Читать онлайн Римский карнавал, автора - Холт Виктория, Раздел - Пьяцца Пиццо ди Мерло в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Римский карнавал - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Римский карнавал - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Римский карнавал - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Римский карнавал

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Пьяцца Пиццо ди Мерло

С какой радостью возвратилась Ваноцца в Рим! Ей казалось, что после рождения Лукреции она счастливейшая из женщин. Родриго навещал детей чаще, чем когда-либо, стремясь увидеть маленькую золотоволосую девочку.
Она была очаровательным ребенком, очень ласковой и могла лежать в своей колыбели, ничего не требуя, одаривая своей чудесной улыбкой любого, кто подойдет.
Братья очень интересовались ею. Они стояли по обеим сторонам кроватки, стараясь заставить ее улыбнуться. Они даже ссорились из-за нее.
Ваноцца вместе со своими служанками смеялась, слушая перебранку мальчиков:
— Она МОЯ сестра!
— Нет, МОЯ!
Им объяснили, что она сестра обоих в равной степени.
Чезаре, сверкая глазами, ответил:
— Но она больше моя, чем Джованни. Она сильнее любит меня, чем Джованни.
На что няня сказала, что уж это будет решать сама Лукреция.
Джованни смотрел на брата полными ненависти глазами; он знал, почему Чезаре хочет, чтобы Лукреция сильнее любила его. Чезаре видел, что когда дядя Родриго приходил навестить их, большая часть сладостей доставалась Джованни; что всегда именно Джованни карабкался на колени к дяде и взлетал вверх в его сильных руках; его целовал и ласкал кардинал, прежде чем обратить внимание на Чезаре. Вот он и решил, что все остальные больше должны любить его, Чезаре. Мать любила его сильнее. Няни говорили, что он их любимец, да им ничего и не оставалось делать — если они станут говорить иначе, он каким-нибудь образом сумеет отомстить им; они знали, что лучше обидеть Джованни, чем Чезаре.
Лукреция, раз уж она могла отдать предпочтение одному из них, должна проявить его к Чезаре. Он твердо решил это. Вот почему он даже чаще и дольше стоял у кроватки сестры, вытянув руку, чтобы она обвила своими крохотными пальчиками его большой палец.
— Лукреция, — шептал он, — это Чезаре, твой брат. Ты любишь его больше всех… больше всех. — Она смотрела на него своими широко открытыми голубыми глазами, а он командовал:
— Смейся, Лукреция! Вот так.
Женщины подходили к колыбели посмотреть — как ни странно, обычно Лукреция безоговорочно слушалась Чезаре. А когда Джованни пытался заставить ее улыбнуться, Чезаре из-за спины брата строил страшные рожи, и Лукреция начинала плакать вместо того, чтобы улыбаться.
— Этот Чезаре просто демон, — судачили между собой служанки, опасаясь произнести эти слова при мальчике, хотя тому исполнилось всего пять лет.
Однажды, шесть месяцев спустя после рождения дочери, Ваноцца возилась с цветами в саду. У нее были садовники, но она сама любила заниматься этим. Ее растения были прекрасны, и она с воодушевлением ухаживала за ними, потому что ее сад и ее дом были ей почти так же дороги, как семья. Да и кто бы не гордился таким домом, фасад которого выходил на площадь, а комнаты были светлыми, ничуть не похожими на мрачные помещения в других домах Рима. У нее даже имелась своя собственная цистерна с водой, что было большой редкостью.
Служанка — не та, которая восхищала Родриго, она давно покинула дом Ваноцци — пришла сказать ей, что приехал Родриго, и с ним еще один господин. Но не успела девушка сообщить это, как кардинал сам появился в саду. С ним никого не было.
— Мой господин, — воскликнула Ваноцца, — ты застал меня в таком виде…
Улыбка Родриго обезоруживала.
— Ты выглядишь просто очаровательно на фоне растений, — сказал он.
— Не хочешь пройти в дом? Я слышала, ты привел гостя. Служанкам следовало встретить тебя внимательнее.
— Но я сам захотел поговорить с тобой наедине… Здесь, в саду, пока ты занимаешься цветами.
Она испугалась. Она понимала, что он хочет сообщить ей что-то важное, а даже вышколенные слуги имели привычку слушать то, что вовсе не предназначено их ушам. Ледяной страх охватил ее: а вдруг он пришел сказать, что их связи настал конец. Она всегда точно помнила, что ей тридцать восемь лет. Она следила за собой, но в любом случае женщине в тридцать восемь бесполезно соперничать с молоденькой девочкой; и едва ли найдется девушка, способная устоять перед чарами кардинала.
— Мой господин, — едва проговорила она. — у тебя есть новости?
Кардинал поднял свое спокойное лицо к небу и улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.
— Моя дорогая Ваноцца, — сказал он, — как ты знаешь, я отношусь к тебе с величайшим уважением. — Ваноцца от ужаса перестала дышать. Его слова прозвучали так, будто он собирался расстаться с ней. — Ты живешь в этом доме с тремя нашими детьми. Это маленький счастливый дом, но кое-чего здесь не хватает: у детей нет отца.
Ваноцце хотелось припасть к его ногам и молить Родриго не лишать их своего благотворного присутствия. Они просто не смогут жить без него. Это все равно что жить без солнца. Но она знала, как не любит он неприятные сцены, и поэтому спокойно сказала:
— У моих детей лучший в мире отец. Я бы предпочла, чтобы они не появились на свет, чем имели бы другого.
— Ты говоришь восхитительные вещи… восхитительно, — ответил Родриго. — Это мои дети, и я всей душой люблю их. Я никогда не забуду, какую великую услугу ты мне оказала, подарив мне их, любимая моя.
— Мой господин…
Глаза ее наполнились слезами, но Родриго смотрел в небо, явно решив не видеть их.
— Нехорошо, что ты живешь в этом доме — красивая и еще молодая женщина — со своими детьми, и только дядя этих детей навещает вас.
— Мой господин, если я чем-то прогневала тебя, молю скорее сказать, в чем моя вина.
— Ты ни в чем не виновата, моя дорогая Ваноцца. Только для того, чтобы облегчить твою жизнь, я думал о твоем будущем. Я хочу, чтобы никто не смел показать на тебя пальцем и шепнуть: «Смотри, это Ваноцца Катани, женщина, у которой есть дети, но нет мужа». Вот почему я нашел для тебя мужа.
— Мужа! Но, господин мой… Родриго заставил ее замолчать властной улыбкой.
— У тебя совсем маленький ребенок, Ваноцца. Твоей дочери только шесть месяцев. Вот почему тебе нужен муж.
Это был конец. Она знала это. Он никогда бы не стал навязывать мужа, если бы она не надоела ему.
Он прочитал ее мысли. Не правда, что он устал от нее; он навсегда сохранит к ней привязанность и будет время от времени навещать ее, но главным образом для того, чтобы повидать детей. Будут другие женщины, с которыми он захочет проводить свой досуг. Но кардинал и в самом деле считал: лучше, когда ее будут знать как замужнюю женщину, чтобы никто не мог сказать, что мать этих детей куртизанка.
Он быстро проговорил:
— В обязанности твоего мужа будет входить проживание в твоем доме и появление с тобой на людях. На этом они закончатся, Ваноцца. Неужели ты думаешь, что я мог иметь в виду что-то еще? Я ведь ревнивый любовник, Ваноцца. Или ты до сих пор этого не знала?
— Я знаю, что ты ревнивый любовник, мой господин.
Он положил руку на ее плечо.
— Не бойся, Ваноцца, Мы с тобой слишком долго были вместе, чтобы теперь расстаться. Только ради наших детей я решился на такой план. Тебе в мужья я выбрал спокойного человека. Он хороший, респектабельный мужчина, он будет т a-ким мужем, какому я могу тебя со спокойной душой доверить.
Она взяла его руку и поцеловала ее.
— И ваше высокопреосвященство будет время от времени навещать нас?
— Как всегда, моя дорогая. А сейчас пойди познакомься с Джордже ди Кроче. Ты поймешь, что он мягкий человек; тебе будет с ним легко, уверяю тебя.
Она пошла следом за ним в дом, размышляя, что же получил этот человек в обмен на согласие стать ее мужем. Нетрудно было догадаться. Едва ли кто-либо в Риме отказался бы жениться на женщине, которую предложил ему влиятельный кардинал.
Ваноцца чувствовала тревогу. Но не смела возражать, что ее обменяют, словно рабыню. Она, конечно, оставит Джордже в своем доме.
Он ждал в комнате, окна которой выходили на площадь. Увидев кардинала, он поднялся. Родриго представил их друг другу.
Мужчина взял ее руку и поцеловал; она изучающе смотрела на него и заметила, как загорелись у него глаза, когда он увидел, как хороша она.
Заметил ли это кардинал? Если заметил, то не подал виду.


С балкона дома своей матери Лукреция со спокойной радостью смотрела на проходящих мимо людей. Город на семи холмах, раскинувшийся вокруг, очаровал ее. Ее любимым занятием было прошмыгнуть на балкон и наблюдать за людьми, идущими по площади к мосту Святого Ангела. Перед ней проезжали кардиналы верхом на белых мулах, дамы и господа спешили мимо, появлялись носилки, настолько плотно занавешанные, что невозможно было разглядеть, кто находится внутри.
Широко раскрытые полные любопытства глаза Лукреции жадно смотрели сквозь отверстие в кирпичной стене, а пальчики цеплялись за колонну.
Ей было два года, но она, живя с матерью и братьями, казалась старше. Няньки очень любили ее за то, что, кроме красивой внешности, она обладала совершенно иным характером, чем ее братья. Лукреция была жизнерадостным ребенком; когда ее ругали за какой-нибудь проступок, она печально выслушивала и никогда не держала зла на того, кто ругал ее. Было просто чудом, что в детской, где росли непокорные мальчики, жила девочка Лукреция, на которую смотрели как на дар Божий.
Она была очень хорошенькой, и женщины не уставали расчесывать или украшать ее золотистые волосы, столь редко встречающиеся в Риме. Лукреция была развита не по годам, как и ее братья, и сознавала свое очарование, но относилась к нему спокойно, как и ко всему остальному.
Сегодня в доме царило оживление, поскольку должно было произойти что-то очень важное.
Лукреция догадывалась об этом, слыша шепот слуг и видя в доме странную женщину.
Она знала, что это относится к ее матери, потому что ей целый день не разрешали видеться с ней. Лукреция спокойно улыбнулась, глядя на площадь. Она все узнает в свое время, так что она подождет.
Пришел ее брат Джованни и встал рядом с ней. Ему было шесть лет, мальчик был красив, волосы у него отливали золотом, как и у его матери.
Лукреция улыбнулась ему и протянула руку; ее братья всегда любили ее, и она знала, что они старались сделать все, чтобы заслужить ее привязанность. В ней уже проснулось кокетство, и она испытывала удовольствие, видя соперничество мальчиков в стремлении завоевать ее любовь.
— На кого ты смотришь? — спросил Джованни.
— На людей, — ответила она. — Посмотри на вон ту толстую даму в маске!
И они вместе посмеялись над женщиной, которая, как сказал Джованни, переваливается на ходу, словно утка.
— Скоро придет наш дядя. — сообщил Джованни. — Ты ждешь его, Лукреция?
Лукреция, улыбаясь, кивнула. Правда, она всегда поджидала дядю Родриго. Для нее его визиты были главными событиями в жизни. Чувствовать, как тебя держат его сильные руки, видеть его улыбающееся лицо, вдыхать аромат тонких духов, пропитавший его одежду, и любоваться сияющими на его белых руках драгоценными камнями, зная, что он тебя любит, — все это было прекрасно. Даже прекраснее, чем быть любимой двумя своими братьями.
— Он придет к нам сегодня. — сказал Джованни. — Он наверняка придет. Он ждет сообщения от нашей мамы.
Лукреция слушала, насторожившись. Она не всегда понимала своих братьев; казалось, порой они забывают, что ей всего два года от роду. Джованни было шесть, Чезаре — семь лет, и оба они казались взрослыми, важными и серьезными.
— Ты знаешь, почему, Лукреция? — спросил Джованни.
Когда она отрицательно покачала головой, Джованни засмеялся, не выдавая секрета, хотя был полон желания раскрыть его, и все-таки молчал, предвкушая удовольствие, которое он испытает, рассказывая сестре новости. Неожиданно он перестал улыбаться, и Лукреция сразу поняла, почему. Позади них стоял Чезаре.
Лукреция повернулась, чтобы улыбнуться ему, но Чезаре смотрел на брата.
— Не ты должен говорить ей это, — сказал Чезаре.
— Я так же могу, как и ты, — возразил Джованни.
— Я старший. Я скажу, — объявил Чезаре. — Лукреция, не слушай его.
Лукреция тряхнула головой и улыбнулась. Конечно, она не станет слушать Джованни.
— Скажу, если только захочу, — выкрикнул Джованни. — Я имею такое же право, как и ты. Я первый решил сказать.
Чезаре схватил брата за волосы и начал его грясти. Джованни в ответ ударил его. Чезаре ответил. Мальчики покатились по ковру.
Лукреция оставалась спокойной, поскольку драки были привычны в детской, и она наблюдала за ними, довольная, что они дерутся из-за нее; почти всегда причиной их ссор была сестра.
Джованни кричал от боли; Чезаре визжал от злости. Пока они будут драться, служанки не подойдут к ним. Они боялись обоих мальчиков.
Джованни, которого Чезаре повалил на пол, крикнул:
— Лукреция, наша мама…
Больше он ничего не сумел сказать, потому что Чезаре зажал ему рот рукой. Глаза его потемнели от гнева, лицо пылало.
— Я скажу. У нашей мамы будет ребенок, Лукреция.
Лукреция смотрела на брата, широко раскрыв глаза от изумления, ее детский ротик приоткрылся — так она была удивлена. Чезаре почувствовал удовлетворение. Она смотрела на него так, словно он нес ответственность за странную новость. Она заставила его почувствовать себя сильным, как обычно бывало, когда он склонялся над ее колыбелью и ее крошечные пальчики обхватывали его большой палец.
Он отпустил Джованни, и оба брата поднялись с пола. Драка закончилась. Сейчас мальчики были готовы поговорить со своей младшей сестренкой о младенце и похвастаться всем тем, что они разузнали о величайшем событии, которое происходило за стенами их комнаты.


Ваноцца лежала, ожидая прихода кардинала. На этот раз на свет появился мальчик, но она все равно тревожилась.
И у нее была на то причина.
Кардинал продолжал навещать ее в течение двух лег после ее замужества, но визиты его стали менее частыми, и она нередко слышала пересуды, что он интересуется очаровательными женщинами.
Джордже оказался мягким, хорошим человеком, как и говорил о нем кардинал; но даже самый добрый мужчина остается мужчиной, а Ваноцца обладала чувственной неотразимой красотой. Они вместе проводили долгие летние вечера — самое приятное время суток, приносившее прохладу. Ужинали в прекрасном саду, разговаривали, начинали думать и наконец шли в дом, каждого воодушевляло присутствие другого.
В конце концов, они были женаты, а Родриго появлялся нечасто.
Всего этого и следовало ожидать, хотя предполагалось, что Джордже просто будет проживать вместе с ней.
Мог ли Родриго винить ее? Она думала, что нет. Но когда встанет вопрос, его ли это ребенок, он, скорее всего, будет не склонен признать его своим, потому что его заботила судьба других детей.
Ваноцца держала на руках ребенка, которому было всего несколько часов, он казался ей самым дорогим на свете существом, так разве могла она не беспокоиться о том, что ждет его в жизни? Чезаре всегда занимал в ее сердце первое место; но сейчас, лежа без сил в постели, она твердо решила, что новорожденный — ее Гоффредо — должен иметь такие же возможности в будущем, как и его братья, ведь он самый беспомощный из всех детей.
Он был точной копией остальных; казалось, перед ней лежит маленькая Лукреция, и не было сомнения, кто отец этого младенца нескольких часов от роду. Гоффредо — сын Родриго. Имея любовника и мужа, живущего с ней под одной крышей, Ваноцца сама не могла быть вполне уверенной в его отцовстве. Но она должна сделать все, что в ее силах, чтобы кардинал признал ребенка своим сыном.
В этот момент она увидела, что Родриго подходит к ее постели. Служанки отступили, присев в реверансе, охваченные страхом при его приближении.
— Ваноцца, дорогая! — Голос его звучал мягко и ласково, как всегда. Он редко давал волю гневу, поэтому она не могла понять, какие чувства он испытывает к новорожденному.
— На этот раз мальчик, мой господин. Он очень похож на Лукрецию… я представляю, как в этом ребенке я каждый день буду видеть ваше высокопреосвященство.
Полная холеная рука, унизанная сияющими драгоценными перстенями, коснулась щечки младенца. Это был нежный отцовский жест, и у Ваноццы отлегло от сердца.
Она подняла ребенка на вытянутых руках, и кардинал принял его; она заметила, как смягчился его взгляд, в нем появились гордость и радость. Просто чудо, думала она, что так много людей любят Родриго; его любовь к женщинам и детям вызывала у них ответное желание доставить ему удовольствие и служить ему.
Он прошелся по комнате с ребенком на руках, взгляд его словно был устремлен в будущее. Наверняка строил планы относительного новорожденного мальчика. И ничего не заподозрил. Должно быть, Родриго сравнивал себя с Джорджо и задавался вопросом: может ли женщина предпочесть ему, обаятельному могущественному кардиналу, какого-то мелкого папского служку?
Он передал ребенка матери и на мгновение остановился, добродушно глядя на нее сверху вниз.
После чего с иронией произнес:
— Как Джордже? Доволен?


Это был период в жизни Лукреции, который она не забудет до конца своих дней. Ей исполнилось всего пять лет, но события тех дней ярко запечатлелись в ее памяти. Именно тогда ее жизнь начала меняться.
До того времени весь мир для нее ограничивался рамками детской, девочку оберегала мать, Лукреция жила ожиданием прихода дяди Родриго, ее приводили в восторг драки братьев, соперничавших из-за сестры. Лукрецию окружала восхитительная обстановка. Каждый день она занимала позицию на балконе и наблюдала за проходящим в большом мире, но все, что случалось вне стен материнского дома, казалось ей не более чем картинками, которые должны были разнообразить ее праздную, полную удовольствий жизнь. Люди и события по другую сторону балкона выглядели нереальными, и Лукреция чувствовала себя в полной безопасности в своем уютном мире, окруженная любовью и восхищением.
Она знала, что хороша собой и что обращает на себя внимание необычным цветом волос и глаз. У нее были золотистые светлые волосы, серо-голубые глаза оттенялись темными ресницами и бровями, унаследованными, как ей говорили, от испанских предков. Именно такое редкое сочетание было очень привлекательно. На ней задерживали взгляды итальянцы испанского происхождения. Ее братья были столь же очаровательны.
Служанки не могли удержаться, чтобы то и дело не обнимать ее, гладить по щекам и расчесывать прекрасные волосы девочки. «Наша любимая маленькая Мадонна», — повторяли они и часто шептались между собой о том, какие у нее колдовские светлые глаза, которые сделают ее самой соблазнительной женщиной Италии.
Она была счастлива в своих привязанностях; платя любовью за их любовь к себе, она часто прижималась к ним, испытывая величайшее удовольствие и мечтая, как она вырастет и станет обольстительной куртизанкой.
Маленькая Лукреция верила, что мир создан, чтобы доставлять ей удовольствие — ее братья считали то же самое по отношению к себе, — но по характеру Лукреция отличалась спокойствием, была готова с чем угодно согласиться, и только испытывала радость, когда ей удавалось сделать что-то приятное окружающим, и в этом отношении совершенно не походила на своих юных родичей. Жизнь Чезаре и Джованни омрачалась их взаимной ревностью; Лукреция не знала подобного чувства. Она была королевой детской, уверенная во всеобщей любви к себе. До пятого года жизни девочка оставалась в своем замкнутом мирке, который окутывал ее, словно уютный мягкий кокон. Но потом появился первый признак того, что жизнь не так проста, как казалось ей, и не всегда будет протекать безмятежно и приятно.
Прежде всего она заметила возбуждение на улицах. Множество людей проходили по мосту в обе стороны. Каждый день в Рим верхом на мулах въезжали кардиналы со своими свитами. Вокруг стояли небольшие группы людей; некоторые разговаривали спокойно, но другие гневно жестикулировали.
Весь день она прождала дядю Родриго, но он так и не пришел.
Когда в детской появился Чезаре, она подбежала к нему и схватила его за руки, но и брат изменился — казалось, она не привлекает его, как прежде. Он прошел на балкон, она терпеливо стояла рядом, словно маленький паж, покорно ожидающий его распоряжений; но он молчал, наблюдая за толпами людей на улицах.
— Дядя Родриго не придет к нам, — задумчиво произнесла она. Чезаре тряхнул головой:
— Не придет, сестренка. Во всяком случае, сегодня.
— Он заболел?
Чезаре лениво улыбнулся. Она видела, как он сжал кулаки, лицо напряглось, как было всегда, когда он сердился или принимал какое-то решение.
Она поднялась на ступеньку, позволявшую ей стать вровень с ним, и приблизила лицо вплотную к нему, чтобы лучше видеть выражение его глаз.
— Чезаре, — сказала она, — ты сердишься на дядю Родриго?
Чезаре обхватил ее шею сильными руками: ей было немножко больно от такой шутки, но она ей понравилась, потому что Лукреция знала, что означает этот жест: смотри, какой я сильный, смотри, я могу причинить тебе боль, маленькая Лукреция, если только захочу, но я не стану этого делать, потому что ты моя младшая сестренка и потому что я люблю тебя, а ты любишь меня… больше всех на свете… сильнее, чем мать дядю Родриго, и конечно, сильнее, чем Джованни.
И когда она начала вырываться и на лице ее появилось выражение страдания от боли — совсем немножко, — это надо было понимать так: да, Чезаре, брат мой, я люблю тебя больше всех на свете. Он понял, и пальцы его разжались.
— На дядю Родриго нельзя сердиться, — ответил ей Чезаре. — Это было бы глупо, а я не глупец.
— Конечно, Чезаре, ты не глуп. На кого же ты сердишься?
Он покачал головой:
— Нет, сестренка, я радуюсь.
— Скажи мне, почему.
— Ты еще совсем ребенок. Что можешь ты знать о том, что происходит в Риме?
— А Джованни знает? — В свои пять лет Лукреция уже овладевала секретами дипломатии. Прекрасные голубые глаза она опустила вниз, чтобы не видеть гнев Чезаре; как и дядя Родриго, она старалась не смотреть на то, что было неприятно.
Хитрость удалась.
— Я скажу тебе, — сказал Чезаре. Конечно, теперь он скажет. Он не позволит брату сделать ничего такого, что могло бы увеличить привязанность сестры к Джованни. — Папа, которого ты знаешь под именем Сикста IV, умирает. Вот почему все вокруг так возбуждены, вот почему не приходит навестить нас дядя Родриго. Он очень занят. Когда папа при смерти, кардиналы думают, кто заменит его. А когда он умрет, состоится конклав и будет выбран новый папа.
— Выберут дядю Родриго, поэтому он не может навестить нас, — сказала девочка.
Чезаре с улыбкой смотрел на нее. Он чувствовал себя очень значительным и важным; никто не умел дать ему почувствовать его мудрость и важность, как его сестра. Именно поэтому он так любил ее.
— Мне бы хотелось, чтобы его скорее выбрали, и он пришел повидать нас, — добавила Лукреция. — Я попрошу святых помочь побыстрее выбрать нового папу… чтобы он пришел к нам.
— Не надо, Лукреция. Не надо просить об этом. Лучше помолись вот о чем: попроси, чтобы новым папой стал наш дядя Родриго.
Он засмеялся, Лукреция засмеялась вместе с ним. Многого она еще не понимала. Но, несмотря на пугающую необычность происходящего, несмотря на собравшиеся толпы внизу и отсутствие дяди Родриго, ей было приятно стоять на балконе, ухватившись за камзол Чезаре и наблюдая за волнением на площади.
Родриго не был избран.
Волнение, которое наблюдали дети, охватило весь город. Положение изменилось. До Лукреции доносились звуки уличных потасовок, а Ваноцца, охваченная ужасом, возводила вокруг дома баррикады. Даже Чезаре изменился, он знал, что именно происходит вокруг, хотя ни он, ни Джованни, слонявшиеся в детской, никогда не признались бы в этом. Дядя Родриго ненадолго заехал к ним, чтобы убедиться, что дети находятся в безопасности. Теперь он навещал этот дом, чтобы только повидать детей. Со времени рождения Гоффредо он перестал считать Ваноццу своей возлюбленной. После этого у нее родился еще один ребенок — Оттавиано, которого Ваноцца никогда не стремилась выдать за сына кардинала. Что же касается маленького Гоффредо, то Родриго был очарован этим ребенком, который все больше становился похож на своих красивых братьев и сестер. Родриго, жаждавший сыновей и очень восприимчивый к детской красоте, готов был отбросить всяческие сомнения и в конце концов стал относиться к Гоффредо с таким же вниманием и заботой, как к остальным детям. Бедняжка Оттавиано оказался изгоем, совершенно не интересовавшим кардинала, но горячо любимым матерью и Джордже.
Во время тех недель оставалось мало времени, чтобы горевать об отсутствии Родриго; дети только успевали с изумлением наблюдать за постоянно меняющейся картиной.
Новым папой стал Инноченто VIII, который позволил кардиналу делла Ровере, приходившемуся племянником покойному Сиксту, убедить себя развязать войну против Неаполя. Могущественные Орсини, которые вместе с Колонна властвовали в Риме, были друзьями и союзниками неаполитанцев и нашли предлог поднять восстание в городе. Их заклятые враги объявили им войну. Вот так улицы Рима после смерти Сикста и избрания Инноченто превратились в поле боя.
Дети, глядя вниз на уличные баррикады, были свидетелями странных событий в Риме. Они видели, как разгневанных Орсини силой изгоняли из Монте Джордано, видели не менее разгневанных, истекающих кровью Колонна. На глазах у них люди рубили друг друга на куски. Они видели надругательства похотливой солдатни над девушками и женщинами. Они вдыхали отвратительный запах войны — запах горящих зданий, запах крови и пота. Они слышали вопли жертв и торжествующие крики победителей.
Повсюду были смерть и страдания.
Маленькая Лукреция смотрела на происходящее сначала с любопытством, потом почти равнодушно. Чезаре и Джованни наблюдали за всем вместе с ней, и ей передавалось их настроение.
Пытки, насилия, убийства составляли неотъемлемую часть мира, находившегося за пределами их детской. Маленькие римляне принимали мир без удивления, не размышляя о том, что происходит изо дня в день перед их глазами, и Лукреция запомнила этот период своей жизни не как полный ужаса, а как время перемен.


Борьба прекратилась, жизнь вернулась к норме. Прошло еще два года, прежде чем случилось событие, даже более важное для Лукреции и означавшее, что ее детство закончилось.
Ей было шесть лет, но она выглядела старше. Чезаре было одиннадцать, Джованни — десять. Она почти все время проводила вместе с братьями и знала много такого, чего большинство детей ее возраста и ведать не ведали. Она оставалась по-прежнему спокойной, но, пожалуй, Лукрецию стало сильнее занимать, как бы столкнуть братьев в их соперничестве за ее любовь. Теперь она понимала, какую власть это давало ей над ними. И пока каждый будет стремиться стать ее любимцем, она останется самой могущественной персоной в детской.
Конечно, спокойствие было следствием ее мудрости, которая пришла к ней вместе с властью благодаря соперничеству братьев. И единственное, чем она могла наградить, это вручить свою награду — свою любовь.
Она оставалась любимицей служанок. Они могли не беспокоиться, что Лукреция разразится внезапной вспышкой гнева. Она была добра к малышу Гоффредо, которого окружающие едва замечали из-за его малого возраста; она с равной добротой относилась к самому младшему — Оттавиано, на которого братья вообще не обращали внимания. Они знали об Оттавиано что-то такое, что заставляло их относиться к нему с презрением, но Ваноцца жалела его, была к нему необыкновенно доброй.
Лукреции нравилась ее жизнь; она любила играть с братьями, наблюдая, как они ссорятся, настраивая их друг против друга, и ловко выведывала у них секреты, пользуясь их соперничеством. Она любила прогулки по саду, обнимая Джованни, особенно стараясь показать свою любовь к нему, когда знала, что из окна за ними наблюдает Чезаре. В таких случаях ее охватывало приятное чувство тепла и уюта, ей льстила горячая любовь братьев.
Когда их навещал дядя Родриго, она любила забираться к нему на колени и заглядывать прямо ему в лицо, иногда она даже поднимала изящный пальчик, чтобы коснуться его носа, казавшегося ей таким огромным, или погладить его щеки. Она прятала лицо в складках его надушенной одежды и говорила ему, что запах духов напоминает ей цветы в садах матери.
Дядя Родриго нежно любил их всех, часто он приносил им подарки. Они становились вокруг него, а он, сидя на красивом стуле, который берегла для него мать, по очереди смотрел на каждого — на своих возлюбленных детей, самых дорогих на свете, говорил он. Его взгляд, задерживаясь на Джованни, выражал особую нежность. Лукреция знала об этом. Иногда, когда она замечала, как темнеет лицо Чезаре, ей хотелось броситься к Родриго и молить его обратить свое внимание на нее, а не на Джованни.
Часто она так и поступала. Когда дядя Родриго ласкал длинными пальцами ее золотистые волосы, когда его губы касались ее мягкой щеки, он испытывал нежность, которую мог подарить только ей одной. Он крепче, чем остальных, сжимал ее в объятиях и целовал чаще.
— Моя очаровательная малышка, — шептал он. — Моя маленькая любовь.
Потом он перестал выделять Джованни взглядом, и это обрадовало Чезаре, который ничего не имел против любви дяди Родриго к Лукреции. Только Джованни вызывал у Чезаре ревность.
Потом появлялась Ваноцца, держа на руках маленького Гоффредо. Она ставила его у двери, подталкивала вперед, и малыш устремлялся в комнату с радостным криком: «Дядя Родриго, Гоффредо пришел».
Обычно на нем была голубая туника, делавшая его похожим на ангела с картинки, которая висела в доме матери. Дядя Родриго колебался — или только делал вид — несколько мгновений, прежде чем подхватить на руки прелестного мальчика. Но стоило Ваноцце выйти из комнаты, как он покрывал ребенка поцелуями, усаживал на колени и разрешал вытаскивать подарки из своих карманов, ласково называя его «Мой маленький Гоффредо».
Оттавиано никогда не приносили. Бедный, отверженный Оттавиано был бледным и слабеньким и много кашлял. Он очень походил на Джордже, был таким же добрым, но, как велел Чезаре, его не стоило замечать, потому что он не имел к ним никакого отношения.
Но именно из-за них, Оттавиано и Джордже, произошли перемены в жизни семьи, из-за этих двоих, на кого они всегда смотрели как на пустое место.
Обоих охватило равнодушие к окружающему. Стояла жара, говорили, что сам воздух пагубен. Джордже становился все бледнее, худел с каждым днем, наконец, слег в постель, и в доме установилась полная тишина.
Ваноцца горько плакала — она успела полюбить своего слабого мужа и, когда он умер, очень опечалилась. Вскоре умер и маленький Оттавиано, страдавший тем же недугом, что и его отец. Так за несколько месяцев семья потеряла двух человек.
Лукреция плакала, видя мать несчастной. К тому же девочка тосковала по младшему брату — он был одним из тех, кто преданно любил ее и искренне восхищался ею.
Чезаре застал ее плачущей и захотел выяснить причину ее слез.
— Ты ведь знаешь, — ответила она, глядя на него широко раскрытыми удивленными глазами. — Наш отец умер, наш маленький братец тоже. Наша мама печалится, и я тоже.
Чезаре от злости хрустнул пальцами.
— Ты не должна плакать из-за них, — сказал он. — Для нас они ничто!
Лукреция покачала головой, впервые не соглашаясь с ним. Она любила и отца, и младшего брата, она вообще считала, что любить нетрудно, и поэтому отстаивала право оплакивать их, хотя Чезаре и запрещал ей.
Но Чезаре не терпел, когда ему перечили. Она увидела, как от гнева потемнели его глаза.
— Лукреция, ты не будешь плакать из-за них, — настаивал он. — Не будешь, я сказал! Утри слезы. Вот возьми платок. Вытри глаза и улыбнись. Улыбнись!
Но она была не в состоянии улыбаться, когда умерли отец и брат. Она все же попыталась изобразить улыбку, но тут вспомнила доброту Джордже, вспомнила, как он носил ее на плечах, каким выглядел довольным, когда люди восхищались ее золотыми волосами; вспомнила, как малыш Оттавиано подползал к ней и клал крошечные ручки в ее ладони, вспомнила, как он лепетал ее имя. Трудно было улыбаться, если она знала, что никогда больше не увидит ни Джордже, ни Оттавиано.
Казалось, Чезаре задыхается, это означало, что он очень рассержен. Он ухватил ее за горло, и на этот раз в его жесте проявился гнев, но никак не нежность.
— Пора тебе узнать правду, — сказал он. — Ты не догадываешься, кто наш отец? Она не имела ни малейшего иге оставления о том, что у ребенка должен быть отец, пока в их доме не появился Джордже. Только потом, когда Ваноцца стала зван, его мужем, девочка решила, что он и есть ее отец. Но она не хотела ничего говорить об этом и молчала, надеясь, что Чезаре отпустит ее и его пальцы обрету! прежнюю мягкость.
Чезаре взглянул на нее вплотную — лицо к лицу.
— Родриго, кардинал Борджиа нам не дядя, глупая, он наш отец! — прошептал он.
— Дядя Родриго? — медленно проговорила она.
— Это точно, глупышка. — Теперь пальцы его стали нежными. Он прижался губами к ее прохладной щеке и подарил ей один из тех долгих поцелуев, которые всегда смущали ее. — Почему он так часто приходит к нам, как ты думаешь? Почему он нас так любит? Потому что он наш отец. Тебе пора об этом знать. Теперь ты поймешь, что незачем плакать из-за таких, как Джорджо и Оттавиано. Ты понимаешь, Лукреция?
Глаза его снова потемнели, на этот раз, вероятно, не от гнева, а от гордости, что дядя Родриго — их отец и к тому же могущественный кардинал, который — о чем они должны молиться каждый день, каждую ночь — однажды должен стать папой и самым влиятельным человеком в Риме.
— Да, Чезаре, — согласилась она, опасаясь его грозного вида.
Но когда Лукреция осталась одна, она забилась в угол, продолжая оплакивать Джордже и Оттавиано.


Но даже Чезаре вскоре понял, что смерть тех, к кому он относился пренебрежительно, может круто изменить жизнь.
Родриго, по-прежнему полный желания устроить судьбу своей бывшей возлюбленной, решил, что, раз она потеряла мужа, нужно подыскать другого. Поэтому он устроил ее свадьбу с неким Карло Канале. Это была хорошая партия для Ваноцци — ведь Карло служил управляющим кардинала Франческо Гонзага и был человеком достаточно культурным; он поддерживал поэта Анджело Полициано, когда тот писал «Орфея», и был известен среди гуманистов Мантуи. Этот человек мог пригодиться Родриго. В свою очередь, Канале оказался достаточно умен, чтобы понять: с помощью кардинала он сможет разбогатеть, что до сих пор ему никак не удавалось.
Нотариус кардинала Родриго составил брачный контракт, и Ваноцца уже готовилась принять в доме нового мужа.
Но взамен ей предстояло расстаться с тремя старшими детьми. Она восприняла положение вещей философски, поскольку знала, что Родриго все равно больше не позволит ребятам оставаться в ее доме — пора их детства прошла. Ее сравнительно небогатый дом римской матроны был неподходящим местом для тех, кого ожидает блестящее будущее.
Таким образом и произошла величайшая перемена в жизни Лукреции.
Джованни предстояло отправиться в Испанию, где он должен был присоединиться к своему старшему брату Педро Луису. Там, как предполагал Родриго, он получит звания и должности не менее важные, чем получил Педро Луис.
Чезаре оставался в Риме. Ему предстояло готовиться к получению епископата, но для этого нужно было изучить каноническое право в университетах Падуи и Пизы. Всю свою жизнь он провел рядом с Лукрецией, а теперь они должны вместе покинуть дом матери и жить у родственницы их отца, где их будут воспитывать так, как подобает воспитывать детей столь знатного господина.
Принятое решение явилось для Лукреции сокрушительным ударом. Дом, в котором она прожила шесть лет, больше не будет ее домом. Удар был быстрым и неожиданным. Единственным, кто проявлял восторг, был Джованни, который бегал по комнате, размахивая воображаемым мечом, приседал в реверансе перед Чезаре, с издевкой называя его господином епископом. И не переставал взволнованно говорить об Испании.
Лукреция наблюдала за Чезаре, который стоял, скрестив руки на груди, с белым как мел лицом, едва сдерживая гнев. Чезаре не ругался, не кричал, что он убьет Джованни, потому что однажды был избит.
Мальчики подошли к первому важному событию в своей жизни, и каждому пришлось признать тот факт, что как бы они ни хвастались друг перед другом в детской, у них не было выбора — им оставалось только подчиняться приказам отца.
Лишь однажды, сидя в комнате наедине с Лукрецией, Чезаре закричал, ударив себя по бедрам с такой силой, что Лукреция подумала, не причинил ли он себе боль:
— Почему он едет в Испанию? Почему я должен стать священником? Я хочу ехать в Испанию, чтобы стать герцогом и воином. Как ты считаешь, разве я меньше гожусь править и воевать? Все потому, что наш отец всегда любил его больше, чем меня. Этот Джованни сумел уговорить его поступить именно так. Я не подчинюсь. Никогда!
Потом он обнял Лукрецию за плечи, и ее испугал горящий взгляд его выразительных глаз.
— Клянусь тебе, сестренка, что я не успокоюсь, пока не обрету свободу… свободу от желания отца… свободу от желания любого, кто хочет ограничить меня.
Лукреция не нашла ничего другого, как негромко ответить:
— Ты будешь свободным, Чезаре. Ты всегда делал то, что хотел.
Неожиданно он улыбнулся и принялся неистово обнимать ее, как умел делать только он.
Она переживала за Чезаре, а это означало, что она не волновалась за свое собственное будущее, как следовало бы.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Римский карнавал - Холт Виктория



Исторический роман про семью Борджиа. В сериале Борджиа все по-другому.rnПрочесть стОит
Римский карнавал - Холт ВикторияЮлия
1.03.2013, 8.15








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100