ваше святейшество прояснить мое положение — как мне должным образом служить Ватикану, в то же время не становясь врагом кровной родне?
Александр рассмеялся:
— Ты слишком увлекаешься политикой, Джованни Сфорца. У тебя достанет ума служить тому, кто платит, Джованни съежился под ледяным взглядом папы. Всем сердцем он сожалел о том, что согласился жениться на Борджиа.
— Ты получил ответы на свои вопросы, сын мой, — продолжал папа. — А теперь оставь меня, и я умоляю тебя не слишком увлекаться политикой. Это не входит в твои обязанности.
Джованни покинул апартаменты папы и немедленно принялся писать своему дяде, Людовико Миланскому, передавая свой разговор с Александром и заявляя, что он скорее станет есть солому, на которой ему придется спать, чем он станет мужем дочери папы. Он отдавал себя на милость дяди. Но Людовико не был готов предоставить ему убежище. Людовико внимательно следил за крепнущей дружбой между Неаполем и Ватиканом; он не был убежден, что связь между ними так важна, как считают в Неаполе; папа был хитер, и Людовико предпочитал не иметь с ним дела.
Джованни проявлял нетерпение.
В Риме участились случаи заболевания чумой, вместе с этим рос и его страх. Положение, занимаемое им в Ватикане, позволяло покинуть Рим в любой момент, стоило ему только захотеть.
И в один прекрасный день, в сопровождении нескольких своих людей, он выехал из города и направился в Пизаро.
Лукреция не скучала по нему. Они редко виделись, вместе появляясь только на официальных церемониях.
Джулия посмеивалась над ней, когда они играли с маленькой дочкой Джулии, которой исполнилось два года.
— Думай теперь лучше не о прежнем любовнике, а о новом, — сказала Джулия подруге.
— Любовник! Он им никогда и не был, — задумчиво ответила Лукреция. Она выросла, теперь ей было четырнадцать лет. Джулии было столько же, когда она стала возлюбленной Александра.
— Конечно, не показывай радость по поводу его отъезда так уж открыто, — посоветовала Джулия.
— Когда святой отец навестит нас? — спросила маленькая Лаура, теребя юбки матери.
Джулия подхватила девочку на руки и едва не задушила ее в объятиях.
— Скоро, я уверена, совсем скоро, моя дорогая. Он не может долго пробыть без своей маленькой Лауры, правда?
Лукреция смотрела на мать и дочь по-прежнему задумчивая, вспоминая о том времени, когда тот же самый отец восхищался другими детьми, приходя в детскую. Александр, который оставался нежным отцом ко всем своим детям, совсем не изменился с тех пор, когда она и братья были маленькими детьми. Теперь они выросли, и ей казалось, что со всеми, кроме нее самой, произошло в жизни что-то чудесное и волнующее. Она вышла замуж, но это не было настоящим замужеством; она могла радоваться, потому что муж уехал. От чего уехал — от чумы или от нее? Неважно. В любом случае он трус. Да, она уверена, он трус.
Она мечтала о любовнике, таком блестящем, как ее отец, таком красивом, как ее брат Джованни, таком волнующем, как Чезаре, а ей навязали незначительного человека, вдовца, холодного и безразличного, который даже не возразил против поставленных ему условий. Ее выдали замуж за труса, который уехал от чумы и даже не попытался взять ее с собой.
Не то чтобы она хотела поехать. Но, думала она, если бы Джованни Сфорца проявил настойчивость, чтобы увезти ее с собой, она поехала бы.
— Джулия, — обратилась она к подруге, — как ты думаешь, теперь, когда Сфорца оставил меня, отец затеет развод?
— Это будет зависеть от того, — ответила она, убирая длинные светлые волосы со лба дочери, — насколько важным представляется ему этот брак.
— Какая может быть от него сейчас польза?
Джулия подошла к девушке и положила ей руку на плечо:
— Совсем никакой. Папа решит, расторгать ли ваш брак, и потом у тебя будет хороший муж… который заявит, что его не устраивает женитьба, совсем не похожая на женитьбу. К тому же ты выросла. Ты достаточно взрослая. Да, на этот раз у тебя будет прекрасный муж.
Настоящий муж.
Лукреция улыбнулась. — Давай вымоем волосы, — предложила она.
Джулия согласилась. Это было их любимое занятие, потому что их золотистые волосы нужно было мыть каждые три дня, иначе они становились темнее и утрачивали блеск, так что девушки тратили довольно много времени на уход за волосами.
Они болтали о будущем муже Лукреции, который появится после того, как папа освободит ее от Джованни Сфорца. Лукреция представляла себя в малиновом платье, украшенном жемчугом. Она опускается на колени и стоит на подушечке перед папой, произнося: «Беру в мужья по доброй воле». А стоящий рядом с ней мужчина имеет неясный облик, но очень напоминает внешностью отца, а некоторыми чертами характера походит на братьев.
Ей казалось, что рядом с ней, преклонив колени, стоит один из Борджиа.


Мечтания Лукреции скоро прекратились — отец узнал о том, что Джованни Сфорца уехал из Рима; Александр очень рассердился и велел ему немедленно возвращаться.
Но, чувствуя себя в полной безопасности в окружении своих подданных, вдали от политических конфликтов и угрозы чумы, Джованни обрел смелость и не обращал внимания на приказы папы.
Александр угрожал и давал обещания, боясь непредвиденных поступков зятя, вышедшего из-под контроля. В конце концов он заявил, что если Джованни Сфорца вернется в Рим, он на деле станет мужем Лукреции и получит обещанное приданое.
Все ждали узнать, что же предпримет Сфорца, Лукреция ждала… с тревогой. Лезаро
Даже несмотря на предложенную ему приманку, Джованни Сфорца не спешил возвращаться в Рим.
Во всей Италии было неспокойно, и Сфорца прекрасно об этом знал. На этот раз не воюющие государства полуострова отбрасывали мрачную тень на всю землю; миру угрожал более сильный и опасный враг.
Король Франции возобновил свои притязания на неаполитанский трон и информировал Александра о том, что он отправляет в Ватикан миссию, которой поручено рассмотреть данный вопрос.
Александр, опытный дипломат, любезно принял французскую делегацию; такой радушный прием французов Александром породил слухи, что в скором времени папа будет смещен. Делла Ровере держался настороже — он твердо намеревался занять трон, если тот опустеет.
Но Александр сохранял спокойствие. Он безгранично верил в самого себя и не сомневался, что достойно выйдет из любого трудного положения, каким бы оно ни казалось безнадежным. Ферранте Арагонский умер, его место занял его сын Альфонсо. Он решил поддерживать дружбу с папой любой ценой и предложил тому огромную взятку, которая значительно помогла бы укрепить дружбу. Не в обычаях Александра было отказываться от приношений, так что теперь они с Альфонсо стали союзниками. Между тем французы выражали свое недовольство и угрожали вторжением.
Укрывшись в Пезаро, Джованни наблюдал за происходящими событиями, но не мог решить, какую дорогу выбрать ему. Людовик Миланский совершенно определенно дал понять, что он не придет на помощь в случае крайней необходимости. Папа был — по-прежнему силен, раз Альфонсо гак усердно искал его дружбы. Поэтому Джованни Сфорца решил, что ему нужно возвращаться в Рим.
***

Лукреция ждала. Волосы только что вымыты, тело натерто благовониями. Наконец-то она действительно вступает в брак.
Папа встретил зятя так радушно, словно его отсутствие было вполне естественным. Он тепло обнял его и заявил, что рад видеть его и что его ждет брачное ложе.
После чего устроили торжества с обычными непристойными шутками. Эта свадьба походила на предыдущую, но Лукреция не могла радоваться происходящему с легким сердцем. Тогда было просто представление, где ей отводилась главная роль, теперь была реальность.
Муж сильно изменился по отношению к ней, она чувствовала это. Он коснулся ее руки, на своем лице она ощутила его дыхание. Наконец он заметил, что она красива.
Они танцевали вместе итальянские, а не испанские танцы, как когда-то она танцевала с Джованни по точно такому же и в то же время столь отличному от этого случаю.
А потом — брачная постель.
Он был спокоен и мало говорил. Она была готова к тому, что должно произойти, — Джулия подготовила ее, — но понимала, что все это может сильно отличаться от опыта подруги.
Она немного боялась, но сохраняла обычное спокойствие, зная, что если и не испытает наслаждения, то по крайней мере сумеет это вынести.
Когда они оказались вдвоем в огромной кровати, она сказала:
— Сначала скажи мне одно: почему ты так долго ждал, прежде чем вернуться?
— Было глупо возвращаться, — пробормотал он. — Чума и… неопределенность.
Он повернулся к ней, испытывая нетерпение после стольких месяцев ожидания, но она держалась отчужденно, в ее больших светлых глазах мелькнул страх.
— Ты вернулся, чтобы стать моим мужем или… за приданым?
— И за тем и за другим.
Это оказалось странным, приводящим в смущение, как и говорила Джулия. Ее переполняло волнение — она открыла новый мир, который стал теперь доступным и сулил восторги, которые ей и не снились. Она знала, что с другим это будет по-другому, но даже с мужем она испытала радость.
И все-таки с другим…
Она лежала улыбаясь.


Она повзрослела за одну ночь. Александр и Джулия, которые успели это заметить, вместе обсуждали происшедшее.
— Мне ее жаль, — задумчиво проговорила Джулия. — Мой опыт был совсем иным. Бедняжка Лукреция — брак с этим холодным нервным созданием! Ваше святейшество, вы должны разорвать брак и найти ей настоящего мужчину.
Александр игриво прищелкнул языком.
— Говорить о браке подобным образом! Ведь она еще так молода. Перед ней вся жизнь. И все-таки я не отвергаю мысли о возможности развода, но теперь не так просто устроить его. Церковь отвергает разводы.
— Но если на то будет желание папы, церковь вынуждена будет согласиться, — напомнила ему Джулия.
— Ах ты, негодница, ты насмехаешься! Я должен придумать для тебя наказание.
— Я десять раз скажу «Я люблю вас»и брошусь к вашим ногам, чтобы воскликнуть: «Делай со мной, что угодно, святой отец, мои тело и душа принадлежат тебе!»
— Джулия, любовь моя. Что бы я делал без тебя? Но ты присмотришь за Лукрецией, хорошо? Ты ведь такая умница, всегда сможешь дать ей нужный совет.
— Как выбирать любовников и обманывать мужа. Как делаю я.
— Никого ты не обманывала. Бедняжка Орсино, он сам страстно желал этого — больше всех.
Они посмеялись. Джулия заверила Александра, что любит Лукрецию как сестру и будет заботиться о ней. Ей хотелось обсудить другой вопрос. Она страстно мечтала о том, чтобы папа устроил блестящий брак для Лауры, чтобы вся Италия узнала, что он признал девочку своей дочерью.
— Я сделаю это. Дорогая маленькая Лаура получит такого отличного мужа, о котором можно только мечтать.
Она оставалась с ним. Он нуждался в отдыхе, который могла дать ему только Джулия. Над Римом собрались темные тучи, но у него не было ни малейшего желания думать об этом. Он развлечется с Джулией, он будет любить ее, словно юноша, и оба получат удовольствие и порадуются его энергии и силе.
Это прекрасное противоядие от волнений, решил он.


В комнате Лукреции находились двое — Лукреция и Джулия. Волосы девушек распущены по плечам. Волосы Джулии доходили до щиколотки, а Лукреция могла на свои сесть. Они снова мыли их.
— На балконе солнце, — проговорила Джулия. — Давай выйдем и посушим волосы. Они станут больше блестеть.
— Следует ли нам делать это?
— Почему бы нет?
— Не можем мы там заразиться?
— О, Лукреция, неужели тебе не надоело сидеть взаперти во дворце? Мы не имеем права выйти. Даже на минуточку. Я устала от всего этого.
— Но будет гораздо хуже, если мы подхватим чуму.
— Я тоже так думаю. И буду рада, когда кончится жара. Может, с ней исчезнет и тлетворный воздух.
Джулия встала и тряхнула сырыми волосами.
— Я пойду на балкон.
— Разве ты не обещала святому отцу не делать этого?
Джулия состроила гримаску.
— Я не имела в виду балкон. Я сказала, что не буду выходить на улицу.
— Но он мог иметь в виду и балкон.
— Тогда давай сделаем вид, что он не имел его в виду. Я иду туда прямо сейчас. Посижу на солнце и посушу волосы.
— Нет, Джулия, ты не должна этого делать.
Но Джулия уже ушла.
Лукреция в задумчивости опустилась в кресло, глядя на образ Мадонны и горевшую перед ним свечу.
— Пресвятая Богородица, — молилась она, — пусть все будет хорошо.
Она знала, что вокруг многое происходит не так. Дело не только в чуме — она часто посещала город. О ее отце ходили слухи. Она слышала, как шептались слуги. Она никому не сказала об услышанном, потому что слуг могут высечь или подвергнуть более суровому наказанию за то, что они говорили. Они сказали, что положение папы очень шаткое, что много сторонников его смещения. Франция угрожала миру в стране, и некоторые считали, что Александр — тайный союзник врага Италии.
Все это тревожило ее. Она мало что знала о политических симпатиях своего мужа. Теперь они делили постель, она стала его настоящей женой, но чувствовала смутное неудовлетворение. Джулия сказала, что он холоден; Лукреция никак не могла сказать то же самое о себе. Она сама не понимала. Желание — смутное желание чего-то нового — поднималось в ней, но Джованни был не тем, кто мог удовлетворить его. Она часто лежала рядом с ним, прислушиваясь к его храпу, и мечтала почувствовать, как руки возлюбленного обнимают ее. Не Джованни. Иногда бывали моменты, когда она начинала верить, что лучше хоть какой-то любовник, чем вообще никакого.
Любовь, которую испытывала она, нисколько не походила на ту, какую знала Джулия, но ведь возлюбленным ее подруги был несравненный мужчина — Александр.
Где-то в мире есть тот, о ком она мечтает, ведь должен на земле быть человек, обладающий качествами Борджиа.
Но Лукреция редко проявляла эгоизм, а все это касалось ее одной, и она неизменно волновалась за других больше, чем за себя.
Она находила время подумать о судьбе бедного Чезаре, сейчас еще более разгневанного, чем обычно, поскольку Италии угрожала опасность, а он не мог действовать. Он страстно желал получить командный пост в армии; это был шанс добыть воинскую славу, а ему отказывали в этом. Адриана вновь обрела былое благочестие и большую часть времени проводила в молитвах, что ясно говорило о ее озабоченности.
Лукреция услышала с площади крики и подбежала к балкону посмотреть, что происходит. Джулия почти без чувств упала ей на руки.
На лбу ее виднелась кровь.
— Что случилось? — Она перевела взгляд с Джулии на балкон.
— Не выходи, — сказала Джулия. — Кровь идет? Они увидели меня, мгновенно собралась толпа. Ты слышала, что они говорили мне?
— Я слышала выкрики. Пожалуйста, сядь. Я вытру тебе лоб.
Она хлопнула в ладоши, торопливо вошел раб.
— Принеси мне таз с водой и мягкие полотенца, — приказала она. — И никому не говори, зачем ты берешь все это.
Джулия посмотрела в глаза подруге.
— Они обзывают меня непристойными словами, — пожаловалась она. — И упоминали святого отца.
— Они… они не могли осмелиться!
— Но они осмелились, Лукреция. Это значит — в городе происходит что-то, чего мы не понимаем.
— Ты полагаешь; они хотят свергнуть его?
— Он никогда не позволит сделать это. Вошел раб с водой. Лукреция взяла тазик, Джулия сказала:
— Я споткнулась, идя к балкону, и ударилась лбом.
Раб поклонился и вышел, но не поверил Джулии.
Они знают о том, что произошло, подумала Лукреция. Они знают больше, чем позволяют знать нам.


Невозможно было утаить новость, что в возлюбленную папы, которая сидела на балконе дворца Лукреции, бросали камни. Когда об этом узнал Александр, он поспешил во дворец дочери.
Несмотря на то что Александр сам находился в сложной опасной ситуации, превыше всего для него были интересы и безопасность Лукреции и Джулии. Он нежно обнял обеих и впервые за все тревожное время, с тех пор как над Италией собрались тучи, проявил тревогу.
— Дорогая моя, позволь мне взглянуть на рану. Ты должна соблюдать осторожность, чтобы в нее не попала инфекция. Пресвятая Богородица, ты должна была предостеречь ее. Но святые уберегли тебя, сокровище мое, рана невелика. А ты, Лукреция, не ранена, слава Господу.
Он прижал обеих девушек к себе, словно решил никогда не отпускать их, и Лукреция заметила во взгляде, обращенном к ней, тревогу и боль.
— Не надо волноваться, дорогой отец, — сказала она. — Мы будем крайне осторожны. Мы не осмелимся выйти на балкон, пока волнения не прекратятся.
Папа отпустил их и задумчиво направился к образу Мадонны. Он остановился перед ним, губы его беззвучно шевелились. Он молился, и обе они понимали, что он вынуждает себя принять решение.
Он медленно повернулся к ним, и они снова увидели прежнего Александра, не знающего сомнений.
— Дорогие мои, — произнес он. — Теперь я вынужден сделать то, что крайне опечалит меня. Я собираюсь отослать вас из Рима.
— Пожалуйста, не делай этого, отец, — взмолилась Лукреция. — Позволь нам остаться с тобой. Мы обещаем, что никогда не будем выходить на балкон. Но жить вдали от тебя — это самое худшее, что может случиться.
Он улыбнулся и положил руку ей на голову.
— А что теперь скажет моя милая Джулия? Джулия бросилась к его ногам и коснулась руки. Она думала: Риму угрожает еще нечто более ужасное, чем чума. Нашу землю может занять французская армия. Французы посадят на папский трон кого захотят, и кто знает, что ждет Александра?
Александр вполне устраивал ее как любовник, искусный и опытный; она считала, что ей просто повезло — она получила лучшего наставника Рима. Но часть притягательности состояла в его могуществе, сказывалось знание того, что он самый богатый в Риме кардинал, а позже — папа. Такова была натура Джулии, что все это тешило ее. Представить его лишенным славы, возможно, даже униженным пленником французов, поду — , мать о том, что он может стать человеком, совершенно не похожим на нынешнего всемогущего, снисходительного и щедрого любовника, быть любимой которым сейчас такая честь!
Поэтому Джулия не очень огорчилась при мысли, что ей придется провести некоторое время в безопасном месте, пока не станет ясно, лишился или нет Александр своей власти.
Она не подала и виду, и Александр, умевший мгновенно обнаруживать двуличие государственного деятеля, не сумел разгадать намерения своей возлюбленной. Это отчасти объяснялось желанием видеть только то, что он хотел видеть.
Он был по-прежнему предан Джулии. Из-за разницы в возрасте она казалась ему даже сейчас, когда стала матерью, молоденькой и простодушной девочкой. Страсть ее всегда выглядела искренней, она находила в нем такое же наслаждение, как он в ней. Именно поэтому он верил, что она будет страдать в разлуке.
— Мы не покинем вас, — сказала Джулия вслух. — Мы все вытерпим, святой отец, только не это. Лучше мне умереть от чумы или от меча вражеского солдата, чем…
— Хватит, умоляю тебя, — прервал ее Александр. — Ты сама не знаешь, что говоришь.
Джулия приняла свой обычный вид. Она встала, лицо ее выглядело таким же простодушным, как и лицо ее подруги. Она сказала:
— Правда, Лукреция? Мы лучше вынесем все… все… — Она помолчала, чтобы дать Александру время представить самые ужасные картины. — Да, — продолжала она, — что угодно, только не разлука с вами.
Лукреция обняла отца.
— Это правда, мой любимый отец, — со слезами на глазах произнесла Лукреция; она говорила то, что в самом деле думала.
— Мои дорогие девочки, — глухо сказал Александр, голос выдавал его чувства. — Именно потому, что я вас люблю, я должен быть неумолим. Я не могу позволить вам остаться. Мне даже трудно представить, как я буду жить без вас; единственное, что я знаю, — это что мне будет труднее, чем если бы я проявил эгоизм и оставил вас здесь. Французы собирают силы. Они сильный народ и полны решимости завоевать Неаполь. Но они не удовлетворятся этим. Кто знает, не увидим ли мы вражеских солдат в Риме. Моя любимая Джулия, ты подумала о смерти от руки завоевателя, но не всегда все бывает так просто. Ты так молода, так прекрасна. А Лукреция! Вы самые чудесные создания на свете. И что вас ждет, если вы попадете в руки грубой солдатни, вы подумали об этом? Я и думать не стану. Просто не осмелюсь. Лучше я лишу себя счастья видеть вас, чем буду думать об этом.
— Тогда мы согласны ненадолго уехать, если необходимо успокоить вас, — ответила Джулия.
— Надеюсь, это будет недалеко от Рима, — с тоской проговорила Лукреция.
— Можете быть уверены, что как только станет безопасно для вас, мои бесценные, вы немедленно вернетесь. И я снова заключу вас в свои объятия. Он обнял девушек и стоял, не разжимая рук.
— Мои намерения таковы, мои дорогие. Лукреция навестит владения мужа в Пезаро. Именно в Пезаро я собираюсь отправить вас обеих.


Нашелся один человек, кого мысль об отъезде из Рима приводила в восторг. Он уверял папу, что главнейшей его задачей будет забота о двух девушках, которых Александр отдавал под его защиту, и с готовностью согласился, что Рим в мае 1494 года совсем неподходящее для них место. Это был Джованни.
Итак, в один прекрасный солнечный день на площади Святого Петра собралась толпа переговаривающихся слуг и взволнованных рабов, которые замыкали кортеж, отправляющийся в Пезаро. Джулия заявила, что не может отправиться в путь без парикмахеров, портных и слуг, без которых ей не обойтись. Лукреция, зная, что ее служанки будут горевать, когда она уедет, тоже настояла на том, чтобы взять их с собой. Напрасно Джованни пытался доказать, что им не придется уделять столько внимания нарядам в тихом Пезаро, — девушки и слушать его не хотели. И Джованни, стремившийся как можно скорее покинуть Рим, отступил.
Адриана со своими священниками и слугами тоже отправлялась в путь. Папа стоял на балконе и глядел вслед уезжавшим, пока мог различать две золотые головки тех, кто наполнял его жизнь радостью.
Когда они уехали, он заперся в своих покоях, печалясь и скорбя о разлуке. Он полностью отдался изучению политической ситуации, решив использовать все свои силы и знания ради того, чтобы превратить Рим в безопасное место. Тогда он сможет вернуть своих ненаглядных, и они снова озарят его жизнь.
Когда Рим остался позади, Лукреция удивилась перемене, происшедшей с Джулией. Она стала веселой, настроение у нее явно улучшилось.
— Можно подумать, что ты рада уехать от Александра, — сказала она.
— Никакой пользы не будет, если хандрить, — ответила Джулия. — Давай забудем, что мы в ссылке вдали от святого отца и любимого города. Давай постараемся получить максимум удовольствия, какое возможно в нашем положении.
— Это не так просто сделать. Ты заметила, как печален он был?
— Он самый мудрый человек в Риме, — заверила ее Джулия. — Скоро он перестанет грустить. Ведь он сам учил меня восприятию мира. Он скоро снова будет радоваться жизни. Так что давай и мы будем радоваться, как можем.
— Это точно его взгляд на жизнь, — согласилась Лукреция.
— Тогда давай веселиться. Интересно, что за город этот Пезаро.
Они ехали на север, пересекая итальянский сапог, и в каждом городе, который проезжали, люди оборачивались и смотрели вслед путникам из Рима. Народ дивился двум светловолосым красавицам, одетым в богатые платья; смотрел на маленькую Лауру, ехавшую с матерью, и тоже удивлялся — до людей дошли слухи, что эта крошка, как и золотоволосая Лукреция, родная дочь папы.
В знак приветствия вывешивали знамена, властители городов, через которые им доводилось проезжать, встречали их по-королевски. Они устраивали в их честь празднества, развлекавшие простой народ, ведь никто не мог с уверенностью сказать, что папа потеряет свой трон, поэтому было бы неразумно обидеть того, кто, как гласила легенда, наделен нечеловеческой силой.
Настроение Джованни Сфорца росло по мере того, как увеличивалось расстояние между ним и Римом. Он даже стал казаться выше ростом, даже начал напоминать Лукреции того возлюбленного, о котором она мечтала. Она, всегда готовая согласиться и уступить, обнаружила, что в своей замужней жизни не знала еще более счастливой поры.
Как сияли гордостью глаза Джованни, когда он видел вывешенные в его честь флаги, когда ему оказывали прием, как равному себе, такие важные особы, как, например, Урбино, который всегда задирал нос перед ним.
Наконец Джованни начал понимать, какие почести он может получить благодаря браку с Борджиа. Он стал нежен к жене, стремясь угадать ее желания, а поскольку ей легко было доставить удовольствие, то между ними на время путешествия установились гармоничные отношения.
Сфорца послал сообщение о своем предполагаемом дне приезда в Пезаро и велел слугам устроить небывалый прием прибывающим. Он хотел, чтобы на улицах под ноги бросали цветы, чтобы в окнах были выставлены флаги, чтобы написали стихи по случаю их приезда и прочитали их ему и его супруге.
Его охватило чувство восторга, когда они совершили трудный переход через Апеннины. Он поздравлял себя с тем, что у него не только привлекательная жена, но к тому же она дочь человека — с этим согласится каждый — самого могущественного в Италии, хотя положение его сейчас было несколько неопределенным.
Итак, он приготовился к торжественному въезду в Пезаро.
Лукреция и Джулия не упустили возможности вымыть волосы накануне прибытия. Джулия собиралась надеть богатое платье, расшитое золотом, волосы охватит украшенная драгоценными камнями сетка.
Лукреция лежала рядом с мужем, думая о предстоящем дне и сквозь дрему вспоминая о страсти, проявленной им во время путешествия, — страсти, на которую, как она прежде считала, не был способен. Ей хотелось, чтобы он сейчас проснулся и они снова предались бы любви.
Потом Лукрецию заняли мысли о том, что происходит сейчас в Риме и по-прежнему ли счастлив ее отец. Джулия, похоже, не очень сожалела о том, что им пришлось уехать, хотя прекрасно знала, что он найдет утешение у другой женщины.
Странно, что Джулию все это не волновало. А может, и к лучшему. Раз Джулия не переживает из-за этого, она может чувствовать себя счастливой, иначе, зная, что папа в любом случае найдет способ утешиться, она тяжело переживала бы разлуку и не смогла бы к ней привыкнуть.
Усилился ветер, она слышала, как по крыше стучит дождь.
— Джованни, — негромко позвала она, — ты слышишь, как шумит ветер?
Он не был очень кресав, не походил на возлюбленного, о котором она мечтала, но она всегда была готова пойти на компромисс. Наделит его в мечтах красотой и качествами, которыми он не обладает, станет думать о нем таком, каким она его придумала, а не о таком, какой он есть.
Она слегка коснулась его щеки. Его лицо дернулось, он поднял руку, словно хотел отогнать муху.
— Джованни, — прошептала она.
Но он продолжал храпеть.


Они приехали в Пезаро во время сильного дождя и шторма.
Из окон свешивались испачканные флаги; некоторые сдуло ветром, и они валялись, никому не нужные, в грязи. Наместник Пезаро распорядился вывесить флаги, подданные исполнили приказ, но ветер сердито дул, не собираясь подчиняться никаким приказам, так что въезд Лукреции с мужем в Пизаро не вылился в торжественное событие, которое готовил наместник.
Джулия сердилась — дождь так сильно намочил ее волосы, что вместо золотых они казались темно-желтыми. Великолепное платье было испорчено.
— Будь проклят этот Пезаро, — крикнула Джулия. Если бы она могла сейчас очутиться в Риме!
Адриана всю дорогу молилась. Ее одежда неприятно липла к телу, ветер растрепал волосы под сеткой; она чувствовала, что ее достоинству нанесен урон, а достоинство для нее значило много. Тем не менее она оставалась спокойной, только на лице мелькало выражение довольства. Она говорила сама себе: «Лучше что угодно, чем оставаться сейчас в Риме».
Прекрасное платье Лукреции тоже оказалось испорченным, волосы находились в таком же состоянии, что и прическа Джулии. Одна из служанок нашла какой-то плащ с капюшоном и накинула его на госпожу, так что вся красота и великолепие были скрыты от взоров тех немногих, кто рискнул в такую погоду выйти посмотреть на приезд новой графини.
— Не сомневаюсь, — сказала Лукреция, — что завтра выглянет солнце.
— Поскольку мы будем лежать в постели, леча простуду, которую сегодня получим, то нас это не касается, — проворчала Джулия.
Они прибыли во дворец Сфорца. Здесь, как и было ведено, их ожидали поэты, чтобы прочитать свои хвалебные вирши своему господину и его супруге.
Вновь всем им пришлось стоять под дождем и ветром, пока дрожащие от холода поэты кончат читать приветственные стихи, полные радости по случаю приезда графини в солнечный Пезаро.
Джулия чихала, Адриана молилась, чтобы стихи оказались покорче. Красота Лукреции была спрятана под огромным плащом, ее чудесные золотистые волосы упали на лицо, будто унылые желтые змеи, но девушка улыбалась, как ей было положено, и с явным облегчением вздохнула, когда чтение стихов закончилось.
Какую радость они испытали, оказавшись во дворце, обсохнув и согревшись у большого камина, поев горячей пищи, а затем поболтав и вспомнив о жутком путешествии в Пезаро, о котором теперь они говорили с удовольствием, потому что оно окончилось.


Следующий день подарил им солнце, и они увидели город во всей его красе.
Лукреция, глядя на простор Адриатики, очаровательный полукруг зеленых гор, пришла в восторг от своего нового дома.
— Здесь, — сказала Джулии, — чувствуешь себя отрезанной от всего остального мира.
— Потому нас сюда и послали, в тревожное время мы будем здесь в полной безопасности.
— Мне кажется, я могла бы обрести здесь счастье, если бы отец и братья были рядом.
— О Лукреция, тебе придется научиться чувствовать себя счастливой вдали от братьев и отца.
Следующие дни она училась этому.
Подданные Джованни старались вовсю, развлекая молодую госпожу, чтобы она поняла, как рады они видеть ее. Банкеты в ее честь сменялись танцами, а танцы карнавалами. Узкие улицы города едва вмещали веселых людей, клоунов в сметных костюмах и фокусников, дающих представление в честь новой графини.
Лукреция, едва появившись среди них, сразу завоевала сердца не только своей красотой, но и тем, что явно ценила все то, что делалось для нее.
Джулия и Лукреция стали придумывать программу увеселений, решив устроить праздник для жителей Пезаро, который поразил бы их великолепием. Они привезли с собой из Рима свои самые роскошные наряды, чтобы ослепить горожан своими туалетами и дать им представление о том, как блестящ высший свет Рима.
Подруги решили затмить местную красавицу Катерину Гонзага ди Монтевеккьо, слава о прелестях которой достигла Рима и которую приходилось опасаться.
Они вымыли волосы, надели сеточки, украшенные драгоценными камнями. Одна убеждала другую, что никогда прежде та не выглядела красивее. На них были платья из парчи и шелка, отделанные жемчугом, которые они надели бы в Риме по случаю официального торжества. Чувствуя себя неотразимыми, они отправились в сопровождении Джованни на бал во дворец Гонзага.
Это был вечер их триумфа. Изучив лицо знаменитой красавицы, они пришли к выводу, что, хотя кожа у соперницы прекрасная, а фигура великолепная, но нос у нее слишком широк, зубы отвратительные, а на волосы просто неинтересно смотреть по сравнению с их чудесными длинными и блестящими волосами.
Джулия вела себя неестественно весело; Лукреция проявляла свою радость более спокойно. Вернувшись во дворец Сфорца, они сели писать письма святому отцу, чтобы рассказать обо всем и описать появление Катерины — они знали, что у его высокопреосвященства могло возникнуть впечатление, будто она гораздо красивее, чем на самом деле.
Сказали, что Лукреции нравится ее новый дом и что она в добром здравии. Жители Пезаро преданы Сфорца, писала она, бесконечные балы, маскарады, пение сменяют друг друга. Что же касается ее самой, то вдалеке от его святейшества, от которого зависит все ее счастье, она не в состоянии ощутить прелесть или удовлетворение, предаваясь веселью, подобно остальным. Сердце свое она оставила тому, кого считает сокровищем своей жизни. Она надеется, что его святейшество не забудет своих девочек и постарается как можно скорее вернуть их в Рим.
Такие письма приводили папу в восторг. Он требовал, чтобы его любимые девочки писали каждый день, и уверял их, что для него крайне важны малейшие подробности их жизни.
Так и было на самом деле. Хотя французы вот-вот могли вторгнуться в Италию, а его внутренние враги стремились сместить его, он чувствовал себя совершенно счастливым, получив письмо от своих ненаглядных девочек.
И когда через несколько недель он узнал, что Лукреция прикована к постели из-за простуды, он голову потерял от страха за ее жизнь. Он заперся в своих апартаментах, не желая никого видеть и виня себя за то, что позволил ей уехать, и лихорадочно обдумывал планы, чтобы как можно скорее вернуть дочь домой, несмотря на опасности.
Он хотел видеть ее рядом с собой. Без нее и Джулии он не радовался жизни. Он писал, что отсутствие Джулии сделало его невероятно чувственным, и помочь ему сможет только его любимая; только теперь он понял, что никого из своих детей он не любил так, как любит маленькую золотоволосую красавицу. Как только мог он думать, что любовь, которую он питал к своим сыновьям, может сравниться с чувством к нежнейшему созданию, такому прекрасному, как его Лукреция? Они должны вернуться. Мы не должны больше расставаться. Какие бы ни грозили опасности, мы встретим их вместе.
«Донна Лукреция, моя возлюбленная дочь, — с болью писал он. — Вы заставили нас пережить самые мрачные дни нашей жизни. До Рима дошло известие, что вы умерли или что нет никакой надежды, что вы будете жить, — это горькие, ужасные новости. Вы поймете нашу скорбь, вызванную глубочайшей любовью к вам, чувством, подобное которому мы не питаем ни к единому существу на земле. Мы благодарим Господа и Пресвятую Богородицу за то, что они отвели от вас опасность, но мы будем счастливы, только увидев вас лично».
Такие письма путешествовали между Римом и Пезаро, в то время как многие считали, что Александр находится на грани катастрофы, но он сам не желал сознавать это и заявил, что готов отдать все, лишь бы ему вернули его любимых девочек.


Джованни Сфорца больше всего на свете хотелось остаться в Пезаро; ему казалось, что здесь он не подвергнется нападению французов; наверняка враг не станет пересекать Апеннины, чтобы захватить такую маленькую территорию. Кроме того, Лукреция, выйдя из-под влияния отца, стала покладистой и любящей женой. Почему бы им не остаться в Пезаро на всю оставшуюся жизнь?
Этому была одна помеха. Занимая определенную должность в церкви, он находился на жалованье у папы. И хотя как Сфорца он служил Милану, его родственник Людовико, готовясь к вторжению неприятеля, чьей жертвой он окажется одним из первых, не тратил ни времени, ни денег на Джованни. Поэтому какое-то время Джованни получал меньший доход, а если он к тому же ослушается папу, удерживая его дочь около себя, то разве можно будет надеяться, что в Ватикане выплатят причитающуюся ему сумму?
Джованни чувствовал себя совершенно растерянным в течение нескольких недель, пока Лукреция и Джулия демонстрировали свои роскошные наряды и ослепляли красотой провинциальный двор.
Александр прекрасно понимал своего зятя. Слабый, безвольный человек, трус, думал Александр; таких людей он презирал. Он знал, что тот дрожит в Пезаро от страха, надеясь пересидеть неминуемый конфликт и остаться там вместе с Лукрецией.
Ничего у него не выйдет, потому что если Джованни решил удерживать жену около себя, то папа найдет самый деликатный предлог, чтобы просить ее вернуться. Александр подстроил так, что Сфорца назначили командующим Неаполитанской бригадой, и послал в Пезаро распоряжение Джованни немедленно отправляться принимать командование.


Джованни был совершенно ошеломлен, прочитав приказ.
Он поспешил в комнату к Лукреции и велел прочитать ей распоряжение из Рима.
— «Выехать немедленно… в Неаполь», — читала Лукреция. — Тебе, Джованни, ехать в Неаполь? Но ваша семья и неаполитанцы всегда были врагами.
— Так и есть, — вскричал Джованни. — Что задумал твой отец? Или он хочет погубить меня?
— Как может он хотеть погубить моего мужа, когда он всегда говорил, что самое большее удовольствие для него — это доставить удовольствие мне?
— Вероятно, он думает, что, погубив меня, не огорчит тебя.
— Джованни! — широко открытые глаза Лукреции умоляли его замолчать. Она очень боялась подобных сцен.
— Конечно, — бушевал Джованни, — он хочет вернуть тебя к себе. Он жить без тебя не может. Разве он это не говорил? Думаешь, я не понимаю, почему? Думаешь, я настолько глуп?
— Он мой любимый отец, это правда. Джованни громко рассмеялся.
— Любимый отец! Смешно да и только! Вся Италия смеется. Папа, дорогой отец донны Лукреции, жаждет спрятать ее под своими папскими одеждами.
— Джованни, ты просто впал в истерику. Она была права. Он чувствовал страх. Он видел себя в сетях папы. У его миланского родственника не находилось для него времени, его тесть, папа римский, хотел убрать его со своего пути; вот поэтому его посылают к врагам его семьи. Что же с ним будет?
— Я не подчиняюсь приказу папы, — сказал он. — Разве непонятно, что он задумал?
— О Джованни, — возразила Лукреция, — ты поступишь неосмотрительно, ослушавшись моего отца.
— Ты советуешь мне подчиниться, конечно! Ты скажешь: поезжай в Неаполь. Прими командование. Ты и твоя семья — заклятые враги неаполитанцев, но поезжай… потому что мой отец хочет, чтобы ты не мешал ему вернуть меня домой… чтобы я могла жить рядом с ним, а слухи пусть растут… растут… растут…
Он засмеялся, но лицо его было искажено страхом.
Ей хотелось успокоить его, но в этот момент он закричал:
— Я никуда не поеду — ты слышишь меня? Я не поеду!
Беда не приходит одна. Пришли новости из Каподимонте, родного города Джулии, что ее брат Анджело очень болен и что семья не надеется на его выздоровление.
Джулия была в отчаянии. Она очень любила свою семью, особенно своих братьев — Анджело и Алессандро.
Она пришла к Лукреции. Никогда за время их дружбы та не видела Джулию такой расстроенной.
— Новости из дому, — объяснила девушка.
— Дорогая моя Джулия, как я тебе сочувствую! — воскликнула Лукреция. — Нам остается только молиться, чтобы все обошлось.
— Я должна сделать больше, чем просто молиться, — ответила ей подруга. — Я поеду к нему. Разве могу я сидеть и ждать, пока он умрет?
— Ты помнишь, что велел нам мой отец?
Мы не имеем права покидать город без его разрешения.
— Умирает мой брат, ты понимаешь это? Что, если бы на его месте были Джованни или Чезаре? Неужели ты не поехала бы к ним?
— Но ведь это не Джованни и не Чезаре, — спокойно возразила Лукреция. — А только Анджело.
— Он мне такой же брат, как Джованни и Чезаре братья тебе.
Лукреция не могла с этим согласиться. Джулия не понимала, как связаны между собой Борджиа. И отец будет крайне недоволен, если Джулия уедет из Пезаро к своей семье.
— Послушай, Орсино в Бассанелло, совсем неподалеку от Каподимонте. Ты ведь знаешь, мой отец не любит, чтобы ты находилась рядом со своим мужем, — пыталась урезонить Лукреция подругу.
— Мне незачем встречаться с Орсино.
— Но он сам, наверное, явится к тебе. О, Джулия, если тебе дорога любовь моего отца, ты не поедешь в Каподимонте.
Джулия молчала. Она разрывалась между желанием увидеть брата и стремлением угодить папе.


Джованни уехал в Неаполь. Лукреция проводила его, не испытывая никакого сожаления. В течение последних недель она убедилась, за какого ничтожного человека вышла замуж; она страстно тосковала по силе, столь свойственной ее отцу и братьям.
Джованни, униженный и полный гнева, решил, что раз уж он вынужден отправиться в стан врага, то станет передавать своей семье информацию о дислокации и передвижении неаполитанской армии. Он отважится на опасную работу, и если его разоблачат как шпиона, ему будет угрожать серьезная опасность. Но что еще ему остается делать? Он — мелкий правитель небольшого владения, провинциальный господин, который не может обойтись без помощи семьи и папы.
Печаль опустилась на дворец после отъезда Джованни. Больше не устраивались развлечения, у девушек не было на то настроения. Лукреция развлекала Лауру, а Джулия смотрела в окно — она ждала вестей из Каподимонте.
Настал день, когда появился гонец; новости, которые он привез, были неутешительны. Анджело Фарнезе умирал, сомнений не оставалось. Единственным его желанием было повидать перед смертью сестру, которая так много сделала для процветания семьи. И тогда Джулия приняла решение.
Она повернулась к Лукреции:
— Я сейчас же отправляюсь в Каподимонте, — проговорила она. — Я решила повидать брата перед тем, как он покинет нас.
— Ты не должна ехать, — настаивала Лукреция. — Это не понравится моему отцу.
Но Джулия сохраняла твердость и в тот же день вместе с Лаурой и Адрианой отправилась в Каподимонте.
Джованни, Джулия, Лаура и Адриана уехали.
Как все изменилось вокруг, размышляла Лукреция, оставшись в Пезаро совсем одна.


Орсино Орсини выжидал в родовом замке.
Как и Джованни Сфорца, он был слабым человеком. Орсино не мог забыть о том, что принадлежит к младшей, менее многочисленной ветви семейства и постоянно испытывает на себе презрение более состоятельных и могущественных родственников. Орсино не мог забыть, что не отличается богатырским сложением, что косит и что даже служанкам не кажется слишком привлекательным.
Он часто размышлял о том, как с ним обращаются. Ему казалось, что над ним насмеялись слишком жестоко, заставив жениться на одной из красивейших женщин Италии, которая была возлюбленной папы римского прежде, чем стала его, Орсино, женой.
Словно все говорили: О, да ведь это всего-навсего Орсино, а он совсем не в счет.
Его собственная мать сыграла в его унижении выдающуюся роль.
— Не будь глупцом, Орсино, — урезонивала она сына. — Подумай, какие милости сможет выпросить для нас Джулия у папы. Богатство! Земли! Это куда выгодней иметь, чем просто жену. В любом случае, если тебе нужны женщины, в твоем распоряжении будет любая.
Красавица Джулия! Она обрела скандальную известность по всей Италии. Любовница папы! Мать ребенка папы! И она считалась женой Орсино, которому никогда близко не разрешали подойти к ней, боясь задеть чувства папы.
Орсино дал клятву:
— Пришел конец моим унижениям. Она уехала от Александра. Она в Каподимонте, и клянусь, она станет моей настоящей женой. Клянусь, она оставит своего любовника.
Из замка он смотрел на небольшую деревушку, прилепившуюся к старинной церкви с колокольней. Он смотрел на долину, по которой медленно протекал Тибр. Казалось, вокруг него царит полное спокойствие и тишина. Но если он начнет выполнять задуманное, он не сумеет долго наслаждаться миром. Его семья была давним врагом Неаполя, а он командовал бригадой. Вскоре ему придется покинуть эти края. Тогда он снова окажется вдали от Джулии, и если папа узнает, что Джулия приехала в Каподимонте повидать умирающего брата, он проявит меньшее беспокойство, чем когда узнает о его пребывании неподалеку от Джулии.
Но стоит ли опасаться папы? Так ли необходимо это сейчас? Французы послали мощную армию, одной из задач которой, как говорили, было смещение папы. Тогда зачем же бояться Александра?
— Клянусь всеми святыми, я получу то, что принадлежит мне! — дал себе слово Орсино.
Он послал за капитаном, и когда тот явился, приказал:
— Вы поведете отряды в Умбрию. Я получил распоряжение отправить людей туда.
Капитан подчинился приказу, но в его глазах Орсино заметил удивление.
— Я неважно себя чувствую, — объяснил он. — Мне кажется, у меня повышается температура.
Я не смогу выступить с вами, придется мне остаться ненадолго здесь.
Отпустив капитана, он хитро улыбнулся.
Первый шаг сделан.
Святой отец вот-вот потеряет свою любовницу, а он, Орсино Орсини, скоро обретет жену.
Когда войско покинуло город, он отправился в Каподимонте, где и мать, и Джулия с удивлением встретили его.
— Что сие означает, — воскликнула мать. — Разве ты не должен находиться вместе со всеми в лагере?
— Я буду там, где пожелаю, — ответил Орсино.
— Насколько мы поняли, у тебя был приказ, — вмешалась Джулия.
Орсино внимательно посмотрел на жену. Не зря ее во всей Италии прозвали Красоткой. Вдруг перед ним промелькнули картины — она и ее опытный возлюбленный папа занимаются любовью, и он едва не сошел с ума от гнева и желания.
Он сказал ей:
— Настало время, когда своей жизнью распоряжаться буду я сам.
— Но… — начала было Джулия.
— И твоей тоже, — добавил Орсино.
— Но это же безумие! — возразила та. Она смотрела на свекровь, но Адриана молчала. Она быстро прикидывала. Вряд ли Милан станет отражать нашествие французской армии. Она верила, что очень скоро захватчики будут в Риме. Если это случится, дни Александра сочтены. Такая многоопытная и расчетливая женщина, как Адриана, не станет опасаться человека, которого вот-вот лишат могущества. Если Италия окажется в руках иноземцев, то уцелеют семейства вроде Орсини и Колонна; а Орсино, хоть и косоглазый, все-таки Орсини. Стоит ему проявить немного воли, и его физический недостаток будет забыт.
Адриана пожала плечами.
— Он твой муж, он вправе так говорить, — ответила она.
И вышла, оставив их одних. Джулия с удивлением смотрела на Орсино.
— Орсино, не делай глупостей, — проговорила она.
Он приблизился к ней и ухватил ее за руку.
— Ты знаешь, что папа запретил тебе приближаться ко мне, — воскликнула Джулия. Он рассмеялся.
— Тебе никогда не приходило в голову, что это я должен запретить папе приближаться к тебе, — сказал он, ухватив за плечи и грубо тряхнув жену.
— Орсино!
— Красотка, — проговорил он, — ты много сделала для своей семьи. Ты выполняла все требования, которые предъявляли к тебе твои родственники.
Он смотрел на ее белую гладкую шею, на которой сверкало ожерелье, подаренное ей любовником. Он потянул за украшение, застежка разорвалась. Он отшвырнул ожерелье, даже не взглянув на него. Казалось, он, коснувшись ее мягкой плоти, принял решение. Он не станет тянуть. Ни мгновения не будет он медлить.
— Если ты коснешься меня, — закричала Джулия, — тебе придется ответить перед…
— Я ни перед кем не собираюсь отчитываться, — ответил он. — Я напомню тебе о том, о чем ты, кажется, забыла… Теперь, когда вышла за меня замуж… Ты — моя жена.
— Подумай, Орсино.
— Сейчас не время для размышлений. Она уперлась руками в его грудь; взгляд ее молил; ее чудесные золотистые волосы выбились из-под сетки.
— Сейчас же! — сказал он. — Сию же минуту…
— Нет, — протестовала Джулия. — Нет, Орсино, я не могу… Я ненавижу тебя. Пусти меня. В такое время! Мой брат умирает… и… и…
— Сколько раз это должно было уже произойти. Сотни раз. Каким глупцом я был, но теперь я поумнел. Прошли те времена. И больше не повторятся.
Она затаила дыхание, надеясь избежать того, что он хотел; он был настроен столь же решительно. Он был сильнейшим из двоих.
Через некоторое время она перестала сопротивляться.


Анджело умер. Последний раз он обнял сестру и сказал, что она постоянно должна благодарить Пресвятую Деву за свою красоту и помнить, что именно благодаря красоте она сумела помочь семье обрести влияние.
Он не знал, что происходит за стенами дворца. Он не знал, что происходит в самом дворце. Она не могла избавиться от Орсино — он постоянно чего-то от нее требовал, настаивал на своих правах, не принимал никаких отказов.
Джулия по природе была чувственной женщиной и, будучи таковой, начала постепенно испытывать определенное волнение во время встреч с Орсино.
Александр будет разгневан, но она ничего не могла поделать. Она была узницей собственного мужа, которого долгие годы удерживали вдали от нее. Александр был опытным любовником, Орсино напоминал ей мужлана, но мужлан постепенно менялся в лучшую сторону. Ей казалось забавным подчиняться почти животной страсти, которая вполне укладывалась в рамки законного поведения женатой пары.
Джулия сожалела, что рядом с ней нет подруги, чтобы было с кем поделиться своими переживаниями.
Семья Орсини по традиции поддерживала ее мужа. Она заявила, что Орсино требует только того, что требовать имеет полное право. Ее любовник? Теперь они могли посмеяться над пожилым господином, получившим отставку. Он долго не протянет.
Адриана тоже изменилась.
— Я должна оставаться на стороне своего сына, — заявила она. — Самая естественная вещь на свете — желать, чтобы его собственная жена жила вместе с ним.
Скоро о том, что происходит, узнал Александр.
Никто раньше не видел его в такой ярости, как на этот раз. Он метался по комнатам и сыпал проклятиями налево и направо. Он не оставит Джулию в руках этого неотесанного идиота, этого косоглазого. Ее немедленно должны привезти в Рим.
Почему ей позволили покинуть Пезаро? Что с его дочерью? Принимала ли она участие в этом заговоре против него?
Он написал Лукреции. Плохо, писал он, что она не выказала никакого желания вернуться к отцу, но то, что она ослушалась его, просто выходит за рамки приличия. Он должен разочароваться в той, кого любил больше всех на свете. Она оказалась лживой предательницей, равнодушной к своему отцу, а письма, которые она писала брату Чезаре, были не столь холодны и неискренни, как те, которые она писала отцу.
Когда Лукреция получила такое письмо от Александра, она почувствовала себя совершенно несчастной.
Она часто оказывалась свидетельницей ссор между Чезаре и Джованни, но не помнила, чтобы кто-то ссорился в их семье, кроме братьев. И то, что отец написал ей полное упреков письмо, глубоко ранило ее.
В одиночестве она впала в состояние меланхолии. Что произошло с их любимой семьей? Теперь они все разъединены. Неудивительно, что они перестали понимать друг друга. Джованни в Испании, Гоффредо в Неаполе, Чезаре в Риме, еще более суровый и мрачный перед нависшей угрозой вражеского нашествия. И самое трагичное — это то, что отец любит ее так мало, что предательство Джулии расценивает как измену Лукреции, своей дочери.
Она решила умерить свою тоску, написав отцу. Лукреция умоляла его поверить ей, что она не смогла отговорить Джулию от поездки домой, что она сделала все, что было в ее силах, чтобы остановить подругу. Ее письмо дышало такой любовью, такой нежностью, напоминая ее послания Чезаре. Отец может не сомневаться в ее любви и преданности. «Я полна желания, — писала она, — припасть к ногам Вашего Высокопреосвященства, единственное мое желание — быть достойной Вашего уважения, в противном случае я не буду знать покоя и потеряю интерес к жизни».
Получив письмо от дочери, Александр заплакал и нежно его поцеловал.
— Как мог я усомниться в моей дорогой девочке? — спрашивал он сам себя. — Моя Лукреция, моя маленькая любовь. Она навсегда останется преданна мне. Это другие обманывают меня.
Но как несчастлив он был! Его преследовали демоны чувственности, и он не в силах был отогнать от себя видения Джулии и косоглазого Орсино вдвоем.


Французский флот одержал легкую победу над неаполитанцами в Рапалло. Французская армия перешла Альпы, и с самого начала итальянцы терпели поражение. Армии под белыми знаменами Валуа продвигались в глубь страны. В Павии Карл VIII нашел полупомешанного Джана Галеаццо, законного герцога Миланского, и когда его молодая красавица-жена бросилась к ногам юного Карла, король был растроган — ведь она была так прекрасна и так страдала, и пообещал ей сделать все возможное, чтобы восстановить ее мужа в правах. Но друзья Людовико Сфорца поспешили отправить беднягу на тот свет — вскоре молодой герцог скончался. После чего Людовико был объявлен герцогом Миланским.
Новости для итальянцев оказались плохими. Людовико решил не оказывать сопротивления врагу, позволив им пройти через свои земли. Знаменитый капитан Вирджинио Орсини тоже решил сдаться, но убеждал всех, что просто позволяет захватчикам пройти дальше.
Нашелся только один человек, который, казалось, полон решимости остановить врага, — Александр.
Он чувствовал презрение к итальянцам.
— Они жалкие трусы, — говорил он. — Ни на что не годны, им бы только красоваться в парадной форме. Единственное оружие, которое понадобится французам, — это кусочки мела, чтобы начищать пряжки на ремнях.
Он был полон уверенности в том, что сумеет выстоять, даже оставшись в полном одиночестве, один на один с врагом.
Снова, как тогда, когда умер Каликст, Александр показал миру, из чего он сделан. Нельзя было не восхищаться его спокойной уверенностью, что он сумеет одолеть даже весь мир, если тот выступит против него.
Король французский, король Коротышка, как звали его итальянцы из-за его уродства, странно выглядел среди своих дюжих солдат. Его тревожила необходимость атаковать людей, которые сохраняли веру в себя и мужество. Ему казалось, что Александр наделен божественной силой. Поэтому он не внял убедительным мольбам врагов Александра двинуться на того и лишить его папского трона.
Карл решил, что он не должен причинить зло папе. Если он поступит так, то настроит против себя весь католический мир Франции и Испании.
Кардинал делла Ровере, старый враг Александра, ставший союзником короля Франции, ехал верхом рядом с ним и убеждал Карла избавить Италию от ига Александра. Делла Ровере хмурился. Он еще раз убедился, что мечты занять место папы снова превратились в дым.
Французам предстояло пройти через Рим по пути на юг, но Карл решил, что он должен попросить разрешения папы беспрепятственно миновать папские владения.
Александр между тем сохранял полное спокойствие и твердость. Он не согласился на требования французов. Те, кто убеждал себя, что папа скоро лишится своего могущества, почувствовали ужас. Адриана и Орсини в Каподимонте первыми начали колебаться.
Адриана корила сына за то, что он ослушался папу, а члены семьи старались уговорить Орсино отправиться к месту службы, чтобы не вызвать новую вспышку гнева у Александра.
Постепенно смелость мужа Джулии испарилась, что она и обнаружила одним прекрасным утром, узнав, что Орсино уехал.
От разгневанного папы пришло письмо.
«Вероломная и неблагодарная Джулия! Ты сообщила нам, что не можешь вернуться в Рим без разрешения своего мужа. Хотя теперь мы поняли испорченность твоей натуры и низость твоих близких и мы можем только предполагать причину, по которой ты не хочешь возвращаться в Рим, — ты хочешь остаться с мужем, чтобы продолжать отношения с этим жеребцом».
Джулия с тревогой прочитала адресованное ей письмо разгневанного Александра. Никогда раньше он не писал ей в подобном тоне. Семья начала корить ее за то, что она из-за мужа бросила любовника, а муж, который проявил себя таким смелым, при первом же признаке несокрушимости папы дрогнул.
Дрожа от страха, она прижала к себе дочь.
— Нам не надо было уезжать из Рима, — сказала она.
— Мы поедем навестить моего отца? — спросила малышка. Она отказывалась называть косоглазого Орсино своим папой. Для нее отцом был богоподобный человек, высокий, отдающий распоряжения, в красивой одежде, с глубоким певучим голосом, ласкающими мягкими руками, любовь которого наполняла ее радостью.
— Обязательно, — отвечала Джулия, в глазах ее светилась решимость. Неожиданно она рассмеялась. В конце концов, она ведь красотка и сумеет вернуть то, что, казалось, уже утратила навсегда.
Она послала рабыню за Адрианой.
— Я уезжаю в Рим, — сообщила она свекрови, как только та появилась.
— В Рим! Но на дорогах опасно. Французские захватчики могут везде… Мы можем встретить их прежде, чем доберемся до Рима.
Адриана пристально смотрела на невестку, и Джулия поняла, что как бы ни были опасны дороги, еще опаснее оставаться в немилости у Александра.
Итак, Джулия, Адриана и небольшая свита выехали из Каподимонте и направились в Рим.
Джулия была в прекрасном настроении, Лаура тоже. Джулия недоумевала, как могла она уступить мужу, который при первых признаках тревоги проявил малодушие. Она всей душой хотела воссоединиться со своим возлюбленным. Лаура непрерывно лепетала о возвращении домой и о своем дорогом отце, которого она скоро снова увидит. Адриана молча молилась, чтобы святой отец не гневался на нее и на Джулию и чтобы папа снова проникся к ним обеим прежними чувствами. Все жаждали скорее попасть в Рим.
Путешествие оказалось длинным и мучительным. Погода стояла отвратительная — был ноябрь. Но веселость Джулии оказалась заразительной, и путешествующая компания не выглядела печальной. Скоро на горизонте показался город Витербо.
— Теперь совсем недалеко, — воскликнула Джулия. — Мы проехали больше половины пути. Я напишу его святейшеству, когда мы доберемся до города, что мы торопимся к нему в Рим.
— Послушай-ка, — сказала Адриана.
— Что это? — спросила Джулия.
— Мне показалось, что я слышала цокот копыт.
Они подождали. Было тихо. Джулия рассмеялась.
— Ты просто нервничаешь. Или тебе показалось, что за нами гонится Орсино? Лаура заплакала:
— Я хочу к папе!
— Скоро ты его увидишь, моя дорогая. Не бойся. Совсем скоро мы будем с ним. Поехали, давайте не терять время и как можно быстрее доберемся до Витербо.
Они тронулись вперед, но тут и Джулии показалось, что она слышит лошадиный галоп.
Они снова остановились. Да, не было никакого сомнения — их преследовали.
— Нужно мчаться вперед как можно скорее, — сказала Джулия. — Ведь кто знает, кого мы встретим на этой дороге в такое время.
Они в отчаянии рванулись вперед, но преследователи приближались. Примерно в миле от Витербо путешественники оказались окружены.
Губы Адрианы скривились в немой молитве. Джулию охватил страх, когда она узнала форму французских захватчиков.
Положение было отчаянным. Их заставили остановиться и окружили мужчины, и Джулия почувствовала устремленные на нее взгляды, отлично зная, что они означают.
— Прекрасная незнакомка, — проговорил командир, — куда это вы так торопитесь?
Он говорил по-французски, и Джулия не совсем хорошо его понимала. Она повернулась к Адриане, которая была настолько испугана, что почти бессознательно твердила молитвы, в то время как ее воображение рисовало ей картины одну ужаснее другой — что может произойти с женщинами в руках захватчиков.
Лаура, ехавшая на одной лошади с матерью, вдруг раскинула руки, словно хотела защитить Джулию от чужих людей. Девочка громко плакала.
— Клянусь всеми святыми, — воскликнул один из французов, — да она настоящая красавица!
— Не очень-то на нее заглядывайся, — посоветовал другой. — Капитан оставит ее себе. Если ты достаточно сообразителен, то лучше рассмотри других девочек и будь доволен.
— Я — Джулия Фарнезе, жена Орсино Орсини, — высокомерно начала Джулия. — Будет лучше, если вы позволите нам проехать. Папа римский — мой друг.
Один из мужчин приблизился к ней и коснулся рукой ее золотистых волос, как бы раздумывая. Джулия отбросила его руку, и он угрожающе что-то прорычал.
Потом кто-то сказал:
— Посмотрите, вон скачет капитан. К ним приближался высокий красивый мужчина верхом на породистом коне. При появлении капитана у Джулии отлегло от сердца — он выглядел настоящим аристократом, лицо его выражало некоторое участие, что было в такое тревожное время редкостью.
— Что здесь происходит? — поинтересовался он.
Мужчины, которые уже пустили в ход руки, отступили.
— Группа женщин со своими слугами, господин, — ответил капитану тот, который возглавлял отряд. — Одна из них — настоящая красавица.
Командир взглянул на Джулию и медленно проговорил:
— Я и сам вижу.
Потом он отвесил Джулии поклон и заговорил по-итальянски, бегло и почти без акцента.
— Сударыня, прошу простить грубость моих солдат. Надеюсь, что они не обидели вас.
— Обидели, — сказала Джулия. — Я полагаю, вы знаете, что я — Джулия Фарнезе, жена Орсино Орсини. Вы наверняка должны были обо мне слышать.
Он снова поклонился.
— Кто же не слышал о самой прекрасной женщине Италии? Теперь я убедился, что слухи не преувеличены. Мадам Красотка, примите мои извинения за все случившееся. Меня зовут Ив д'Аллегр, рад буду вам служить.
— Мне приятно познакомиться с вами, мосье д'Аллегр, — сказала Джулия. — А теперь я не сомневаюсь, что вы прикажете своим людям отпустить нас. Я спешу.
— Увы, увы, — вздохнул Ив д'Аллегр. — Дороги теперь небезопасны для прекрасных дам.
— В таком случае проводите нас до Витербо, а там, возможно, нам сумеют выделить несколько человек для охраны. Мы сообщим его святейшеству папе о нашем положении, и он немедленно пришлет за нами.
— Не сомневаюсь, — ответил француз, взор его был прикован к изящной фигуре Джулии. — В Италии и Франции не найдется мужчины, который бы не хотел услужить вам.
Постепенно страхи Джулии рассеялись. Этот молодой человек так очарователен. Французы всегда славились своей галантностью, а капитан казался более обходительным, чем его соотечественники. Ей начинало нравиться это небольшое приключение.
— Увы, — продолжал он. — Ваша красота такова, мадам, что может свести с ума любого, кто любуется ею, заставит забыть о должном уважении и любезности, которые правила этикета предписывают проявлять по отношению к даме вашего положения. Я прошу вас позволить мне сопровождать вас до Монтефьясконе, чтобы я мог защитить вас своим мечом.
— Благодарю вас, — отвечала Джулия, — но мы направляемся Витербо.
— Очень жаль, но я солдат, и у меня есть долг. Как трудно выполнять его, когда приходится возражать прекрасной даме! Тысяча извинений, но мне все же придется проводить вас и ваших спутников в Монтефьясконе.
Джулия пожала плечами.
— Но после того как мы доедем до города, вы позволите отправить папе письмо, чтобы он знал, что с нами произошло?
Ив поклонился и сказал, что он бесспорно сделает это.
Взяв под уздцы ее коня и заняв место впереди небольшого отряда, он повел путешественников в Монтефьясконе.
Монтефьясконе уже находился в руках французов, и когда они въехали в город, солдаты бросились рассматривать путников. Увидев Джулию, французы принялись громко выражать восторг, глаза мужчин не могли оторваться от прекрасной итальянки. Но Ив отдал строгий приказ. Его пленница оказалась не обыкновенной женщиной. Если только кто-то осмелится прикоснуться к ней или к женщинам, которые сопровождают ее, то будет немедленно сурово наказан.
Мужчины отступили. Они решили, что поняли распоряжение правильно — капитан оставляет Джулию себе.
Джулия и сама так решила и, глядя на красивого молодого человека, гарцевавшего рядом с ней, трепетала, не без удовольствия представляя, что ждет ее впереди.
Ив въехал вместе с ней в город и после непродолжительного разговора с вышестоящими командирами проводил Джулию и остальных в один из самых удобных домов города.
Джулия отправила Лауру отдохнуть под присмотром няни в отдельную комнату, а сама прошла в спальню. Она сбросила плащ, распустила волосы и прилегла на кровать, размышляя обо всем, что произошло с ней с тех пор, как она уехала из Рима. Джулия с отвращением вспомнила Орсино; она убеждала себя, что он силой вынудил ее подчиниться, и радовалась, что постыдная связь кончилась.
Это… это будет тоже вынужденное падение, право сильного. Капитан так очарователен, так хорош собой…
Но напрасно ждала она прихода Ива д'Аллегра, бравый капитан в это время сочинял послание к папе, в котором говорилось, что красавица Джулия — его пленница и что требуется три тысячи монет, если он хочет, чтобы Джулия благополучно вернулась в Рим.


Узнав о положении Джулии, папа едва не сошел с ума от волнения, в тревоге, как бы его возлюбленной не причинили зла. Он поспешно собрал деньги и немедленно отправил их капитану. После чего, дрожа от нетерпения, понял, что не сможет спокойно ждать в Ватикане ее возвращения.
Он должен отправиться встречать ее. Неважно, что французы совсем близко, неважно, что весь мир станет смеяться над страстью старика к юной женщине, все равно он не мог остаться в Ватикане. Ему немедленно надо было встретить Джулию.
Папа вел себя, как двадцатилетний юноша. Он приказал сшить себе новую роскошную одежду. Он надел черный камзол с золотым позументом, талию обхватывал испанский кожаный пояс, украшенный драгоценными камнями, с пояса свисали меч и кинжал. На ногах были сапоги, на голове красовался надетый по моде бархатный берет.
Он отправился в путь, чтобы приветствовать Джулию и доставить ее в Рим.
Джулия была счастлива видеть его. Она чувствовала себя униженной при воспоминании о связи с Орсино и задетой поведением Ива д'Аллегра, но теперь перед ней стоял Александр, самый могущественный человек в Италии и, несмотря на все последние слухи о нем, он оставался ее самым пылким и преданным любовником.
— Джулия, любимая моя! — воскликнул папа.
— Ваше высокопреосвященство! — покорно произнесла Джулия.
И если бы даже вся Италия стала смеяться над святым отцом, который был одет, как испанский дворянин, и вел себя, словно двадцатилетний юноша, Александр не обратил бы на это ни малейшего внимания. Его положение казалось ненадежным, французы стояли почти у ворот Рима, ему предстояло бороться за свой трон, но все это представлялось незначительным человеку, обладавшему умом стратега. Он был счастлив обнять вернувшуюся возлюбленную, а она радовалась своему возвращению, отвергая ради Александра более молодых поклонников.
Оставалось одно — следовало вернуть домой в Рим Лукрецию.


Скучая в замке мужа в Пезаро, Лукреция ждала новостей. Иногда приходил странствующий монах, прося милостыню, иногда приезжал с письмом гонец от папы. Лукреция с радостью принимала подобных гостей, с жадностью слушая их рассказы, — она чувствовала себя изолированной от всего мира горами, окружавшими Пезаро.
Она узнала, что конфликт разгорается, что Карл Французский находится на пути в Рим; она услышала о пленении Джулии и ее освобождении и о той готовности, с которой Александр уплатил за нее выкуп. Она услышала о том, как ее отец торопился встретить свою возлюбленную, нарядившись, словно знатный испанский молодой сеньор, и как счастлив он был снова обнять Джулию.
Должно быть, люди смеялись над ее отцом. Лукреция не станет. Она часто садилась у окна, глядя на гладь моря и завидуя Джулии, сумевшей внушить ее отцу такую страсть, и думая о том, насколько не похож Александр на человека, за которого она сама вышла замуж.


В Риме нельзя было найти никого, кто оставался бы более спокойным, чем папа, когда он думал о французах и их маленьком короле со своей победоносной армией и об итальянцах, охваченных желанием играть в солдатики, а не воевать по-настоящему.
Чезаре оставался в это трудное время рядом с отцом, лишившим сына возможности и удовольствия выступить против французов. Чезаре не упускал случая подчеркнуть, что отец сам будет нести ответственность за дальнейшие события, стараясь убедить Александра, что есть по крайней мере один человек, готовый оказать сопротивление армиям Карла Французского.
Он смеялся, хотя смех его был полон печали, и сжимал кулаки.
— Как же! Я обречен служить церкви. Я, который должен спасти Рим, всю Италию и тебя самого от унижения, не могу начать борьбу.
— Мой дорогой сын, — журил его Александр, — ты слишком нетерпелив. Давай не будем спешить. Война еще не окончена.
— Ваше святейшество знает, что французы захватили Чивитавеккья и через несколько дней будут у ворот Рима.
— Конечно, знаю, — бросил папа.
— И вы намереваетесь оставаться здесь, чтобы король мог захватить вас в плен и навязать вам свои условия, на которые вы вынуждены будете согласиться?
— Ты слишком забегаешь вперед, мой мальчик. Я еще не пленник Карла и не собираюсь им становиться. Подожди немного и тогда через несколько месяцев увидишь, кто вышел победителем в этой кампании. Прошу тебя, не делай ошибку, становясь одним из тех, кто с первого же момента появления французов на итальянской земле посчитал, стараясь убедить и других, что я обречен на поражение.
Выдержка Александра оказывала успокаивающее действие даже на Чезаре.
Но стоило только Александру увидеть передовой отряд французской армии, расположившийся лагерем в Монте Марио, как он понял, что вместе с семьей ему следует немедленно поискать убежища в крепости Святого Ангела.


Вступление в Рим Карла Французского представляло собой зрелище. Начинало темнеть, когда он и его армия вошли в город, и в сумерках воины казались более устрашающими, чем днем. Они появились при свете тысяч факелов, и римляне, дрожа от страха, собрались посмотреть на них. Германцы и шведы, зарабатывавшие себе на жизнь участием в войнах против других народов, оказались здоровыми крепкими молодцами, какими их и ожидали увидеть. Французская армия до сих пор одерживала легкие победы. Многочисленную знать сопровождали солдаты, украсившие себя множеством драгоценностей, большей частью похищенных ими по дороге в Рим. Армии понадобилось целых шесть часов, чтобы пройти через город. Там были лучники из Гаскони и шотландцы, чьи волынки издавали трогательные звуки; маршировали булавоносцы и арбалетчики, солдаты тащили тридцать шесть бронзовых пушек. В процессии участвовал король, менее всех внушавший страх. Окруженный своей победоносной армией, уродливый и низенький Карл выглядел в своих позолоченных доспехах весьма комично.
Колонна миновала Виа Лата и направилась ко дворцу Святого Марка, где королю отвели покои. Пушки остались на площади, внушая ужас жителям города.
Находясь в крепости, Александр и его свита слышали крики, доносившиеся из города: «Французы! Ровере!»
Чезаре стоял рядом с отцом, сжимая кулаки. Он знал, как и Александр, что с наступлением темноты жителям Рима придется несладко. В домах хранились соблазны — серебряные блюда, украшения из майолики и оловянная посуда. И еще там были женщины.
Рим, Вечный город, находился на грани разорения.
Некоторое время спустя они услышали крики, плачь и тысячи голосов горожан, подвергавшихся насилию в униженном городе.
— Это дом моей матери, — негромко проговорил Чезаре.
— Не жалей дома, — сказал Александр. — Твоя мать не у себя дома.
— А где же она? — воскликнул Чезаре.
— Не бойся. Я устроил так, что она с мужем несколько дней назад покинула Рим.
Как удавалось ему сохранять такое спокойствие, удивлялся Чезаре. Борджиа в опасности, а он, несмотря ни на что, может стоять здесь и слушать крики ужаса, спокойный, словно просто пережидает грозу.
— Я отомщу тем, кто осмелился войти в дом моей матери, — вскричал Чезаре.
— Я ни на мгновение не сомневаюсь в этом, — спокойно ответил сыну Александр.
— Но что ты делаешь? Как ты можешь оставаться таким спокойным?
— Ничего делать и не надо, — возразил папа. — Мы должны подождать, пока наступит подходящий момент, чтобы продиктовать свои условия.
Чезаре был потрясен, ему казалось, что Александр просто не понял, о чем идет речь и что происходит вокруг. А Александр в это время вспоминал о другом переломном моменте своей жизни. Это происходило тогда, когда его дядя находился при смерти и все жители Рима выступили против друзей и сторонников Каликста. Брат Александра, Педро Луис, покинул Рим и никогда не сумел осуществить своих честолюбивых замыслов. Александр же остался, рассчитывая исключительно на свой талант стратега и свое высокое происхождение. И он жил, изо дня в день преуспевая в осуществлении своих амбиций.
Именно так он поступит и сегодня.


В покоях Борджиа в Ватикане маленький король французский не мог остановиться. Он мерил шагами комнату, поглядывая в окно на сады, взгляд его устремлялся поверх апельсиновых деревьев и сосен к Монте Марио.
Он чувствовал себя удрученным. Он пришел как завоеватель. Подобает ли ему ждать побежденного? Но этот человек не был обычной жертвой победителей. Это был сам папа римский, глава католической церкви во всем мире. Карл был католиком, как и большинство его подданных, и король никогда бы не смог отбросить уважение, которое он питал к святому отцу.
Наконец-то папа согласился обсудить условия. Что еще мог он сделать? Север Италии завоеван. Карл в Риме, готовый прорваться в Неаполь и превратить в реальность давнюю мечту своей страны.
Папа вынужден был пойти на уступки, согласившись обговорить условия. Он укрылся в замке Святого Ангела, но когда пушечное ядро пробило стену, казавшуюся непреступной, он почувствовал, что пришло время покинуть убежище и приступить к обсуждению мирных условий. И эти условия, решил король, будут его условиями, и папе как узнику, оказавшемуся в плену в своем собственном городе, придется принять их.
Январское солнце освещало стены, еще не до конца расписанные живописцем. На висевших портретах были изображены члены семейства Борджиа. Карл внимательно разглядывал лица, пока не уловил в комнате шум и, обернувшись, увидел величественную фигуру в золотой мантии. На мгновение ему показалось, что рядом с ним находится сверхъестественное существо или что ожили портреты. Это был Александр, появившийся в комнате через низкий узкий проход. Карл опустился на колени перед грозным величием папы.
Александр жестом велел ему встать; держался он несколько покровительственно и благожелательно.
— Итак, сын мой, — проговорил он, — мы встретились.
С этого момента он взял инициативу в свои руки. В его присутствии Карл не мог считать себя захватчиком; единственное, на что он был способен, — это с величайшим уважением говорить со святым отцом, который беседовал со своим сыном так, словно последний оказался в затруднительном положении.
Ситуация становилась забавной, и тем не менее Карл пролепетал, что хотел бы беспрепятственно проследовать через Рим и именно для того, чтобы просить на это разрешение, он и явился сюда.
При слове «просить» брови папы взметнулись вверх, но когда Карл, продолжая говорить, услышал с улицы звуки борьбы, он вернулся к действительности, вспомнив, что победитель — он и что Александр находится в его власти.
— Значит, вы просите пропустить ваши войска через наши земли? — в раздумье повторил папа. Он смотрел поверх короля и улыбался так спокойно, будто видел перед собой будущее.
— Да, ваше святейшество.
— Хорошо, сын мой, мы пойдем вам навстречу, но только в том случае, если ваши солдаты покинут Рим немедленно.
Король взглянул на одного из своих людей, выступившего вперед — смельчака, на которого не производили впечатление блеск и величие Александра.
— Заложники, сир, — сказал он.
— О да, святой отец, — проговорил король, — нам нужны заложники, если мы согласимся покинуть Рим.
— Заложники. Кажется, это справедливое требование.
— Очень рад, что ваше святейшество согласны с этим. Мы остановили свой выбор на Чезаре Борджиа и на турецком принце Джеме.
Некоторое время Александр хранил молчание. Принц Джем, что ж, он согласен. Он отдаст его с радостью. Но Чезаре!
С улицы до него донеслись крики насилуемых женщин; он чувствовал запах дыма. Рим был в руках грабителей. Город был в огне и взывал к своему святому отцу, находясь в агонии. Он должен спасти его при помощи Джема и Чезаре.


Глядя на гладь Адриатики, Лукреция испытывала растущее беспокойство. Она знала, что Джованни находится в отчаянном положении. Он получал содержание от папы и от неаполитанцев и в то же время работал на Милан. Как могла она винить его? Ничто не заставило бы ее поступить во вред своей собственной семье, так как же она может винить за это Джованни? Лукреция старалась избавиться от мыслей о муже — слишком неприятным предметом для размышлений он ей казался.
Но разве приятно вспоминать о неприятностях, происходящих в ее семье?! Что случилось с Борджиа? Когда путники приезжали во дворец Сфорца, Лукреция немедленно распоряжалась привести их к себе. Она давала им пищу и кров и заставляла рассказывать все, что они знали о ее отце.
Она старалась представить себе его положение. Французы в Риме; дом ее матери разграблен; отцу пришлось принять короля Франции и согласиться на его условия. А Чезаре силой уведен из города как заложник завоевателей. Это самое плохое, что могло случиться. Она представляла его гнев и, опечаленная, тщетно старалась отвлечься от неприятных мыслей вышивкой или игрой на лютне. Прислушиваясь к суете внизу, она тут же устремлялась к дверям, откладывая в сторону рукоделие, надеясь увидеть посланцев отца.
Вскоре приехал монах, голодный и оборванный, который сразу же велел отвести себя к госпоже, чтобы рассказать ей о событиях в Риме — он привез ей великие новости.
Лукреция с трудом скрывала свою радость. Она хлопнула в ладоши, и рабы принесли воду, чтобы обмыть монаху уставшие ноги. Они принесли вина и еды. Но прежде всего Лукреция заставила монаха сказать ей, хорошие или плохие новости он принес.
— Хорошие, сударыня, — воскликнул монах. — Самые хорошие из хороших. Как вы знаете, король имел аудиенцию у папы в Ватикане, и святому отцу пришлось принять условия французов.
Лукреция кивнула:
— И я знаю, что условия включали выдачу заложников, одним из которых стал мой брат Чезаре.
— Именно так, госпожа. Они выехали из Рима вместе с неприятелем. Кардинал Борджиа и турецкий принц.
— Как чувствовал себя мой брат? Скажите мне. Я знаю, что он был невероятно разгневан, поскольку оказалась задетой его гордость.
— Нет, госпожа. Он был спокоен. Все видевшие его удивлялись не только его спокойствию, но и поведению святого отца, который прощался со своим сыном, казалось, с полным равнодушием. Мы ничего не понимали. Кардинал взял с собой много багажа. Очень позабавили французов семнадцать фургонов, обтянутых бархатом. «Что же это за кардинал, — спрашивали солдаты друг друга, — если он так интересуется барахлом?»И, как вы, мадонна, можете догадываться, принц отправился в путешествие с такой же роскошью.
— Значит, они выехали из города, сопровождаемые насмешками врага, — сказала Лукреция. Но Чезаре все-таки сумел сохранить хладнокровие и достоинство. Какой же гнев он должен был испытывать!
— Он всех удивил, когда солдаты в конце первого дня сделали привал. Я слышал, что зрелище было впечатляющее, когда он сбросил кардинальские одежды и, раздевшись до пояса, стал бороться с солдатами и победил их чемпиона.
Лукреция хлопнула в ладоши и засмеялась.
— Это наверняка привело его в восторг. Я знаю.
— Их очень удивило такое поведение кардинала, мадонна. Но на следующий день они удивились еще больше.
— Скорее расскажи мне, прошу тебя. Я просто сгораю от нетерпения.
— На следующий вечер они нетвердым шагом направлялись в Веллетри. Было тихо и спокойно, никто не заметил, как один из погонщиков мулов поднялся и молча прошел мимо вражеских солдат. Этот погонщик дошел до трактира в городе, там его ждал слуга с лошадьми. Погонщик вскочил на коня и вместе со своим слугой поскакал в Рим.
— Это был Чезаре, мой брат!
— Да, это был кардинал собственной персоной, мадонна. Он вернулся в Рим к отцу, и я слышал, как шутили и смеялись в Ватикане по этому поводу.
Лукреция рассмеялась от удовольствия.
— Давным-давно мне не приходилось слышать таких приятных новостей. Какую, должно быть, он испытал радость А бедняге Джему, конечно, не удалось бежать?
— Нет, он остался со своими тюремщиками. Говорят, ему не хватило силы воли его высокопреосвященства. Он не мог бороться с французами, как и не сумел бежать из плена. Он остался в стане врага. Но у них остался только один заложник вместо двух, причем более важный из двух — родной сын папы — бежал.
Лукреция вскочила на ноги и протанцевала несколько па испанского танца перед взором удивленного монаха.
Монах в изумлении смотрел на нее, а она продолжала кружиться, смеясь и откидывая назад голову, пока от кружения у нее не перехватило дыхание.
Тогда она остановилась и пояснила:
— Я просто потеряла голову от радости. Это хорошее предзнаменование. Мой брат обвел французов вокруг пальца. Это только начало. Мой отец освободит Италию от захватчиков, и все люди в стране будут благодарны ему. Это начало, говорю вам. Пойдемте! Теперь вы получите на обед самое лучшее, что найдется во дворце. Вам дадут самое хорошее вино. Вы должны веселиться. Сегодня вечером я устраиваю банкет, и вы будете моим почетным гостем.
— Мадонна, вы слишком рано радуетесь, — глухо проговорил монах. — Ведь только один заложник ускользнул от врага. А многие земли Италии находятся в руках захватчиков.
— Италию освободит мой отец, — торжественно ответила Лукреция.
И тут же, сменив тон, позвала слуг и рабынь. Она приказала устроить во дворце банкет в этот же день.
Чезаре торжествовал, а триумф брата был для нее не менее важен, чем собственный.


Лукреция не ошиблась. Это было началом перемен к лучшему. Французы пришли в ярость от розыгрыша Чезаре, но ничего не могли изменить. Александр в ответ на их жалобу сочувственно покачал головой:
— Кардинал вел себя очень плохо, — негромко подтвердил он; ему пришлось спешно ретироваться, чтобы успеть скрыть улыбку и не рассмеяться.
Толстяк Джем не вынес тягот походной жизни, простудился и умер. Таким образом, за короткое время французская армия лишилась обоих заложников.
Несмотря ни на что, пришельцы двигались к Неаполю, где король Альфонсо, прослышав о приближении неприятеля, поспешил на Сицилию, оставив свое королевство в руках сына Феррандино. Но Феррандино показал себя никудышным солдатом и, завидев врага, последовал примеру отца — присмотрел себе остров, где можно было укрыться, куда и направился вместе с двором, оставив Неаполь беззащитным перед лицом неприятеля.
Казалось, Карлу Французскому улыбнулась удача, но его подвел климат и нерадивость солдат. Позади них раскинулась Италия, завоеванная ими Италия, они остановились в солнечном Неаполе. Женщины были ласковы, публичных домов хватало, и солдаты решили насладиться отдыхом после утомительного перехода.
Между тем Александр не терял времени даром. Гонцы сновали туда-сюда между Ватиканом и Венецией, в Милан, к королю Испании и к императору Максимилиану.
Александр подчеркивал, что до тех пор, пока все они не станут союзниками, Италия будет оставаться под пятой Франции, что не даст преимущества ни одному из них.
Узнав о заключенном союзе, Карл встревожился. Солдаты позабыли о дисциплине, более того, они порой переставали подчиняться приказам, а многие были больны. Карл вот-вот должен был получить корону Неаполя, когда вдруг понял, что если она ему и достанется, то всего на какую-нибудь неделю, прежде чем враг сумеет одолеть его.
Выход оставался только один — он должен как можно скорее покинуть Италию. Но по дороге ему предстоит встреча с папой, которого он считал организатором союза против него, Карла, он потребует ввести его во владение Неаполем.
Карл выехал из Неаполя и направился на север, но Александр, узнав о его приближении, немедленно покинул Рим, так что, добравшись туда, король нашел Ватикан пустым.
Вне себя от гнева, Карл продолжил свой путь — больше ему ничего не оставалось делать.
Он был обескуражен. Он покорил страну со своими блестящими армиями, правители государств пали перед ним. Потом он захватил Рим, веря в то, что папа римский Борджиа такой же вассал, как и те главы государств, которые признали себя побежденными. Ему так казалось. Но… не было реальностью.
Карл продолжал двигаться вперед, проклиная на чем свет стоит этого хитрого лиса из Ватикана.


Александр, приехав в Перуджу, нашел тамошнюю жизнь весьма занятной. Он снова убедился в правильности своей стратегии. Как и раньше, когда умирал его предшественник, Каликст. Тогда он тоже выжидал, спокойный, готовый на компромиссы; теперь, как тогда, враги оказались в его руках.
С ним были Джулия и Чезаре; но не было той, по которой он так скучал, — его любимой дочери.
— Лукреция должна приехать сюда к нам, — сказал он Чезаре. — Мы слишком долго живем вдали друг от друга.
Чезаре улыбнулся при мысли о возможности скорой встречи с сестрой. Он почувствовал себя счастливым. Отца очень позабавило приключение сына. Может, он начинал понимать, каким великолепным полководцем станет Чезаре? Ведь он вел себя совсем не так, как подобает кардиналу, когда вступил в единоборство с солдатами или задумывал побег из плена.
Чезаре исполнилось двадцать; он возмужал, а папе, при всей его невероятной силе и здоровье, было уже шестьдесят три года.
Чезаре мечтал о том времени, когда отец попросит его совета и когда он, Чезаре, сам будет принимать решения.
Теперь же между ними царило полное согласие, потому что оба решили вызвать Лукрецию к себе в Перуджу.


Джованни Сфорца, вернувшийся в Пезаро, не обрадовался письму папы.
Он ворвался в комнату Лукреции, где она распоряжалась упаковкой вещей перед отъездом.
— Ты никуда не поедешь, — сказал он.
— Не поеду? — Она просто не могла в это поверить. — Но ведь так велел отец.
— Я твой муж. И я скажу, куда тебе ехать, а куда нет.
— Джованни, ты не имеешь права мешать мне.
— Имею и помешаю.
Он был смел, но только потому, что знал, сколько миль разделяют Пезаро и Перуджу. «Бедняга Джованни!.. — думала Лукреция. — Его никак не назовешь отважным человеком».
И в то же самое время она ощутила тревогу, потому что тоже подумала о расстоянии, отделявшем Пезаро от Перуджи.
Джованни был слабым человеком и поэтому всегда стремился показать свою силу, когда считал момент подходящим.
Он повернулся к слугам:
— Вытащите платья графини, — велел он, — и повесьте туда, где они должны находиться.
После чего повернулся и вышел из комнаты.
Лукреция не стала негодовать и поднимать шум. Она была дочерью своего отца и прекрасно знала, какова сила дипломатии. Она была убеждена, что после короткой задержки отправится в Перуджу. Так что она только печально улыбнулась и села писать письмо отцу.
Джованни настоял на своем. Он понимал необходимость сделки. Его держали в бедности и считали ничтожеством. Но раз уж он муж Лукреции, Борджиа должны помнить, что нужно относиться с уважением к нему, Джованни, и они должны понять, что он имеет над дочерью папы и своей женой некоторую власть.
Он хотел избавиться от навязанной ему роли молчаливого наблюдателя. Он хотел получить новое назначение в армии. Почему бы не присвоить ему теперь, когда папа получил в союзники Венецию, звание капитана венецианской армии? Александр легко может устроить это для своего зятя. Пусть сделает так, и тогда он, Джованни Сфорца, не станет чинить никаких препятствий Лукреции в знак благодарности за оказанную ему услугу.
Когда папа услышал о желании Джованни, он рассмеялся.
— Что ж, — сказал он Чезаре, — в нем еще сохранилось какое-то тщеславие. Посмотрю, что можно устроить для него, я поговорю с дожем.
Чезаре относился к мужу Лукреции с презрением. Ему следовало бы ненавидеть его, каким бы тот ни был, только за то, что он женился на его сестре, но ему казалось унизительным, что сестре пришлось иметь дело с подобным ничтожеством.
— Как жаль, — сказал он отцу, — что мы не можем придумать средство, чтобы избавить Лукрецию от Сфорца.
Папа перевел взгляд на сына.
— Возможно, — негромко ответил он. — Когда-нибудь… А пока отправим его к дожу.


Джованни гневно ходил по комнате жены.
— Значит, — кричал он, — мне дадут командный пост в венецианской армии?
— Ты ведь рад этому, разве нет? — мягко спросила Лукреция. — Не этого ли ты добивался?
— Со мной должны обращаться так же, как с твоим братом, — выкрикнул Джованни.
— Разве с ним обращаются иначе? Джованни Сфорца и Джованни Борджиа оба получили возможность служить в венецианской армии, ведь так?
— Да, это так. И оба мы командуем людьми. Но разница между нами есть. И ваш отец знает об этом. Я буду получать четыре тысячи дукатов, а твой брат — тридцать одну!
— Но, Джованни, — успокаивала его Лукреция, — если бы ты не узнал о том, сколько станет получать мой брат, ты остался бы вполне доволен своими четырьмя тысячами.
— Но я узнал! — На висках Джованни выступили вены. — Со мной так обходятся специально, чтобы показать, что я ничего не значу рядом с твоим братом. Твой отец умышленно оскорбляет меня. Я не позволю тебе ехать!
Несколько секунд Лукреция молчала, потом угрожающе произнесла:
— Если так, то ты не получишь и этих четырех тысяч дукатов.
Джованни сжал кулаки и топнул ногой. Казалось, он вот-вот расплачется.
Лукреция бесстрастно наблюдала за мужем. Она думала: «Скоро мы поедем в Перуджу и когда доедем до города, он покинет нас».
Она отдалась приятным размышлениям о том времени, когда снова окажется рядом с отцом и Чезаре.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Римский карнавал - Холт Виктория



Исторический роман про семью Борджиа. В сериале Борджиа все по-другому.rnПрочесть стОит
Римский карнавал - Холт ВикторияЮлия
1.03.2013, 8.15








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100