Читать онлайн Римский карнавал, автора - Холт Виктория, Раздел - Санта Мария в Портико в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Римский карнавал - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Римский карнавал - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Римский карнавал - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Римский карнавал

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Санта Мария в Портико

Скоро Лукреция поняла, насколько приятнее быть дочерью папы, чем кардинала.
Прочно заняв трон, Александр не собирался делать секрета из своих намерений. Джованни вернется из Испании, чтобы принять командование папскими армиями; Чезаре станет архиепископом Валенсии; что же касается Лукреции, то она получит свой собственный дворец — дворец Санта Мария в Портико. Лукреция была в восторге от оказанной ей чести и особенно от появившейся теперь возможности покинуть мрачную крепость в Монте Джордано и переехать в центр города.
Александр преследовал двойную цель, принося в дар Лукреции дворец: он примыкал к собору Святого Петра, и оттуда шел потайной ход к самому Ватикану. Адриана и Джулия станут жить вместе с Лукрецией, Орсино составит им компанию, но он, конечно, не в счет.
Лукреция страстно отдавалась мечтам о новой жизни. Как чудесно быть взрослой. Скоро вернется домой ее брат Джованни, и Чезаре, как обещал отец, вот-вот будет отозван в Рим. Александру пришлось ненадолго уехать из города, потому что папа не хотел произвести впечатление, будто продолжает свою политику семейственности — перед выборами он пообещал, что откажется от нее. Чезаре уже стал архиепископом, и Александр понимал, что ему как отцу будет трудно удержаться от соблазна осыпать сына новыми милостями, если тот окажется в Риме. Из-за этою Чезаре на какое-то время пришлось задержаться в Пизе — совсем ненадолго.
Лукреция часто видела отца во время пышных церемоний, и ей казалось, что он становится все величественнее, все блистательнее.
Целыми днями слышала она перезвон колоколов собора Святого Петра. Работая над вышивкой или просто сидя у окна и глядя на торжественные процессии, она слышала поющие голоса и ощущала запах фимиама. Все это, казалось, сулит ей чудесное, полное волнений будущее.
Адриана сняла траур, к Лукреции она относилась с таким же уважением, с каким ранее проявляла преданность Джулии, которая оказывала на Ватикан большое влияние, чем дочь папы.
Лукреция поняла, почему. Она не удивлялась, если, заглянув в спальню подруги, обнаруживала, что Джулии там нет. Звук шагов поздно ночью или рано утром в коридоре, от которого шел тайный ход к Ватикану, не удивлял ее.
Она соглашалась с Адрианой, что Джулии очень повезло, что ее полюбил такой блистательный мужчина, как Александр.
Много важных гостей — послов и знатных господ из разных государств — приходило во дворец Санта Мария, под присмотром Адрианы Лукреция принимала их. Ни один не появлялся без подарка — что-то доставалось Лукреции, что-то Джулии.
— Как они добры! — как-то сказала Лукреция, разглядывая великолепные меха. — Никто не приходит с пустыми руками.
Джулия посмеялась над ее наивностью.
— Они дарят нам что-то только потому, что взамен надеются получить нечто гораздо более значимое для них.
Лукреция задумалась.
— Это вое портит, — проговорила она. — Тогда подарки перестают быть подарками.
— Конечно, это и не подарки вовсе. Это плата за услуги, которые они хотят получить.
— Меха уже не кажутся мне такими красивыми, — вздохнула Лукреция.
Джулия с любовью взглянула на нее и подумала, что давно бы пора Лукреции стать реалисткой. Если бы только девочка родилась в бедной семье, какой бы простофилей она, должно быть, стала!
Разве она не знает, что, будучи дочерью папы, имеет на него огромное влияние?
Лукреция поняла это, потому что ее быстро заставили понять. Адриана считала, что Александр не пожелает видеть свою дочь простушкой, поэтому Лукрецию следует избавить от простоты, от добродушия. Подобные черты характера не заслуживают одобрения.
Она должна уметь многое делать самостоятельно, считала Адриана. Или девочка все время будет полагаться на мнение и волю отца? Нет, она обязана стать хитрой. Пусть использует весь свой ум, чтобы папа оценил его и понял, что ею можно гордиться.
Любила ли она теперь красивые наряды? Лукреция всегда немножко кичилась своей красотой, а что может еще больше оттенить красоту, как не чудесные меха и великолепная парча? Так надо заставить тех, кто ищет ее благосклонности, понять это. Пусть они знают, что если их подарки доставят ей удовольствие, она проявит свое расположение и попросит отца оказать им необходимую помощь.
— Послушай, — сказала Адриана, — Франческо Гонзага скоро придет к тебе. Он страстно желает, чтобы его брат Сигизмондо стал кардиналом.
— И он придет просить об этом меня?
— Тебе стоит только замолвить за него слово своему отцу, и дело будет улажено.
— Но как я, так мало разбираясь в делах отца, смогу повлиять на него?
— Твой отец хочет, чтобы ты показала себя настоящей Борджиа. Он будет рад исполнить твою просьбу, ему понравится, если Гонзага узнает, с каким уважением относится к тебе твой отец. Если Гонзага преподнесет тебе ценный подарок и ты сможешь показать его отцу, сказав при этом:» Посмотри, что подарил мне Гонзага!», его святейшество возрадуется оказанной тебе чести и, я уверена, будет только содействовать тому, кто знает цену услуги.
— Понятно, — ответила Лукреция, — я не знала, что подобные дела так устраиваются.
— Пора тебе об этом знать. Ты ведь любишь жемчуг?
Глаза Лукреции засияли. Она и в самом деле любила жемчуг — он шел к ее мраморной коже. Когда она надевала чудесное ожерелье, подаренное Александром Джулии, то казалась себе такой же красивой, как подруга.
— Я скажу Гонзаге, что ты особенно неравнодушна к жемчугу, — сказала Адриана, многозначительно улыбаясь.
« До чего же чудесно, — думала Лукреция, — иметь такое же ожерелье, как у Джулии «.
Вот так и жила дочь папы. И это оказалось очень волнительно и доходно. Могла ли Лукреция, довольно ленивая и больше других девушек любившая красивую одежду и украшения, отказаться от подобного образа жизни?


Александр принял свою дочь в своих покоях в Ватикане; вместе с ней пришла и Джулия. Александр по-прежнему обожал последнюю и жить без нее не мог.
Папа старался встречаться со своими ненаглядными без свидетелей, так что отпускал всех слуг, и девушки садились по обе стороны от него, чтобы он смог обнять каждую.
« До чего же они прекрасны, — думал он, глядя на их гладкую кожу и блестящие волосы, — наверняка в Риме не найдется девушек красивее «. Жизнь казалась приятной, когда он ощущал в себе силу и энергию юноши, и он не сомневался, что Джулия оставалась довольна, ясно выражая свою любовь к нему, которая не уступала его страсти, и знал, что его возлюбленная ни в коей мере не находила привлекательным своего молодого косоглазого мужа.
Лукреция, устроившись напротив отца, с восхищением разглядывала его роскошные покои. Потолок сиял позолотой, стены были окрашены в нежные тона, на полу лежали восточные ковры, а стены начал разрисовывать великий художник Пентуккьо, работа не была им закончена, и часть стен скрывал чудесный шелк. Повсюду стояли стулья, кресла, лежали подушки из шелка и бархата, но все затмевалось великолепием папского трона.
И эта роскошь принадлежала богоподобному человеку, который — ей просто трудно было в это поверить — был ее любящим отцом, считавшим величайшим удовольствием в жизни сделать что-то приятное своим дорогим девочкам.
— Я послал сегодня за тобой, потому что нам нужно поговорить, дочь моя, — начал он. — Мы собираемся разорвать брачный контракт, предполагавший твое замужество. Ты не выйдешь замуж за дона Гаспаро ди Прочида.
— Правда? — спросила она. Джулия улыбнулась:
— А она не отказалась бы. В крайнем случае. Александр потрепал дочь по щеке, и это напомнило ей об удовольствии, которое ей доставляли ласки Чезаре.
— Отец, — воскликнула она, — когда мы увидим Чезаре?
Джулия и папа одновременно улыбнулись, обменявшись взглядами.
— Похоже, я права, — заявила Джулия. — Бедная Лукреция! У нее еще никогда не было возлюбленного.
Александр редко открыто выказывал недовольство своим любимым девочкам, и на этот раз только тень омрачила его лицо, но Джулия знала: ее замечание задело его. Тем не менее она была слишком уверена в себе, чтобы бояться его недовольства.
— Это правда, — повторила она почти с вызовом.
— Однажды моя дочь откроет для себя огромное счастье любви, не сомневаюсь в этом. Но она подождет, когда придет ее пора.
Лукреция взяла руку отца и поцеловала ее.
— Она больше всех любит своих отца и брата, — сказала Джулия. — Да, каждый раз, когда она видит какого-нибудь мужчину, она говорит:
« Как незначителен он рядом с отцом или братом… с Чезаре или Джованни!»
— Лукреция не зря носит фамилию Борджиа, — заметил Александр, — а Борджиа видят в Борджиа великую силу.
— И не только они, — сказала Джулия, улыбаясь и держа в своей руке руку папы. — Я прошу, возлюбленный святой отец, скажи мне, кто теперь станет женихом Лукреции.
— Очень важный человек. Его зовут Джованни Сфорца.
— Он стар? — поинтересовалась Джулия.
— Какое отношение имеют годы к любви? — задал вопрос папа, и на этот раз в его голосе слышался упрек.
Но Джулия тут же постаралась успокоить его следующей репликой:
— Только Боги обладают даром оставаться молодыми. А я могу поклясться, что этот Джованни Сфорца не больше чем человек.
Александр улыбнулся и поцеловал ее.
— Это хорошая партия. Моя возлюбленная дочь будет благославлять меня за него. Лукреция, подойди ко мне, разве ты не собираешься выразить свою радость?
Лукреция поцеловала отца, выполнив свой долг.
— Но я уже не раз была обручена. Прежде чем выражать свою благодарность, я подожду до тех пор, пока увижу его и выйду за него замуж.
Александр улыбнулся. Они развлекали его своими разговорами, и он с сожалением должен был отослать их — ему предстояло заняться делами.
В сопровождении слуг они покинули Ватикан. Когда они пересекали площадь, какой-то оборванец нагло уставился на Джулию и выкрикнул:
— Вот невеста Христова!
Глаза девушки загорелись яростью, но дерзкий мальчишка не терял времени даром — он уже удрал, несясь со всей скоростью, на которую были только способны его ноги, и скрылся из виду прежде, чем Джулия успела послать кого-нибудь следом.
— Ты сердишься, Джулия, — сказала Лукреция, — тебя расстроили слова нищего.
— Меня не волнуют оскорбления, — возразила та. — Ты поняла, что он хотел сказать?
— Что ты возлюбленная моего отца. Это не оскорбление. Вспомни о тех, кто приходит искать твоего расположения именно по этой причине.
— Простой люд считает это оскорблением, — сказала Джулия. — Хотела бы я иметь возможность посадить этого наглеца в тюрьму. Я бы наказала его.
Лукреция содрогнулась. Она знала, что тому, кто осмеливался оскорбить знатную особу, могли отрезать язык.
Она не должна думать о таких вещах. Возможно, она научится вспоминать о подобных случаях совершенно равнодушно, как научилась спокойно воспринимать связь между отцом и Джулией и отношение к ней благочестивой Адрианы или как она смирилась с тем фактом, что она сумеет нажить состояние и приобрести влияние, если станет брать подношения. Она не сомневалась, что со временем будет с таким же равнодушием, как и другие, взирать на подобные вещи и события, но мягкость ее души осложняло дело.
Ей следует успокоиться. Она должна быть точно такой, как те, среди которых она живет. Она должна перестать думать о тех злобных созданиях, которые своей неосторожностью заслуживают жестокого наказания только из-за того, что им захотелось вольно поговорить.
Ей хотелось быть счастливой, поэтому она станет думать о чем-нибудь, что улучшит ее настроение.
Она повернулась к Джулии.
— Наверное, я выйду замуж за этого Джованни Сфорца. Мне нравится, как звучит его имя. Его зовут так же, как моего брата.
— В Италии часто встречается это имя, — напомнила ей подруга.
— Но мне кажется, может случиться что-то такое, что заставит отца выбрать для меня другого мужа. Джулия, я не удивлюсь, если мне никогда не придется выйти замуж — как только я бываю обручена с кем-нибудь, выясняется, что я должна выйти замуж за еще более богатого, более подходящего.
— Ты обязательно выйдешь замуж.
— Значит, тогда у меня никогда не будет любовника, как у тебя.
— Мужья не всегда бывают любовниками, моя дорогая. И тебе предстоит еще долгий путь, прежде чем ты станешь такой, как я.
Джулия наклонилась к Лукреции и улыбнулась заговорщицкой улыбкой.
— Я открою тебе свой секрет. Папа не только мой любовник. Он отец ребенка, которого я ношу под сердцем.
— О, Джулия! У тебя будет ребенок! Джулия кивнула.
— Вот почему я так рассердилась, когда бродяга так сказал обо мне. Мне кажется, все обо мне начинают говорить. Это значит, что кто-то из слуг более любопытен, чем следует… И слишком болтлив.
— Не наказывай никого за это, Джулия, — сказала Лукреция. — Вполне естественно, что они так ведут себя.
— Почему тебя волнует, кого я накажу? Лукреция ответила:
— Я не хочу думать о наказаниях. Разве на площади недостаточно ярко светит солнце или покои моего отца были недостаточно прекрасны? Скоро вернутся домой Чезаре и Джованни, а я выйду замуж. Все это делает меня счастливой. Только об этом я хочу думать.
— Иногда ты кажешься совсем наивной, а иногда ты ведешь себя настолько иначе, что тебя просто трудно понять.


Лукреция сидела в комнате дворца Санта Мария, служанки помогали ей одеваться. Одна рабыня застегивала пояс ее платья, другая украшала волосы драгоценностями.
Приготовления к свадьбе значительно продвинулись вперед. Дон Гаспаро, отвергнутый жених, утешился полученными тремя тысячами дукатов.
Теперь весь Рим обсуждал союз Борджиа — Сфорца. Некоторые в нем усматривали угрозу своей безопасности, а делла Ровере решил, что будет находиться в большей безопасности подальше от Рима. И Ферранте Арагонский был обеспокоен союзом, с тревогой ожидая, что он принесет.
Лукреция была уверена, что помолвка дошла до той стадии, когда никто уже не сомневается в ее будущем замужестве с Джованни Сфорца.
Поэтому, когда паж постучался к ней в комнату, попросил разрешения войти и сообщил, что во дворец приехал знатный господин и хочет ее видеть, Лукреция сразу же подумала о Джованни Сфорца.
Конечно, ему не следовало так поступать. Он не должен был приезжать неофициально, пока по городу не пройдет торжественная процессия — дочь папы и ее нареченный муж не могут встречаться так, словно она горничная, а он слуга, но все равно ей приятно и весьма романтично увидеть его сейчас. Она расправила складки парчового платья и взглянула на себя в отполированное металлическое зеркало. Она была прекрасна. Ей так хотелось вкусить любви, о которой столько рассказывала Джулия.
— Скажи ему, что я его приму, — распорядилась она.
Но едва она повернулась, как увидела стоящего в дверях гостя, при виде которого мгновенно позабыла свои романтические мечтания о встрече с будущим мужем.
— Чезаре! — закричала она и бросилась к нему, пренебрегая правилами поведения.
Она услышала его смех — торжествующий, полный любви и чего-то непонятного, но приятного. Она взяла его руку и много раз поцеловала.
— Ты рада видеть меня, Лукреция?
— Как долго я ждала тебя! — воскликнула она.
— Ты вспоминала обо мне иногда?
— Каждый день, Чезаре, каждый день я думала о тебе. Никогда я не преклоняла колен перед Мадонной, без того чтобы не упомянуть твое имя.
Чезаре нетерпеливо поглядывал на стоявших рядом служанок. В комнате словно что-то изменилось — другими казались лица женщин, они застыли, словно превратились в камень и будто съежились от страха. Лукреция вспомнила, как много лет назад в доме их матери слуги боялись Чезаре.
Она сказала:
— Оставьте нас. Нам с братом много о чем нужно поговорить, и это вовсе не для ваших ушей.
Ей не пришлось повторять приказание дважды.
Брат и сестра обнялись, Чезаре подвел Лукрецию к окну.
— Дай я взгляну на тебя, — сказал он. — Как же ты изменилась, сестра моя!
В ее глазах промелькнула тревога.
— Чезаре, ты недоволен? Он поцеловал Лукрецию.
— Я просто восхищен.
— Ты должен рассказать о себе. Ты не бываешь в свете. Ты архиепископ. Странно звучит. Мой брат Чезаре — архиепископ Валенсии. Мне придется вести себя сдержанно, когда я буду с тобой. Я должна всегда помнить, что ты служитель святой церкви. Чезаре, ты ведь совсем не похож на архиепископа! Этот твой камзол! Просто вышит золотом. И такая маленькая тонзура. Обыкновенный священник одет лучше.
Его глаза загорелись гневом, он сжал кулаки, и Лукреция увидела, что его трясет от ярости.
— Не смей говорить мне об этом! Лукреция, я требую, чтобы ты никогда не повторяла этого. Архиепископ Валенсии! Разве похож я на архиепископа? Лукреция, никто не заставит меня жить так дальше, говорю тебе. Я не хочу служить церкви.
— Да, Чезаре, это так, но…
— Но один из нас должен посвятить себя служению церкви. Один из нас, и им должен стать я. Я старший, но я должен уступить дорогу своему брату. Он скоро приедет домой. Кто-то готовит ему встречу. Джованни, герцог Гандии! Наш отец больше заботится о его пальце, чем обо всем моем теле.
— Это не правда, — возразила Лукреция, совершенно расстроившись. — Это не правда!
— Правда! — В его глазах мелькнула мысль об убийстве, когда он повернулся к ней. — Не возражай мне, девочка, если я говорю, что это правда. Я не останусь священником. Я не…
— Ты должен поговорить об этом с отцом, — успокаивающе сказала Лукреция.
— Он и слушать не станет. Клянусь всеми святыми, я добьюсь своего. — Он подошел к иконе и, подняв руку, как делают, собираясь произнести торжественную клятву, проговорил:
— Святая Матерь Божья, клянусь, что я не успокоюсь, пока не стану волен вести жизнь, какую хочу. Никому не позволю я руководить мной, ограничивать меня. Я, Чезаре Борджиа, с сегодняшнего дня сам себе хозяин.
Он очень изменился, заметила она, стал еще более вспыльчивым и внушал ей страх.
Она накрыла его руку своей рукой и заговорила, стараясь успокоить брата:
— Чезаре, ты будешь делать, что захочешь. Никто не будет указывать тебе. Ты перестанешь быть Чезаре, если позволила это.
Он повернулся к ней, вся страсть, казалось, угасла, но она видела, что он по-прежнему во власти эмоций.
— Сестренка, — сказал он, — как надолго нас разлучили!
Ей очень хотелось отойти от темы церкви.
— Я время от времени узнавала, каких успехов ты достиг в учении. Он нежно коснулся ее щеки.
— Несомненно, ты слышала обо мне много россказней.
— Я слышала об отважных поступках.
— И о глупых?
— Ты жил так, как обычно живут мужчины… которые ни перед кем не отчитываются. Он нежно улыбнулся.
— Ты знаешь, как можно меня утешить. А тебя собираются выдать замуж за этого глупца из Пезаро, и он наверняка увезет тебя от меня.
— Мы часто будем навещать друг друга… все мы — Джованни, Гоффредо… Лицо его омрачилось.
— Джованни! — с усмешкой выкрикнул он. — Он будет вести свои блестящие кампании, твердой рукой подчиняя себе всю Италию. У него останется мало времени, чтобы видеться с нами.
— Тогда ты будешь счастлив, Чезаре, ведь ты всегда ненавидел его.
— А ты… как и все… обожала его. Он ведь очень красив, не так ли? Наш отец любит его без памяти. Так любит, что даже заставил меня идти в священники, хотя это должен был сделать Джованни.
— Расскажи мне о своих приключениях. Ты ведь был веселым юношей, правда? Все женщины Перуджи и Пизы были влюблены в тебя, и ты, в свою очередь, был к ним неравнодушен.
— Среди них не нашлось ни одной с такими же золотистыми волосами, как у тебя. Ни одна не знала, как успокоить меня добрыми словами, как делаешь ты.
— Но это так естественно. Мы понимаем друг друга. Мы вместе провели детство. Вот почему ни один молодой человек не кажется мне таким же красивым, как мой брат Чезаре.
— А как насчет твоего брата Джованни? Лукреция, вспомнив об их старой игре в соперничество, сделала вид, что раздумывает.
— Да, он был очень красив, — проговорила она. После чего, заметив снова появившееся на его лице мрачное выражение, быстро добавила:
— Во всяком случае, мне так казалось, пока я не сравнивала его с тобой.
— Ты не говорила бы так, если бы он сейчас был здесь с нами, — с упреком сказал Чезаре.
— Сказала бы, клянусь. Он скоро приедет, и тогда я покажу, что люблю тебя сильнее.
— Кто знает, каким манерам он там обучился в своей Испании, но несомненно, он будет всем казаться неотразимым, каким считает его наш отец.
— Давай не будем говорить о нем. Значит, ты слышал, что у меня будет муж?
Он положил ей руки на плечи, заглянул в глаза и медленно произнес:
— Я предпочел бы говорить скорее о Джованни, о его красоте, чем о подобных вещах.
Ее широко распахнутые голубые глаза и невинность, светившаяся в них, вызвали в нем прилив нежности, что выглядело для него необычным.
— Тебе не нравится наш союз с Сфорца? — спросила она. — Я слышала, что король Арагонский крайне недоволен этим. Чезаре, если ты против этого брака и у тебя есть веские причины… Может, тогда ты поговоришь с отцом? Он отрицательно покачал головой.
— Маленькая моя Лукреция, — спокойно сказал он, — моя дорогая, кто бы ни стал твоим мужем, я все равно буду ненавидеть его.


Наступил жаркий день. По всему городу развесили флаги. Лев на гербе Сфорца соседствовал с буйволом Борджиа, и каждый балкон, каждая крыша, так же как и улицы, были заполнены желающими увидеть, как будет въезжать в Рим жених, выбранный папой для своей дочери.
Джованни был вдовец двадцати шести лет с замкнутым характером, к предложенной ему сделке отнесся с некоторым подозрением.
Тринадцатилетняя девочка, которая должна была стать его женой, ничего сама по себе для него не значила. Он слышал о ее красоте, но оставался холоден, его нельзя было соблазнить красотой. Выгоды заключения этого брака многим казались очевидными, но он не доверял Борджиа. Огромное приданое, обещанное за девочкой, — тридцать одна тысяча дукатов, — не будет передано ему, пока Лукреция не станет его женой, а папа поставил жесткое условие, что брак останется формальным, поскольку невеста еще слишком молода. В случае, если она умрет бездетной, деньги перейдут ее брату Джованни, герцогу Гандии.
Сфорца испытывал настоящую робость, вероятно, объяснявшуюся тем фактом, что он происходил из боковой ветви Сфорца из Милана. Он был незаконным сыном Костанцо, властителя Котиньоло и Пезаро, но тем не менее унаследовал состояние своего отца. Сейчас он нуждался в деньгах, и женитьба на богатой девочке сулила блестящие перспективы; он был честолюбив и, если бы мог доверять замыслам Александра, чувствовал бы себя счастливым.
Но он не мог избавиться от накатившего чувства тревоги, когда трубы и фанфары известили о его приближении. Проезжая по Порте дель Пополо, он видел посланные кардиналами и знатными горожанами свиты, чтобы приветствовать его приезд в Рим.
Среди знати он заметил двух молодых людей, выделявшихся среди прочих богатством одежды и элегантностью. Эти юноши были самыми красивыми молодыми людьми, каких когда-либо видел Сфорца. По тому, как они держали себя, он мог догадаться, кто они такие. Он возблагодарил судьбу, что умеет неплохо держаться в седле, одет в пышные одежды и убран золотыми браслетами и ожерельями, одолженными им по такому случаю.
Младший из этих юношей был герцогом, недавно вернувшимся из Испании. Он в самом деле казался невероятно красивым, вид у него был необычным — проведя долгое время в Испании, он теперь вел себя как испанец. Несмотря на торжественность Джованни, можно было легко догадаться, что он умел быть веселым и легкомысленным.
Но внимание Сфорца приковал к себе другой юноша, постарше. Это был Чезаре Борджиа, архиепископ Валенсии. Сфорца слышал о нем такие рассказы, воспоминания о которых заставляли содрогаться. Он тоже был красив, но мрачной красотой. Несомненно, он был очень привлекателен, такой везде окажется в центре внимания. Сфорца догадывался, что внимание большинства женщин, наблюдавших за торжественной церемонией с крыш и балконов, обращено на этого человека. Что в нем завораживало? Он был превосходно одет, драгоценности сияли, но не так, как на его брате. Или манера держать себя выделяла его из всех? Может, проявлялась его гордость, превосходившая гордость всех остальных? Бесспорно, это был Бог среди людей.
Сфорца решил больше над этим не задумываться. Единственное, что он знал, так это вот что — к Александру он относится с подозрением, а в присутствии сына ощущает еще большую тревогу.
Но пока его встречали дружески и тепло. Кавалькада, миновав Кампо ди Фьоре — молодые люди Чезаре, Джованни и Сфорца в центре, — проехала мост Святого Ангела и остановилась перед дворцом Санта Мария.
Сфорца поднял голову. На балконе стояла девочка с золотистыми волосами, на ней было малиновое платье, украшенное рубинами и жемчугом. Она ухватилась за колонну, солнечные лучи играли на драгоценных камнях.
Она посмотрела вниз на своих братьев и на человека, который должен стать ее мужем.
Ей было тринадцать лет, и ее близкие не успели еще лишить ее романтических мечтаний. Она улыбнулась и подняла руку в знак приветствия.
Сфорца мрачно смотрел на нее. Ее юная красота не взволновала его. Он помнил о братьях, ехавших по обеим сторонам, и не переставал гадать, насколько можно доверять им и Александру.


Дворец Санта Мария лихорадило от волнения — повсюду слышался гомон, крики, топот; портные и парикмахеры заполнили комнаты. Духовник Лукреции так долго оставался в ее покоях, что те, кто должен был подготовить ее физически, начинали терять терпение.
Стояла сильная жара — был июнь, — и Лукреция ощущала, как давит вес свадебного платья, расшитого золотом и украшенного драгоценными камнями, стоившими пятнадцать тысяч дукатов. Золотистые волосы охватывала сеточка, украшенная драгоценностями. Адриана и Джулия настояли на том, чтобы накрасить Лукреции лицо и выщипать брови и придать ей вид модной элегантной дамы.
Лукреция никогда в жизни не испытывала такого волнения. Возможно, платье оказалось слишком тяжелым в такой жаркий день, но девушку это не особенно волновало, поскольку она обожала наряжаться.
Она размышляла о церемонии и о людях, которые соберутся, чтобы посмотреть на нее по дороге из ее дворца в Ватикан. Она думала о себе, спокойной и прекрасной, виновнице торжества, окруженной пажами и рабами, которые должны были разбрасывать гирлянды ароматных цветов перед ней, когда она направится к Ватикану. Она едва вспомнила о своем женихе. Замужество совсем не должно заставлять человека задумываться над тем, что его ожидает, — такой вывод сделала для себя Лукреция из того, что видела вокруг изо дня в день. Джованни Сфорца казался ей старым, он редко улыбался, глаза его не вспыхивали, как глаза ее братьев. Он был совсем непохож на них, казался серьезным и немножко суровым. Но она не должна стать его настоящей женой, объяснила ей Джулия, если только сама она не будет настаивать на этом. Она останется в Риме, так что для Лукреции свадьба означала только пышное зрелище, центральной фигурой которого была она сама.
Джулия хлопнула в ладоши и сказала:
— Приведите рабыню, чтобы госпожа Лукреция могла посмотреть на нее.
Слуги поклонились, и очень скоро перед Лукрецией предстала негритянка-карлица. Она была наряжена в роскошное золотистое платье, волосы ее были накрыты украшенной драгоценностями сеткой. Весь ее костюм оказался точной копией наряда Лукреции. Девушка была в восторге — темная кожа карлицы и черные волосы еще сильнее подчеркивали красоту Лукреции.
— Она понесет твой шлейф, — сказала Адриана. — На вас будет забавно и восхитительно смотреть.
Лукреция согласилась и повернулась к столику, на котором стояла ваза с конфетами, взяла одну и сунула ее в рот карлицы.
Черные глаза вспыхнули признательностью, которую питали большинство слуг — и особенно рабов — к Мадонне Лукреции.
— Иди, — строго произнесла Адриана, — еще много дел. — Мадаленна, принеси самый красивый футляр для ароматизированных шариков.
Мадаленна направилась к двери, и тут у нее перехватило дыхание — в комнату вошел мужчина, а мужчинам не положено заходить в комнаты дамы, когда она одевается, но сеньор Чезаре не подчинялся никаким правилам и законам, кроме своих собственных.
— Мой господин, — начала было Адриана, но Чезаре заставил ее замолчать грозным взглядом.
— Чезаре, как ты находишь мое платье? — закричала Лукреция. — Скажи, тебе нравится, как я в нем выгляжу?
Чезаре не обратил на нее внимания и, глядя прямо на Адриану, произнес:
— Я поговорю со своей сестрой… наедине.
— Но, господин, у нас мало времени.
— Я желаю поговорить с ней один на один, — повторил он. — Вы поняли, что я сказал?
Даже Адриана дрогнула перед этим высокомерным молодым человеком, которому исполнилось всего восемнадцать лет. До нее дошли слухи о его жизни в университетах Перуджи и Пизе, и необычность рассказов заставляла ее содрогаться. С теми, кто мешал высокомерному сыну папы, частенько происходили несчастные случаи, а она была не настолько могущественна, чтобы рискнуть обидеть его.
— Раз вы хотите этого, так и будет, — согласилась она. — Но прошу, господин мой, помнить, что мы не должны слишком поздно прибыть в Ватикан.
Он кивнул, и Адриана знаком велела слугам следовать за ней. После чего Чезаре подошел к Лукреции.
— Чезаре, у нас мало времени. Мне надо быть готовой, — воскликнула девушка.
— Тебе надо быть готовой уделить мне немного времени. Ты забыла, что теперь у тебя есть жених, как же ты клялась, что никогда не будешь никого так любить, как меня?
— Я не забыла об этом. И не забуду. — Она представляла себя идущей по площади, ей слышались возгласы восхищения; она ощущала запах аромата и цветов.
— Ты думаешь не обо мне, — заметил Чезаре. — И кто вообще думает обо мне? Отец препятствует моим желаниям, а ты… ты легкомысленна, как любая распутница.
— Но ведь сегодня моя свадьба, Чезаре.
— Есть чему радоваться! Сфорца! Ты считаешь его мужчиной? И все-таки скорее я соглашусь видеть тебя его женой, чем кого-то другого, потому что — могу поклясться — он немногим отличается от евнуха.
— Чезаре, ты просто ревнуешь.
Чезаре засмеялся. Он приблизился к ней и схватил ее за шею — жестом, который она так хорошо помнила. Она закричала, боясь, что он порвет ее украшенную драгоценностями сеточку на голове.
— Он не станет твоим мужем. — Он засмеялся. — Я доказал отцу всю мудрость такого решения. Кто знает, если положение дел изменится, может, эти Сфорца не будут заслуживать нашей дружбы, и тогда святой отец вполне поймет, что он не так уж и хочет видеть свою дочь замужней дамой.
— Чезаре, почему тебя так огорчает эта свадьба? Ты ведь знаешь, я должна выйти замуж, но это никак не касается моей любви к тебе. Я никого не смогу полюбить так, как люблю тебя.
Он продолжал держать ее за шею, от его пальцев останется след — он всегда оставался, — и ей очень хотелось попросить его ослабить хватку, но она не осмеливалась. Она всегда радовалась, когда он находился рядом, но сегодня волнение, которое он обычно вызывал в ней, было следствием некоторого неосознанного страха, как она ни старалась его подавить.
— Верю, что так будет, — сказал он. — Неважно, что произойдет с тобой или со мной… Между нами навсегда останется эта связь. Лукреция и Чезаре… Мы — одно целое, сестренка, и никакой твой муж, никакая моя жена никогда не сумеют изменить это.
— Да, да, — проговорила она, едва дыша. — Это правда. Я знаю, что так и будет.
— Я не буду присутствовать на торжественном ужине после церемонии, — сообщил Чезаре.
— Но ты должен, брат. Я так мечтала потанцевать с тобой.
Чезаре посмотрел на свое облачение архиепископа.
— Священнику не подобает танцевать, сестра. Ты потанцуешь со своим братом Джованни, герцогом Гандии. Он будет блестящим партнером, не сомневаюсь.
— Чезаре, ты непременно должен прийти!
— На твое свадебное торжество? Конечно, нет. Неужели ты думаешь, что я смогу видеть, как ты веселишься в такой момент?
— Джованни придет и, может, Гоффредо…
— Когда-нибудь, сестренка, ты поймешь, что мои чувства к тебе сильнее, чем то, что Джованни вообще может испытывать к кому-либо.
На площади послышались крики, и Чезаре подошел к окну.
Лукреция встала рядом, она уже не чувствовала той радости от праздника, устроенного в ее честь, потому что в ней вызывали тревогу сжимавшиеся и разжимавшиеся кулаки брата и сердитое выражение его лица.
— Вот он, — сказал Чезаре, — красавец-герцог.
— Он должен сопровождать меня в Ватикан, — пояснила Лукреция. — Я должна быть уже готова. О, мы опоздаем. Чезаре, надо вернуть Адриану и Джулию. Джованни здесь, а я не готова.
Но Адриана, слыша, что Джованни приближается к комнате сестры, решила, что придется рискнуть возможностью вызвать гнев Чезаре, и вошла без приглашения. За ней следовали Джулия и служанки Лукреции.
— Герцог прибыл, — сказала Адриана. — Давай я проверю, на месте ли сеточка для волос. Да, а где же черная карлица? Вот же она. Бери шлейф своей госпожи и стой здесь…
Чезаре, нахмурясь, наблюдал за приготовлениями, и Лукреция понимала, что его мучает чувство ревности, и это омрачало ее счастливый день.
Вошел Джованни.
Он очень изменился с тех пор, как уехал в Испанию. Высокий и изящный, он вел распутный образ жизни, но на семнадцатилетнем красавце это мало отразилось. Он носил светлую бородку, несколько смягчавшую жесткость чувственного рта. Глазам его, светлым и почти прозрачным, так похожим на глаза Лукреции, недоставало спокойной мягкости, присущей глазам сестры; по сравнению с ними его прекрасные глаза, оттененные темными ресницами, казались холодными и суровыми. Но от отца он унаследовал обаяние Борджиа и прекрасно выглядел в великолепном турецком халате a la Franfaise, таком длинном, что он волочился по полу, халат был щедро расшит золотом, на рукавах красовались огромные жемчужины; наряд завершал тюрбан с большим рубином. Джованни являл собой великолепное зрелище. На нем сияли драгоценные камни, на шее висело длинное ожерелье, тоже состоявшее из рубинов и жемчуга.
У Лукреции перехватило дыхание, когда она увидела его.
— Джованни, — воскликнула она, — ты просто неотразим!
На какое-то мгновение она забыла о присутствии Чезаре. Ему показалось, что эта сцена полностью соответствует желанию отца унизить его. Перед Лукрецией стояли оба брата, два соперника; один благодаря любви и щедрости отца смог нарядиться, словно принц, а другой вынужден был носить сравнительно бедную одежду священника.
Чезаре впал в ярость, которая иногда охватывала его. Когда он бывал в подобном настроении, ему хотелось сомкнуть пальцы вокруг шеи тех, кто вызывал в нем это чувство, и давить, давить на горло, пока он не удовлетворит свое больное самолюбие их криками о пощаде.
Но он не мог сдавить это изящное горло. Сотни раз в жизни Чезаре страстно желал сделать это. Но никто не должен касаться любимого сына папы. Однажды, думал он, я не смогу сдержаться.
Джованни, понимая настроение брата, лукаво смотрел то на него, то на сестру.
— О сестренка моя, моя любимая Лукреция, ты говорить, я прекрасен, но ты… ты похожа на богиню. Просто не верится, что это моя маленькая хорошенькая сестренка. Простой смертный не может обладать подобной красотой. Как ты сияешь! Какой блеск! Даже господин епископ не кажется таким тусклым в соседстве с тобой. Я слышал, что ты, брат, не будешь присутствовать на балу, который устраивает наш отец. Темный церковный наряд, который ты носишь, требуется, когда нужно произвести на окружающих отрезвляющий эффект, но сегодня вечером должно царить веселье.
— Замолчи! — закричал Чезаре. — Замолчи, говорю!
Джованни поднял брови. Адриана громко проговорила:
— Господин мой, нам пора. Мы и так уже опаздываем.
Чезаре повернулся и пошел к выходу. Его слуга, ожидавший хозяина у дверей, собрался идти следом. Чезаре повернулся к мальчику.
— Ты улыбаешься? — спросил он. — Почему?
— Господин…
Чезаре схватил мальчика за ухо. Боль была почти невыносимой.
— Почему? Я спрашиваю, почему.
— Господин… я не улыбаюсь.
Чезаре ударил мальчика головой об стену.
— Не будешь врать! Ты слышал наш разговор, и то, что тебе удалось подслушать, развеселило тебя.
— Господин, господин!..
Чезаре грубо схватил мальчика за руку и толкнул его с лестницы. Чезаре слышал, как тот кричал, скатываясь головой вниз. Он слушал, прищурив глаза, слегка скривив губы. Крики, издаваемые кем-либо от боли, всегда успокаивали Чезаре, исчезала боль в нем самом, боль, вызванная отчаянием и страхом, что в мире есть люди, которые не распознали в нем высочайшую персону.
В сопровождении Джованни Лукреция вошла в новые апартаменты папы в Ватикане. В комнатах уже толпились все самые влиятельные горожане и посланники дворов различных государств и герцогств.
Лукреция забыла о Чезаре, пока, охваченная волнением, шла через площадь от дворца к Ватикану; в ушах у нее по-прежнему звучали крики толпы, она ощущала запах цветов, которые падали к ногам, устилая путь. А теперь перед ней на папском троне сидел ее отец, прекрасный в своем бело-золотом облачении, глаза его сияли любовью и гордостью, когда он смотрел на нее. Но тут же взгляд папы остановился на его возлюбленной Джулии, стоявшей рядом с Лукрецией; по другую сторону от дочери находилась красавица Лелла Орсини, которая вскоре должна выйти замуж за брата Джулии — Анджело Фарнезе.
Жених вышел вперед. Он выглядел почти жалким в сравнении с другим Джованни, братом невесты. Джованни Сфорца, понимая, что ему недостает изящества герцога Гандийского, помнил, что даже надетые на нем драгоценности взяты на время.
Что же касается Лукреции, то она едва ли обращала на него внимание. Для нее свадьба была не более чем блестящим спектаклем. Сфорца должен находиться рядом, поскольку без него она не сможет сыграть свою роль. А поскольку брак заключался формально, она знала, что долгое время сможет вести прежнюю жизнь.
Жених и невеста опустились на подушечку у ног Александра, и когда нотариус спросил Сфорца, берет ли он Лукрецию в жены, тот ответил громко звенящим голосом:
— Беру добровольно!
И Лукреция следом повторила те же слова. Епископ надел им на пальцы кольца, а знатный дворянин обнажил над их головами меч, после чего архиепископом была прочитана трогательная молитва и произнесена проповедь о таинстве брака, на которую ни жених, ни невеста не обратили ни малейшего внимания.
Александр едва сдерживал нетерпение. Слишком много подобных церемоний видел он за свою жизнь, и ему страстно хотелось перейти к веселью.


Празднование началось, на нем присутствовали многие служители церкви, которые изумлялись способности папы оставлять свою роль святого отца и становиться веселым хозяином, твердо решившим, что все гости должны великолепно провести время на свадьбе его дочери.
Никто не смеялся больше, чем он, над довольно непристойными шутками, которые передавались из уст в уста и считались необходимыми на подобном празднике. На радость собравшимся сыграли комедию; исполнили непристойные песенки; загадывали и отгадывали загадки, которые не обходились без грязных намеков на отношения между мужчинами и женщинами. Гостям вынесли сотни фунтов сладостей — сначала обносили папу и кардиналов, потом невесту с женихом, дам, прелатов и остальных гостей. Веселье достигло высшей точки, когда конфеты падали за корсажи платьев женщин, а когда сладости извлекались из-за лифов, слышались вопли восторга. Но стоило компании устать от этой игры, как все сладости выбросили за окна, и толпы народа, стоявшие внизу, устроили потасовку из-за конфет.
Позже папа дал обед в роскошной зале, и когда гости насытились, начались танцы.
Невеста сидела рядом с женихом, мрачно наблюдавшим за танцующими; он не любил подобные развлечения и с нетерпением ждал их окончания. Совсем иначе думала Лукреция; ей страстно хотелось, чтобы муж взял ее за руку и повел танцевать.
Она взглянула на него. Он показался ей старым и суровым.
— Вы не любите танцевать? — спросила она.
— Я не люблю танцевать, — последовал ответ.
— Разве музыка не вызывает в вас желание танцевать?
— Ничто не вызывает во мне подобного желания.
Она слегка постукивала ногами по полу. Ее отец наблюдал за ней; его лицо раскраснелось от выпитого за ужином и от бурного веселья во время праздника, и она знала, что он понимает ее нынешнее состояние. Она заметила, что он посмотрел на ее брата Джованни, который понял, что хотел сказать ему отец. В мгновение ока он оказался рядом с сестрой.
— Брат, — проговорил он, — раз ты сам не хочешь составить пару в танцах моей сестре, то это сделаю я.
Лукреция посмотрела на мужа; она подумала, что, вероятно, сейчас ей следует попросить у него разрешения, хотя понимала, что оба ее брата не позволят кому бы то ни было препятствовать их желаниям.
Ей незачем было тревожиться. Джованни Сфорца было совершенно безразлично, станет ли его жена танцевать или же останется сидеть рядом с ним.
— Пойдем, — позвал ее герцог Гандийский, — невеста должна танцевать на своей свадьбе.
Он повел ее в центр танцующих и, держа за руку, негромко сказал:
— О сестренка, ты самая красивая из всех женщин на балу, так и должно быть!
— Охотно верю, Джованни, — ответила она, — что ты — самый красивый мужчина среди всех мужчин.
Герцог склонил голову в поклоне, его глаза блестели, с восхищением глядя на нее.
Брат и сестра, как в детстве, были полны обожания и любви.
— Чезаре лопнул бы от злости и зависти, если бы увидел, что мы танцуем вместе.
— Джованни, — быстро проговорила она, — не серди его.
— Это моя излюбленная шутка, — пробормотал Джованни, — провоцировать его.
— Почему, Джованни?
— Должен же кто-то позлить его, а то похоже, что все, кроме нашего отца, боятся вызвать его недовольство.
— Джованни, ты ничего не боишься.
— Не боюсь, — ответил юноша. — И я не испугаюсь, если даже твой муж станет ревновать тебя ко мне, увидев, с какой любовью ты смотришь на меня, и вызовет меня на дуэль.
— Не вызовет. Полагаю, он рад избавиться от меня.
— Тогда, клянусь всеми святыми, его следует проучить за такое пренебрежительное отношение к моей очаровательной сестре. О Лукреция, как я счастлив, что могу побыть с тобой снова! Ты не забыла время, проведенное нами в доме нашей матери? Наши ссоры, танцы? О испанские танцы! Ты помнишь их?
— Помню, Джованни.
— Не кажутся они тебе более зажигательными, таящими больше скрытого смысла, чем итальянские?
— Да, Джованни.
— Тогда давай станцуем несколько, ты и я…
— Как же мы осмелимся?
— Борджиа ничего не боятся, сестра. — Он прижал ее к себе, и в его глазах зажегся свет, который напомнил ей о Чезаре. — Не забывай, — продолжал шептать он, — что хоть ты и вышла замуж за Сфорца, ты — Борджиа!
— Да, — ответила она, и неожиданно от волнения ей стало трудно говорить. — Я всегда буду помнить об этом.
Один за другим танцоры расходились, так что вскоре герцог и его сестра остались танцевать одни. Они исполняли испанские танцы, полные страсти, танцы, которые следовало танцевать жениху и невесте, изображающие любовь, желание и его исполнение.
Волосы Лукреции выскользнули из сетки, многие наблюдавшие за братом и сестрой шептались между собой:
— Как странно, что они танцуют подобным образом, в то время как жених остается наблюдателем!
Папа смотрел на них с любовью. Перед ним были его дорогие дети, и он не находил в их танцах ничего странного — Лукреция была полна ожидания, находясь на пороге зрелости, а в глазах Джованни горел демонический огонь. В глазах Джованни вспыхивал недобрый огонек, когда он оглядывался через плечо и видел унылого жениха. Возможно, при этом герцог вспоминал еще одного человека, о чьем отсутствии жалел — тот не смог увидеть этого почти ритуального танца, исполняемого им и сестрой.
Джованни Сфорца, казалось, сохранял полное спокойствие, но на самом деле он не был равнодушным. Не то чтобы он питал глубокие чувства к этой золотоволосой девочке, ставшей его женой. Просто он понял, что Борджиа — странная семья, чуждая Риму; такими их делала их испанская кровь. Он с трудом сидел здесь, и хотя находился почти в оцепенении от выпитого вина и слишком большого количества съеденного, от невыносимой духоты, от шума, он слушал внутренний голос, предупреждающий его:» Берегись этих Борджиа. Они странные, неискренние люди. Любой человек должен быть готов подчиниться их желаниям, какими бы они ни оказались ужасающими или невероятными. Берегись… Берегись Борджиа!»




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Римский карнавал - Холт Виктория



Исторический роман про семью Борджиа. В сериале Борджиа все по-другому.rnПрочесть стОит
Римский карнавал - Холт ВикторияЮлия
1.03.2013, 8.15








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100