Читать онлайн Путь на эшафот, автора - Холт Виктория, Раздел - СЧАСТЛИВЕЙШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Путь на эшафот - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Путь на эшафот - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Путь на эшафот - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Путь на эшафот

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

СЧАСТЛИВЕЙШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН

В Хоршеме готовились к Рождественским праздникам. В спальне девушек, прислуживавших герцогине, царило возбуждение. Их радовал не столько сам праздник, который должен был проходить в главной зале, а связанные с ним обычаи. Девушки готовили подарки для своих возлюбленных, гадая, что получат взамен.
– Бедная малышка Катерина Ховард! У нее нет возлюбленного! – восклицали они и смеялись.
– А как же красавец Томас? Да, Катерина, как быстро он забыл тебя!
Катерину мучила совесть. Хотя она и не забыла Томаса, она все меньше и меньше думала о нем в последние месяцы. Она спрашивала себя, думает ли он о ней. Если и думает, то не считает нужным поставить ее об этом в известность.
– Не стоит помнить о тех, кто забыл о тебе, – говорила Изабел.
В покоях герцогини, где Катерина часто проводила время, старуха жаловалась на скучную жизнь.
– Как было бы хорошо, если бы мы были сейчас в Ламберте. Говорят, при дворе происходит много интересного.
– Вы правы, – отвечала Катерина, почесывая бабушке спину. – Ходят слухи, что моя кузина теперь стала очень важной персоной.
– Клянусь, это так! Интересно, как чувствует себя лорд Алгертон Перси, то бишь, простите, граф Нортамберленд? Что он говорит теперь? Он был слишком могущественен и благороден, чтобы жениться на ней! И Анна решила: прекрасно, я выйду замуж за короля! Ха! Ха! Ха! И я очень рада, что этот гордец плохо живет со своей женой. Так ему и надо! Все, кто считает мою внучку недостойной, будут страдать – я уверена в этом.
– Но она внучка вашего мужа, – снова напомнила ей Катерина. Герцогиня велела ей замолчать.
– Как я рада, что она сейчас живет в Саффолке! Говорят, она устраивает приемы, как настоящая королева. Она занимается благотворительностью, что и должна делать королева. Есть люди, которых ее поведение возмущает, но знай, моя девочка, завистники найдутся всегда. Как бы я хотела, чтобы моя внучка царствовала в Гринвиче. Ходят слухи, что королева в замешательстве, и что на Рождество Анна устраивала свой праздник, а Катарина свой. Кто-то был восхищен, а кто-то возмущен этим. Представь себе: два отдельных праздника! Как весело, должно быть, было у Анны и как скучно у Катарины! Сама моя внучка чего стоит! И с ней Джордж, Уайатт, Серрей и Брайан! Кто может с ними сравниться! А король пока так в нее влюблен, что делает все, что она попросит. Как бы мне хотелось все это видеть! А Уолси, этот старый интриган, как он сейчас дрожит! Так ему и надо! Как же, сметь мешать нашему повелителю королю жениться на той, кого он считает своей королевой! И если есть женщина, которая достойна быть королевой, так это моя внучка Анна!
– Мне тоже хотелось бы ее увидеть, – мечтательно говорила Катерина. – Бабушка, когда вы собираетесь поехать ко двору?
– Очень скоро. Я как раз сейчас думаю об этом. Мне нужно только сообщить ей о своем желании, и она пошлет за мной. Она всегда была моей любимой внучкой и, мне кажется, тоже всегда меня любила. Да благослови ее Бог! Да благослови Бог королеву Анну Болейн!
– Благослови ее Бог! – повторила Катерина. Герцогиня посмотрела на нее, сощурив глаза.
– В тебе нет чувства собственного достоинства, совсем нет. Поиграй мне немного, Катерина. Музыка – это единственное, к чему у тебя есть какие-то способности. Сыграй мне что-нибудь.
Катерина поспешила выполнить просьбу. Она ненавидела, когда бабка начинала критиковать ее, и сожалела, что именно этим всегда заканчивались их беседы, так интересовавшие ее.
Катерина играла, а герцогиня постукивала в такт музыки ногой, но не слушала ее внимательно, так как мысли ее были далеко: в Гринвиче, в Элтэме, в Виндзоре, в доме в Саффолке и в Йорке. Она видела свою красавицу внучку королевой с короной на голове, она видела короля, опьяненного любовью и потому покорного, смиренного, она с ужасом вспоминала этого человека, Уолси, которого всегда ненавидела.
Нужно непременно попасть туда, быть любимой той, которая сама любима королем, ее внучкой, королевой. Видеть ее иногда, оживленную, очаровательную, думать о той, которую так страстно любит король, возможно, снискать милость самого короля, потому что он будет добр к тем, кого любит его возлюбленная. Похоже, Анна всегда испытывала добрые чувства к своей ленивой, любящей посплетничать старой бабушке, хотя она ей и не родная бабка, а только жена ее деда!
– Я еду в Ламберт, – вдруг заявила герцогиня, решив, что следовало бы пристроить при дворе маленькую Катерину. А почему бы и нет? Как только это утомительное дело о разводе успешно завершится, она поедет в Ламберт. Ждать уже осталось недолго. Это дело длится уже более двух лет. И теперь, когда король понял, что представляет собой этот злодей Уолси, ждать осталось недолго.
Да, маленькая Катерина должна служить при дворе. Но она не годится на это! Анна, девочка моя, ты была в этом возрасте при дворе Франции, ты была маленькой леди, восхищавшей всех, кто с тобой сталкивался. Я не сомневаюсь в этом, зная, какая ты грациозная, очаровательная, с каким вкусом ты одеваешься, как держишься и как умеешь носить вещи. Да, Катерина Ховард, никогда тебе не быть такой, как Анна Болейн! Никто на это и не надеется. Вы только посмотрите, как она сидит за инструментом, сгорбив спину!
И все же в девчонке есть что-то привлекательное. Что-то такое, что говорит о том, что с возрастом она станет аппетитной и сексуальной. Но выглядит она сейчас очень неопрятно, и это ужасно возмущало герцогиню. Какое право имеет Катерина Ховард выглядеть такой неряхой? Она живет в великолепном дворце герцогини, за ней ухаживают леди, прислуживающие герцогине. Что-то нужно сделать с этим ребенком, думала герцогиня, считая, что в этом есть и ее вина. Ведь она так часто думала, что нужно заняться ее воспитанием, собиралась это сделать, но потом забывала. Она вдруг разозлилась на Катерину, встала с кресла и дала девочке подзатыльник.
Катерина перестала играть и с удивлением посмотрела на бабку. Ей не было больно, и она не очень обиделась, потому что герцогиня часто шлепала ее, но не сильно – ведь она старая, и сил у нее почти не было.
– Возмутительно! – бушевала старая леди.
Катерина не понимала, в чем дело. Единственное, что у нее получалось, так это игра на музыкальных инструментах. Она не знала, что герцогиня, думая о Саффолке, где ее другая внучка вела себя как королева, еще не имея этого звания, не слышала ее игры, и думала, что герцогиня ударила ее за то, что она плохо играет.
– Катерина Ховард, – сказала герцогиня, пытаясь убедить себя в том, что во всем виновата сама девчонка, – ты позоришь наш дом! Как ты думаешь, что скажет королева Анна, если я попрошу ее найти тебе место при дворе, которое, конечно, она найдет тебе, если я ее попрошу, тем более, что она твоя кузина? Посмотри на свои волосы. А платье? Ты скоро вылезешь из него – оно мало тебе. Ну а твои манеры просто возмутительны. Я так тебя изобью, что ты не обрадуешься, грязнуля ты эдакая! Бестолковая девчонка. И это тем более обидно, что у тебя смазливое личико. Теперь уж мы займемся твоим воспитанием как следует. Довольно проводить дни в мечтаниях. Ты будешь работать, Катерина Ховард, и не вздумай лениться – я спрошу с тебя! Слышишь?
– Слышу, бабушка.
Герцогиня позвонила, и вошла горничная.
– Позови ко мне сейчас же этого юношу, Генри Мэнокса. Горничная вышла, и вскоре появился молодой человек с низким узким лбом, но с красивой походкой и довольно элегантный. Его черные глаза поблескивали гордо и смело, что делало его достаточно привлекательным. Он низко поклонился герцогине.
– Мэнокс, это моя внучка. Боюсь, с ней нужно позаниматься, многому научить ее. Я хочу, чтобы ты сел за спинет и немного поиграл нам.
Он улыбнулся Катерине, давая ей понять, что они будут друзьями. Катерина, всегда готовая к дружбе, улыбнулась ему в ответ. Он сел за инструмент и стал играть. Играл он великолепно, и Катерина, любившая музыку, была восхищена его игрой и громко захлопала в ладоши, когда он закончил.
– Вот, дитя мое, – сказала герцогиня, – как нужно играть. Мэнокс, ты будешь заниматься с моей внучкой. Можешь начать прямо сейчас.
Мэнокс встал и поклонился, потом подошел к Катерине и поклонился ей тоже, взял ее за руку и повел к инструменту.
Герцогиня наблюдала за ними – она любила наблюдать за молодежью. В них есть что-то совершенно очаровательное, решила она. Движения их так грациозны. Особенно ей нравились юноши, ибо мужчин она любила с пеленок. Она вспомнила свою молодость. У нее был замечательный учитель музыки, и такой красивый. Он ей очень нравился, но в этом не было ничего плохого – она всегда соблюдала приличия. Однако было очень приятно, что музыке ее учил такой обаятельный человек. Она тоже ему очень нравилась. Но герцогиня соблюдала дистанцию.
Вот они сидят – эти двое детей – за инструментом. Для нее они только дети. Вместе они кажутся более привлекательными, чем в отдельности. Если бы Катерина была постарше, думала герцогиня, мне следовало бы последить за Мэноксом. Кажется, у него не слишком хорошая репутация – любит прихлестнуть за девушками.
Наблюдая за своей внучкой, герцогиня думала: теперь я буду сама следить за ее образованием. Быть кузиной королевы – это кое-что да значит. Когда придет время, она должна не упустить возможностей, которые перед ней откроются.
И чувствуя себя очень благородной и хорошей бабушкой, она решила, что не стоит оставлять девочку один на один с Мэноксом, у которого неважная репутация. Уроки всегда должны проходить в этой комнате, и она должна присутствовать при них.
В сотый раз герцогиня уверяла себя в том, что это счастье, что воспитание маленькой Катерины Ховард поручено ей. Ведь кузина королевы должна быть хорошо воспитана, потому что ее могут ожидать большие почести.


Анна одевалась к банкету. Леди, помогавшие ей в этом, суетились вокруг и делали лестные замечания. Счастлива ли я, спрашивала она себя, вспоминая годы, когда стремилась достичь высот власти и роскоши, годы, полные неприятностей, опасений и даже страха.
Она очень сильно изменилась, и никто не понимал это лучше, чем она сама. Стала твердой, расчетливой. Больше не было той девочки, которая так глубоко и страстно любила Перси. Она уже не была так добра к людям, чувствовала, как в сердце ее другой раз закипает ненависть, а вместе с ней новое, удивительное для нее чувство – мстительность.
Она смеялась, встречаясь с Перси. Он больше не был тем нежным и красивым юношей, которого она любила. Он все еще оставался тоненьким, так как страдал какой-то неизвестной болезнью, и лицо его было таким несчастным, что ей хотелось плакать, глядя на него. Но она не плакала – она горько смеялась, думая, какой же он дурак, что навлек на себя эту муку, испортил свою и ее жизни! Пусть же он теперь страдает за свою глупость, а она попробует извлечь из этого выгоду для себя!
Но какую выгоду может она извлечь для себя из его страданий? Теперь Анна научилась прекрасно понимать короля. Она может им командовать. При дворе больше нет такой красавицы и умницы, как она. И он будет ее рабом. Но как долго? Как долго может такой мужчина, как Генрих, оставаться верным одной женщине? Иногда она подолгу раздумывала над этим вопросом. Уже сейчас она видела, что он изменился. Нет, он все еще влюблен в нее, хочет нравиться ей, исполняет ее малейшее желание. Но кто был больше всего возмущен тем, что они не могут пожениться, что женитьба откладывается? Анна или Генрих? Генрих хотел развода, он очень хотел, чтобы Катарина освободила трон для Анны. Но Анна уже была его любовницей. И он мог подождать. Анна должна была что-то делать, чтобы ускорить ход событий, она вынуждена была беспокоиться и то и дело спрашивать себя, согласится ли Папа на развод.
Иногда эти мысли бесили ее. Она уступила, несмотря на то, что заявляла, что никогда ему не уступит. Уступила, поверив королевскому обещанию, что он сделает ее королевой. Он ничего не обещал ее сестре Марии. Но в чем разница между ней и Марией, которая шла на поводу у своего сладострастия? Она, Анна, тоже уступила, только в обмен на корону. И она видела себя в Хивере, сломленной, побежденной или же вышедшей замуж за какого-нибудь незначительного человека, вроде Уильяма Кэри.
Генрих пожаловал Томасу Уайатту пост главного маршала Кале, поэтому его теперь часто не бывало в Англии. Анна думала еще и об этой стороне характера Генриха. Да, он любил своих друзей, и Томас был одним из них. Он не посадил Уайатта в башню Тауэр, что было бы очень просто сделать, а просто выслал его… Генрих мог быть сентиментален по отношению к тем, кого он действительно любил. Томаса нельзя не любить, думала Анна, и на глазах ее появлялись слезы.
Анна пыталась ясно и без прикрас вспомнить о прошедшем годе. Был ли это счастливый год? Конечно, конечно, счастливый! Она не может сказать, что была несчастна. Она была счастлива и даже очень! Будучи гордой и надменной, она получала большое наслаждение от почестей, которые ей воздавали. Сознавая свою красоту, как она могла не получать удовольствия от прекрасных одежд, принадлежащих ей? Такие, как королева Катарина, называют это тщеславием. Разве нет ничего общего между гордостью и тщеславием? И разве она не должна радоваться, когда ее сравнивают со звездой, называют самой красивой и просвещенной женщиной, самим совершенством, женщиной, которую любит король?
У нее были враги, и самый главный среди них – кардинал. Ее дядя Норфолк считался ее другом, но она никогда не могла любить его и доверять ему. И ей казалось, что теперь, когда король не уделил внимания его старшей дочери Марии Ховард, которая была более высокого происхождения, чем Анна Болейн, он затаил злобу. Еще один враг, опасный и жестокий. Анна вспомнила о днях и ночах, проведенных во дворце в До-вере, когда Мария Тюдор рассказывала ей о великолепии какого-то Чарлза Брэндона. Это был безжалостный и честолюбивый человек. Он женился на сестре короля и оказался тем самым очень близко к трону. А так как Анна была к трону еще ближе, стал ее врагом. Все эти мысли пугали ее.
Какой она чувствовала себя счастливой, танцуя с королем на Рождество в Гринвиче, смеясь в лицо тем, кто осуждал ее за то, что она отмечает праздник в Гринвиче, тем самым бросая вызов королеве, ненавидя королеву, которая отказывалась уйти в монастырь и тем самым признаться в том, что она действительно жила с Артуром. Танцевала она великолепно, делая колкие замечания в адрес королевы и принцессы, показывая свое превосходство над ними, а потом ненавидя себя за это, презирая свое отражение в зеркале, смотрящее на нее с упреком возбужденно блестящими глазами.
Принцесса ее ненавидела и не скрывала этого. Она шептала на ухо придворным из окружения Анны Болейн, что с ней сделает, когда станет королевой.
– Если бы я была королевой, – говорила она, – я посадила бы ее в подвалы Тауэра. Посмотрим, что останется от ее красоты после того, как ею займется палач. Я сама лично посадила бы ее на дыбу! Сможет ли она тогда говорить колкости крысам, которые соберутся там, чтобы погрызть ее кости? Но я не хотела бы, чтобы ее сожрали крысы. Ее нужно сжечь живьем на костре. Она ведьма. И я слышала, что вокруг нее собираются люди, распространяющие новую веру. Я бы собрала вязанки хвороста у ее ног и подожгла их. Но я не хочу, чтобы она сразу сгорела. Я бы тушила костер и зажигала его снова. Пусть она уже на земле испытает то, что ее ждет в аду – вечное горение в огне.
Глаза принцессы фанатично сверкали, когда она видела Анну, в них была ненависть к ней, а Анна смеялась в лицо этой глупой девчонке, притворяясь, что это ее не трогает, хотя эти глаза преследовали ее и во сне и наяву. Но Анна понимала, что будет значить для этой девушки восхождение на трон ее, Анны. Мария пользовалась всеми привилегиями, которые имеет дочь короля, принцесса Мария, наследница английского престола. Король же хотел объявить ее незаконнорожденной, и это означало бы, что у нее будет меньше привилегий, чем у герцога Ричмондского, который, хотя еще и мальчик, имеет их больше.
Лежа в постели в объятиях короля, Анна говорила о принцессе:
– Она не должна так ко мне относиться! Это невозможно! Кто-то из нас должен покинуть двор!
Генрих успокаивал ее, защищал Марию. Он чувствовал слабость по отношению к своей дочери – сказывалась сентиментальность его натуры. Он был привязан к ней, хотя всегда мечтал о сыне. До того, как ему пришла мысль о том, чтобы освободиться от Катарины, а Анна ему заявила, что никогда не станет его любовницей, он успел смириться с мыслью, что его дочь может стать в будущем королевой.
– Я уезжаю в Хивер, – заявила Анна. – Не желаю быть предметом оскорблений.
– Я не позволю тебе уехать в Хивер, моя возлюбленная. Твое место здесь, рядом со мной.
– Тем не менее, – холодно заметила Анна, – я еду в Хивер!
Страх, что она покинет его, не оставлял Генриха ни на минуту. Он не мог себе представить, что не будет видеть ее. Она могла влиять на короля, угрожая отъездом.
Когда Мария оказалась в немилости и отец перестал ее поддерживать, нашлись люди, которые стали ее жалеть и обвинили Анну в мстительности. Такую же позицию они заняли в отношении Уолси. Это правда, что Анна не забыла унижений, которые от него вынесла, и постоянно его преследовала, твердо решив добиться смещения Уолси с высокого поста. Возможно, те, кто ее обвиняли, забывали, что Анна ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Несмотря на богатства и власть, восхищение и любовь короля, сыпавшиеся на нее, Анна понимала, что люди шепчутся за ее спиной, что враги строят козни, пытаясь уничтожить ее. Самыми опасными были Уолси и принцесса Мария. Что было ей делать, как не бороться с ними. И раз у нее в руках было такое эффективное оружие, она использовала его, как это сделали бы на ее месте Уолси и Мария.
Однако ее победа не приносила ей радости, а только горечь. Она любила, когда ею восхищаются, одобряют ее, она не хотела иметь врагов. И она, и Уолси, хотя внешне были очень любезны друг с другом, притворяясь друзьями, прекрасно понимали, что кто-то из них должен сдать позиции, что вместе им наверху не быть. И Анна сражалась так же упорно, как в свое время сражался за власть Уолси. И так как звезда Уолси закатывалась, а звезда Анны восходила, она побеждала. Многое указывало на это. Но борьба продолжалась, что подтверждалось хотя бы и не слишком значительными, но все же характерными событиями. Одним из них было, по мнению Анны, конфискация ее книги, которая каким-то образом оказалась у ее конюха, молодого Джорджа Зача. Говорили, что Анна – и эти слухи не могли не беспокоить кардинала – интересовалась новой религией, которая вызывала интерес на континенте, и один из реформаторов подарил ей перевод Священного писания.
Анна прочла эту книгу, обсудила ее со своим братом и друзьями, сочла очень интересной и дала почитать одной из близких ей леди, которую звали Гейнсфорд и которую она считала умной девушкой. Анна думала, что книга ее заинтересует. За девушкой ухаживал Джордж Зач. Однажды он застал ее за чтением этой книги, решил пошутить, выхватил ее и убежал. Он взял книгу в часовню короля и во время мессы открыл ее и стал читать. Это привлекло внимание настоятеля, который попросил показать ему книгу. Познакомившись с ее содержанием, он поспешил с книгой к кардиналу Уолси. Леди Гейнсфорд очень испугалась, узнав об этом, и поспешила к Анне. Анна, возмущенная действиями кардинала, пожаловалась королю и потребовала, чтобы ей немедленно вернули книгу. Книгу тотчас вернули.
– Что это за книга, наделавшая столько шума? – спросил король.
– Вы должны прочесть ее, – ответила ему Анна. – Я настаиваю на этом.
Генрих пообещал ей и выполнил свое обещание. Кардинал очень расстроился, что Его Величество так же, как и молодой Зач, заинтересовался книгой. Это указывало на поражение Уолси.
Этот год, думала Анна, сидя перед зеркалом, был довольно неудачным для кардинала. Суд затягивался. Удастся ли когда-нибудь получить этот развод? Папа был непреклонен, а народ выражал недовольство. Нэн Бален никогда не будет нашей королевой, шептались повсюду.
Генрих почти ничего не рассказывал о том, что происходило на суде, но Анне кое-что стало известно. Катарина вошла в залу и преклонила перед королем колени, прося справедливости. Анна представляла себе, как это все происходило: торжественная обстановка, майское солнце светит сквозь окна, король, возмущенный всей этой процедурой, Уолси с посеревшим лицом, молящий Бога, чтобы король образумился и отказался от своего сумасшедшего намерения жениться на Анне Болейн, старик Кампеджио, страдающий от подагры и постоянно откладывающий вынесение приговора. Король произнес длинную речь, в которой рассказал о том, как его мучает совесть. Здесь губы Анны скривились. Конечно, он утверждал, что просит развода не потому, что его сжигают плотские желания – ведь королева нравится ему так же, как любая другая женщина. Его беспокоит его совесть… только совесть… его сомневающаяся совесть…
Суд тянулся все лето, пока наконец Генрих, потеряв терпение, не потребовал окончательного решения. И тогда Кампеджио вынужден был взять слово, чтобы выразить свою позицию, которая заключалась в том, чтобы не давать развод. Он обязан, сказал Кампеджио, чем привел в бешенство короля, посоветоваться со своим наставником, Папой. И вот тут Саффолк решил начать открытую войну против кардинала. Он поднялся и крикнул: «Пока нами будут править кардиналы, в Англии никогда не будет порядка!» Король в бешенстве вышел из зала суда, проклиная Папу, проволочки, Кампеджио и вместе с ним Уолси, которого он считал чуть ли не сообщником Кампеджио.
Анна думала о двух людях, которые за последний год приобрели большую известность, двух Томасах – Кромвеле и Крэнмере. Оба нравились Анне, и они с Генрихом очень на них надеялись. Крэнмер был известен своими современными взглядами, особенно по вопросу о разводах. Он был тактичен и сдержан, хитер и образован. Будучи ученым, преподавателем и священником, пользующимся уважением в Кембридже, он интересовался лютеранством. Он предложил Генриху обратиться к церковному суду Англии, вместо того чтобы обращаться к Папе. Он столь часто выступал с этим предложением, что оно достигло ушей короля.
И Генрих, пытающийся выпутаться из паутины Рима, готов был приветствовать любого, кто мог бы помочь ему разорвать эту паутину. Ему понравилось предложение Крэнмера.
– Боже, – воскликнул король, – этот человек прав!
Послали за Крэнмером. Генрих тщательно обдумал вопрос. Он знал, что Уолси тесно связан с Римом – Рим опутал его паутиной, как это делает паук с мухой. И король хотел, чтобы место Уолси занял новый человек. Он понимал, что такого, как Уолси, ему больше не найти. Но, быть может, несколько человек смогут нести то бремя, которое было возложено на одного Уолси? Поговорив несколько раз с Крэнмером, Генрих понял, что это очень способный человек, отвечающий его требованиям. Он был послушен, понимал, чего от него хотят, к тому же верный слуга. Он может оказать неоценимые услуги Генриху, который потерял Уолси, запутавшегося в паутине, сотканной римским пауком.
Анна стала думать о другом Томасе – о Кромвеле. Кромвель, как и Уолси, вышел из народа, но между ними была огромная разница. Кромвель кичился тем, что был из народа.
Уолси же, будучи интеллектуалом, это скрывал, хотя некоторые говорили, что его происхождение выдает неуемная – вульгарная – любовь к роскоши. Тут Анна, смеясь, подумала: а разве король, несмотря на свое высокое происхождение, не любит блистать своим богатством? Итак, Кромвель, приземистый, оскорбительно непреклонный, с рыбьими глазами и безобразными руками, не мог скрыть того, что происходит из народа, да и не пытался этого делать. Кромвель хорошо служил Уолси, Кромвель был не слишком любезен, и Генрих знал это. Король никогда не прибегал к его помощи, но видел его огромные возможности.
– Не люблю этого человека, – говорил он Анне. – Меня от него тошнит! В нем есть что-то рабское!
Генрих обладал странным характером. Были люди, которых он по-детски пылко любил и которыми восхищался. И он старался защитить этих людей даже тогда, когда понимал, что их следует уничтожить. Так он относился и к Уолси. Он любил его за ум, за его великолепные дома, за прекрасные одежды. Уолси нравился ему как человек. Кромвель, как бы он ни был полезен, никогда королю не нравился. Он был для него даже более полезен, чем можно было бы ожидать. Кромвель никогда не чувствовал, что его унижают. Он много работал, спокойно воспринимал оскорбления и был хитер. Это он посоветовал Уолси быть любезным с друзьями Анны, задобрил Норфолка и таким образом получил место в парламенте. Интересно, думала Анна, получается так, что просто ниоткуда возникают люди, которые вдруг оказываются нужны королю. Что будет, если король ее разлюбит? Гораздо легче заменить одну любовницу на другую, чем найти замену Уолси…
Хорошенькая Анна Савиль, любимая прислужница Анны, заметила, что ее повелительница несколько обеспокоена, и сказала ей об этом. На что Анна Болейн ответила, что она действительно размышляла о своей жизни, особенно в последний год.
Анна Савиль любовно погладила ее великолепные волосы.
– Это был чудесный год, моя леди!
– Ты так считаешь? – серьезно спросила Анна. Лицо ее было таким напряженным, что прислужница испугалась.
– Конечно, – ответила девушка. – Вас все так уважают, а король с каждым днем любит вас все больше и больше.
Анна взяла девушку за руку и пожала ее – ей очень нравилась эта девушка.
– А вы сами с каждым днем становитесь все красивее, – добавила Анна Савиль серьезно. – Любая леди при дворе отдаст десять лет жизни, чтобы иметь такую судьбу, как ваша.
В зеркале ее прическа сверкала, как корона. Анна дрожала. В большом зале, на людях, она будет выглядеть самой веселой. Но здесь, вдали от толпы, ее часто охватывала дрожь, когда она думала о том, что ее ожидает ночью. О будущем она вообще боялась и думать.
Анна была готова спуститься в залу. Она в последний раз взглянула на себя в зеркало. Теперь ее звали леди Анна Рочфорд, так как недавно ее отец стал графом Вилшайерским, брат – лордом Рочфордом, и она была уже не просто Анной Болейн. Да, Болейны высоко поднялись, думала она. И вспомнила о Джордже, глаза которого всегда смеялись, но были грустными, когда он думал, что его никто не видит.
Когда она вспоминала о Джордже, ее охватывала беззаботность, желание участвовать в авантюрах, что гораздо лучше, чем жить спокойной, скучной жизнью.
Думать о Джордже было очень приятно. Она теперь понимала, что из всех друзей, которые клялись ей в верности, уверяя, что готовы отдать за нее жизнь – среди них, кстати, был и король, – Джордж был единственным, кому она могла доверять. Да, среди этих друзей был ее отец, ее дядя Норфолк, король, который должен был стать ее мужем, но когда ей становилось страшно по-настоящему, она понимала, что может положиться только на брата.
– Слава Богу, что у меня есть Джордж! – сказала она себе, и ее печальные мысли рассеялись.
Король стоял в зале, поджидая ее. Выглядел он великолепно в своих одеждах цвета ржавчины, сверкавших драгоценными камнями. Лицо раскраснелось – он только что вернулся с охоты. Генрих был очень высок. Лицо стало еще красней, когда он увидел Анну.
– Как давно я не целовал тебя! – воскликнул он.
– Несколько часов назад, – ответила она ему.
– Несравненная Анна!
Сегодня он докажет ей свою страстную любовь – это нужно сделать, потому что в последнее время она жаловалась на неуважение, проявляемое к ней со стороны королевы и принцессы.
Он говорил ей:
– Клянусь Богом, я сломлю их упрямство. Они будут преклонять перед тобой колено, душа моя, или я накажу их.
Принцессу нужно разлучить с матерью. Они должны жить отдельно. И отдалить от двора. Прошлой ночью он говорил, что устал от обеих. Устал от королевы, от ее упрямства и лицемерия. Она продолжала лгать и отказывалась уйти в монастырь. Он устал от своей дочери, восставшей против него, отказывавшейся вести себя прилично. Ведь она незаконнорожденная, хотя и королевского происхождения, а король так хорошо к ней относится.
– Уверяю тебя, Анна, – говорил он, целуя ее волосы, – я так устал от этих двух женщин.
– Я тоже, – ответила она ему. А сама подумала: они были бы счастливы, если бы я горела на костре в аду. И я не могу их винить за это. Я принесла им столько горя. Но я не могу выносить того, что они считают себя праведницами и показывают это. Они сгорают желанием отомстить мне и считают, что справедливость на их стороне. Они молят Бога, чтобы он принес мне мучения. Я понимаю месть, полную злобы и греха. Но делать вид, будто ты добрый человек и желать мести – никогда! Никогда не соглашусь с этим! Я буду с ними бороться, я не сделаю ничего, чтобы облегчить их участь – пальцем не пошевелю. Я грешница, они тоже. И грех нельзя оправдать постоянными молитвами.
Она думала так, но ничего не говорила своему любовнику. Ведь он тоже пользовался своей набожностью, чтобы оправдать себя и свои грехи. И когда он исповедовался перед Богом за то, что делал этой ночью и все другие ночи, он уверял Бога, что делал это для Англии, потому что хочет иметь сына. Его маленькие глазки были полны желания, руки горели огнем – он постоянно хотел обладать ею. И все это он объяснял тем, что заботится об Англии и хочет дать ей сына!
Поэтому нет ничего удивительного, что, проснувшись утром, она смотрела на его крупное тело, лежавшее рядом с ней, слышала его дыхание, видела руку, лежавшую на ней, его довольную улыбку, вызванную воспоминаниями об утехах, его губы, шептавшие ее имя, она думала о красивом лице своего брата и шептала: «О, Джордж, увези меня отсюда домой! Увези меня в Бликлин, но не в Хивер, где я снова увижу сад и розы и буду думать о нем. Увези меня в Бликлин, где мы жили вместе, когда были детьми… Где я не мечтала о том, чтобы стать королевой Англии…»
Но возврата в прошлое не было. Она должна была идти вперед, только вперед. Я хочу идти вперед, хочу! Что такое любовь? Она эфемерна. Ее нельзя удержать. Она проходит, и ничего не остается. Но королева всегда останется королевой. Ее сыновья будут королями. Я хочу быть королевой! Конечно, хочу! И только в минуты ужасной депрессии я боюсь этого.
Но в ту ночь она не боялась, когда он, не обращая внимания на присутствовавших в зале леди и джентльменов, крепко прижал ее к себе, показывая этим, что не может дождаться, когда они наконец останутся одни.
Он хотел доказать ей, как горячо ее любит, как желает, чтобы все эти люди уважали и воздавали должное этой прекраснейшей из девушек, которая ему нравилась и будет нравиться всегда и которая благодаря злой судьбе в виде слабого Папы, упрямой Катарины и пары хищных кардиналов все еще не может стать королевой.
Он отдал ей предпочтение, поставив выше двух других благородных леди, герцогини Норфолкской и своей собственной сестры.
Обе эти леди были недовольны. Анна знала это. И вдруг она забыла о всякой осторожности. Ну и пусть! В чем дело? Король любит ее, а потому враги не могут действовать против нее открыто.
Сестра короля? Она стареет, она больше не похожа на ту веселую девчонку, которая сводила с ума бедного Людовика и не знала, кого выбрать – короля Франции или великолепного Брэндона. Остались только прежние амбиции. И в чем они теперь заключались? Они сосредоточились на судьбе ее дочери. Мария Саффолк хочет, чтобы дочь ее взошла на престол. А тут вдруг появляется Анна Болейн, молодая, полная жизненных сил, ждущая только развода, чтобы родить королю сыновей и тем самым увеличить расстояние, отделявшее ее дочь от трона Англии.
А герцогиня Норфолкская? Она ревновала, так же, как и ее муж, она не могла простить Анне того, что король выбрал ее, а не Марию Ховард, ее дочь. И она возмущалась дружбой между Анной и старой вдовствующей герцогиней Норфолкской.
Ну и пусть! Мне нечего бояться!
Бояться ей действительно было тогда нечего, потому что король смотрел на нее влюбленными глазами, не мог дня прожить без нее. Ей стоило только пригрозить, что она оставит его, и обе эти высокомерные леди будут изгнаны со двора…
Она вела себя смело и вызывающе, она бросала свой вызов прямо в лицо тем, кто ее не любил. Она – леди Анна Рочфорд, любимица короля, центр всех веселых празднеств, вела себя так, как будто уже была королевой.
Она видела, что при французском дворе бедная маленькая королева Клавдия относилась к графине Шатобриан и герцогине Д'Эсте как к принцессам. Вот и эти высокомерные герцогини из Норфолка и Саффолка должны встречать ее, как принцессу. Да, именно так! И Катарина Арагонская и ее дочь Мария тоже!
Конечно, была огромная разница между французскими леди и Анной Рочфорд. Те были просто любовницами французского короля, а леди Анна Рочфорд – будущая королева Англии!


Вдовствующая герцогиня Норфолкская спокойно дремала в своем кресле. Нога ее автоматически постукивала в такт музыке, но она не видела парочку, сидевшую у спинета. Она думала о жизни при дворе и о страсти короля к этой великолепнейшей леди, ее дорогой внучке. Да! Этот интриган Томас Болейн получил наконец свой графский титул и все остальные почести. Уверена, теперь он доволен. Ведь деньги для него – это все. Его дочь теперь – леди Анна Рочфорд, вот так, а брат ее Джордж в прекрасных отношениях с королем, чего нельзя сказать о его отношениях с женой, этой лицемеркой. Бедный Джордж! Жаль, что ему нельзя развестись с ней. Почему бы не найти принцессу, которую твой брат мог бы взять в жены, как ты думаешь, Анна? Конечно, ты – королева. Но принцесса прекрасно бы подошла твоему брату… Эти двое, Анна и Джордж, всегда будут вместе, что бы ни случилось. Хоть бы она послала за мной! Думаю, она сделала бы это, если бы знала, как мне хочется уехать отсюда. А что если послать гонца… Жизнь при дворе! Маскарады! Правда, я несколько стара для таких развлечений. Как было бы хорошо, если бы она приехала повидаться со мной в Ламберт. Посидели бы с ней в саду, она рассказала бы мне о короле… Моя внучка – королева Англии!
И герцогиня уснула, а Генри Мэнокс, как бы почувствовав это, обернулся и посмотрел на нее через плечо.
– Вот так, – сказала Катерина. – Теперь лучше?
Он подвинулся к ней поближе.
– Великолепно!
Щеки девушки зарделись от удовольствия, и он заметил, как нежна ее кожа, какие у нее длинные и светлые ресницы, как прекрасны темно-рыжие волосы, ниспадающие на лоб. Его привлекала ее молодость. Он еще никогда не занимался любовью с такой молоденькой девочкой. А она, несмотря на свою молодость, была уже вполне зрелой женщиной.
– Я многих учил музыке, – прошептал он, – но никогда еще не получал от этого такого удовольствия!
Герцогиня тихонько похрапывала.
Катерина засмеялась. Генри тоже засмеялся, нагнулся к ней и поцеловал ее в кончик носа. Катерина почувствовала, что это ее возбуждает, главным образом потому, что происходит в присутствии герцогини. Мэнокс красив, считала она. У него такие черные и смелые глаза. Приятно, что ею восхищается человек, намного ее старше. Приятно, что он считает ее очаровательной, особенно после критики со стороны бабушки.
– Я рада, что вы считаете меня хорошей ученицей.
– Вы прекрасная ученица, и я тоже рад, что могу вас учить музыке.
– Ее милость, моя бабушка, считает, что я дурочка.
– Значит, это ее милость, ваша бабушка, дурочка!
Катерина пожала плечами и засмеялась.
– Выходит, сэр, вы не считаете меня глупой?
– Конечно, нет. Вы еще очень молоды и вам следует многому поучиться.
Герцогиня вдруг проснулась, и Катерина стала снова играть.
– Ты стала играть лучше, – заметила герцогиня. – Верно, Мэнокс?
– Да, ваша милость, значительно лучше.
– Ты считаешь, что твоя ученица делает успехи?
– Огромные успехи, мадам!
– Я тоже так думаю. А теперь, Катерина, можешь идти. А ты, Мэнокс, останься. Мне нужно с тобой поговорить.
Катерина ушла, а он остался, чтобы побеседовать с герцогиней. Они говорили о музыке, поскольку им больше не о чем было говорить. Но герцогине было все равно, о чем с ней беседуют молодые люди, лишь бы они что-то говорили и развлекали ее. Ей нравилась их молодость, их льстивые слова. И пока Мэнокс разговаривал с ней, она вспоминала о своей юности, потом представляла себе, что происходит сейчас при дворе, где царит ее самая очаровательная внучка.
– Думаю, нужно ехать в Ламберт, – вдруг сказала она и отпустила Мэнокса.
Катерина же отправилась в комнату, где жила. Там она увидела Изабел.
– Как прошел урок? – спросила ее Изабел.
– Очень хорошо!
– Ты любишь музыку и получаешь от нее огромное удовольствие. Ты выглядишь сейчас так, как будто бы встречалась со своим возлюбленным, а не разучивала музыкальную пьесу!
Они постоянно болтали о любви и возлюбленных. Катерина считала это в порядке вещей. Иметь возлюбленного – это не только естественно, это великолепно! Возлюбленный – неотъемлемая часть взросления, а Катерине очень хотелось поскорее стать взрослой.
Она все еще мечтала о Томасе Калпеппере, но с трудом могла теперь вспомнить, как он выглядит. Она мечтала о том, как он приедет из Хоршэма и скажет ей, что она должна с ним бежать. На его лицо, которое она со временем забывала, наплывало лицо Генри Мэнокса. Она с нетерпением ждала уроков музыки, и самым прекрасным моментом для нее было то время, когда она приходила в покои бабушки и встречалась там с Генри. Она всегда боялась, что он не придет или что бабушка найдет ей нового учителя. Она с нетерпением ждала, когда герцогиня захрапит, а они с Мэноксом начнут хихикать и смотреть друг другу в глаза.
Она играла, а он сидел совсем рядом, и его длинные пальцы музыканта касались ее колена, тихонько постукивая, помогая ей держать ритм. Герцогиня кивала, качала головой, засыпала, а потом вдруг просыпалась, удивленно озиралась вокруг, принимала вызывающую позу, как бы утверждая, что она вовсе не спала.
В один прекрасный день, по истечении нескольких недель занятий, когда весеннее солнце ярко светило в окно, а птицы пели на деревьях в саду, Мэнокс шепнул ей:
– Катерина, я все время думаю о тебе.
– Значит, я очень хорошая ученица?
– Я думаю не о музыке, Катерина, я думаю о тебе! Понимаешь?
– Не понимаю, почему вы все время должны обо мне думать?
– Потому что ты такая милая.
– Я? – удивилась Катерина.
– И ты не такая уж маленькая девочка, какой кажешься.
– Я не маленькая, – сказала Катерина. – Иногда мне кажется, что я совсем взрослая.
Он дотронулся своей изящной рукой до ее груди.
– Да, Катерина, я тоже так считаю. Очень приятно быть взрослой, Катерина. Когда становишься женщиной, ты удивляешься, что могла так долго оставаться ребенком и терпеть это.
– Да, я верю вам. В детстве я была несчастлива. Мама моя умерла, я поехала жить в Холлингбурне, но только стала привыкать к новому месту, только мне начало там нравиться, как меня забрали оттуда.
– Не грусти, маленькая Катерина. Скажи, что тебе не грустно.
– Теперь уже нет.
Он поцеловал ее в щеку.
– Я хотел бы поцеловать тебя в губы, – сказал он ей. Когда он поцеловал ее, она удивилась. Его поцелуй так не похож на поцелуй Томаса. Катерина поцеловала его в ответ.
– Я еще никогда не испытывал такого счастья, – прошептал Генри.
Они были столь поглощены друг другом, что забыли о герцогине, о ее храпе и тяжелом дыхании. Герцогиня вдруг проснулась и, не услышав музыки, взглянула в их сторону.
– Все болтаете! – воскликнула она. – Это урок болтовни или музыки?
Катерина начала играть. Она все время ошибалась. Герцогиня зевнула и стала постукивать ногой в такт музыки. Через пять минут она снова спала.
– Ты думаешь, она видела, как мы целовались? – спросила Катерина.
– Вряд ли, – ответил Мэнокс. Он был уверен, что герцогиня ничего не заметила. В противном случае она немедленно запретила бы ему давать уроки музыки своей внучке и даже могла бы выгнать его из дома, а Катерину бы хорошенько побила.
Катерина вся дрожала.
– Я так испугалась, что она увидела, и отныне запретит нам заниматься.
– Значит, для тебя наши занятия так много значат?
Катерина посмотрела ему в глаза.
– Да, очень, – сказала она. Она была еще совсем ребенком по своему разуму, но тело ее уже созрело и жаждало любви. По природе она была не слишком умной, но достаточно хорошо развитой физически, что и преобладало в ее натуре. Ей нравились мужчины, нравилось находиться с ними рядом, нравилось целоваться. Ей был симпатичен Мэнокс, и она рассказывала ему о своих чувствах. А он, не отличаясь щепетильностью, считал создавшееся положение очень интересным и занимательным и пользовался этим вовсю.
Ему нравилось держать ее в своих объятиях и целовать в губы в то время, как герцогиня похрапывала, находясь в одной комнате с ними. А Катерина поворачивала к нему свое лицо в ожидании поцелуя, как цветок поворачивается к солнцу.
Герцогиня спала, когда кто-то тихонько постучал в дверь. Вошла Изабел. Урок затянулся, и она, которой очень хотелось увидеть, как он проходит, воспользовалась этим предлогом, чтобы посетить покои герцогини. Изабел остановилась на пороге, пораженная представшей ей сценой. Герцогиня спала, тихонько похрапывая. Лицо юноши побледнело, глаза его горели. Волосы Катерины были растрепаны, глаза широко раскрыты, на подбородке красное пятно. Он поцеловал ее в подбородок, мерзавец! – подумала Изабел.
Герцогиня внезапно проснулась.
– Заходи! Заходи! – крикнула она Изабел, увидев ее на пороге. Изабел подошла к герцогине и стала с ней разговаривать. Катерина поднялась на ноги. Мэнокс последовал ее примеру.
– Ты можешь идти, – сказала герцогиня Катерине. – А ты, Мэнокс, подожди: мне нужно с тобой поговорить.
Катерина поспешила уйти. Ей хотелось остаться одной, чтобы вновь в мыслях пережить то, что между ними было, вспомнить, что он говорил ей, как выглядел. И мечтать о следующей встрече.
Герцогиня отпустила Изабел. Изабел вышла из комнаты, но не ушла, а осталась дожидаться Мэнокса.
Увидев Изабел, Мэнокс низко поклонился ей и широко улыбнулся, полагая, что произвел на нее хорошее впечатление, потому что его очарование и репутация, как он считал, действуют неотразимо на многих леди, живущих в этом доме. Он смотрел, улыбаясь, на бледное лицо Изабел и сравнивал его с кругленькой розовой мордашкой Катерины. Катерина ему очень нравилась, она возбуждала его больше, чем кто-либо. Эта его любовная история с маленькой девочкой была чем-то новым, и хотя она требовала осторожной и обдуманной тактики и терпения, ему казалось это очень забавным.
Изабел сказала:
– Я никогда не видела вас у нас на вечеринках.
Он улыбнулся ей и ответил, что слышал о вечерах, устраиваемых девушками, но, к сожалению, не имел чести на них присутствовать.
– Вы должны побывать у нас, – сказала ему Изабел. – Я сообщу вам когда. Но вы ведь знаете, что это тайна!
– Не беспокойтесь. Я ничего не расскажу ее милости.
– Наши вечеринки безобидны, – поспешила добавить Изабел.
– Не сомневаюсь в этом.
– Мы немного забавляемся, вкусно едим. В этом нет ничего плохого. Просто развлекаемся, веселимся.
– Да, я слышал.
– Я сообщу вам, когда приходить.
– Вы добрейшая из всех леди, которых я знал.
Он вежливо поклонился и пошел своей дорогой, думая о Катерине.


Анна гуляла в саду в Хэмптон-Корте с Генрихом. Генрих был возбужден. Голова его была полна различных планов, потому что кардинальский дворец принадлежал теперь ему. Он спросил как-то кардинала, каким образом его подданный мог приобрести такой дворец. Кардинал, будучи умным человеком, что помогло ему в свое время сделать столь головокружительную карьеру, и понимая, что звезда его закатывается, решил, что если он сделает королю подарок, то сможет в какой-то мере снискать его расположение. Поэтому он ответил ему, что подданный построил этот дворец только для того, чтобы показать своему королю, какой прекрасный подарок этот подданный может ему сделать.
Генрих был восхищен его ответом. Он даже хотел обнять своего старого друга, глаза его блеснули. Генрих унаследовал от своего отца стремление все захватить себе, и мысль о новом приобретении его безмерно радовала. Он с удовольствием облизнул губы в предвкушении лакомого кусочка.
– Дорогая, – сказал он Анне, – мы должны поехать в Хэмптон-Корт. Там нужно будет многое переделать. И ты должна будешь мне помочь в этом. Мы превратим его в великолепный дворец.
Они отправились вверх по реке на королевской барже. Никаких церемоний по этому случаю не было. Возможно, король не хотел устраивать большого шума, так как чувствовал себя несколько неудобно, приняв такой дорогой подарок от своего старого друга. Всю дорогу они с Анной шутили по поводу того, что подданному не пристало жить в таком прекрасном дворце.
– Он думает, что он второй король или станет им, – говорила Анна. – Ты слишком потакал ему.
– Да, счастье мое, я всегда бываю слишком снисходителен к тем, кого люблю.
Она подняла свои прекрасные брови и насмешливо на него взглянула.
– Ты имеешь в виду меня?
Он ударил себя по ноге ладонью – так он всегда делал – и захохотал. Она забавляла его своими замечаниями. С ней он становился сентиментальным. Он уже давно любил ее, но она ему не надоела. Было приятно ее любить. Он чувствовал, что жертвует для нее собой. Она будет иметь великолепные апартаменты, думал Генрих. Он сам все распланирует! И рассказал ей, что хочет сделать.
– Дворец для моей королевы будет переоборудован в первую очередь. Мы повесим золотые занавеси, любовь моя. Я сам придумаю, как оформить стены.
Он думал о замысловатом рисунке, в центре которого должны быть перевитые лентой две буквы – Г и А. Он поделился с ней своим замыслом, голос его был нежен, полон любви.
– Представляешь себе, любовь моя, перевиты, как наши жизни с тех пор, как я тебя увидел! Я хочу, чтобы все знали, что нас ничто не может разлучить!
Они подъехали к замку и вышли на берег. Сад был прекрасен. Но это был сад кардинала, а не короля, заметил Генрих.
– Не знаю, почему мне так нравятся сады, – сказал Генрих.
А она подумала, как странно, что он напоминает ей о своей верности именно здесь, в имении, силой отнятом у кардинала, которому он за многое должен был быть благодарен. Но это так похоже на Генриха! Здесь, в этом столь любимом Уолси месте, он должен был убедить себя, что он ей верный друг, несмотря на то, что совершил предательство по отношению к хозяину Хэмптон-Корта.
– Красные и белые розы, – говорил король, дотрагиваясь до щеки Анны. – Пусть здесь будет, как в саду твоего отца в Хивере. Мы выроем здесь пруд, и ты будешь сидеть на берегу и беседовать со мной, любуясь своим отражением в воде. Теперь ты будешь немного добрее ко мне, чем тогда, верно?
– Возможно, – с улыбкой ответила она.
Он был захвачен своими планами. Говорил о клумбах, на которых будут расти розы, белые и красные, символизируя союз домов Йорка и Ланкастера. Это будет напоминать всем, кто будет посещать этот дворец, что Тюдоры выступают за мир. Клумбы будут окружены деревянной оградой, выкрашенной в его цвета – белый и зеленый. Он поставит столбы, украшенные геральдикой. Здесь все будет напоминать людям, включая его самого, что он верный человек и что если он полюбил, то полюбил навсегда. Г и А! Эти инициалы должны быть повсюду, где только можно.
– Пойдем в дом, дорогая. Я выберу для тебя покои. Это должны быть лучшие комнаты в доме. И мы их украсим так, как никогда никто не украшал.
Они прошли через большой холл и поднялись по лестнице. Анна свернула направо, спустилась на несколько ступенек вниз и оказалась в комнатах, обшитых деревом, которые были покоями Уолси. Генрих не пожелал входить туда, но, увидев их великолепное оформление, мебель, дорогие занавеси, прекрасную посуду, обитые красным плюшем диваны у окон, лепные потолки, выкрашенные золотой краской, не смог устоять. Он много раз видел все это великолепие, но тогда этот дворец принадлежал Уолси, а теперь он его.
Анна показала на дамасские ковры, лежавшие на полу, и напомнила королю о слухах о том, каким образом они достались Уолси. Теперь он собирался защищать своего бывшего фаворита. И он пересказал Анне историю о взятке, полученной в Валенсии. Губы его при этом скривились, хотя раньше он не придавал слухам значения.
Они прошли через великолепно обставленные спальни, восхищаясь атласными покрывалами, бархатными, атласными и парчовыми подушками.
– Дорогая моя, – сказал Генрих, – думаю, твои покои должны располагаться здесь, потому что это лучшее место в Хэмптон-Корте. Комнаты, конечно, должны быть расширены. Я заменю потолки. Здесь все будет великолепно. И это нужно сделать как можно скорее.
– На это придется потратить несколько лет, – заметила Анна. – К тому времени, возможно, ты получишь развод, если, конечно, ты его когда-нибудь получишь!
– Дорогая моя, – он обнял ее за плечи. – Мы долго ждали, и терпение наше лопается, но теперь ждать осталось недолго. У Крэнмера есть идеи. Да и этот простолюдин, Кромвель, тоже не дурак! Действительно, на переоборудование дворца понадобится год или два. Но не волнуйся, задолго до того, как мы закончим эти работы, ты станешь королевой Англии!
Они немного посидели у окна, так как день был теплым. Он с энтузиазмом рассказывал о том, что собирается сделать. Она не слишком внимательно его слушала. Хэмптон-Корт навеял ей воспоминания о лунной ночи, когда они с Перси вот так же сидели у окна и говорили о будущем счастье!
И она спрашивала себя, будет ли она когда-нибудь жить в этих комнатах, которые король собирается для нее перестроить? Ведь Уолси тоже когда-то строил свои планы в этом доме.
– Представляешь, дорогая, наши перевитые лентой инициалы! – говорил король. – Дорогая, ты дрожишь. Пойдем отсюда.


В своем доме в Вестминстере Уолси ждал прибытия Норфолка и Саффолка. Дни его были сочтены, и Уолси знал это. Это был конец его славы, его ждет безвестность, и то, если повезет. Ведь история доказала, что если великие люди теряют благосклонность их повелителя, они вслед за этим теряют и голову. Те, кто жил в славе, должны умирать насильственной смертью. Так часто случалось. А Уолси был болен душой и телом. Он чувствовал боль в районе солнечного сплетения и в горле. Это было предвестником того, что называли разрывом сердца. Но самым неприятным моментом его жизни стал тот момент, когда он прибыл вместе с Компеджио в Грэфтон, и оказалось, что при дворе ему не приготовили места для отдыха. Для его коллег кардиналов были приготовлены покои в соответствии с их положением, но для Уолси, бывшего любимца короля, не предоставили даже кровати, где он смог бы дать отдохнуть своему больному телу. И тогда он понял, что король его не любит. И если бы не молодой Генри Норрис, он не знал бы, что ему делать. Он уже и без того пережил множество унижений, способных разбить сердце гордого человека. Норрис, конюх, красивый юноша с добрыми глазами, предложил уставшему с дороги старому человеку свою комнату. И это несколько обрадовало кардинала. На следующий день, когда Уолси вместе с Компеджио были приняты королем, Его Величество не смягчился. Его маленькие глазки зло смотрели на кардинала, а губы были поджаты. Однако чувствовалось, что Генрих был не в своей тарелке. Он никогда не стал бы ненавидеть старого друга, встретившись с ним лицом к лицу. Слишком много воспоминаний их связывало. Слишком много планов они задумывали вместе, и планы эти увенчались успехом. Старику было больно смотреть на эти безразличные, следящие за каждым его движением глаза придворных. И Уолси заметил, как они расстроились, когда Генрих по-дружески положил ему руку на плечо. Черные глаза леди Анны зло блеснули – она считала, что возвращение влияния Уолси на короля означает то, что приходит конец ее влиянию. Ее красивое лицо приобрело жесткое выражение, хотя она продолжала любезно улыбаться кардиналу. И Уолси, отвечая на ее улыбку улыбкой, почувствовал, как снова сжалось его сердце. Враг был силен, и у него не оставалось никакой надежды!
Придворные, обслуживавшие Анну и короля во время обеда, сообщили кардиналу, что Анна была возмущена тем, что король проявил знаки симпатии по отношению к кардиналу. Будучи смелой и уверенной в своем влиянии на короля, Анна без колебаний осудила его поведение.
– Зря ты забываешь, в какое опасное положение ставит тебя кардинал перед твоим народом.
– Я не понимаю тебя, – удивился король.
И тогда она напомнила ему о займе, который сделал кардинал якобы для нужд короля. Рассмеялась и добавила:
– Если бы такое сделал лорд Норфолк, лорд Саффолк, мой отец или кто-нибудь другой из твоего окружения, им бы не сносить головы!
На что король ей ответил:
– Вижу, ты не любишь кардинала.
– А за что мне его любить? – возразила ему Анна. – Я не люблю его, как и все остальные подданные, любящие вашу милость. И если вы вспомните его поступки, вы поймете – почему!
За столом о нем больше ничего не было сказано, но Уолси понимал, что королю было очень приятно услышать, что его любовница не любит кардинала за то, что тот плохо себя вел по отношению к нему, Генриху. Она была очень опасным противником. Уолси больше не удалось встретиться с королем, так как на следующее утро леди Анна каталась с Генрихом верхом и сделала так, что они вернулись с прогулки тогда, когда кардиналы уже уехали. Что говорила эта женщина его властелину днем и ночью, какой грязью обливала его, Уолси? Но кардинал знал, что винить за это он должен только себя – это он делал ошибочные шаги. Он был слишком умен, чтобы не понимать, что, будь он на месте леди Анны, он действовал бы точно так же. Подняться вверх ему помогли интриги. Потому сейчас он легко смог поставить себя на ее место. Он даже испытывал по отношению к ней жалость, потому что ее путь был еще более опасным, чем его. Те, чье благополучие зависит от благосклонности короля, да еще такого короля, как Генрих, должны обдумывать каждый свой шаг, если хотят выжить. Ему не удалось добиться развода. Думая о своих действиях в этом направлении, он понимал, что так и должно было случиться, потому что он кардинал и должен был быть верен Папе, а король пытался разорвать цепи, связывавшие его с Ватиканом. Кардинал был хитрецом и большим дипломатом, но его миссия провалилась. Анна же была высокомерна, требовательна и импульсивна. Какая судьба ей уготовлена? По отношению к ней он вел себя глупо, к тому же ему не хватило воображения. Люди не винят себя, когда порождает врагов их величие, они обвиняют себя, если враги рождаются в результате их глупости. Возможно, ему было бы легче переносить унижения, зная, что он сам в них виноват.
Его капельдинер, Кавендиш, вошел, чтобы сообщить, что герцоги Норфолк и Саффолк прибыли. Кардинал принял их с почестями. Глаза Норфолка были холодны, как лед, глаза Саффолка горели злобой и ненавистью. Оба казались счастливыми, что власти кардинала приходит конец.
– Король просил, – сказал Саффолк, – чтобы вы передали большую печать нам, а сами переехали в Эшер.
В Эшер! В дом, расположенный недалеко от Хэмптон-Корта, который подарило ему Винчестерское епископство. Уолси собрал все свое мужество и спросил:
– Кто отдал этот приказ?
Они ответили, что действуют по поручению короля, который дал им его устно.
– Этого недостаточно, – сказал Уолси, – потому что печать доверена мне королем лично, и я могу пользоваться ею в течение всей моей жизни. Вы должны привезти мне письменный приказ короля.
Герцоги были возмущены словами Уолси, но, не имея в руках письменного приказа короля, вынуждены были вернуться ни с чем.
Уолси понимал, что всего лишь отсрочил свое падение. Большая печать, символ его величия, оставалась в его руках ненадолго, возможно, всего на день. Завтра утром герцоги вернутся и привезут письменный приказ короля, и кардиналу ничего больше не останется делать, как вернуть печать.
Бывший канцлер был полон дурных предчувствий и поручил своим придворным сделать инвентаризацию всех ценностей, находящихся в доме. Эти богатства он передаст королю – если король не был тронут его любовью и привязанностью, его, может быть, тронет щедрость. Уолси часто замечал, что маленькие глазки короля завистливо поблескивали, когда он видел все эти ценности. Если человек тонет, думал Уолси, он сбрасывает с себя все богатые одежды, мешающие выплыть. Что такое богатство по сравнению с жизнью!
Он велел подготовить лодку, на которой должен был доплыть до того места, где его будут ждать лошади с коляской. Спустившись к реке, увидел, что на ней полно лодок. Новости распространяются быстро. И многие люди хотели получить удовольствие, присутствуя на спектакле падения некогда великого человека. Он видел, как они ухмылялись, веселились, слышал их разочарованные замечания по поводу того, что его не заключили в подвалы Тауэра.
Проезжая в коляске по городу Патни, он увидел Норриса, который направлялся к нему. У Уолси отлегло от сердца – он считал Норриса своим другом. Он оказался прав. Король расстроился, когда герцоги рассказали ему об истории с печатью. Король вспомнил, что любил Уолси, не мог забыть его бледного больного лица. Этот человек был его другом и советником. И хотя он знал, что делает с Уолси, ему хотелось убедить свою совесть в том, что это не он преследует своего старого друга, а другие люди. И чтобы успокоить свою совесть, он послал Норриса в Патни с золотым кольцом, которое Уолси должен был узнать по драгоценному камню – это кольцо они считали талисманом. Норрис сказал кардиналу, что тот не должен расстраиваться, потому что король любит и ценит его по-прежнему.
Уолси повеселел, к нему вернулась сила, а с ней и старые бойцовые качества. Он не потерпел поражения. Он обнял Норриса, чувствуя к этому юноше большую привязанность, снял с шеи золотую цепь с маленьким крестиком и передал ее Норрису.
– Хочу этим скромным подарком отблагодарить тебя за все, – сказал Уолси.
Юноша был очень тронут.
Потом кардинал обратил свой взор к своей свите. Он увидел среди них человека, который был очень к нему близок и нравился ему, потому что был умен и с чувством юмора. Он часто успокаивал и веселил его в трудные минуты жизни.
– Возьми моего шута, Норрис, – сказал Уолси, – и отвези его королю. Я уверен, он будет очень рад моему подарку… Шут! Подойди сюда!
Человек подошел. Глаза его были полны страха и любви к своему хозяину. Видя это, кардинал нагнулся и сказал почти ласково:
– Ты будешь служить при дворе, шут.
Шут встал на колени и заплакал. Уолси был глубоко тронут любовью своего слуги, так как стать шутом короля было куда выгодней и почетней, чем служить человеку, находящемуся в немилости.
– Ты действительно дурак! – воскликнул кардинал. – Разве ты не понимаешь, что я делаю тебе милость?
Лицо шута утратило глупое выражение, глаза были полны слез.
– Я не оставлю вас, повелитель.
– Разве ты не слышал, что я подарил тебя Его Величеству?
– Я не буду служить Его Величеству, милорд. У меня только один хозяин.
Со слезами на глазах кардинал позвал шестерых охранников, чтобы те увели шута. Шут сопротивлялся. Он был расстроен и возмущен.
Уолси поехал дальше. Прибыв в заброшенный дом, он увидел, что там даже нет ни кроватей, ни посуды. Тем не менее он чувствовал себя неплохо, зная, что в этом мире есть человек, его шут, который любит его, несмотря на то, что он впал в немилость и может пасть еще ниже.
Леди Анна Рочфорд сидела в своей комнате и рассматривала книгу. Она нашла ее в своих покоях и, даже не открывая, поняла, что кто-то принес ее туда специально. Рассматривая книгу, она пришла в бешенство, лицо ее покраснело. Она долго сидела над раскрытой книгой, задаваясь вопросом, кто мог принести ее сюда и кто из слуг мог ее видеть.
Это была книга предсказаний. В стране было много людей, веривших в предсказания. И ей стало обидно, что она была одной из героинь этой книги.
Анна позвала свою прислужницу, Анну Савиль.
– Нэн! Подойди ко мне! Быстро!
Анна Савиль подошла к ней и, заметив у нее на коленях книгу, побледнела.
– Ты видела эту книгу?
– Мне нужно было бы убрать ее прежде, чем миледи ее увидит.
Анна рассмеялась.
– Ты не должна была этого делать. Я так смеялась, рассматривая ее. Она доставила мне большое удовольствие.
И она принялась листать книгу. Пальцы ее уже не дрожали.
– Посмотри, Нэн! Это я… А это король. А вот Катарина. Я думаю, что это так и есть, поскольку здесь нарисованы наши инициалы. Нэн, скажи мне, ведь я вовсе не такая, как здесь нарисована? Смотри, Нэн, не отворачивайся. Вот здесь я нарисована с отрубленной головой!
Анна Савиль задрожала.
– Если бы я верила в эти предсказания, я не осталась бы с ним ни на минуту, даже если бы он был императором, – сказала Анна и решительно щелкнула пальцами. – Я твердо решила, что он будет моим, Нэн.
Анна Савиль не могла оторвать взгляд от обезглавленной фигуры, нарисованной в книге.
– Это все глупости, чепуха. Я решила, что стану королевой, Анна! – А потом добавила: – Что бы со мной ни случилось!
– Вы очень отважная, миледи!
– Нэн! Нэн! Ну какая же ты дурочка! Верить этой глупой книге!
Весь тот день Анна Савиль молчала, ходила задумчивой. А леди Анна Рочфорд, напротив, была очень веселой, хотя отнеслась к этой книге отнюдь не легкомысленно, как думали те, кто был с ней рядом, видя ее поведение. Она не хотела доставлять удовольствие своим врагам, не хотела, чтобы они думали, будто она расстроилась. Она теперь была совершенно уверена в том, что окружена врагами, которые всячески будут ей вредить, и этот незначительный случай с книгой – одно из доказательств. Это враг подложил ей книгу в надежде посеять страх в ее душе. Какая ужасная мысль! Отрубить ей голову!
Она нервничала, видела во сне картинки из книги. Она с подозрением смотрела на окружавших ее людей, стараясь понять, кто ее враг, а кто друг. Королева, принцесса, герцог и герцогиня Саффолкские, кардинал… – все это очень важные люди в Англии. Кто еще? Кто принес книгу в ее покои?
Ее окружение постоянно следило за ней, наблюдая за тем, что она делает, прислушиваясь к тому, что говорит. Она была очень испугана. Однажды ночью Анна проснулась в холодном поту. Ей приснилось, будто рядом с ней стоит Уолси с топором в руках, острое лезвие которого касается ее шеи. Король спал с ней рядом, и она разбудила его.
– Я видела ужасный сон…
– Сны – это чепуха, дорогая.
Но она не позволила ему уклониться от разговора. Она заставила его обнять ее и поклясться ей в вечной любви.
– Если ты разлюбишь меня, – сказала она ему, – я умру. Он стал ее успокаивать, нежно целуя.
– Я тоже не смогу жить без тебя.
– Тебе ничто не угрожает.
– И тебе ничто не угрожает, дорогая, раз я здесь и забочусь о тебе.
– Многим не нравится, что ты любишь меня. Они завидуют мне, хотят меня уничтожить.
И она рассказала ему о книге.
– Негодяй, напечатавший ее, будет повешен, дорогая. А голову его мы выставим на Лондонском мосту. Люди будут знать, что ждет тех, кто хочет напугать мою душечку.
– Ты только говоришь так. А на деле покровительствуешь тем, кто меня ненавидит.
– Я не покровительствую никому из тех, кто тебя ненавидит. И никогда не буду покровительствовать!
– Я знаю одного такого, кому ты покровительствуешь.
– О, дорогая, он старый, больной человек. И он не желает тебе ничего плохого.
– Не желает? – воскликнула она. – А разве он все время не боролся против нас? Разве не клеветал на нас во время своих бесед с Папой? Я знаю людей, которые могут подтвердить, что он вел себя именно так!
Она дрожала в его объятиях, так как чувствовала, что он не хочет затрагивать эту тему.
– Я боюсь за нас обоих, – говорила она. – Я не могу не бояться и за тебя тоже! Я много слышала о нем, о его злобе! А ведь я люблю тебя! Этот его венецианский доктор, который был у меня…
– Что? – воскликнул король.
– Больше я ничего не скажу. Ты так уважаешь его, что несмотря на то, что он меня ненавидит, ничего ему не сделаешь. Сейчас он в Йорке, ты говоришь. Ну и пусть живет там, пусть отдыхает! Ты изгнал его из Вестминстера, этого достаточно! Пусть он в Йорке продолжает интриговать, настраивать против меня людей! Ведь он для тебя важнее, чем я!
– Анна, Анна, ты не понимаешь, что говоришь. Кто может быть для меня важнее, чем ты?
– Твой бывший канцлер, милорд кардинал Уолси! – ответила она ему. Ее охватило лихорадочное волнение. Она говорила ему бессвязно о своей любви и преданности, и это его тронуло. Его нежность к ней вылилась в такую сильную страсть, какой он не испытывал никогда. Он хотел сделать для нее все, что она просила, чтобы доказать свою любовь, чтобы она всегда любила его так страстно, как в тот момент.
Он сказал:
– Любовь моя, речи твои безумны.
– Да, мои слова безумны! Только твой любимый друг кардинал говорит разумные вещи. Думаю, мне не стоит здесь оставаться. Я должна уехать. Я потеряла здесь то, что было для меня дороже всего – мою девственность, мою честь. Я покидаю тебя. Это наша последняя ночь, которую я провожу в твоих объятиях. Я вижу, что все потеряла, и ты не можешь меня любить.
Генрих всегда приходил в ужас, когда она говорила ему, что хочет его оставить. Прежде чем он подарил ей этот дом в Саффолке, она часто уезжала от него в Хивер. И он подумал, что не вынесет, если потеряет ее. Он готов был отдать ей Уолси, если такой ценой можно удержать ее возле себя.
– Неужели ты думаешь, Анна, что я позволю тебе бросить меня?
Она тихонько засмеялась.
– Ты можешь заставить меня остаться! Можешь заставить делить с тобой постель! – Она снова засмеялась. – Ты большой и сильный. А я слабая. Ты король, а я всего лишь бедная женщина, которая полюбила тебя и отдала тебе свою честь и девственность. Да, конечно, ты можешь заставить меня остаться. Но имей в виду, ты будешь обладать только моим телом, моя любовь к тебе, хотя из-за нее я все потеряла, угаснет.
– Не говори так. Я никогда раньше не знал такого счастья. Твоя девственность! Твоя честь! Ты говоришь глупости, любимая! Разве ты не моя королева?
– Ты уже много лет говоришь мне об этом. Я устала ждать. Ты окружил себя людьми, которые скорее мешают тебе, чем помогают, осуществить это. И одним из таких людей является кардинал. У меня есть доказательства этому.
– Какие доказательства? – спросил король.
– Разве я не говорила тебе о докторе? Он сказал мне, что Уолси написал Папе, прося его отлучить тебя от церкви, если ты не прогонишь меня и не вернешься к Катарине.
– Боже мой! А я этому не поверил!
Она обняла его одной рукой за шею, другой погладила по голове.
– Дорогой, встреться с доктором, поговори с ним сам…
– Я так и сделаю! – успокоил он ее.
После этого она заснула и спала довольно спокойно. Но утром ее страхи вернулись. Когда доктор подтвердил вероломное поведение Уолси, когда ее кузен Фрэнсис Брайан принес ей бумаги, доказывавшие, что Уолси связывался с Папой и просил его задержать развод, когда она принесла эти бумаги королю и увидела, как на висках у него надуваются вены от гнева, она все еще не могла успокоиться. Она знала, как мягок король по отношению к этому человеку, она вспомнила, что Генрих, когда кардинал лежал больной в Эшере, послал к нему Баттса, своего врача, которого посылал к ней в Хивер, что постоянно справлялся о здоровье кардинала, и когда Баттс сказал ему, что Уолси может умереть, если король не проявит к нему благосклонность, послал кардиналу свое кольцо с рубином. Тогда он унизил ее. Он попросил, чтобы она тоже послала ему что-нибудь в знак признательности и любви. Король любил этого человека и не хотел его гибели.
Но она не могла позволить, чтобы ее враг остался живым. И в этом ее поддерживали многие благородные подданные короля во главе с герцогами Норфолком и Саффолком, а они были очень решительными людьми. Джордж тоже беседовал с ней.
– Нам не будет жизни, пока Уолси жив, Анна, – говорил он ей. – Потому что он наш самый злейший враг!
А она полностью доверяла Джорджу. Еще Джордж говорил:
– Ты можешь это сделать, Анна. Ты можешь повлиять на короля, можешь заставить его. Знай, будь у Уолси власть, он бы без колебаний уничтожил тебя.
– Я это знаю, – ответила она и погрустнела. – Джордж, как было бы хорошо, если бы мы могли вернуться домой и спокойно там жить, никого не ненавидя!
– Я не хочу спокойно жить, сестрица, – сказал Джордж. – И ты тоже не хочешь. Подумай. Сможешь ли ты сейчас вернуться к прошлому?
Она подумала и решила, что не сможет. Брат прав.
– Ты должна стать королевой Англии, Анна. У тебя есть для этого все необходимые качества.
– Я это понимаю, но как бы мне хотелось, чтобы из моей жизни исчезла ненависть!
Но она продолжала ненавидеть. Это был бой между ней и Уолси, и она решила этот бой выиграть. Норфолк выжидал, Саффолк тоже. Они ждали удобного момента.
Против кардинала было выдвинуто новое обвинение. Он обвинялся в установлении и поддержании папской юрисдикции в Англии. Генрих должен был согласиться с уликами, успокоить Анну, удовлетворить своих министров. Уолси следовало арестовать в Йорке, где он жил последние месяцы.
– Граф Нортамберленд должен быть послан туда, чтобы арестовать его, – сказала Анна, лихорадочно блестя глазами.
Она прошла в свои покои, отпустила фрейлин, бросилась на кровать, и с ней случилась истерика. Она чувствовала себя не женщиной, которая стремилась занять трон Англии, а молоденькой девушкой, влюбленной в юношу, которого этот человек, кардинал, уничтожил.
Пусть теперь увидит! Пусть узнает! Он называл ее глупой девчонкой, говорил ее возлюбленному, что ее отец всего лишь рыцарь, что она недостойна его…
Теперь ее отец был графом, а она почти королева Англии!
Хитроумный кардинал! Как бы мне хотелось увидеть твое лицо, когда Перси приедет к тебе! Ты тогда поймешь, что не такой уж ты и умный, если пытался уничтожить Анну Болейн!


Кардинал сидел за обеденным столом в зале дворца Кейвуд. Его капельдинер вошел в комнату и сообщил:
– Мой лорд, ваша милость, во дворец прибыл граф Нортамберленд!
Уолси удивился.
– Этого не может быть! Если бы я имел честь принимать у себя такого достойного джентльмена, он предупредил бы меня о своем приезде заранее. Просите его войти.
Граф вошел в залу. Он сильно изменился с тех пор, как Уолси видел его в последний раз. Он с трудом узнал в нем хрупкого, красивого юношу, которому читал по поручению короля нотации за то, что он осмелился влюбиться в королевскую фаворитку.
Уолси сказал Нортамберленду:
– Мой лорд граф, вы должны были предупредить меня о вашем приезде, чтобы я мог встретить вас с подобающими почестями!
Нортамберленд молчал. Как вдруг сказал, что приехал не за почестями. Глаза его странно блестели на бледном лице. Уолси вспомнил разговоры о том, как он несчастлив, женившись на дочери Шрюсбери. Мужчина не должен допускать, чтобы женитьба столь сильно сказывалась на его состоянии. В жизни есть другие вещи, кроме любви. А Нортамберленд имеет многое. Разве он не полноправный хозяин своих великолепнейших владений? Если бы я был графом, подумал Уолси…
Ему нравился этот молодой человек. Он вспомнил, как хорошо он служил ему в юности. Послушный и очаровательный парень. Кардинал очень жалел, когда пришлось отослать его домой.
– Как приятно встретиться снова, – сказал кардинал, – вспомнить о прошлых временах.
– О прошлых временах, – повторил Нортамберленд голосом сомнамбулы.
– Я прекрасно вас помню. Вы были блестящим, пылким юношей.
А Перси, чувствуя, как сердце его наполняется злобой, наблюдал за этим сломленным стариком. Вот какими становятся могущественные мужи, когда падают с высот власти! Этот человек сделал с ним такое, чего он никогда не сможет ему простить. Он отнял у него Анну Болейн, которую он никак не может забыть, хотя живет шесть долгих лет с другой женщиной. И он не собирается прощать Уолси. Анна должна была бы принадлежать ему, а он ей. Они любили друг друга, они поклялись друг другу в верности, а он, этот человек, который сейчас осмеливается напоминать ему о прошлом, был причиной их несчастий, его несчастий. Теперь же, когда он стал старым и больным, когда честолюбивые мечты раздавили его, Уолси стал добрым и предался воспоминаниям. Но Перси тоже ничего не забыл!
– Я часто думал о вас, – сказал он кардиналу, и это была правда. Когда он ссорился с Марией, своей женой, которую ненавидел и которая ненавидела его, перед ним возникало лицо кардинала и его строгие слова звенели в его ушах. Он никогда не забудет своего унижения! Никогда! И именно потому, что часто упрекал себя за свою слабость, за то, что не встал на защиту своего счастья, уступил без борьбы. Он стоял перед кардиналом, дрожа от ненависти, потому что знал, что это Анна все придумала и что она надеется: теперь наконец он проявит мужество, которого у него не оказалось семь лет назад.
Нортамберленд взял Уолси за руку:
– Милорд, вы арестованы по обвинению в государственной измене!
Граф вежливо улыбался, но в его улыбке проглядывала злоба. Кардинал задрожал.
Мщение дает удовлетворение, думал граф. Тот, кто заставлял страдать других, должен страдать сам.
– Нам нужно выехать в Лондон как можно раньше, – сказал он кардиналу.
И они отправились в Лондон. Граф наслаждался местью. Он велел привязать ноги кардинала к стременам мула, показывая таким образом всему миру, что этот человек, бывший когда-то великим, теперь обыкновенный преступник.
Люди смотрели на кардинала, ехавшего на муле. В последние недели он вел в Йорке жизнь обычного священника. У ворот его дома бедным раздавалась милостыня. Стол его всегда был полон еды и вина, он кормил нищих и страждущих, которым раньше, живя в Хэмптон-Корте и в большом доме в Йорке, едва уделял внимание. Потому что Уолси, который раньше пытался побороть свой комплекс неполноценности, укрепить свои позиции в обществе, теперь думал о небесах и пытался добрыми делами снискать милость Божию. По дороге в Лейсестер он улыбался. Он был очень болен и сомневался, что доедет до Лондона живым. Он улыбался потому, что видел в себе человека, который очень высоко поднялся, а потом очень низко пал. Гордость была моим врагом, думал он. Гораздо более опасным, чем леди Анна Болейн.


Радость, охватившая сторонников Болейнов в связи со смертью кардинала, была просто бесстыдной. Еще год назад никто не мог предполагать, что этот самый известный человек в Англии падет так низко. Предполагали, что Уолси умер от простуды, но все прекрасно знали, что умер он от разбитого сердца, так как горе было такой же болезнью, как и все остальные. Потеряв все, что было ему дорого в жизни, кардинал понял, что жить незачем. Он и казематы Тауэра! Он, так горячо любивший своего властелина, обвинен в государственной измене!
Для Анны это был триумф. Люди хотели с ней общаться, льстили ей, поздравляли. Снискать благосклонность Анны значило снискать благосклонность короля. Она радовалась своей победе и устраивала празднества в связи с поражением своего врага. Она даже дошла до того, что считалось дурным тоном: ставила пьесы, где кардинал выставлялся в смешном виде.
Джордж тоже был счастлив победой над Уолси.
– Пока этот человек был жив, я боялся за тебя, Анна, – сказал он ей однажды. – Я слышал, что перед смертью он говорил, что если бы служил Богу так же верно, как служил королю, с ним не случилось бы на старости лет того, что случилось. Я бы сказал это иначе. Если бы он служил своему Богу так же хорошо, как служил себе, он уже давно оказался бы на эшафоте!
Люди слышали эти рассуждения, подхватывали и смеялись, считая их остроумными.
Король не бывал на этих праздниках, устраиваемых Болейнами. Отдав приказ об аресте Уолси, он хотел забыть об этом деле. Его мучили угрызения совести, но одновременно он был рад освободиться от этого человека. Уолси был очень богат. И кому должно достаться все это богатство, если не королю!
Генри молился: «О Боже! Ты же знаешь, как я любил этого человека. Я бы хотел его видеть. Я бы хотел, чтобы враги его не удалили его от меня. Ведь я посылал ему знаки своей привязанности, говорил, что не отдам его даже за двадцать тысяч фунтов».
Однако он не мог не думать о богатствах кардинала. Увы, не на все эти богатства он смог наложить лапу. Хэмптон-Корт был его, дом в Йорке тоже, так как он не вернул его кардиналу после того, как Анна переехала оттуда в Саффолк, где ей больше нравилось.
Но он плакал, вспоминая о старой дружбе, плакал об Уолси. Он мог жалеть о его смерти и одновременно подсчитывать, насколько богаче стал в результате нее.
Вскоре после этого случились два события, доставившие Анне массу неприятностей. Первым событием было письмо, которое графиня Нортамберлендская отправила своему отцу, графу Шрюсбери. Шрюсбери счел нужным показать это письмо герцогу Норфолкскому, который принес его своей племяннице Анне.
Анна прочла письмо. Значение этого письма не вызывало никаких сомнений. Мария Нортамберленд решила оставить своего мужа. Она писала отцу, что однажды во время одной из ссор ее муж сказал ей, что женат на ней не по-настоящему, так как тайно обручен с Анной Болейн.
Сердце Анны сильно забилось. Вот еще один заговор, чтобы очернить ее в глазах короля. Она была его любовницей вот уже около двух лет, и это не приблизило ее к трону – она была все так же далека от него, как и в первую ночь в Саффолке. Анна нервничала, не зная, как долго ей удастся держать короля в своих руках. Она все время думала, не уменьшается ли его привязанность к ней. Нет как будто бы. Она смотрела на себя в зеркало, отыскивая следы увядания своей красоты. Если она выглядела старше своих лет, она надевала более богатые одежды и украшала себя драгоценностями. Но она была неспокойна. И хотя уверяла себя, что будь она замужем за Перси или Уайаттом, она была бы счастлива, все-таки понимала, что искра честолюбия, всегда присутствовавшая в ней, разгорелась в большое всепоглощающее пламя. И когда она говорила Анне Савиль, что непременно выйдет замуж за короля, она говорила, что думала. Она была уверена, что, став королевой, родит королю сыновей, и он будет восхищаться ей не только как любовницей, но и как матерью будущего короля Англии из рода Тюдоров. Почувствовав вкус власти, она уже не могла от нее отказаться. И именно это и порождало ее страхи. Отсрочка развода, могущественные враги, окружавшие ее, – все это делало ее нервной, высокомерной, истеричной, надменной и в то же время испуганной.
Потому, читая это письмо, она дрожала.
– Дайте его мне, – приказала она.
– Зачем оно тебе? – спросил дядя. Она не знала зачем. И он сказал: – Ты должна показать его королю.
Она с любопытством посмотрела на него. Холодный, жесткий, абсолютно бесчувственный, он ненавидел и презирал эти семьи, которые стали союзниками его дома лишь только потому, что звезда Норфолков близилась к закату после прихода к власти Генриха VIII, так как его семья совершила ошибку, поддержав Ричарда III. Она тщательно взвесила его слова. Он не был ее другом, но был ли он ее врагом? Ему было выгоднее видеть на троне Англии свою племянницу, чем племянницу кого-либо другого.
И она пошла к королю.
Он сидел у окна, играя на арфе и распевая песню, которую сам сочинил.
– А, душа моя! Я думал о тебе. Сядь со мной, я спою тебе песню. Я сам ее сочинил. Что с тобой? Ты расстроена? Ты побледнела и вся дрожишь.
Она сказала:
– Я боюсь. Есть люди, которые хотели бы настроить тебя против меня.
– Будет тебе! – Он был в хорошем настроении, потому что Уолси оставил такие богатства, о которых он не мог и мечтать. Кроме того, он убедил себя, что не имеет никакого отношения к смерти кардинала. Тот умер от дизентерии, а дизентерия может случиться у любого человека, независимо от того, канцлер он или нищий.
– Что опять произошло, Анна? Разве я не говорил тебе, что никто не может настроить меня против тебя?
– Может быть, ты и не помнишь, но когда я была совсем молоденькой девочкой и впервые оказалась при дворе, Перси Нортамберленд хотел на мне жениться.
Маленькие глазки короля превратились в щелки. Да, он прекрасно это помнил. Он тогда заставил Уолси отправить его домой, отлучить от двора. Сам же, со своей стороны, отлучил Анну. Несколько лет он давал ей возможность скрываться от него. Она была тогда только бутоном, нераспустившимся цветком, но тем не менее очень славным. Эти годы для них пропали.
А Анна продолжала говорить:
– Мы не были обручены. Он оставил двор, так как должен был жениться на дочери лорда Шрюсбери. Сейчас они поругались. Он сказал, что оставляет ее, а она говорит, что он делает это потому, что никогда не был, по его словам, женат на ней, так как до этого был обручен со мной.
Король отложил арфу.
– И это неправда?
– Да, неправда!
– Значит, следует положить конец этим сплетням. Я сам займусь этим, милая. Я заставлю его предстать перед архиепископом Кентерберийским! Я заставлю его отречься от своих слов! Иначе ему будет плохо!
Король ходил по комнате, очень взволнованный.
– Просто не знаю, дорогая… – говорил он. – Боюсь, все это неприятно. Был бы сейчас рядом со мной Уолси…
Она молчала. Она понимала, что сейчас не стоит выступать против кардинала. С ним покончено. Теперь у нее новые враги, с которыми следует бороться. Она знала, что Генрих пытается опорочить новые веяния, связанные с Норфолком и Мором, что постоянно напоминает ей, что, хотя Уолси и умер, он не имел никакого отношения к его смерти. И она думала, как было бы хорошо, если бы она не знала так досконально короля, если бы была действительно так легкомысленна и весела, как считало ее окружение, если бы жила одним днем и не думала о том, что будет завтра. Она расправила юбки, зная о том, как грациозно она это делает, зная, что ее очарование привлекает к ней мужчин. Она спрашивала себя, что будет с ней, когда она станет старой, как ее бабушка герцогиня Норфолкская. Вероятно, думала она, я буду дремать в кресле, вспоминать о своей юности и шпынять своей палкой из слоновой кости внучек. Было бы хорошо, если бы моя бабушка приехала повидаться со мной. Да, она глупая старуха, но уж она – точно мой друг.
– Дорогая, – сказал король, – я сейчас пойду и займусь этим делом, потому что не смогу успокоиться, пока Нортамберленд не признает свою ложь.
Он поцеловал ее в губы, она ответила ему поцелуем, прекрасно зная, что это ему понравится. Она не слишком часто была с ним ласкова, поэтому он с благодарностью воспринимал с ее стороны подобные действия. Он был по натуре охотником, хотя всегда утверждал, что любит покой. И она знала, что он никогда не будет удовлетворен. Ему всегда требовалось больше и больше. Два года она держала его в напряжении. И теперь он должен находиться в напряжении – от этого зависит ее будущее. Поэтому приходилось что-то делать для этого.
Он стоял в нерешительности, но она заставила его идти.
– Я знаю, – сказала она, – что это ложь, но пока лорд Нортамберленд не подтвердит это, люди будут сомневаться, и я не смогу выйти за тебя замуж. Он должен сказать, что нет и капли правды в его словах.
Она следила за ним, сощурив глаза. Она видела, что к нему возвращаются сомнения, что он боится потерять ее. Он всегда был готов согласиться с ней и думать, что ее трудно заполучить. Было бы глупо расплакаться, сказать ему, что Нортамберленд солгал, что они не были обручены, что стать королевой – не его желание, а ее. Пока он верил, что она может в любое время вернуться в Хивер, что она хочет стать его женой только потому, что желает удовлетворить его желание, для чего пожертвовала своей честью и достоинством, он будет за нее бороться. Она должна заставить его поверить, что радость, которую она может ему доставить, стоит значительно больше, чем любые почести, которыми он может ее осыпать.
И он верил ей. Он выбежал из комнаты, заставил Нортамберленда предстать перед архиепископом, признаться, что не был обручен с Анной Болейн. Все это доказало, что он является законным мужем дочери Шрюсбери, а Анна может выйти замуж за короля.
Анна поняла, что это дело увенчалось успехом. Правда, само по себе оно незначительно.
Что же касается неприятностей с Саффолком, тут все обстояло сложнее.
Саффолк, завистливый и честолюбивый, стремящийся помешать ей выйти замуж за короля, был готов на все, чтобы опорочить Анну, если, конечно, это не будет стоить ему головы.
Он распустил сплетни, будто у Анны была любовная связь с Томасом Уайаттом, когда король уже ухаживал за ней. Это оказались очень опасные сплетни – ведь при дворе не было такого человека, который бы не замечал, с какой любовью Томас относился к Анне. Все видели, что они много времени проводили вместе. Возможно, что и ее нежность по отношению к Томасу была замечена.
Анна, не подумав, решила, что сплетни есть сплетни, и пустила в ход слышанные ею слухи, порочащие Саффолка. Она не побоялась повторить вслух о том, что Саффолк любит свою дочь Фрэнсис Брэндон отнюдь не отцовской любовью, что его отношения с ней – это кровосмешение. Причем говорила она это среди людей, которые, и она это знала, тут же рассказали обо всем Саффолку. Саффолк был возмущен подобными обвинениями. Он встретился с Анной, и они поругались. В результате этой ссоры Анна настояла на том, чтобы он временно был удален от двора.
Это была открытая война с человеком, который, возможно, за исключением Норфолка, был самым могущественным человеком в Англии и к тому же зятем короля. Саффолк удалился, охваченный тайным гневом. Анна знала, что он не оставит ее обвинение без ответа, что отплатит ей по заслугам, и боялась этого.
Запершись в своей комнате, Анна впала в тоску. Она плакала, но недолго. Она позвала Анну Савиль и сказала, чтобы к ней никого не впускали. Даже короля. Потому что ее здесь нет.
Она лежала на постели и глядела в лепной потолок, откуда из каждого завитка смотрели злые глаза Саффолка. Она представила себе, как он обсуждает ее высокомерное поведение со своими друзьями. И все, что они там говорят, моментально становится известно королю. Моментально! Какое страшное слово. Влияние, чье бы оно ни было, со временем кончается. О, если бы я была королевой, думала она. Если бы я была королевой, я жила бы счастливой жизнью. Я стала такой из-за этого бесконечного ожидания, бесконечных отсрочек. Папа никогда не уступит. Он боится императора Карла. И как я могу стать королевой, пока Катарина жива!
В дверь тихонько постучали, и появилась голова Анны Савиль.
– Я же сказала тебе, что никого не хочу видеть! – закричала на нее Анна. – Никого! Даже самого короля.
– Это не король. Это лорд Рочфорд. Я подумала, что вы его примете.
– Впусти его.
Вошел Джордж. На его красивом лице светилась улыбка, но она хорошо его знала и не могла не заметить – брат обеспокоен.
– Я с трудом добрался до тебя, Анна. Это стоило мне больших усилий.
– Я никого не хотела видеть.
Он сел на край кровати и посмотрел ей в лицо.
– Я слышал о Саффолке, Анна, – сказал он, и ее охватила дрожь. – Жаль, что так получилось.
– Думаю, ты прав.
– Ведь он зять короля.
– Ну и что из этого? А я буду женой короля!
– У тебя слишком много врагов, Анна. И ты увеличиваешь их число постоянно.
– Я увеличиваю их число? Боюсь, они множатся сами по себе.
– Чем выше ты поднимаешься, сестренка, тем больше становится людей, которые готовы сбросить тебя вниз.
– Я все это прекрасно понимаю, Джордж.
Он наклонился к ней.
– Когда я увидел Саффолка, когда услышал, что он говорит, я испугался, Анна. Ты должна вести себя более разумно.
– А ты слышал, что он говорил обо мне? Он сказал, что мы с Уайаттом любовники или, по крайней мере, были ими.
– Я понимаю твое желание отомстить ему, но не такими же методами.
– Я сказала, что его отлучат от двора, так и получилось. Стоит мне пожелать изгнать кого-либо, и это случается.
– Анна, король искренне и глубоко любит тебя, но ты должна быть разумной. Королеве потребуется больше друзей, чем Анне Рочфорд, а их мало даже у Анны Рочфорд.
– Да, мой благоразумный брат. Я поступила глупо и знаю это.
– Он этого так не оставит, Анна. Он сделает все, чтобы отомстить тебе.
– Многие хотят мне зла, Джордж.
– Глупо приобретать врагов!
– Джордж, иногда мне кажется, что я устала находиться при дворе.
– Это ты только так говоришь, Анна. Если бы тебя сослали в Хивер, ты умерла бы там от скуки.
– Согласна, Джордж.
– Если бы ты спросила себя, чего ты хочешь на самом деле, и честно ответила бы на этот вопрос, то сказала бы: «Самое мое большое желание – это твердо сидеть на троне Англии». Я прав?
– Джордж, ты знаешь меня лучше, чем я сама. Это прекрасная цель. Я взмываюсь ввысь и лечу, это так великолепно, так увлекательно. Но иногда я смотрю вниз, и у меня кружится голова. Мне становится страшно. – Она протянула ему руку, и он взял ее. – Иногда я говорю себе: я не верю никому, только Джорджу.
Он поцеловал ее руку.
– Джорджу ты можешь верить. И другим тоже. Но Джорджу верь всегда! – Он вдруг утратил присущую ему сдержанность и стал говорить так же свободно, как и она: – Анна, знаешь, иногда я тоже боюсь. Куда мы идем, ты и я? Мы были простыми людьми, а стали высокопоставленной знатью. И все же, все же… Помнишь, как мы осуждали бедную Марию? И тем не менее… Анна, что мы делаем, куда идем? Ты счастлива, Анна? А я счастлив? Я женился на самой мстительной женщине в мире. Ты же собираешься выйти замуж за самого опасного человека. Анна, Анна, мы должны действовать очень осторожно.
– Ты пугаешь меня, Джордж.
– Я пришел к тебе не для того, чтобы запугивать, Анна.
– Ты пришел, чтобы осудить меня за мое поведение по отношению к Саффолку. Но я всегда ненавидела этого человека!
– Ненависть нужно скрывать, Анна. Показывать следует только любовь.
– Теперь уж ничего не поделаешь с Саффолком, Джордж. Но я запомню твои слова на будущее. Я запомню, как ты пришел ко мне в комнату с бледным озабоченным лицом, несмотря на широкую улыбку, освещавшую его.
Открылась дверь, и в комнату вошла леди Рочфорд. Она бросила взгляд на кровать.
– Я знала, что найду вас здесь.
– А где Анна Савиль? – холодно спросила ее Анна, так как была недовольна, что ее разговор наедине с братом был прерван. Она еще многое хотела ему сказать.
– Ты хочешь упрекнуть ее за то, что она впустила меня? – злым голосом спросила Джейн. – Мне казалось, если мой муж вошел в комнату леди, я должна следовать за ним!
– Как дела, Джейн? – спросила Анна.
– Прекрасно! Спасибо. А ты не очень хорошо выглядишь, сестренка. Это событие, связанное с Саффолком, тебя огорчило. Я слышала, он взбешен. Ведь ты обвинила его в кровосмешении.
Анна покраснела. Жена ее брата могла разозлить ее даже тогда, когда она была в прекрасном настроении. Это была ужасная женщина.
– Сестра короля еще может сдержать свой гнев, – продолжала Джейн, – но как отнесется к этому Фрэнсис? Могу себе представить, что она сейчас чувствует!
– Все это тебя не касается, – оборвала ее Анна. – И прошу тебя больше не входить в мою комнату без предупреждения.
– Ты права, Анна. Извини. Я просто думала, что нет необходимости соблюдать этикет. Ведь я жена твоего брата.
– Пойдем, Джейн, – устало сказал Джордж. И она заметила, что муж даже не хочет на нее смотреть.
– Хорошо. Я знаю, когда меня не хотят видеть. Но я не хочу мешать вашей приятной беседе. Думаю, она была приятной… полной любовных излияний.
– Пока, Анна, – сказал Джордж, улыбаясь. Он стоял у кровати, и его глаза говорили: не падай духом. Веселись. Все будет хорошо. Король обожает тебя. Он хочет сделать тебя королевой. Забудь о Саффолке! Какое все это имеет значение, если король тебя любит!
Она сказала:
– Как хорошо, Джордж, что ты зашел ко мне. Мне всегда приятно тебя видеть.
Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Джейн с ненавистью наблюдала за ними. Когда он в последний раз целовал ее, свою жену? Год назад? Больше? Ненавижу эту Анну, думала она. Разлеглась, как будто бы она уже королева. Какие на ней одежды! Конечно, все куплено на деньги короля! Вся в драгоценностях, словно на празднике при дворе. Надеюсь, она никогда не станет королевой. Катарина – вот кто королева! Почему мужчины бросают своих жен, когда они им надоедают? Почему Анна Болейн должна занять место королевы только лишь из-за того, что молода, красива, весела, умна, прекрасно одета и может убедить окружающих, что она самая красивая леди при дворе? Все стремятся поговорить с ней, повторяют ее имя! И он любит ее. А меня он никогда не любил! А ведь я его жена.
– Пойдем, Джейн, – сказал ей Джордж, и голос его теперь звучал тверже.
Он вывел ее из комнаты, и они молча проследовали по коридорам в свои покои.
Она остановилась и посмотрела ему в глаза.
– Ты влюблен в нее так же, как и король!
Он вздохнул, как будто бы очень устал, что ее ужасно взбесило. Она была готова чуть ли не убить его. Убить Джорджа означало убить ее надежду на счастье – она все же любила его.
– Ты говоришь чепуху, Джейн!
– Чепуху! – воскликнула она и разрыдалась, закрыв лицо руками. Она ждала, что он отнимет ее руки от лица и станет утешать. Плакала она беззвучно. Но ничего не произошло. Она отняла ладони от лица и увидела, что он ушел.
И тут ее охватила безумная ненависть к нему и его сестре.
– Хоть бы они оба сдохли! Они заслуживают смерти. Она – за то, что сделала королеве, а он – за то, что сделал мне. Наступит такой день…
Она подбежала к зеркалу и увидела в нем свое лицо, все в слезах и искаженное гневом и горем. Вспомнила о прекрасном лице девушки, лежавшей на кровати, о ее великолепных черных волосах, которые, растрепавшись, выглядели еще прекраснее. Придет день, сказала она себе, и я убью одного из них, а возможно, и обоих!
Это были глупые мысли. Джордж назвал бы их достойными Джейн, но они помогли ей успокоиться.


По реке плыла баржа. Люди на берегу останавливались и смотрели на нее. В ней сидела самая красивая при дворе леди. Солнце, склонявшееся к закату, поблескивало на ее драгоценностях. На голове у нее была золотая шапочка, элегантно сидевшая на ее красивых волосах.
– Нэн Бален! – раздавалось в толпе, как раскаты грома.
– Говорят, бедная королева, наша настоящая королева, умирает. Сердце ее разбито…
– И ее дочь Мария тоже.
– Говорят, Нэн Бален подкупила повара королевы, чтобы тот отравил нашу королеву, ее светлость…
– Говорят, она грозилась отравить принцессу Марию…
– А что же король?
– Король и есть король. Он ни в чем не виноват. Эта шлюха околдовала его.
– Она действительно очень красивая.
– Так это же колдовство.
– Это верно. Ведьма может быть в разном обличии. Женщины в лохмотьях возмущенно взирали на шелка, бархат и парчу, облачавшие леди Анну Рочфорд, которая на самом деле была простолюдинкой Нэн Бален.
– Ее дед был купцом в Лондоне. Почему дочь лондонского купца должна быть нашей королевой?
– Пока жива наша королева, другой королевы быть не может.
– У меня погибло двое сыновей от потливой болезни…
Люди шли по лужам, под ногами у них сновали крысы. Крысы наглели, так как их было много, им никто не удивлялся и никто не возмущался. И люди на этих улицах, где свирепствовала лихорадка, во всем винили Анну Болейн.
На Лондонском мосту смотрели на все своими пустыми глазницами головы предателей, по реке плыли отбросы, нищие в коросте просили милостыню. Среди них были одноногие, одноглазые, лица многих были изъедены оспой.
– Что это за страна, в которой мы живем, если король может выгнать из супружеской постели свою законную королеву!
– Я помню, когда она вступала на трон. Какой она тогда была красивой, какие у нее были прекрасные длинные волосы! Бедная королева!
– Разве может мужчина, даже если он король, прогнать свою жену только за то, что она постарела?
Так возмущались женщины, потому что понимали, что король подает пример другим. Так возмущались стареющие женщины, потому что понимали, что более молодые могут занять их место, отнять у них мужей.
Сначала люди перешептывались, а затем послышались громкие крики:
– Нэн Бален никогда не будет нашей королевой!
Женщина с глубоко посаженными глазами, напоминавшими глазницы черепа, почти беззубая, обратилась к толпе, окружившей ее:
– Вы не хотите Нэн Бален? А что вы сделали для этого? Вы же первыми будете кричать: «Боже, храни короля!», когда он посадит свою шлюху на трон.
– Никогда! – крикнула ей в ответ самая смелая из женщин. Остальные поддержали ее.
В беззубой женщине проснулся спавший лидер. Она стала размахивать палкой.
– Мы схватим Нэн Бален, пойдем к ней и схватим. А когда мы с ней разделаемся, посмотрим, действительно ли она такая красавица, как кажется издали в своих золотых одеждах. Кто со мной? Пойдемте!
В воздухе чувствовалась тревога. Оказалось много таких, кто готов был последовать за ней, готов бороться за правое дело. Это были уставшие от домашних хлопот женщины, голодные, холодные, одетые в лохмотья. Им не на что было надеяться, впереди маячило одно горе.
Они видели перед собой леди Анну Рочфорд, плывшую по реке на барже, гордую и надменную, красивую, как картинка. Одежда ее была так прекрасна, что трудно казалось представить, что это настоящая одежда, а не нарисованная. И она была совсем близко от них. Ее баржа остановилась.
С неба спустилась тьма. Люди возбудились, опасно возбудились. Они были бедные и голодные, а она – богатой и ехала, без сомнения, к своим благородным друзьям на ужин. Они защищали правое дело, они защищали Катарину, их королеву, и принцессу Марию.
– Долой Нэн Бален! – кричали они.
Она вся усыпана драгоценностями, вспомнили люди.
– Не позволим шлюхе сесть на английский престол! – кричали они. А некоторые добавляли, что она вся в бриллиантах.
Однажды такое уже было – в дни юности короля, когда он предавался празднествам со своими друзьями. Толпа наблюдала за ним. Она была буквально ослеплена его внешностью, не могла оторвать от него глаз. Люди схватили своего могущественного короля и отняли у него все драгоценности. И что же он сделал? Он был благородный король, искусный рыцарь. Но он ничего не сделал, а лишь улыбнулся. Он был шутником, этот великий король! Но сейчас он находился в руках ведьмы. В те времена были люди, которые составили себе состояние на охоте за ведьмами. Почему бы не обогатиться за счет Нэн Бален? Она не шутница, как наш добрый король, она интриганка, ведьма, отравительница, стремящаяся захватить трон Англии! Их дело справедливое, благородное дело, к тому же может оказаться очень выгодным!
Кто-то зажег факел. Как по команде в руках людей оказались горящие факелы. Освещенные их мерцавшим светом, лица женщин напоминали морды животных. Жадность, жестокость, ревность и зависть – вот чувства, которые их вдохновляли.
– Что мы сделаем с Нэн Бален, когда схватим ее? Я бы разорвала ее на части! Сорвала бы с нее все драгоценности! Она не будет нашей королевой! Никогда! Наша королева – Катарина!
Они выстроились в своего рода колонну и пошли вперед. Почти все несли факелы. Небо озарилось светом.
Они что-то бормотали. Каждая мечтала о великолепной драгоценной вещи, которую сможет получить. Сделать себе состояние всего за одну ночь! И одновременно защитить доброе имя королевы Катарины.
– Что происходит? – спрашивали вновь прибывшие.
– Нэн Бален! – кричала толпа. – Идем к Нэн Бален! Наша королева – Катарина!
Толпа все увеличивалась, становилась шире и длиннее. Она двигалась вперед, эта мрачная, угрожающая толпа.
Анна, ужинавшая в доме на берегу реки, увидела в небе зарево и услышала шум толпы.
– Что там такое? Что они кричат? Кажется, они направляются сюда.
Анна с друзьями вышла на берег реки в сад и стала прислушиваться. Казалось, кричит многотысячная толпа.
– Нэн Бален! Нэн Бален! Мы разделаемся с королевской шлюхой!
Ее затошнило от страха. Она уже слышала подобные высказывания, но не при таких обстоятельствах и не такие зловещие.
– Они видели, как вы сюда приехали, – зашептала ей на ухо одна из гостей, задрожав от страха при мысли о том, что может сделать эта ужасная толпа с друзьями Анны.
– Чего они хотят?
– Они выкрикивают ваше имя. Слышите? Она прислушалась.
– Долой Нэн Бален! Наша королева – Катарина! Она всегда будет нашей королевой!
Гости побледнели, переглядываясь и вздрагивая. Внешне спокойная, но внутренне удрученная, Анна сказала:
– Думаю, мне следует вас оставить, друзья мои. Если они не найдут меня здесь, то успокоятся и уйдут.
С достоинством королевы, не торопясь, она позвала Анну Савиль и спустилась с ней по лестнице к барже. Едва дождавшись, пока баржа отчалит от берега, оглянулась и увидела совсем близко лес факелов, а за ним черную массу людей. Чтобы с ней случилось, если бы она попала к ним в руки?..
Баржа тихонько плыла вниз по реке в сторону Гринвича. Анна Савиль была бледна и плакала, но Анна Рочфорд выглядела спокойной.
Она не могла забыть этих злобных выкриков, и ей было очень грустно. Она представляла себя королевой, ехавшей по Лондону в окружении ликующей толпы. Королева Анна! Наша добрая королева Анна! – раздавались отовсюду голоса. Ей хотелось уважения и восхищения.
– Нэн Бален – шлюха! На троне Англии не будет сидеть шлюха! Трон навсегда принадлежит королеве Катарине!
– Я заслужу уважение, – поклялась она себе. – Я должна… должна! Придет день, и они полюбят меня.
Баржа двигалась быстро. Анна была без сил, когда прибыла в замок. Лицо ее было бледным, застывшим, еще более надменным, более властным, чем когда она отправлялась на ужин с друзьями. Это было лицо королевы.
В Хоршеме в спальне проходило празднество. Девушки хихикали весь день.
– Я слышала, – шепнула одна из них Катерине Ховард, – что в этот вечер с тобой произойдет что-то особенное. Тебе приготовлен сюрприз.
Катерина слушала, широко раскрыв глаза. Что за сюрприз? Изабел таинственно улыбалась. Они все участвовали в этой затее, кроме Катерины.
В тот день у нее был урок музыки, но Мэнокс был менее любезен, чем обычно. Герцогиня дремала, постукивала ногой, журила Катерину, так как та часто ошибалась. Мэнокс сидел рядом, выпрямив спину, вел он себя, как учитель, а не как восхищающийся ею страстный друг. Катерина же с нетерпением ждала этих уроков.
Она шепнула ему на ухо:
– Я обидела тебя?
– Меня? Обидела? Вовсе нет. Ты не можешь меня обидеть. Ты доставляешь мне радость.
– Мне показалось, что ты о чем-то думаешь.
– Я только твой учитель музыки, – шепнул он ей на ухо. – Я понял, что если герцогиня узнает, что мы друзья, она возмутится. Она может даже прекратить наши занятия. Ты будешь рада, если так случится, Катерина? Думаю, ты расстроишься.
– Конечно, расстроюсь, – сказала она простодушно. – Больше всего на свете я люблю музыку.
– И учитель тебе тоже нравится?
– Ты же знаешь, что да.
– Давай играй. Герцогиня просыпается, она может услышать, что мы болтаем.
Катерина играла, герцогиня постукивала в такт музыке ногой, затем постукивание стало замедляться и вскоре вовсе прекратилось.
– Я все время думаю о тебе, – сказал Мэнокс. – Но очень боюсь.
– Боишься?
– Боюсь, что что-то может случиться и уроки прекратятся.
– О, ничего не должно случиться!
– Все может быть. Ее милость может решить, что следует взять другого учителя.
– Я буду умолять ее, чтобы она не делала этого.
В глазах его появилось беспокойство.
– Ты не должна этого делать, Катерина!
– Должна! Я не хочу другого учителя!
– Я все думал, что скажу тебе сегодня. Мы должны быть осторожны, Катерина. Ведь если ее милость узнает о нашей… дружбе…
– Но мы будем осторожны, – сказала Катерина.
– Все это очень грустно. Ведь мы встречаемся с тобой только здесь, на виду у герцогини.
Он замолчал. Когда она заговорила, он перебил ее:
– Тихо, герцогиня может проснуться. В будущем, Катерина, я буду холоден к тебе, но знай, что несмотря на мое поведение, подобающее учителю, строгому учителю, в душе я буду относиться к тебе, как раньше.
Катерина расстроилась. Она жаждала ласки, нежности. Ей так мало пришлось испытать таких проявлений чувств. Когда герцогиня отпустила ее, она отправилась в девичьи покои, сердце ее было полно грусти и печали. Она легла на свою постель и задернула занавески. Она думала о черных глазах Мэнокса, о том, как он несколько раз наклонялся к ней и целовал ее, как был с ней нежен.
Она слышала, как хихикали девушки, готовясь к вечеринке. Несколько раз они произнесли ее имя.
– Сюрприз…
– А почему бы и нет?
– Так будет спокойнее…
Ее не интересовали их сюрпризы, она думала о том, как бы сделать так, чтобы Мэнокс поцеловал ее еще раз. Потом она подумала, что нравится ему просто, как может нравиться молодому привлекательному человеку маленькая девочка. Это совсем не то чувство, которое взрослые испытывают друг к другу, не то чувство, о котором Катерина много думала и хотела испытать. Еще предстоит прожить долгие годы детства, прежде чем это произойдет. Мысль навеяла на нее печаль.
Сквозь занавески она услышала чьи-то поспешные шаги. Услышала голос молодого мужчины. Он принес сладости для вечеринки. Девушки завизжали от удовольствия.
– Как замечательно!
– Я едва могу удержаться, чтоб не попробовать.
– Сегодня у нас особый вечер – отмечаем прощание Катерины с детством…
Что они хотят этим сказать? Пусть себе смеются. Их сюрпризы ее не интересуют.
Наступил вечер. Изабел настояла, чтобы Катерина раздвинула занавески, скрывавшие ее кровать.
– Я сегодня устала, – сказала Катерина, – и хочу спать.
– Ха! – засмеялась Изабел. – Мне казалось, ты захочешь присоединиться к нашему веселью! Я хорошо потрудилась, чтобы тебе было сегодня весело.
– Вы очень добры ко мне, но я правда предпочитаю поспать.
– Ты не знаешь, что говоришь. Пойдем, я дам тебе немного вина.
Стали собираться гости. Они входили, едва слышно хихикая. Большая комната превратилась в место эротических ожиданий, как бывало всегда перед праздником. Слышались шлепки, поцелуи, хохот. Занавески у кроватей то задвигались, то раздвигались. Повсюду слышались предупреждения: не устраивать шума, быть осторожными.
– Ты уморишь меня, клянусь!
– Тише, ее милость…
– Ее милость вовсю храпит. Я слышала.
– Люди часто просыпаются от храпа.
– С герцогиней так бывает. Я сама видела.
– Катерина тоже видела, когда занималась музыкой с Генри Мэноксом!
Это замечание вызвало бурю смеха, как будто бы в нем скрывалось что-то смешное. Катерина серьезно сказала:
– Это правда. Храп ее будит.
В это время открылась дверь. Все смолкли. Сердце Катерины забилось от страха и удовольствия. В комнату вошел Генри Мэнокс.
– Добро пожаловать! – воскликнула Изабел. – Вот и твой сюрприз, Катерина!
Катерина встала с кровати. Вначале она покраснела, потом побелела. Мэнокс смущенно подошел к ней и сел на кровать.
– Я ничего не знала… – говорила Катерина, задыхаясь. – Значит, ты не сердишься на меня?
– Конечно, нет. Мы решили сделать тебе сюрприз. А ты не сердишься на меня за это?
– Конечно, нет.
– Могу ли я надеяться, что ты рада меня видеть?
– Да, очень рада.
Черные глаза его блеснули.
– Это очень опасно, маленькая Катерина, целовать тебя в присутствии герцогини, хотя и спящей. Но я пренебрегал опасностью, потому что жаждал этих поцелуев.
– Но здесь тоже опасно, – ответила она ему.
– Здесь нет ничего опасного. Столько народу кругом. И, должен сказать тебе, что никакая опасность меня не остановит.
Подошла Изабел.
– Ну, дети мои, видите, как я забочусь о вашем счастье!
– Это тот самый сюрприз, Изабел? – спросила Катерина.
– Совершенно верно. Ты, конечно, благодарна мне. Ведь это приятный сюрприз, правда?
– Да.
Подошел юноша с блюдом, полным сладостей. Другой принес на подносе вино.
Катерина и Мэнокс сидели на краю ее кровати, держась за руки, и Катерина думала, что никогда еще не была так счастлива, так возбуждена. Она знала, что прощается со своим несчастливым детством и становится взрослой женщиной, а жизнь взрослых полна радости и веселья.
– Теперь в присутствии герцогини мы можем вести себя официально, – сказал Мэнокс. – Я могу быть холоден, безразличен к тебе, а ты будешь знать, как я хочу тебя целовать. – Он поцеловал ее, она ответила ему тем же. Вино было крепким, сладости вкусными. Мэнокс обнял Катерину за талию.
В комнате погасили свет, так как во время вечеринок свет не зажигали, боясь, что его видно из окон и кто-нибудь может прийти и посмотреть, что у них делается.
– Катерина, – сказал Мэнокс. – Я хочу побыть с тобой наедине. Давай закроем занавески. – Говоря это, он протянул руку и задвинул занавески.
Они были вдвоем.


Над Кале навис октябрьский туман, и Анна вспомнила о тех далеких днях, когда были праздники в Ардресе и Гизнесе. Тогда, как и теперь, состоялась встреча между Франциском и Генрихом, и они выражали друг другу свои дружеские чувства. Тогда королевой была Катарина. Теперь же самой высокопоставленной леди со стороны Англии была маркиза Пемброк, то есть Анна. Анна никогда себя не чувствовала так свободно за последние четыре года. Никогда она не была так уверена, что ее честолюбие будет удовлетворено. Король был как всегда страстен, не мог дождаться развода. Кромвель предложил Его Величеству хитрый план. Это был безжалостный человек, его можно было использовать в любом деле, каким бы опасным, сложным и темным оно ни являлось, лишь бы за это можно было получить хорошую награду. Он был способен на все.
Таким образом, находясь на вершине славы, Анна могла наслаждаться помпезностью и чопорностью этого визита во Францию, который рассматривался как визит короля и королевы. Король был готов посадить в Тауэр каждого, кто не отдавал ей почестей, какие следовало отдавать королеве. Когда месяц назад ей было присвоено звание маркизы Пемброк, она приобрела все права на почести, равные почестям королевы. У нее был паж, который нес ее шлейф, различного рода фрейлины, камергеры, офицеры охраны и по крайней мере около тридцати слуг. Генрих хотел, чтобы все знали, что единственное, что отделяет маркизу от трона, так это брачная церемония.
– Клянусь Богом, – говорил Генрих, – это произойдет еще до того, как ты состаришься!
Четыре дня они провели в Булони, где Анну постигла неудача, так как она не могла присутствовать на празднествах, устроенных французами для Генриха, ибо Франциск прибыл без дам. Было ясно, что жена Франциска не приедет. После смерти Клавдии он женился на сестре Карла Элинор, а Генрих сказал во время подготовки к празднествам, что он скорее готов встретиться с дьяволом, чем с леди, облаченной в испанские одежды. Поэтому королева Франции приехать не могла. Могла бы приехать сестра короля, королева Наваррская, но она сказалась больной. Поэтому леди французского двора не приветствовали Генриха и его маркизу. Конечно, это было неуважение по отношению к ней, но с подобным неуважением будет немедленно покончено, как только Анна получит корону.
Они вернулись в Кале, и очень скоро вместе со своими фрейлинами Анна должна была спуститься в большую залу, где проходил маскарад. Однако ей нужно было подождать, пока закончится ужин, так как на ужине присутствовали одни мужчины.
Она с удовольствием готовилась к празднику, вспоминая о прошедших месяцах, о церемонии, когда король дал ей титул маркизы Пемброк. Церемония проходила в Виндзоре, и она была первой женщиной, получившей титул пэра королевства. Какой это был триумф! И как она, для которой очень важно быть центром внимания и получать знаки восхищения на пышных церемониях, радовалась каждой минуте этого времяпрепровождения! Благородные леди, которые раньше считали ее недостойной внимания, были вынуждены отдавать ей все необходимые почести с должным смирением. Леди Мария Ховард несла ее парадные одежды, Рутлендская и Сассекская графини подводили ее к королю, герцоги Норфолк и Саффолк вместе с французским послом прислуживали королю в государственных покоях. И вся эта церемония имела одну-единственную цель: оказать честь Анне Болейн. Она снова представила себя в своем плаще малинового бархата, опушенного горностаем, с распущенными волосами, опустившейся на колени перед королем, и короля, который любовно и нежно возложил на головку любимой маркизы корону пэра.
А теперь они отправились во Францию вместе с Уайаттом, ее дядей Норфолком и самым любимым из всех, ее братом Джорджем. В присутствии Джорджа и Уайатта она чувствовала себя в безопасности и была счастлива. Уайатт безумно любил ее, хотя и не осмеливался показывать этого. Он выражал свою любовь в стихах.
Забыть тебя? Нет, никогда!Прошли уж долгие года,Но память теплится в груди.Не уходи! Не уходи!Забыть мне ту, кто навсегдаОстался в сердце как звезда?Пусть верность ей живет векаИ не уйдет за облака!
Она читала эти стихи своим фрейлинам, помогавшим ей одеваться. Уайатт никогда ее не забудет. Он и ее просил ничего не забывать. Она счастливо улыбалась. Нет, она никогда не забудет Уайатта, но в тот вечер она была счастлива, потому что верила в верность короля и его намерение жениться на ней. Он сделал ее маркизой, взял с собой во Францию. Он не стал бы этого делать, если бы не был полон решимости, как и два года назад, сделать ее королевой Англии. Она чувствовала себя сильной, способной привязать его к себе и удержать навечно. Она была счастлива, потому что ее окружала любовь. Джордж был ее другом, Уайатт утверждал, что никогда не забудет ее. Бедный Уайатт! И король, хотя вполне мог потерять трон, был готов противостоять недовольству своего народа, только чтобы не отказаться от нее.
Глаза ее горели все ярче, щеки пылали. Она была одета в костюм маркизы: парчовое платье, а сверху малиновый атласный плащ, украшенный серебром и золотом. Все фрейлины были одеты таким же образом. Им предстояло спуститься в зал в масках, чтобы никто не мог их узнать, а потом, после танцев, Генрих сам должен был снять с них маски и представить их всем присутствующим на балу с гордостью, достойной их красоты.
Вошла графиня Дерби и сообщила, что пришло время спуститься вниз. Позвали четырех фрейлин в шелковых малиновых одеждах, которые должны были возглавлять процессию, и они стали спускаться с лестницы.
В зале сгорали от нетерпения их увидеть. Гости затихли. Зал был пышно украшен по этому случаю, ибо Генрих не пожалел денег. Повсюду висели позолоченные и посеребренные занавески, украшенные по швам серебром, жемчугом и драгоценными камнями.
Леди в масках выбирали себе партнеров для танцев. Анна выбрала короля Франции.
С момента их последней встречи Франциск сильно изменился. Лицо его покрылось морщинами, под глазами появились мешки. О нем рассказывали ужасные истории – Анна слышала их, когда была во Франции. Рассказывали о дочери одного мэра, в доме которого Франциск останавливался во время очередной кампании. Девушка ему нравилась. Зная о его репутации и не желая ему подчиниться, она обезобразила себе лицо кислотой.
Франциск заявил, что нельзя было придумать ничего более удачного, чем устроить после ужина, по предложению короля Англии, этот бал-маскарад с участием прекрасных леди.
– Не могу дождаться того момента, когда маски будут сняты, – признался он. Он пытался заглянуть под маску своей партнерши, но она уклонилась и сказала, что удивлена его нетерпению.
– Нетерпение вызвано предвкушением неожиданностей, – объяснил он ей. – Даже искушенные люди бывают глубоко тронуты шедеврами, мадам!
– Наш лорд, король, назвал бы это ваше высказывание лестью, в которой так сильны вы, французы.
– Но это тем не менее правда, которая также присуща французам.
Генрих ревниво следил за ними, прекрасно зная репутацию французского короля, не доверяя ему и возмущаясь тем, как он беседует с Анной.
– Действительно, невероятно интересно для всех присутствие на вечере леди Анны. Я с нетерпением жду того момента, когда наконец увижу женщину, которая так очаровывает моего брата, короля Англии.
– Скоро вы сможете удовлетворить ваше любопытство.
– Я знал ее когда-то, – сказал Франциск, делая вид, что не догадывается, что танцует именно с ней.
– Вероятно, это было очень давно.
– С тех пор прошло несколько лет. Но, уверяю вас, мадам, такую леди забыть невозможно.
– Вы можете говорить по-французски, если хотите. Я владею им.
Он стал говорить по-французски, что было для него значительно легче. Он уверял ее, что она прекрасно владеет французским, и заявил, что у него нет сомнений, что она гораздо красивее, чем сама леди Анна. Он никогда не видел такой гибкой и изящной фигурки, не слышал такого мелодичного голоса, а лицо ее, он уверен, самое прекрасное из всех девичьих лиц Англии и Франции вместе взятых. Если это не так, он будет глубоко разочарован!
Анна, видя, что Генрих следит за ней, была довольна.
Он король, великий король, этот Франциск, но она не смогла бы его любить, даже если бы за ним стояли все королевства мира.
Генриху надоело за ней следить, и он решил, что наступил момент снять маски. Первым делом он подошел к Анне.
– Ваше Величество танцевал с маркизой Пемброк, – сказал он Франциску, который притворно выразил удивление и восхищение.
Генрих отошел, оставив Анну с Франциском.
– Так что же это я говорил о моей давней маленькой подружке, Анне Болейн? – спросил он ее.
Анна засмеялась.
– Ваше Величество прекрасно знал, что танцуете со мной.
– Конечно, я должен был знать, что такая грациозная леди, которую приятно слушать и на которую приятно смотреть, не кто иная, как та, кто, я надеюсь, в ближайшее время станет моей английской сестрой. Поэтому я очень рад, что она выбрала в партнеры по танцам именно меня.
– Как Вашему Величеству прекрасно известно, этого требовал этикет.
– Вы не очень добры ко мне, красавица. И я запомню это.
– Расскажите мне о вашей сестре.
Они долго беседовали, и время от времени Анна громко смеялась. Они вспоминали о французском дворе – им было о чем вспомнить.
Генрих наблюдал за ними. Он был горд и одновременно зол на Анну. Он всегда завидовал Франциску. И теперь он раздумывал, стоит ли ему к ним присоединиться. Ему не нравилось, что Анна так долго беседует с этим развратником Франциском. Но он был королем Франции, и уважение, оказываемое Анне, означало уважение королю Англии. В Риме с его мнением должны считаться. Хотя Карл, будучи императором, был самым важным человеком в Европе, Франциск и Генрих вместе имели больший вес, чем племянник Катарины.
Танцы закончились, и дамы удалились в свои покои. Генрих побеседовал с Франциском, который посоветовал ему жениться на Анне без благословения Папы. Генрих не мог себе представить, как это можно сделать, но получил огромное удовольствие от беседы. Было приятно знать, что Франция его поддержит.
Он вошел в комнату Анны и отпустил ее фрейлину.
– Сегодня ты действительно была королевой! – восхищенно воскликнул он.
– Надеюсь, я не подвела Ваше Величество, мой король. Она была очень весела, вспоминала об успехе, который имела на балу, наряженная в золото и малиновый шелк.
Король подошел к ней и обнял.
– Все вы были одеты одинаково, но ты выделялась из всех. По твоему виду каждый должен был понять, что именно ты достойна стать королевой.
– Вы очень любезны со мной.
– А ты рада, что я люблю тебя?
В эту ночь она была счастлива и готова была раздавать это счастье пригоршнями. А рядом с ней находился ее благодетель, король!
– Я никогда еще не была так счастлива, – сказала она ему. Позже, лежа в его объятиях, она рассказала, что король Франции ему завидует.
– Ты, кажется, тоже к нему привязана, моя дорогая.
– А ты хотел бы, чтобы я была с ним груба? Я была любезна с ним потому, что его принимал ты.
– Мне показалось, что ты с ним немного кокетничала.
– Я делала это, чтобы понравиться тебе.
– Мне не может нравиться, Анна, когда ты улыбаешься другим мужчинам.
– Улыбаюсь! Господи! Если я и улыбалась ему так мило, то только потому, что, сравнивая его с тобой, была счастлива, что любима тобой, а не им.
Генрих не скрывал своей радости.
– Да, он здорово постарел, годы согнули его. Я никогда не считал его красивым.
– Разврат не красит, – заметила Анна.
Маленький рот Генриха растянулся в улыбку.
– Не хотелось бы мне иметь его репутацию!
Потом она стала развлекать его, передразнивая короля Франции, пересказывая то, что он говорил ей и что она ему отвечала. Король хохотал и был безмерно счастлив.
Утром Франциск прислал Анне подарок – украшение. Генрих стал рассматривать его и решил, что стоит оно очень дорого. Он тоже пожелал сделать Анне подарок.
И он осыпал ее драгоценностями, принадлежавшими ему самому, Катарине и даже его сестре, Марии Саффолк. Король был влюблен, как никогда.
Когда пришло время покидать Кале, подул сильный ветер, и было опасно пересекать канал. Анна вспомнила о своем пребывании в Лувре. Но тогда она была маленькой семилетней девочкой, прислушивавшейся к разговорам взрослых и пытавшейся понять законы жизни. Было приятно вспоминать об этом, зная, как высоко она поднялась с тех пор.
Они проводили дни за игрой в кости и карты. Король много проигрывал, а Анна почти все время выигрывала. Но если бы она и проигрывала, король платил бы ее долги. Одним из партнеров по игре был красивый молодой человек по имени Фрэнсис Вестон. Анне он очень понравился, и она ему тоже. Днем они играли, а вечером танцевали. Они хохотали во время игры, особенно когда играли в игру под названием «Папа Юлиан». Это была любимая игра при дворе, построенная на марьяжах, интригах, в которой самой главной картой был Папа. Игра казалась им интересной в связи с приближавшимся разводом и связанными с этим событиями. Анна была весела. Ей никогда еще не было так хорошо с тех пор, как она решила взойти на трон.


Старый год подходил к концу, приближалось Рождество, но Папа был непреклонен. Спокойствие предвещало бурю. Вот уже четыре года Анна была любовницей короля, и теперь, на Рождество 1532 года, она все еще ожидала королевского трона.
Она была бледной, не находила себе места.
– Ты расстроена, дорогая? – спросил ее король.
– Многое меня расстраивает, – ответила ему Анна.
Король разволновался.
– В чем дело, дорогая? Скажи мне. Я попробую тебе помочь.
И она прямо ответила ему:
– Я боюсь, что тот, кто должен будет взойти на трон после Вашего Величества, окажется незаконнорожденным ребенком.
Генрих был вне себя от новости, имевшей такое важное значение. Анна беременна! Он больше всего в жизни хотел мальчика. И если бы они поженились, то у него был бы сын, давно бы был, – ведь она не хотела иметь детей до тех пор, пока не станет королевой. Итак, Анна носит ребенка, его ребенка! Его сына! Который станет королем Англии!
– Клянусь Богом, – воскликнул король, – он будет королем!
Он стал нежен и заботлив по отношению к Анне. Тело, в котором развивался его сын, стало для него вдвойне дорогим.
– Не волнуйся, душа моя. С волнениями все будет покончено. Заявляю тебе, что не потерплю больше никаких отсрочек. Я освобожусь от этого ханжи, Папы, или же прольется много крови!
Анна улыбалась. Как хорошо, что это произошло. Это заставит его наконец решиться. Она же, со своей стороны, твердо решила, что ее сын будет рожден в браке. Генрих был такого же мнения.
Он прекрасно помнил, какое раздражение вызывал у него его сын, герцог Ричмонд, этот прекрасный мальчик, так на него похожий, который, если бы он родился от Катарины, избавил бы его от многих волнений. Нет, такое не повторится!
Он решил вызвать Кромвеля. Следует повидаться с Крэнмером – он такой дотошный, все изучит и найдет пути. Я должен быстро получить развод. Анна беременна сыном.
Решимость Генриха смела на пути всех, выступавших против. Никто, кто дорожил своим будущим и хотел сохранить голову на плечах, не смел ему возражать. Те же, кто работал на него, знали, добейся они успеха, будущее им обеспечено.
Уорхем умер в августе, и на смену ему пришел, конечно же, Крэнмер, человек, который, когда впервые зашел разговор о разводе, занял правильную позицию. Таким образом архиепископство Кентерберийское оказалось в хороших руках. Смелый план Кромвеля, имевший целью отделить Англию от Рима, вначале казался слишком опасным, но теперь это было единственное возможное решение. Кромвель, в противоположность многим, не страдал от предрассудков и не боялся возможных последствий. К тому же, он был не слишком разборчив в средствах. Он мог в любое время выступить против Рима, если этого захочет его повелитель. Что потеряет Генрих от этого отделения? – задавал он вопрос королю. Ничего. А выиграет многое!
Глаза Генриха поблескивали, когда он представлял себе богатства, принадлежавшие монастырям, которые, несомненно, достанутся ему, королю. Государство освободится от Рима, оно станет сильным, независимым. А если Англия не будет зависеть от Папы, то Генриху не придется беспокоиться о разводе. Генрих, став всемогущим, мог бы сам дать себе развод! Континент, пребывая в тисках реформации, ослабил церковь. Везде в Европе люди бросали вызов власти Папы. Возникала новая религия. Она была очень простой, она предусматривала передачу власти Папы Генриху. Генрих колебался, снова и снова рассматривая этот смелый план действий. Он должен был считаться со своей совестью, которая постоянно не давала ему покоя. Он опасался изоляции. Как это скажется на нем с политической точки зрения? Уолси, самый мудрый человек, которого он когда-либо знал, выступил бы против плана Кромвеля – он считал Кромвеля мошенником. Прав ли Кромвель? Можно ли верить Кромвелю? Кромвель может быть мошенником, но хитер ли он в достаточной степени?..
Генрих колебался. Он всегда считал, что на трон помог ему подняться Ватикан, а через Ватикан сам Бог. Но он был таким человеком, который всегда готов поддержать идею, если она приносила ему выгоду. Он был полон предрассудков, считал Папу святым. Человеку с предрассудками и к тому же совестливому было трудно расстаться с вековыми традициями. Он боялся Божьего гнева, сам Папа Клементий его не пугал. Он был горд своим титулом «Защитник веры». Кто написал этот блестящий трактат, осуждающий Лютера? Генрих, король Англии.
Кромвель говорил убедительно, и если он будет оставаться в фаворе, дело с разводом может быть разрешено, другого же пути разрешения данного вопроса он не видит. Он объяснял, что это не имеет ничего общего с учением Лютера, и религия в стране останется прежней. Речь идет о том, кто возглавит церковь. Разве плохо будет, если великий добрый король, правящий страной, возглавит и ее церковь?
Генрих пытался морально оправдать эту точку зрения. Если это ему удастся, дело будет сделано. Уорхем умер. Момент для смерти оказался очень подходящим. Возможно, это было предзнаменованием. Кто способен лучше руководить церковью страны, чем ее король? Анна беременна. Конечно, это предзнаменование. Он должен получить развод, если хочет, чтобы ребенок Анны был законным. Время не терпит. Больше нельзя собирать многочисленные конференции и болтать. Несколько месяцев назад сэр Томас Мор подал в отставку с поста канцлера. Он приводил Генриха в замешательство. Ему нравился этот человек, и он ничего не мог с этим поделать, но он был несколько обескуражен, когда Мор, вступая на пост канцлера, заявил, что в первую очередь будет соблюдать интересы Бога, а уж потом заботиться об интересах короля. Министр не должен был так говорить. Но такой уж Мор. Он был любимцем народа, честным и по-настоящему религиозным, чего нельзя было сказать о других. Он спокойно покинул свой пост и отправился домой к родным и друзьям. Он заявил, что уходит в отставку по состоянию здоровья, и Генрих был вынужден ее принять. Но он всегда испытывал теплые чувства к этому человеку и понимал, что ушел он не из-за плохого здоровья, а по моральным соображениям. Мор не смог убедить себя в необходимости развода, поэтому и вышел в отставку, уехал с миром в Челси, домой. Король принял эту отставку внешне спокойно и даже побывал в Челси. Но он был обеспокоен. Все считали Мора хорошим, порядочным человеком, и королю хотелось, чтобы он был послушней.
А Кромвель нашептывал королю свои соображения. Он был умным, он был хитрым, любое сложное дело, порученное ему, разрешалось успешно.
Развод? К чему развод? Если женитьба не была законной, никакого развода не нужно. Он никогда и не был женат на Катарине. Она была женой его брата, поэтому свадебная церемония считается незаконной.
Генрих не мог больше откладывать с решением этого вопроса. Ребенок Анны должен родиться законным. Так, в один из январских дней он вызвал одного из своих священников в тихие покои под крышей Уайт-Холла. Священник был безмерно удивлен, когда король сказал ему, что он просто должен отслужить мессу. Он нашел там короля в сопровождении двух грумов. Одним из них был Норрис, доброе отношение которого к кардиналу несколько скрасило последние часы этого человека. Не прошло и нескольких минут, как появилась маркиза Пемброк в сопровождении Анны Савиль!
Король отвел священника в сторону и сказал, что он должен обвенчать его с маркизой.
Священник задрожал от страха, но смолчал. Король нетерпеливо стукнул ногой об пол. Священник очень боялся короля, но еще больше он боялся Рима. Король, видя сложившееся положение, сказал священнику, что Папа дал ему разрешение на развод, поэтому бояться нечего. Церемония состоялась, и еще до рассвета все тихонько отправились восвояси.
Генрих был расстроен и сильно обеспокоен. Он совершил смелый поступок, и даже Крэнмер от него подобного не ожидал. Женившись на Анне, король окончательно порвал с Римом и поставил себя во главе английской церкви. Совету ничего не оставалось, как согласиться с таким положением вещей: Генрих был их королем. Но как быть с народом, этой все растущей массой населения, переживавшей бедность, эпидемии и не готовой так быстро встать на колени, как это сделали придворные? На улицах люди выражали недовольство Анной, а некоторые – даже королем.
Но если король беспокоился, то Анна ликовала. После четырех лет ожидания она наконец стала королевой. Королевой Англии! В чреве ее находился ребенок короля. Она была морально истощена этой длительной борьбой, но только теперь поняла, что это была за борьба, сколько нервной энергии на нее затратила, как все время боялась, что не достигнет поставленной цели. Теперь она могла отдыхать и думать о том, что скоро будет матерью. Она была любима, она станет матерью, и ее ребенок взойдет на трон Англии. Она мирно спала, а во сне ей снился ее ребенок – сын. Она держала его в своих объятиях, и сердце ее было переполнено любовью к этому еще не рожденному дитяти.
– Он должен появиться на свет в сентябре, – говорила она, просыпаясь. – Но до сентября еще так долго ждать.


А Джордж Болейн готовился к путешествию. Он должен был покинуть дворец до зари. Джейн подошла к нему, когда он застегивал свой плащ.
– Куда ты едешь, Джордж?
– Это тайна, – ответил он ей.
– Так рано?
– Да, так рано.
– А можно мне с тобой поехать?
Он даже не ответил на ее глупый вопрос.
– Джордж, это что, большой секрет? Скажи мне, куда ты отправляешься?
Он посмотрел на нее. Он всегда был добрее с женой, когда знал, что покидает ее на какое-то время.
– Это секрет. И если я поделюсь им с тобой, ты не должна об этом никому рассказывать.
Она захлопала в ладоши, вдруг почувствовав себя счастливой – он улыбался ей так дружелюбно!
– Я никому не скажу, Джордж, клянусь! Уверена, что это хорошая новость.
– Прекрасная!
– Так скажи мне, Джордж!
– Король и Анна обвенчались этой ночью. Я еду сообщить об этом королю Франции.
– Король… женился на Анне! Но ведь Папа не дал разрешения на развод. Это невозможно!
– Бог и король все могут.
Она молчала, не желая разрушить хрупкую дружбу, возникшую между ними.
– Значит, ты теперь брат королевы, а я ее невестка, Джордж?
– Совершенно верно. Ну, я должен идти. Мне нужно покинуть дворец до рассвета.
Он ушел, а она проводила его с улыбкой. Но тут вдруг вернулись зависть и ревность, эти горькие чувства, преследовавшие ее последнее время. Какая несправедливость. Анна – королева Англии! Теперь она станет еще надменнее. И почему мужчине позволено оставить свою жену, если она надоела ему?..


Изабел выходила замуж и оставляла герцогиню. Катерина не жалела Изабел – она никогда ей особенно не нравилась. И потом девушка слишком была занята Генри Мэноксом, чтобы думать о ком-нибудь другом.
Мэнокс несколько раз приходил к ним в спальню. Теперь он считался возлюбленным Катерины. Они обнимались, целовались, шептались. Катерина была в восторге. Она наконец стала взрослой, получает удовольствие от любовных забав. Мэнокс делает ей маленькие подарки. Она никогда не писала ему писем, так как ее никто практически не учил грамоте, зато через друзей они передавали друг другу устные послания.
На уроках они вели себя вполне нормально. Катерине это казалось очень смешным. Старая герцогиня могла крепко спать, а Катерина и Мэнокс только обменивались хитрыми взглядами.
– Знаешь, Мэнокс, – сказала ему однажды герцогиня, – ты слишком строг с девочкой. Ты никогда ее не хвалишь!
Когда Катерина лежала в его объятиях на своей кровати с задернутыми занавесками, они хохотали над замечаниями герцогини. Катерина, хотя и была молода, оказалась сексуальной особой, развившейся очень рано. Она была чувствительной, великодушной, отчаянной и отдалась интриге с Мэноксом душой и телом. Он сказал ей, что полюбил ее с первого взгляда. Катерина тоже была уверена, что полюбила его во время первого урока музыки. Любовь извиняла все, что они делали. Он приносил ей сладости, ленты для волос. Они смеялись, шутили и хихикали вместе со всеми.
Герцогиня сообщила Катерине, что место Изабел займет другая женщина.
– Она жила в деревне. Зовут ее Дороти Барвик. Она очень серьезная дама, такая же, как Изабел. И я надеюсь, что она сможет держать молодежь в руках, следить за порядком. Скажу тебе на ушко, Катерина: в конце месяца мы отправляемся в Ламберт! Мне надоела деревня, а теперь, когда моя внучка стала настоящей королевой…
Раньше Катерина очень любила, когда бабушка рассказывала ей об Анне, но теперь у нее были другие интересы.
– Представь себе, как выглядела эта бедная старушка Катарина, когда король взял с собой во Францию Анну! Таким образом он дал понять всем и всякому, кто в Англии королева! Я слышала, она имела там очень большой успех. Мне очень хотелось бы увидеть, как она танцевала с королем Франции! Маркиза Пемброк, представляешь? Уверена, что Томас, простите, граф Вилшайер, уже высчитывает, сколько это все стоит в золоте. О Томас, граф Вилшайер, вот что значит иметь красивых дочек!
– Бабушка, вы действительно едете в Ламберт?
– Чем ты так удивлена, девочка? Конечно, еду. Кто-то же должен присутствовать на коронации нашей дорогой королевы. Уверена, что буду приглашена, принимая во внимание мой ранг и мое родство с Ее Величеством королевой!
– И вы хотите взять с собой всех домочадцев? – спросила Катерина дрожащим голосом. Но герцогиня была слишком занята своими мыслями и планами, связанными с коронацией, и не услышала ее вопроса.
– Ты задаешь какие-то глупые вопросы, детка. Что с тобой?
– Вы возьмете с собой музыкантов, бабушка? И меня тоже?
– А, вот о чем ты думаешь! Ты боишься, что не получишь удовольствия. Не бойся, Катерина Ховард. Не сомневаюсь, что твоя кузина королева найдет тебе место при дворе, когда придет твое время.
Таким образом, Катерина так и не получила ответа на интересующий ее вопрос. Но это было не так уж важно, потому что герцогиня постоянно меняла свои планы.
– Изабел! Изабел! Как ты считаешь, мы все поедем в Ламберт?
– А, ты думаешь о своем возлюбленном! – воскликнула Изабел, которая теперь, поскольку выходила замуж, мало интересовалась тем, что будет с домочадцами. И она обратилась к Дороти Барвик, брюнетке с живыми и любопытными глазами и тонкими губами. – Вы ведь считаете Катерину Ховард ребенком, верно? Но это не так. У нее есть возлюбленный. Он бывает у нас по вечерам. Очень смелый молодой человек. И они наслаждаются жизнью. Я права, Катерина?
Катерина покраснела, посмотрела прямо в глаза Дороти Барвик и сказала:
– Я люблю Генри, и он любит меня.
– Конечно, вы любите друг друга, – подтвердила Изабел. – Ты ведь очень влюбчивая девочка, Катерина. О, она очень целомудренная и никогда бы не пустила Мэнокса к себе в кровать, если бы не любила его!
– Раз она его любит, – заметила Дороти, – она должна принимать его!
Обе молодые женщины захохотали.
– Последи за Катериной, когда я уеду, – попросила Изабел.
– За мной нечего следить! – возмутилась Катерина.
– Конечно, нечего, – согласилась с ней Дороти. – Молодая леди, пускающая к себе в постель джентльменов, должна сама следить за собой!
– Не джентльменов, – поправила ее Изабел, – а всего лишь Мэнокса.
Катерина поняла, что они насмехаются над ней, но чувствовала себя всегда так неуверенно, что не могла сказать им этого.
– Так что я оставляю Катерину на тебя, – повторила Изабел.
– Можешь ехать спокойно – все будет в порядке.
Катерина жила в постоянном страхе, пока герцогиня готовилась к отъезду в Ламберт. Она все время говорила о своей внучке, королеве, и, зная, что будет приглашена на коронацию, которая должна была состояться в мае, очень спешила прибыть в Ламберт вовремя, так как нужно было привести в порядок платья и сделать массу других вещей. Она также надеялась, что перед коронацией она встретится с королевой по-родственному.
Катерина лежала ночами с открытыми глазами и спрашивала себя, что ей делать, если герцогиня решит не брать в Ламберт Мэнокса. Катерина любила Мэнокса потому, что ей нужно было кого-то любить. Две страсти владели Катериной: она обожала музыку и хотела непременно кого-то любить. Она любила свою мать, но та умерла. Она любила Томаса Калпеппера и потеряла его. Теперь она любила Мэнокса. Всех этих людей она любила всем сердцем, и это было великолепно. Жизнь без любви была для нее не жизнью, а мучением. И несмотря на молодость, она испытывала огромное удовлетворение от плотской любви к Мэноксу. Но ее любовь к Мэноксу нельзя было назвать исключительно плотским чувством. Она любила доставлять удовольствия другим так же, как и получать их. Своим любимым она ни в чем не отказывала. Пусть у нее будет возможность любить – больше ей ничего не нужно от жизни. И она боялась, так как ей казалось, что ее любовь всегда кончается плохо. Сначала ее мать, потом Томас Калпеппер, а теперь Мэнокс. Она была в ужасе, что ей придется уехать в Ламберт без Мэнокса.
Наконец она больше не могла терпеть и напрямую спросила свою бабушку:
– Бабушка, а что будет с моими уроками музыки, когда мы уедем в Ламберт?
– А что с ними будет?
– Генри Мэнокс поедет с нами в Ламберт, чтобы обучать меня дальше?
Ответ герцогини заставил ее похолодеть:
– Не думай, девочка, что я не смогу найти тебе учителя музыки в Ламберте.
– Я и не сомневаюсь, что вы найдете учителя. Но если ученик считает, что у него хороший учитель…
– Не волнуйся, я разберусь, кто хороший учитель, а кто нет. И почему это ты так беспокоишься об уроках музыки и об учителях? Разве ты не понимаешь, что мы едем на коронацию твоей кузины Анны?
Катерина чуть не разрыдалась от отчаяния. Она не знала, что ей предпринять.
Мэнокс часто приходил к ним в спальню.
– Ты думаешь, я могу оставить тебя? Никогда. Если ты поедешь в Ламберт без меня, я туда приеду.
– Но что с тобой будет, если ты ослушаешься?
– Что бы мне ни грозило, я все равно буду с тобой. Пусть даже один час, но мы будем вместе!
Нет! Катерина и слышать об этом не хотела. Она вспомнила, что рассказывала Долл Тэппит об охраннике Уолтере. Она вспомнила, что, хотя она и живет в этом доме без присмотра и одежда ее напоминает одежду нищей, она все же Катерина Ховард, дочь своего отца, представительница великого и благородного дома, тогда как он всего лишь Генри Мэнокс, учитель музыки. И хотя он казался ей очень красивым и умным, некоторые, и среди них ее бабушка и дядя герцог, которого она так боялась, сочли бы любовь между ними недостойной их рода. Что если оба окажутся в Тауэре? Она беспокоилась за Мэнокса, а не за себя. Ее любовь не знала границ. Она могла пережить расставание, но не могла и подумать о том, что прекрасное тело Мэнокса будет сковано цепями или же гнить, изъеденное крысами, в темном глубоком колодце. Она плакала и умоляла его не спешить, а он смеялся и говорил ей, что с ним может случиться то же самое, если ее бабушка узнает об их любви.
И тогда Катерина испугалась не на шутку. Почему в мире, где столько прекрасного, царит такая жестокость! Почему в нем существуют такие строгие бабушки и такие страшные дяди! Почему люди не могут понять, какая прекрасная вещь любовь, как это приятно любить и быть любимой, какое это доставляет удовольствие! Она испытала это.
И тут оказалось, что мир все же прекрасен, ибо когда она отправилась вместе с бабушкой в Ламберт, Мэнокса взяли туда тоже.


Весной Ламберт был прекрасен, и Катерина поняла, что она еще никогда не была так счастлива. В саду, спускавшемся от дома до реки, цвели фруктовые деревья. Она целые дни проводила на берегу, смотря на лодки, скользившие по реке.
Они часто встречались с Мэноксом где-нибудь в парке. Герцогиня здесь обращала на нее еще меньше внимания, чем в Хоршеме, уделяя его все без остатка подготовке к коронации. Анна посетила свою бабушку. Они сидели в саду, и глаза бабушки горели, когда она рассматривала свою очаровательную внучку. Она не могла удержаться, чтобы не сказать Анне, какая она великолепная и как должен быть счастлив король, женившись на ней. Она уверяла, что в глубине души всегда была уверена, что так и случится.
Катерину позвали поздороваться с кузиной.
– Ваше Величество помнит эту девочку? – спросила герцогиня. – Она была совсем маленькой, когда вы ее видели.
– Я прекрасно помню ее, – ответила Анна. – Подойди ко мне, Катерина, чтобы я могла рассмотреть тебя.
Катерина подошла, и Анна поцеловала ее в щеку. Катерина все еще считала свою кузину самой красивой женщиной в мире, но теперь она не придавала этому большого значения, так как полностью была занята Мэноксом.
– Сделай реверанс, девочка! – возмутилась герцогиня. – Разве ты не знаешь, что перед тобой королева?!
Анна засмеялась.
– Ну что вы. Какие могут быть церемонии? Ведь мы одна семья…
Анна думала: бедная девочка! Она довольно хорошенькая, но какая неопрятная!
– Может быть, Ваше Величество найдет ей место при дворе?..
– Конечно, найду, – заметила Анна. – Но она еще слишком молода.
– На колени, девочка! Вырази свою благодарность!
– Бабушка, – засмеялась королева, – не забывайте, что мы одна семья. Мне надоели церемонии. Я хочу отдохнуть от них. Чтобы ты хотела делать при дворе, Катерина? Ты любишь музыку?
Катерина засияла, услышав о музыке. Они вспомнили, как понравились друг другу, когда встретились впервые, и сейчас, беседуя о музыке, вновь почувствовали, что их тянет друг к другу.
Когда Катерина ушла, Анна сказала:
– Очень милая девочка, но немного неуклюжа. Я пришлю ей кое-какую одежду, а вы кое-что подправите, чтобы она хорошо на ней сидела.
– Ах, как хорошо! Вы решили сделать Катерину нарядной! Эта девочка настоящая сорвиголова! Она не видела света! Я слишком долго держала ее взаперти!
В Ламберте среди домочадцев герцогини появилась новая женщина. Звали ее Мария Ласселс. Она не была высокого происхождения, как все остальные прислужники герцогини. Она была няней первого ребенка лорда Уильяма Ховарда, и когда умерла его жена, герцогиня согласилась взять ее к себе в дом. В первую неделю своего пребывания в Ламберте Мария Ласселс встретила молодого человека, красивого брюнета, смелые черные глаза которого не могли сосредоточиться на одном предмете и постоянно блуждали. Он ей сразу понравился. Она сидела на бревне в саду, когда он проходил мимо.
– Добро пожаловать, незнакомка! – сказал он. – Или я ошибаюсь, называя вас незнакомкой? Но, уверяю, я сразу признал бы вас, если бы видел раньше!
Говоря это, он присел с ней рядом на бревно.
– Вы правы, называя меня незнакомкой – я здесь всего несколько дней. А вы давно тут?
– Я приехал из Норфолка.
Его неспокойные глаза внимательно осматривали ее. Она выглядела неплохо, но не настолько хорошо, чтобы ссориться из-за нее с маленькой Катериной, наивность, восхищение и самоотверженность которой доставляли ему такое наслаждение, какого он давно не испытывал.
– Очень рад видеть вас здесь, – сказал он, решив продолжить разговор.
– Спасибо, сэр, вы очень добры.
– Это вы добры ко мне. Разрешили мне сесть рядом с вами. Скажите, вам здесь нравится?
Ей не очень нравилось, поведение некоторых леди ее просто шокировало. Она чувствовала себя не в своей тарелке, так как была не благородного происхождения и не знала правил этикета. Ведь она раньше была няней. Мария была счастлива, когда ей предложили сюда приехать, и, так как в доме герцогини на условности внимание не обращали, ее приняли здесь без всяких церемоний. Но она не чувствовала себя свободно среди других девушек: она не умела красиво говорить, не умела правильно вести себя, а потому ей казалось, что они смеются над ней. Однако все это ей просто казалось. Девушки были слишком заняты собой и своими делами, чтобы обращать на нее внимание. Однако она испытывала горечь, обиду. Чувства эти все крепли. Она спала со всеми остальными в спальне, но в ее присутствии не устраивали никаких вечеринок, так как в Ламберте спальня располагалась не так удобно, как в Хоршеме. Тем не менее она заметила, что девушки вели себя довольно легкомысленно. В течение дня в спальню часто заглядывали молодые люди. И она замечала, как девушки целуются с юношами по углам и допускают другие вольности. Мария горевала, что эти вертихвостки смотрят свысока на такую порядочную девушку, как она.
Она сказала молодому человеку, что ей не очень нравится поведение тех, кого здесь называют леди.
Он поднял брови, выразив тем самым непонимание.
Она объяснила, что отношения между девушками и юношами, на ее взгляд, слишком фамильярны.
Мэноксу все это показалось смешным, и он подумал, что хорошо было бы подшутить над ней. Он выразил удивление.
А она, коснувшись этой темы, не могла остановиться:
– Джентльмены или те, кто так себя называет, заглядывают в спальню в любое время дня. Я в жизни такого не видела. Одна из девушек, которая, без сомнения, считает себя леди, переодевалась, когда в комнату заглянул молодой человек. Она сделала вид, что смущена, и спряталась за ширму. Но когда молодой человек заглянул туда, была очень довольна. Не знаю, что и делать. Может быть, пойти к герцогине и все рассказать ей?
Мэнокс внимательно взглянул на нее. Аккуратная прическа, тонкие губы, светлые глаза – вот как выглядела эта девушка. И, конечно, она девушка, девственница, но не потому, что слишком добродетельна. Разумеется, такие любят сплетничать и бывают очень опасными.
Он обнял ее. Она вздрогнула и начала краснеть. Сначала покраснела ее шея под высоким воротом платья, а потом постепенно стало краснеть лицо, даже лоб стал красным. Она заметно похорошела.
Он сказал нежным голосом:
– Понимаю… Прекрасно понимаю ваши чувства. Хотите совет?
Она повернулась к нему и посмотрела в глаза. Она еще не видела такого очаровательного юношу.
– Конечно, хочу.
– Было бы неразумно рассказывать об этом ее милости.
– Почему?
– Вы говорили, что до приезда сюда были няней. Я простой музыкант. Я учу девушек играть на музыкальных инструментах. – Голос его стал ласковым. – Мы с вами скромные люди. Вы думаете, вам поверят? Вам не поверят! И выгонят вас из дома!
Ей стало еще горше. Она часто жила в благородных домах, и сама хотела бы быть благородной дамой! Поэтому на все она смотрела только с этой точки зрения: я не хуже, чем они… Почему я должна им прислуживать? Только лишь потому, что я родилась в скромном доме, а они во дворцах?
– Я согласна с вами, что я же и окажусь виноватой. Он подвинулся к ней поближе.
– Будьте уверены, что так и случится. Такова жизнь. Так что молчите, красавица, не рассказывайте никому о том, что видите.
– Как хорошо, что я встретила вас! – воскликнула она. – Ваше отношение ко мне придает мне смелость!
– Вот и прекрасно. Я рад, что пошел этой дорогой. Мария Ласселс дрожала от возбуждения. До сих пор ни один юноша не обращал на нее внимания. А глаза этого парня были такими добрыми, и одновременно чувствовалось, что он очень смелый. Мария была счастлива, что оказалась в доме герцогини.
– А вы часто здесь ходите? – спросила она.
Он поцеловал ей руку.
– Мы скоро встретимся вновь, – сказал он. Но ей хотелось знать точное время встречи.
– Я буду гулять здесь завтра, – уточнила она.
– Приятно это узнать.
Они пошли по саду вниз к реке. Был прекрасный весенний день, и она подумала, что никогда еще не видела такого красивого пейзажа, как этот. Река поблескивала на солнце, деревья стояли в цвету. Было очень тепло, весело пели птицы, Мэнокс тоже запел. У него оказался приятный голос. Музыка была его единственной страстью, которой он мог оставаться верным всю свою жизнь. А Мария подумала, что он тоже чувствует себя счастливым, если может так красиво петь.
Они вернулись в дом. Эта встреча изменила всю жизнь Марии, все теперь виделось ей не таким, как раньше. Люди смотрели на нее, и она не казалась им больше такой неинтересной, как раньше. Она тихонько напевала песню, которую пел Мэнокс. Она была любезной, она улыбалась, забыв о том, что она всего лишь служанка в богатом доме. Она улыбалась доброй улыбкой и маленькой внучке герцогини. Как хорошо, думала она, что я не благородного происхождения. Музыкант вполне подходящая для меня пара.
Но не прошло и недели, как она горько разочаровалась. Она несколько раз встречалась с Мэноксом, и он нравился ей все больше и больше. Но однажды она зашла в начале дня в опочивальню, побывав перед этим в саду и просидев на бревне около часа в напрасном ожидании Мэнокса. Она открыла дверь. Почти на всех кроватях занавески были задернуты, а на кровати в углу сидел Мэнокс рядом с девочкой. Они сидели очень близко друг к другу, руки их сплелись, он ласкал девочку, а она раскраснелась и весело смеялась. Мария была поражена до глубины души. Она стояла и смотрела на них. Мэнокс увидел ее, встал с постели и произнес:
– А вот и Мария Ласселс!
Она молчала, пытаясь совладать с собой. Она думала: какая же я глупая! Ему нравятся дети. Он пришел сюда по делу, увидел девочку и решил поговорить с ней. Но какое дело могло быть у Мэнокса в опочивальне? И мог ли он забыть, что она ждала его в саду?
Мэнокс вел себя совершенно естественно. В его жизни было много любовных историй, и он часто попадал в затруднительные положения. Ему всегда удавалось довольно успешно выпутываться из сложных ситуаций.
Он быстро подошел к Марии и сказал:
– Я пришел сюда кое-что передать – ведь я всего лишь слуга. И тут увидел девочку. Она была чем-то расстроена, и я решил ее успокоить.
Она согласилась с его объяснением, так как считала Катерину ребенком – она и представить себе не могла, что они любовники. Она улыбнулась и почувствовала себя снова счастливой.
А Мэнокс между тем думал: «Боже мой! Она такая мстительная!» Он проклинал себя за то, что столь легкомысленно пошел на флирт. Но она была такой чопорной, такой добродетельной, что он не смог устоять. Ему хотелось показать ей, что она не грешила лишь только потому, что ей не предоставилось такой возможности.
Он ушел, все кончилось хорошо. Но долго так продолжаться не могло, а он не хотел расставаться с Катериной из-за Марии Ласселс.
И вот однажды ночью Мэнокс не выдержал и храбро отправился к Катерине, хотя прекрасно знал, что Мария разоблачит его. Так и случилось. Мария раздвинула занавески, скрывавшие кровать, и горько заплакала от унижения. Если раньше она ненавидела всех и все, то теперь она ненавидела этот мир во сто раз больше, и ненависть ее была направлена не против Мэнокса, а против Катерины Ховард. Распутница! Потаскушка! А еще леди! Ховард! Кузина королевы! А что представляет собой королева? Такая же потаскуха, как и Катерина Ховард! Вот вам и высокое происхождение! Почему в этом грешном мире торжествует зло, а не добро?
Глаза ее распухли от слез. Нужно немедленно идти к герцогине. Но тогда пострадает Мэнокс. Катерину Ховард, конечно, накажут, дадут ей трепки и могут куда-нибудь отправить, но дело это замнут, чтобы не опозорить скандалом дом Ховардов. Но больше всего пострадает Мэнокс, ведь он не благородного происхождения, как и она сама, поэтому считаться с ним не будут. Именно такие люди страдают за грехи тех, кого считают благородными.
Возможно, Мэнокс образумится, будет ценить добродетель, расстанется с этой потаскушкой Катериной Ховард, которой еще нет шестнадцати, а она уже погрязла глубоко в грехе! Разврат, бесспорно, самый страшный грех – за это в аду души горят в огне. Правда, воровство и убийство тоже ужасные грехи, но даже они не могут сравниться с грехом, совершенным Катериной Ховард!
Но она не пойдет к герцогине из-за Мэнокса. Она надеялась, что придет день и он поймет, как глупо себя вел, и раскается… И не успеют в саду опасть цветы и зазеленеть деревья, как он придет к ней и скажет, что вел себя ужасно глупо.
Но этого не случилось. Мэнокс смотрел на Марию Ласселс насмешливыми глазами. Однажды она встретила его на берегу реки. Она подумала, что может спасти его, и подошла к нему. Глаза ее горели, во рту сделалось сухо, когда она обратилась к нему:
– Послушай, молодой человек, как ты себя ведешь! Разве ты не понимаешь, что если герцогиня Норфолк узнает о твоей любовной интрижке с мисс Ховард, она уничтожит тебя? Дом Ховардов – это тебе не лачуга рыбака. Ты не можешь жениться на ней. Тебя просто уничтожат.
Мэнокс откинул назад голову и расхохотался, прекрасно понимая, почему она так разговаривает с ним, и вволю издеваясь над ней. Он сказал, что ей не стоит о нем беспокоиться, ибо он и не собирается жениться на Катерине.
Разозленная и униженная, Мария вернулась в дом. Если Мэнокс не хочет ее слушать и порвать с Катериной, может быть, Катерина ее послушает? Она нашла Катерину в комнате для шитья, где та что-то вышивала.
– Я хочу поговорить с вами, мисс Ховард.
Катерина подняла на нее глаза. Она почти ничего не знала о Марии Ласселс, а то, что знала, ей, как и почти всем остальным, не очень нравилось. Они считали ее лицемеркой и притворщицей.
– Да? – сказала Катерина.
– Я пришла предупредить вас. Вы еще очень молоды и, думаю, не понимаете, что делаете. Ваши отношения с Мэноксом преступны!
– Я не понимаю вас, – надменно возразила ей Катерина. Она попыталась уйти, но Мария задержала ее, схватив за руку.
– Послушайте, Мэнокс просто развлекается с вами. Он смеется над вами, над вашей доступностью.
– Вы лжете! – возмутилась Катерина.
– Я только что говорила с ним, – сказала ей Мария, чувствуя себя правой и очень добродетельной, – я пыталась уговорить его прекратить ухаживать за вами, поскольку считаю, что таково желание ее милости герцогини. Я объяснила ему, что ведет он себя безрассудно и глупо и что его женитьба на вас невозможна из-за вашего высокого происхождения. Но он заявил, что не собирается на вас жениться, а просто развлекается с вами.
Катерина покраснела, с ненавистью сверля глазами бледное и благообразное лицо Марии Ласселс. Она вдруг увидела свою прекрасную любовь в несколько ином свете. Она показалась ей теперь отвратительной, а вовсе не прекрасной. Зря она пошла на это. Мэнокс презирает ее, ее многие будут презирать. И не дай Бог, если все это дойдет до ушей ее бабушки! Но особенно поразили ее слова Мэнокса. Его намерения по отношению к ней бесчестны! Он сам сказал это! Какой ужас! Может быть, действительно он совсем не такой, каким она представляет его, не обожающий ее, верный и галантный возлюбленный, а совсем наоборот?..
Катерина пришла в бешенство.
– Это возмутительно! – воскликнула она. – Где он сейчас? Пойдем к нему вместе. Я спрошу у него, действительно ли он так говорил!
Марии ничего не оставалось делать, как отвести Катерину в сад, где густые фруктовые деревья давали возможность тем, кто хотел найти уединение, устраивать тайные встречи. Мария думала об одном: разрушить эту глупую связь между Катериной и Мэноксом. Она представила себе раскаявшегося Мэнокса и себя, нежную и всепонимающую, а потом и их с Мэноксом свадьбу.
Мэнокс был удивлен, увидев их вместе. Катерина вся пылала от гнева, а Мария понимающе улыбалась.
– Я хочу сказать, – Катерина едва сдерживала себя, – что… презираю тебя, ненавижу и больше не хочу тебя видеть!
– Катерина! – Мэнокс чуть не задохнулся от удивления. – Что все это значит?
– Я знаю, что ты говорил этой… этой женщине обо мне!
Он был потрясен. Катерина в гневе была ужасно привлекательна. Он еще никогда не встречал девушки, так бездумно отдававшей себя любви, отвечавшей на все его желания безотказно. Она была очаровательной девочкой, ее молодость придавала их отношениям особую пикантность. Такого раньше у него не было. Он зло взглянул на Марию Ласселс, она поняла его взгляд и была глубоко ранена им.
– Катерина, – произнес он и хотел обнять девушку в присутствии Марии, но Катерина высокомерно отстранила его.
– Не трогай меня! Никогда больше до меня не дотрагивайся!
– Ты должна понять меня, – начал объяснять ей Мэнокс, закрыв лицо руками и стараясь выдавить из глаз слезы. – Я безумно люблю тебя, Катерина. Я не сказал ничего такого, что могло бы тебя обидеть. Как я мог это сделать, если все мои мысли направлены на то, чтобы ты была счастлива?!
Она повторила ему то, что сказала ей Мария. А Мария презрительно заметила:
– Ты не можешь отрицать этого в моем присутствии, Мэнокс!
– Я не помню, что я говорил, – ответил Мэнокс. – Я знаю одно, что все мои мысли сосредоточены только на тебе и что иногда из-за этого я сам не знаю, что говорю! – Голос его дрожал, он очень волновался.
Катерина не могла спокойно смотреть на человеческие страдания, сердце ее смягчилось.
– Я очень недовольна этим, – сказала она. И было видно, что она сдается.
Не обращая внимания на Марию Ласселс, Мэнокс обнял Катерину, а расстроенная и униженная Мария повернулась и бросилась к дому.
Катерина и Мэнокс гуляли по саду. Она слушала его объяснения в любви. И хотя она сказала Мэноксу, что прощает его, так как не умела долго таить зла, верила людям и не могла видеть их страдания, она была поражена до глубины души.
Мария Ласселс выставила ее любовь в совсем ином свете, и она больше никогда не сможет относиться к Мэноксу так, как относилась прежде. Но, будучи Катериной, ищущей любви, она стала оглядываться вокруг в поисках более достойного объекта для проявления своей привязанности.


В то майское утро каждый гражданин Англии, кто мог найти лодку, был на реке Темзе, а остальные наводнили ее берега. В город пришли нищие, чтобы полюбоваться процессией и собрать денег, карманники, надеявшиеся на большой улов среди зевак. Таверны были полны людей. Везде, где было можно, собирались толпы, кое-кто забирался на столбы или на плечи друг другу, чтобы лучше разглядеть празднества, устроенные в честь коронации королевы Анны.
Катерина, вместе с другими леди, среди которых были Дороти Барвик и Мария Ласселс, стояли на берегу реки. Атмосфера была праздничной, беззаботной. Леди хихикали, искали, с кем бы пофлиртовать. Они надели самые лучшие наряды в честь новой королевы. Молодежь восхищалась ею. Только старики были недовольны, но даже они в этот день забыли о своем недовольстве. Тогда Анна была любовницей короля, а теперь она стала королевой, и отношение к ней несколько изменилось, ибо король на ней женился. Папа не санкционировал развода – Рим считал эту женитьбу незаконной. Но это неважно! Англия больше не подчинялась Риму, а только своему великому королю! Все это были сложные вопросы, и народ не слишком хорошо в них разбирался. Люди молились, как и прежде, соблюдали те же самые религиозные обряды, а остальное их не волновало. И даже те, кто жалел бедную Катарину и возмущался грешницей в дорогих нарядах, Анной, радовались прекрасному дню. Тем более что этот праздник, который король устраивал в честь новой королевы, обещал быть таким пышным, таким блестящим, что должен был затмить блеск всех предыдущих празднеств, устраиваемых Тюдорами.
Королева должна была прибыть из Гринвича к Тауэр, а коронацию намечалось устроить в Вестминстере. Праздник должен был длиться несколько дней – несколько дней радости, пышных шествий. Граждане Лондона очень любили такие праздники.
Мария Ласселс хотела бы высказать свое мнение о новой королеве, но считала это неразумным. Вот еще один пример того, что грех остается ненаказуем, а, напротив, восхваляется и поощряется. Но она прекрасно понимала, что было бы глупо говорить об этом открыто. Король твердо решил, что не потерпит никаких возражений. Она слышала, что темницы Тауэра полны теми, кто выражал свое неодобрение действиями короля, что инструменты пыток работают постоянно. Она была всего-навсего скромной женщиной, и ей не стоило подвергать себя опасности.
А эта дурочка, Катерина Ховард, вся светилась от счастья. Она без умолку болтала о своей прекрасной кузине, королеве Анне, такой красавице. Она очень ее любила.
– Я просто умираю от гордости. Не могу дождаться, когда королевская баржа покажется на реке…
Мария Ласселс разговаривала с Дороти Барвик о греховных отношениях между Катериной и Мэноксом. Дороти слушала ее и делала вид, что возмущена, но не рассказывала о том, что это она передавала записки Мэнокса Катерине, устраивала их встречи, ибо приняла от Изабел эстафету заботы о том, чтоб Катерина развлекалась – девчонка не должна проболтаться своей бабке о том, что происходит ночами в девичьих покоях. Да, думала Дороти, Изабел следовало бояться не Катерину, а Марию Ласселс. Это еще та штучка! Дороти понимала, что с Марией нужно себя вести очень осторожно.
Глаза Катерины заблестели. Она увидела группу молодых людей, собравшихся на берегу, которые с интересом наблюдали за девушками из окружения герцогини.
– Знаешь, кто эти джентльмены? – спросила Катерину девушка со смеющимися глазами. – Они служат у твоего дяди, герцога.
Она была права. В доме герцога Норфолкского жили бедные молодые люди благородного происхождения, связанные с герцогом дальним родством. Он называл их своим домашним войском. Они жили в его доме на всем готовом, и единственной их обязанностью было охранять его интересы, а в случае войны участвовать вместе с ним в битвах, поддерживать его в любых ссорах и всегда выступать на его стороне, если такая необходимость возникнет. За это он хорошо платил им, кормил и одевал, не загружал работой. Они только и знали, что развлекались. Такое же домашнее войско было и у графа Нортамберленда. Это вошло в традицию еще во времена феодализма. Джентльмены, которым было нечего делать, предавались развлечениям с особым энтузиазмом. Это были веселые, безрассудные и отважные юноши, только и ищущие приключений.
Молодые люди решили, что им представилась возможность поговорить с девушками из окружения герцогини. Раньше они уже встречались с ними, так как имение герцога находилось рядом с имением его мачехи, и их сады и парки спускались к реке.
– Смотрите! – крикнула Дороти Барвик, и Катерина перевела взгляд с молодых людей на реку. Многочисленные баржи и лодки, на которых сидели лучшие граждане Лондона во главе со своим мэром, плыли по реке, чтобы приветствовать свою королеву. Торговцы блистали своими малиновыми одеяниями и тяжелыми цепями на шее. На одной из барж ехали музыканты.
Катерина стала подпевать в такт музыке. Кто-то из молодых людей присоединился к ней. Катерина заметила, что он самый красивый из всех. Она пела и не сводила с него глаз. Он обратил ее внимание на баржу, плывшую по реке. На ней везли фигуру, напоминавшую дракона. Фигура двигалась по палубе, шевелила своим длинным хвостом и извергала из пасти огонь. Толпа ревела от восхищения. Катерина хохотала, юноша тоже. Ей показалось, что он зовет своих друзей присоединиться к ней и другим девушкам. Катерина визжала от удовольствия, смотря, как чудовища, окружившие дракона, веселят публику. Глаза Катерины наполнились слезами умиления, когда она увидела на одной из барж девушек, певших нежными голосами. Они пели о красоте и добродетели королевы Анны.
Пришлось ждать довольно долго, пока вся эта процессия вернулась обратно, уже сопровождая королеву. Однако скучно не было – день был великолепен, развлечений много.
Люди ели сладости, пили вино. Все было очень интересно, особенно после того, как рядом с Катериной появился тот красивый юноша, предлагая ей пирожные.
– Я наблюдал за вами, – сказал он.
– Да, сэр, я это заметила!
Она выглядела старше своих лет, щеки ее горели – связь с Мэноксом сделала ее взрослой. Ей, наверное, лет пятнадцать, подумал Фрэнсис Дерхэм. Самый хороший возраст.
– Попробуйте эти конфеты, – предложил он ей.
– С удовольствием. – Она взяла пирожное. – Не могу дождаться, когда появится королева!
– А вы видели Ее Величество? Говорят, она прекрасна!
– Видела ли я ее? Конечно, видела. Должна сказать вам, сэр, что она моя кузина.
– Ваша кузина? Я знал, что вы живете в доме герцогини Норфолк. Но я не знал, что вы ее внучка.
– Да, я ее внучка.
Он был удивлен тем, что герцогиня Норфолкская разрешает своей внучке, такой молоденькой и такой хорошенькой, гулять без присмотра. Но не стал говорить об этом, а сказал возбужденным голосом:
– Значит, мы с вами родственники!
Катерина обрадовалась. Они стали перечислять свою родню. Юноша оказался прав – между ними существовали родственные связи, хотя и дальние.
– Как великолепно! – воскликнула Катерина. – С вами я чувствую себя под защитой!
Эта мысль была ей очень приятна, так как теперь она не чувствовала себя спокойно с Мэноксом – она боялась встреч с ним и под разными предлогами от них уклонялась. Его слова, сказанные Марии Ласселс, поразили и испугали ее, и, хотя Катерина не хотела обидеть Мэнокса, ее больше не тянуло к нему. Теперь же, когда она встретила Фрэнсиса Дерхэма, ей казалось, что Мэнокс ее совсем не интересует, так как Фрэнсис был совсем другим. Это был джентльмен с прекрасными манерами, хорошим воспитанием. И даже во время этой первой встречи, чувствуя, что его влечет к ней так же, как и Мэнокса, она стала сравнивать их, и все ее восхищение музыкантом померкло, а потом совсем пропало.
Фрэнсис думал: «Ее бабушка сейчас с королевой, поэтому девушка гуляет одна. Но она слишком молода, чтобы гулять одной. Нужно защитить ее от возможных неприятностей, и я это сделаю».
Он все время был с ней рядом. Они гуляли по берегу реки, видели королеву в королевской лодке, на которой оркестр играл нежные мелодии. За королевской баржей ехали баржи ее отца, герцога Саффолкского и других знатных людей.
– Она отправляется в Тауэр, – сказал Дерхэм.
– В Тауэр! – Катерина вздрогнула, а он засмеялся.
– Почему вы смеетесь? – спросила она.
– Вы выглядите такой испуганной.
Тут она стала рассказывать ему о своем детстве, о Долл Тэппит и охраннике Уолтере, о глубоком колодце и узких темницах, о криках, которые, по словам охранника, раздавались в камерах пыток.
– Мне не хотелось бы, – сказала Катерина, – чтобы моя милая кузина ехала в Тауэр.
Он снова засмеялся, удивляясь ее откровенности.
– Разве вы не знаете, что процедура коронации всегда происходит в Тауэре? И покои, где это происходит, сильно отличаются от темниц и колодцев, уверяю вас!
– И все равно мне это не нравится!
– Какая вы милая и добросердечная девочка, – сказал он, а сам подумал: «Ей нельзя разрешать гулять одной без присмотра». Он был возмущен, что те, кто должен был за ней присматривать, не делали этого. Ему нравилось находиться с ней, она была такой молоденькой, такой невинной и в то же время такой… женственной. Она очень привлекательна для мужчин, их будет тянуть к ней, а это для нее очень опасно. Он сказал Катерине:
– Мы должны быть на этом празднике вместе, и не только сегодня. Можем встретиться и вместе погулять по берегу.
Катерина обрадовалась. Этот юноша внушал ей доверие. Ей хотелось думать о ком-то с любовью, Мэнокс же больше не вызывал в ней подобных чувств.
– Вы очень добры.
– Наденьте свою самую простую одежду. Вы не должны выделяться в толпе.
– Простую? Но вся моя одежда очень простая!
– Я хочу сказать, что когда мы будем гулять в толпе, вы уже не будете Катериной Ховард из Норфолка. Вы будете просто Катериной Смит или еще кем-то. Как вам нравится мой план?
– Очень нравится! – Катерина рассмеялась. Они стали строить планы, которые затем осуществили, так как вместе наблюдали за процессией возвращения королевы из Тауэра. Они бродили по городу, а на Грейсчерч-стрит смешались с толпой. Они восхищались убранством и красочностью празднества, знаменами из шелка и бархата. Они видели, как мэр встречал королеву у ворот Тауэра, французского посла, судей, посвящение в рыцари по случаю празднества. Видели аббатов и епископов и разряженного герцога Саффолка, вынужденного забыть в тот день о своем недовольстве. У него в руках был серебряный жезл, знак его назначения на должность верховного констебля Англии.
Взглянув на этого человека, Катерина крепко сжала руку своего спутника, и тот вопросительно взглянул на нее.
– Чем ты взволнована, Катерина Смит?
– Я подумала о его жене, сестре короля, которая, как я слышала, умирает. Он же выглядит таким веселым.
– Он просто не показывает своих чувств, – прошептал ей на ухо Дерхэм. – По его виду нельзя сказать, что он не любит королеву… Но не будем говорить об этом.
Катерина вздрогнула, а потом рассмеялась.
– Мне кажется, гораздо приятнее носить простые одежды и быть частью толпы, чем королевой. Сейчас я не менее счастлива, чем моя кузина!
Он сжал ее руку. Вначале он испытывал к ней только дружеские чувства, теперь же дружба стала перерастать в нечто большее. Катерина Ховард была такая милая, любящая и очаровательная!
Девушка затаила дыхание. Она увидела королеву. Анна ехала в открытой коляске, устланной золотой парчой, в белом как снег платье. Ее прекрасные волосы были распущены, а на голове плотно сидела маленькая шапочка, украшенная драгоценными камнями. На ней было одеяние из серебряной ткани, а сверху мантия из того же материала, подбитая горностаем. Даже те, кто был настроен против нее и шепотом выражал свое недовольство, умолкли, пораженные ее красотой. Она как бы околдовала их.
Катерина была буквально заворожена ею и никого больше не видела. Она не видела одетых в малиновое леди, следовавших за ней в колесницах, покрытых красной и золотой материей, пока Дерхэм не указал ей на бабушку, ехавшую в первой колеснице вместе с маркизой Дорсет. Катерина улыбнулась, подумав, что сказала бы старая леди, увидев ее в толпе. Но старая герцогиня думала сейчас только о прекрасной женщине, ехавшей впереди, – ее внучке, королеве Англии. Это был самый великий день в ее жизни.
А город продолжал праздновать. На Грейсчерч-стрит им с трудом удалось пробраться сквозь толпу, окружавшую фонтан, из которого струилось вкусное рейнское вино. Пантомима с белым соколом особенно поразила Катерину. Белый сокол – это Анна, думала Катерина. Сокол был окружен красными и белыми розами, а когда появилась королева, заиграла музыка, с неба спустился ангел и возложил на головку белого сокола золоченую корону. В Корнхилле королева должна была остановиться перед троном, на котором восседали три Грации. Перед ними из источника вытекала винная струя. Здесь королева должна была отдохнуть, в то время как поэт читал стихи. В них говорилось, что королева обладает теми же качествами, что и три леди, сидящие на троне. Весь этот день по специально проведенным трубам текло белое и красное вино.
Анна проезжала через толпу с горящими от радости глазами. Она ждала этого момента четыре долгих года. У Вестминстер-Холла она поблагодарила мэра и всех, кто организовал праздник. Усталая, но очень довольная, она вместе с королем пообедала в Вестминстере и осталась там на ночь.
На следующий день состоялась коронация. Было первое июня, воскресенье. Катерина и Дерхэм проводили его вместе. Они мельком видели королеву. Теперь она была в темно-красном бархате, опушенном горностаем. В волосах ее блестели рубины.
– Вот моя бабушка, – шепнула Катерина на ухо своему спутнику. Действительно, старая герцогиня была удостоена чести нести шлейф королевы, ее внучки. За вдовствующей герцогиней следовали самые высокопоставленные леди страны, одетые в красный бархат. На корсаже их платьев красовались полоски горностая, их количество указывало на высоту происхождения. За ними шли жены рыцарей и фрейлины королевы, все одетые в ярко-красные одежды. Катерина с Дерхэмом не пошли в аббатство, где Крэнмер возложил на голову Анны корону. Стоя в толпе перед аббатством, они оба думали о том, что еще никогда в жизни не были так счастливы.
– Все это так великолепно! Я безумно рад, что встретил тебя!
– Я тоже рада!
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. А потом он повел ее в темную аллею и поцеловал в губы. Он был поражен тем, с какой готовностью она ответила на его поцелуй. Он целовал и целовал девушку, не в силах остановиться.
Прохожие обращали на них внимание и улыбались.
– Сегодня в городе полно влюбленных, как, впрочем, и карманников, – заметил один из них.
– Конечно, все хотят следовать примеру короля!
Повсюду слышался хохот. А что было делать, как не хохотать, если на улицах, где всего несколько лет назад люди гибли от ужасной эпидемии потливой болезни, теперь рекой лилось прекрасное вино!


Однако не все родственники Анны присутствовали на коронации. Джейн Рочфорд больше не могла контролировать свою ревность, и в своей ненависти к сестре мужа утратила последние остатки сдержанности.
Она говорила:
– Это вовсе не женитьба. Мужчина не может жениться, если у него уже есть жена. Какие бы церемонии ни устраивались, Анна так и останется любовницей короля. Королева бывает одна. И это Катарина.
Многие были на стороне королевы Катарины, многие покачивали головами, сожалея о печальной судьбе той, которую они считали своей королевой более двадцати лет. И даже те, кто поддерживал Анну из любви к ней или страха, не могли сказать ничего плохого о королеве Катарине. Ее любили за спокойствие и королевское достоинство, которые ни разу не покинули ее в период царствования. Она много страдала, подвергалась моральной пытке из-за неверности своего мужа еще до того, как он прямо сказал ей, что разведется с ней. Благодаря своему тактичному поведению она сумела в какой-то мере сохранить достоинство короля, покрывая его любовные интрижки. Она говорила, что это присуще всем монархам, и при этом верила в свои слова. Она, так много страдавшая от унижений, которым подвергал ее Генрих VIII, не таила на него зла. Катарина была мягкой и уступчивой женщиной, ибо считала себя рабой долга. Долг – вот что было главным в ее жизни. И она шла на любые страдания, но не отступала от того, что считала своим долгом. К религии ее приобщила мать, Изабелла, которую в свою очередь воспитал в религиозном духе непреклонный религиозный фанатик Торквемада, главный инквизитор Испании.
Все эти люди – Катарина, Изабелла, Торквемада – были ярыми фанатиками, лишенными чувства страха. Их религия была скалой, помогавшей им не упасть в пропасть. Земная жизнь для них была сном по сравнению с реальной жизнью, которая ждала их на небесах. Катарина, навсегда связанная с Римом, считала, что развода не существует и была готова скорее взойти на дыбу, чем согласиться выполнить требования Генриха. Для нее земные мучения были только малой толикой той цены, которую она должна заплатить за вечное блаженство, ожидающее только тех верных приверженцев Римской католической церкви, кто готов пойти на все ради веры в Бога. Она противостояла своему неистовому и злобному мужу всеми силами души и тела, и даже пораженная выглядела победительницей. Не было такого человека, который мог бы относиться к ней не как к королеве. Ее преданная любовь к дочери тоже вызывала уважение. Она отдавала ей все обожание, которого не хотел принять от нее муж. Катарина жила для дочери и была счастлива, думая о том, что настанет час и ее дочь займет трон Англии. Она внимательно следила за ее образованием и радовалась способностям, ее юному обаянию, привязанности к ней отца.
Единственное, что скрашивало мрачную жизнь Катарины, была ее дочь, принцесса Мария. Генрих, взбешенный поведением жены, проклинал ее упрямство. Он не верил, что она не понимает того, что так ясно для него, такого счастливого и порядочного человека, проклинал за то, что она отрицала тот факт, что состояла в браке с его братом, и люто ненавидел – ведь она могла легко разрешить все трудности, уйдя в монастырь. Он решил причинить Катарине нестерпимую боль, а именно: разлучить с дочерью.
Поступив так, он совершил большую глупость, потому что народ всегда выступал на стороне жертв несправедливости. Люди жалели Катарину и Марию. Матери, держа в объятиях детей, плакали горькими слезами. И хотя они были всего-навсего скромными женами рыбаков, они прекрасно понимали, как страдает Катарина, их королева.
Генрих, который любил, когда ему поклонялись и восхищались им, был обижен и обеспокоен отношением народа к Катарине. Перед тем как было начато дело о разводе, в центре внимания находился он, огромный и великолепный, самый добрый и самый красивый, самый сильный и самый любимый своим народом король в мире. Катарина была рядом с ним, но она была его спутником, отражающим его свет. А теперь чувствительный и сентиментальный народ сделал из нее святую, его же все считали грубым, неразборчивым в средствах мужем и жестоким человеком. Он не мог вынести этой несправедливости. Разве они не понимают, что он действовал по совести? Они судили его с человеческой точки зрения, а ведь он был королем. Генрих злился все больше и больше. Он терпеливо объяснял свои поступки, он открывал им свою душу, он пережил унижение суда в Вестминстер-Холле, но они так ничего и не поняли! Он действовал терпеливо. Он хотел, чтобы эти упрямые люди поняли, кто их абсолютный властелин. Одно слово, косой взгляд – этого было достаточно, чтобы отправить любого, какое бы положение он ни занимал, в казематы Тауэра.
Мотивы, которые руководили Джейн, нельзя было назвать высокими, ибо это была ревность, с которой она не могла справиться. Ее душила истерика. Джордж так много времени уделял королеве. Она видела, как озарялось любовью его лицо, когда он смотрел на сестру. Он беспокоился о ней, журил за импульсивность и, как ни странно, как это всегда бывает с любящими людьми, еще больше любил ее за это. Мои ошибки он осуждает, ее же считает достоинствами, думала Джейн.
Придворные относились к Джейн недоверчиво. Когда она выступила против королевы, они перестали встречаться с ней, не желая участвовать в таком безрассудстве. А Джейн была слишком несчастна, чтобы отдавать отчет своим словам, и получала огромное удовлетворение, ругая Анну.
В ее покоях во дворце было очень тихо. Друзья, которые раньше любили с ней поболтать и провести время, исчезли. Она переболела завистью, теперь ею овладел страх. Ей хотелось, чтобы вернулся Джордж, чтобы она могла поделиться с ним своими опасениями, полагая, что он ее пожалеет.
Однажды Джейн услышала шаги за своей дверью. Она вскочила. Что-то в них ее испугало. Шаги затихли у ее двери. В дверь постучали.
Подавив в себе желание скрыться, она сказала дрожащим голосом:
– Войдите!
Этого человека Джейн знала. Лицо его было жестоким. Он видел много страданий и привык к ним. Перед ней был сэр Уильям Кингстон, констебль Лондонской Тауэр.
Джейн схватилась пальцами за красные занавески на двери. Лицо ее побледнело, губы задрожали.
– Леди Джейн Рочфорд, я прибыл сюда, чтобы отвезти вас в Тауэр. Вы обвиняетесь в государственной измене.
Измена! Какое ужасное слово. И ее обвиняют в этом, потому что она ругала короля и Анну. Больше она ничего не делала.
У нее закружилась голова, перед глазами все поплыло. Один из помощников сэра Уильяма поддержал ее. Они опустили ее голову вниз, чтобы прилила кровь. Они делали это очень умело, словно ожидали, что так оно и должно случиться. Голова перестала кружиться, все встало на свои места, но в ушах звенело, а лица людей расплывались.
– Это какое-то недоразумение, – сказала Джейн заикаясь.
– Никакого недоразумения, – ответил ей сэр Уильям. – Вы немедленно пойдете с нами.
– Но мой муж… Моя сестра королева…
– У меня есть ордер на ваш арест, – услышала она ответ на свои слова. – Я подчиняюсь приказу. Поэтому прошу вас следовать за нами немедленно.
Она тихо вышла из дворца и спустилась к реке, где их ждала лодка. Лодка поплыла вверх по реке. Она смотрела на дворец, на его башни и башенки, высокие узкие окна с маленькими стеклышками, любимый дворец короля, потому что он в нем родился и потому что дворец стоял на берегу реки, где он мог наблюдать за водой, которая то уходила, то прибывала. Увидит ли она когда-нибудь Гринвич снова, думала Джейн. Лодка плыла мимо богатых домов, стоявших на берегу реки, и наконец приплыла к большой крепости, которая казалась мрачной и зловещей. Сколько народу прошло через ее ворота, называвшиеся Вратами предателей. Их всех поглотил этот серый каменный монстр.
Со мной такого не будет! Только не со мной, думала Джейн. Что я сделала? Ничего… ничего! Я только говорила то, что думала.
И тут она вспомнила циничное замечание Джорджа о тех, кто высказывал свое мнение, не совпадавшее с мнением короля, или о тех, кто состоял с ним в слишком близком родстве. Он сказал, что такие люди должны умереть.
Они покинули лодку. Джейн повели по каменной лестнице.
Она задыхалась в душной атмосфере крепости. Ее провели через боковую дверь, потом через узкий каменный мост, и, наконец, она очутилась возле самой серой башни. Вся дрожа, Джейн вошла в Лондонскую Тауэр, и ее повели по узкой винтовой лестнице, потом холодными коридорами в темницу. Дверь заперли. Она подбежала к окну и выглянула наружу. Внизу текла черная Темза.
Джейн упала на узкую кровать и разрыдалась. Она сама во всем виновата! Какое ей дело до королевы Катарины! Что ей принцесса Мария! Она не хотела быть мученицей. Она знала, что если постарается подружиться с Анной, все будет в порядке. Это было вполне возможно, так как Анна не искала врагов и сражалась только с теми, кто выступал против нее. Но разве могла бедная Джейн Рочфорд противостоять королеве Анне!
Она была самой настоящей дурой. Думая теперь о своем замужестве, она понимала, как глупо себя вела. Только бы ей дали еще один шанс! Теперь она будет скромной. Она раскаялась, она во всем виновата сама. Если бы она могла встретиться с Анной, признаться в своей глупости, попросить у нее прощения. Та простила бы ее. Наверняка бы простила. И она решила, что если ей удастся выйти из Тауэра, она преодолеет свою глупую ревность к сестре мужа. Возможно, это поможет ей вернуть привязанность Джорджа.
Она немного успокоилась и пребывала в спокойствии до самого дня коронации. Глянув в окно, она увидела, как прибыла Анна, вся в золоте, окруженная многочисленными фрейлинами, и ее ненависть разгорелась с новой силой. Какая между ними разница! Она, Джейн, вошла в Тауэр через Врата предателей, а сестра ее мужа прибыла сюда с триумфом и почестями, ибо была королевой. Нет! Джейн не могла вынести этого! Вот она, эта Анна, окруженная почетом и любовью, обожаемая этим могущественным и страшным человеком, Генрихом VIII. Это уж слишком! Джейн снова зарыдала.
– У нее много врагов, – сказала она вслух. – У нас есть настоящая королева и принцесса. Есть Саффолк, Чапуис… и многие другие. Все они могущественные люди. Знай, Анна Болейн, тебя многие ненавидят, но никто тебя не презирает так глубоко, как Джейн Рочфорд!


Король не был счастлив. Весь этот жаркий месяц июнь он был недоволен жизнью. Он полагал, что когда Анна станет наконец королевой, он обретет счастье. Но вот уже прошло пять месяцев с тех пор, как она стала королевой, а счастье его вместо того, чтобы расцвести, почти завяло.
Король все еще желал Анну, но он больше не любил ее. А это значило, что он утратил ту нежность к ней, которая преобладала в нем в течение шести лет, смягчала его чувства, делала его добрее. Но король никогда никого не любил, кроме себя самого, ибо даже его любовь к Анне основывалась на его стремлении обладать ею. В его глазах она олицетворяла собой юность, к тому же она единственная отказалась принадлежать ему. Казалось, то обстоятельство, что он король, не произвело на нее никакого впечатления. Она говорила о том, что в первую очередь нужно испытывать любовь к человеку, а не к королю. Чувства короля были столь же просты, как и чувства льва в джунглях. Он преследовал свою жертву, и самым главным для него был этот процесс преследования. Теперь он завершился. Анне удалось убедить его, что охота закончилась не тогда, когда она отдалась ему, а тогда, когда оказалась рядом с ним на троне. Они вместе преследовали одну цель – добиться короны для Анны. Она получила корону, и они оба почувствовали усталость от борьбы за нее.
Для человека темперамента Генриха отношения между любовницей и любовником всегда интереснее, чем отношения между мужем и женой, хотя его совесть никогда не позволяла ему признаться в этом даже себе самому. Встречи между возлюбленными полны волнений, тайн, сомнений и страхов. Все это подогревает любовь. Отношения же между мужем и женой прозаичны, предсказуемы и, что самое ужасное, неизбежны или почти неизбежны. Они стали меняться с января. Анна все еще могла возбудить в нем дикую страсть, она всегда будет возбуждать его, она была самой привлекательной женщиной в его жизни, но он не мог удовлетвориться одной женщиной, и его совесть была настолько гибкой, что позволяла ему это оправдать.
Анна была умной женщиной. Она могла бы держать его при себе, могла убедить его, что он наконец достиг своего счастья. Но она всегда была неосторожна, к тому же борьба утомила ее гораздо больше, чем Генриха. Она в этой борьбе больше теряла и больше выигрывала, чем он. Теперь ей казалось, что она достигла своей цели и может отдохнуть. Кроме того, отныне Анна имела возможность увидеть человека, за которого она вышла замуж, с другой стороны. Она больше не была скромной подданной, которая карабкалась вверх на головокружительные высоты, где он, король, стоял очень прочно. Она стала равной ему. Она больше не дочь скромного рыцаря, а королева, которая смотрит на короля с близкого расстояния, и это не делает ему чести в ее глазах. Он постарел – ему было за сорок, – к тому же прожил бурную жизнь. Он не знал меры ни в чем, и это сказалось на его наружности. Без своих шикарных одеяний он казался потрепанным и помятым, ибо распутная жизнь оставила свои следы. Некоторые его взгляды до предела возмущали Анну. Особенно бесила так называемая совесть. Она слишком внимательно наблюдала за Генрихом, и он видел это. Видел, как кривились ее губы, когда она слышала кое-какие его высказывания, каким жестким становится ее лицо, когда он позволял себе грубости. И это возмущало его: он считал, что стал королем потому, что был сыном короля, а она стала королевой только потому, что этого захотел он.
Они часто ссорились, ибо оба были вспыльчивы. Но до сих пор эти ссоры не принимали серьезного характера – ведь она все еще была для него очаровательной женщиной и носила в своем чреве наследника Тюдоров. Анна тоже не забывала об этом. Она готовилась стать матерью, и это было для нее главным, а все остальное – второстепенным. Она вся сосредоточилась на жизни, развивавшейся внутри нее, и это занимало ее полностью. Ей хотелось остаться одной, чтобы думать о своем ребенке, своем сыне, рождения которого ей предстояло ждать три долгих месяца.
Все это правильно, считал Генрих, сын – главное. Но почему она так изменилась? Он радовался, что она пополнела. Смотреть на нее было приятно. Мальчик хорошо развивается, он счастлив и с помощью Бога скоро родится! Но зачем же забывать отца этого мальчика? Анна стала спокойной, не радовалась его вниманию, предпочитала его обществу общество своих фрейлин, с которыми болтала о детях. Генрих был разочарован. И ему не хватало их страстных любовных забав. Ему уже было за сорок, и он знал, что скоро утратит мужскую силу. Иногда он чувствовал себя стариком и тогда говорил себе: «Что же принесли мне все эти мучения, которые я пережил из-за нее? Приблизили на несколько лет к могиле?» Он был возмущен ее поведением, возмущен тем, что она, нося в своем чреве его ребенка, стала к нему безразлична, лишала его тех счастливых моментов, которые он мог испытать только с ней и ни с кем другим. Он вспоминал о своей верности ей и удивлялся самому себе. Да, мужчина должен быть верен своей любовнице, если хочет удержать ее, но жена – это совсем другое дело!
Однажды – дело было в июле – он сидел один и скучал. За окном шел дождь. Он поиграл немного на арфе, попел, но день тянулся и тянулся, и на душе было неспокойно. Государственные проблемы его расстраивали. Хотя он и отделился от Рима, ему хотелось, чтобы Папа одобрил его женитьбу. Но вместо этого из Рима сообщили, что решение Крэнмера в отношении его развода должно быть аннулировано, и если он не оставит Анну и не вернется к Катарине до сентября, то он и та, кого он называет новой королевой, будут отлучены от церкви.
Это было ужасно. Генрих был очень расстроен. Анна же не обратила на это ни малейшего внимания. Ее вызов Риму, отсутствие всяческих предрассудков и страха в связи с этим возмущали его до глубины души, так как он не мог себе представить, что она гораздо отважнее его. Хотя совесть ему подсказывала, что это вовсе не страх, а стремление убедиться в том, что он действовал согласно воле Бога. Некоторые священники, особенно на севере страны, выступали в своих проповедях против этой новой женитьбы. А в Гринвиче монах Пейто имел смелость в присутствии Генриха и Анны намекнуть о страшном суде, который их ожидает. Кардинал Коул счел разумным жить на Континенте. Будучи слишком близким родственником короля, писал ему письма, полные упреков и оскорблений в адрес Анны. Генрих не верил испанскому послу. Этот человек был очень хитрым, нахальным и слишком наглым. Он осмелился спросить короля, уверен ли он, что у него могут быть дети – ведь у короля на ноге была незаживающая рана!
У Генриха были все основания полагать, что Чапуис сообщил своему господину о том, в каком состоянии находится армия Англии, и даже мог посоветовать императору пойти на Англию войной.
Такой умелый полководец, как Карл, мог без труда победить Англию. Генрих знал, что большинство его подданных, за исключением, может быть, Норфолка, встанут на сторону Катарины. Шотландцы же всегда готовы к восстанию. Почему бы Карлу под предлогом мести за свою тетку не напасть на Англию и не подчинить ее себе? У Генриха оставалась одна надежда: Карл был слишком занят своими разбросанными повсюду владениями, кроме того, он был очень осторожным, чтобы использовать свои и без того задействованные ресурсы еще на одно дело. Генрих возмущался и говорил, что отправит Чапуиса домой, но это было бессмысленно, и он прекрасно это понимал. Лучше иметь в стране шпиона, характер которого ему известен, чем получить нового, еще более хитрого. Поэтому Генрих решил быть пока сдержанным, не выражать возмущения и гнева, а накапливать их. Единственно приятным событием на политическом горизонте было послание Франциска, в котором он поздравлял его и Анну. Генрих пригласил французского короля на крестины своего сына, предложив ему стать крестным отцом, на что тот с радостью согласился. Генрих считал, что как только родится сын, люди, которых он больше всего боялся, так обрадуются, что забудут, какие методы он использовал для того, чтобы дать Англии наследника. Астрологи и врачи уверяли его, что обязательно будет мальчик, поэтому Генриху ничего не оставалось, как ждать сентября. Но до сентября было далеко, а время тянулось так медленно. Был только июль, и очень дождливый. И король жаждал развлечений, чтобы отвлечься.
Таким развлечением оказалась одна пышная фрейлина из окружения Анны. Девушка была полной противоположностью королеве. Круглолицая, с большими голубыми глазами и очень аппетитная. Она не была высокомерной, не обладала чувством собственного достоинства. И этот контраст привлек Генриха.
Она часто поглядывала на него, а Анна, занятая своей беременностью, вначале ничего не заметила. Увидев, что он сейчас один, девушка сделала реверанс и исподтишка взглянула на него. Глаза ее светились любопытством и восхищением. Он улыбнулся ей, внезапно забыв о Чапуисе и хитреце Карле, обо всех, кто был им недоволен.
Потом он встретился с ней в безлюдном коридоре. Она снова сделала ему реверанс, в глазах ее было восхищение. Он вспомнил, что так смотрели на него женщины до того, как он все свое внимание переключил на Анну. Он поцеловал девушку. Она затаила дыхание. Он это тоже вспомнил – такое было и раньше, женщины вели себя так, когда восхищались им. Он вновь почувствовал себя королем. Как это приятно, когда к тебе так относятся, гораздо приятнее, чем вымаливать милости, как собака.
Однако он оставил ее в покое. Мысли его были почти полностью заняты Анной. Она была несравненна, и он все еще побаивался ее реакции на свою неверность. Он не мог забыть того, как она уехала в Хивер, и потом, она носила под сердцем его сына. Он все еще испытывал к ней нежные чувства, а поцелуй… Ну что же, это ничего не значит.
Погода улучшилась, туман рассеялся, и ему стало веселее. Пришел август. Были приготовлены приглашения на крещение сына. Анна лежала на диване и время от времени поглядывала на короля. Интересно, почему он отводит глаза, почему ее фрейлина поглядывает на него, почему она так высокомерно относится к ней, хотя и пытается скрыть свои чувства? Анна не могла поверить в то, что король, который долгие годы в столь тяжелых обстоятельствах был ей верен, вдруг так быстро принялся за старое, и это в то время, когда она должна родить ему сына. Но его скрытность, его раздражение по отношению к ней, которое мужчины его типа всегда чувствуют к тем, кого обманывают или собираются обмануть, укрепляли ее уверенность в том, что он хочет ей изменить.
Анна не была так терпелива, как Гризелла, и не была похожа на Катарину Арагонскую. Она взбесилась больше потому, что к ее возмущению примешивался теперь страх. А что если история повторится? Что если с королевой Анной произойдет то же, что произошло с королевой Катариной? Что если ее заставят признать, что их женитьба незаконна, и вынудят уйти в монастырь? К тому же ей нельзя забывать о том, что у нее есть такой враг, как могущественный император Карл.
Она следила за королем, следила за девушкой. Генрих был возбужден, много пил, ему казалось, что дни тянутся бесконечно долго. Он нервничал, а иногда раздражался, но в отношениях с другими людьми был слишком любезен. Впрочем, это было понятно, так как рождение сына имело для него колоссальное значение, и не только потому, что у Тюдоров появится наследник, это бы еще и оправдало его развод с Катариной и указало на то, что небеса на его стороне.
Анна чувствовала себя плохо в эти жаркие дни и не могла дождаться, когда у нее родится ребенок. Она знала, что все наблюдают за ней, выжидают, свершится ли это решающее событие – рождение мальчика. Друзья ее молились Богу, чтобы родился сын, а враги надеялись, что она родит дочь или же мертвого ребенка.
Однажды в конце августа она заметила, что девушка, за которой она так внимательно наблюдает и которую подозревает в грехе, стала вести себя более высокомерно, а Генрих бросает на нее вожделенные взгляды.
– Неужели я буду все это терпеть? Разве я не королева? – возмутилась Анна. – И это происходит у меня на глазах!
Она подождала, пока они останутся с Генрихом одни.
– Если ты хочешь развлекаться, – сказала она ему, возмущенно блестя глазами, – я предпочла бы, чтобы ты делал это не у меня в покоях и не с моей фрейлиной!
Генрих был возмущен – ему не нравилось, когда его заставали врасплох. Он уже успокоил свою совесть, его больше не мучили угрызения. Что страшного в его флирте с этой девчонкой, которая уже давно потеряла невинность? Это не столь уж и большой грех, чтобы в нем исповедоваться. Это всего лишь мимолетная связь, к тому же в тот вечер он слишком много выпил.
«Что же это такое? – спрашивал он себя. – Одна жена бросает мне вызов, а другая указывает, что я должен делать».
Он не потерпит этого. Он король, и Анна должна это понимать. Она не должна вести себя так высокомерно по отношению к нему.
И пока он подбирал слова, чтобы выразить свое возмущение, вошла одна из фрейлин Анны. Это не остановило Генриха. Пусть весь двор знает, кто здесь король. Анна стала королевой только потому, что этого захотел он.
– А ты закрой глаза, как это делали до тебя! – громко крикнул он.
Она приподнялась в кровати. Ее щеки вспыхнули, губы скривились, но что-то в выражении лица короля остановило ее. Злость мгновенно улетучилась, остался только страх. Она увидела, что лицо короля побледнело, а его маленькие глазки вдруг стали холодными и жестокими.
Между тем Генрих продолжал медленно и упорно разъяснять свою позицию.
– Ты должна понимать, что стоит мне захотеть, и ты слетишь с высоты, на которую я поднял тебя.
Он вышел из комнаты, а она упала на постель, чуть не лишившись сознания. К ней подбежала фрейлина, очень взволнованная состоянием королевы. Ведь ее унизили и оскорбили, а она такая гордая и самоуверенная. Если бы Анна была одна в комнате, она достойно бы ответила мужу – язык у нее острый, – но они были не одни. Теперь враги Анны узнают об этом, будут говорить, что это начало конца Анны Болейн!
Ее руки стали мокрыми и холодными, и ей захотелось зарыдать. Но вдруг она почувствовала, как зашевелился ее ребенок. Ее сын. Как только он родится, она будет спасена. Ведь Генрих не расстанется с матерью своего сына, что бы ни случилось.
В течение нескольких дней Генрих не подходил к Анне. Он наслаждался сделанным внезапно открытием, что вожделение гораздо больше соответствует его натуре, чем любовь. Девушка была веселой и бойкой, но стремилась подчиниться любому желанию короля. Любить – значило просить и умолять, вожделение же требовало лишь удовлетворения.
Находясь с девушкой, он часто думал об Анне. Мысли его были настолько запутаны, что он не мог в них разобраться. Иногда он думал, что стоит ей родить, и она станет прежней Анной. Потом он вспоминал о живой, веселой девушке, склонившейся над прудом в Хивере, о великолепной женщине, принимавшей его в Саффолке. Анна… Анна… Нет на земле прекраснее женщины, чем Анна! Все это пройдет, все это забудется, когда они снова смогут быть вместе.
Потом, во время мессы или исповеди, его охватывал страх. Он боялся, что Всемогущий недоволен им и выразит это недовольство тем, что у Анны родится девочка или мертвый ребенок. У Катарины все время рождались мертвые дети, потому что их женитьба не была настоящей. Он сам говорил это. А что если его женитьба на Анне тоже ненастоящая?..
Но Бог поможет ему узнать правду, потому что он всегда указывает путь тем, кто верит в него, следует его законам, как это делает он, Генрих VIII, король Англии.


Весь город был в ожидании новостей. Люди на лодках, скользивших по Темзе, спрашивали друг друга:
– Не знаете, принц уже родился?
Никто больше не осуждал королеву. Даже ее самые злейшие враги смотрели на нее теперь не как на королеву, а как на мать наследника престола.
– Я слышал, что у нее начались схватки. Бедная женщина.
– Говорят, его назовут Генрихом или Эдвардом…
Матери вспоминали, как они рожали своих детей в муках, а теперь пришла очередь королевы. И даже те, которые не особенно интересовались наследником престола, вспоминали о прекрасном праздновании коронации, о вине в фонтанах, зная, что когда родится сын короля, снова будут устроены шествия, праздники, угощения. Ведь король ждал этого момента двадцать четыре года. Это событие будет даже более торжественным, чем коронация.
– Боже, спаси маленького принца! – выкрикивали люди.
Вдовствующая герцогиня Норфолкская почти не спала – так волновало ее это событие. Она была горда и в то же время испытывала дурные предчувствия. Она уговаривала себя, что Анна здоровая женщина, что роды пройдут благополучно, стараясь не думать об опасениях, которые возникали у нее, – она так хорошо знала короля. Бедная Катарина рожала одного за другим мертвых младенцев. Говорили, что она больна. Но когда она заболела? Может быть, ее болезнь вызвана тем, что она жила с Его Величеством? О таком никто не говорит, это измена. Но такая мысль приходит на ум даже самым верным подданным короля. Но Анна была здоровой девушкой, и это был ее первый ребенок. Она прекрасно чувствовала себя все девять месяцев беременности, а потому все должно быть в порядке.


В фруктовом саду, где зрели и наливались соком плоды, Катерина Ховард и Фрэнсис Дерхэм лежали обнявшись под тенью дерева, совсем не думая о событиях, которые должны были повлиять на ход истории.
– Почему бы им не согласиться на наш брак? – спросил Фрэнсис. – Да, я беден, но благородного происхождения.
– Они согласятся, – прошептала Катерина. – Обязательно согласятся!
– Поскорее бы! Когда герцогиня оправится от волнения, в котором она сейчас пребывает, она меня выслушает. Как ты думаешь, Катерина, я могу к ней обратиться?
– Да, – ответила Катерина. У нее был счастливый голос.
– Выходит, мы обручены?
– Конечно!
– Тогда называй меня своим мужем.
– Ты мой муж, – сказала Катерина, и он ее поцеловал.
– Как бы мне хотелось, жена моя, чтобы мы уехали отсюда, чтобы у нас был свой дом. Здесь я так редко тебя вижу.
– Да, очень редко, – вздохнула она.
– Я слышал, что фрейлины герцогини не слишком благопристойны и ведут себя вольно с мужчинами. Мне бы не хотелось, чтобы ты жила среди них.
– Со мной все в порядке, – ответила ему Катерина. – Ведь я люблю тебя.
Они снова поцеловались. Катерина притянула его к себе, почувствовав возбуждение, которое всегда охватывало ее при близости с возлюбленным.
Дерхэм целовал ее страстно. Эта девушка просто сводила его с ума. Но в отличие от Мэнокса он действительно любил ее, а потому чувства его были нежны и целомудренны. Она была такой юной, но страсть была ее неотъемлемой чертой. А он был безрассудным молодым юношей, смелым и мужественным. Стремление Катерины к тому, чтобы их отношения были завершены тем, чем обычно завершаются отношения такого рода, были настолько сильны, что он жаждал его осуществить.
Он настаивал на том, чтобы они поженились. Мысль о женитьбе наполняла его счастьем. Теперь они женаты, заверял он ее, потому что согласно законам английской церкви достаточно, чтобы два человека согласились заключить такое соглашение. Это рассеяло его страхи – ведь Катерина еще совсем девчонка. Теперь он называл ее своей женой, а она его мужем. Он был счастлив.
Он старался быть с ней тактичным и добрым. Он ничего не знал о ее отношениях с Мэноксом. Катерина не рассказала ему об этом не потому, что хотела скрыть, – просто Мэнокс ее больше не интересовал. Она попросила бабушку найти ей нового учителя музыки. Старая леди, слишком занятая дворцовыми делами, кивнула, и когда Катерина назвала имя одного пожилого человека, она снова кивнула. Теперь герцогиня не присутствовала больше на уроках музыки. Катерина почти совсем забыла о Мэноксе, хотя он искал с ней встреч, возмущенный, что она так внезапно с ним порвала. Он обвинял во всем Марию Ласселс и не скрывал своей ненависти и презрения к этой девушке. Катерине не хотелось встречаться с Мэноксом. Она думала только о Дерхэме и их любви.
– У меня есть план, – как-то сказал ей Дерхэм.
– Какой?
– Я хочу попросить ее милость взять меня к себе на службу.
– Ты думаешь, она согласится?
– Не исключено. – Он вспомнил, как однажды ее милость заметила его среди других молодых людей и даже сказала ему несколько слов. – Я попробую. Тогда мы будем жить под одной крышей и сможем общаться. О, Катерина, как я мечтаю об этом!
И Катерина мечтала об этом.
Ему так хотелось сказать ей, что им ни к чему ждать. Разве они не муж и жена? И Катерина только и думала о том, когда же он это скажет. Но он пока молчал. Они лежали в тени фруктового дерева на траве и смотрели в небо.
– Я никогда не забуду день, когда ты в первый раз назвала меня своим мужем, – сказал Дерхэм. – Буду помнить о нем до самой смерти!
Катерина засмеялась. Смерть казалась ей такой далекой, совсем неподходящей темой для разговора между двумя молодыми влюбленными.
– Я тоже, – ответила она ему и посмотрела в глаза. Они поцеловались. Они так жаждали любить друг друга супружеской любовью.
– Скоро я буду жить в доме герцогини, – сказал он. – И тогда мы будем видеться часто, очень часто.
Катерина кивнула.


Анна рожала ребенка на великолепной кровати, подаренной французским принцем. Король ходил взад-вперед в соседней комнате. Он слышал, как она стонет. Как он любил ее! Он боялся, что она умрет. Сейчас он чувствовал себя так же, как тогда, когда ему сообщили о ее болезни во время эпидемии. Он готов был взять на себя половину ее мучений. Он вспоминал прошлое, видел ее смеющееся лицо… Ведь Анна была душой веселья на праздниках и маскарадах. Вот она сидит рядом с ним на турнирах, такая красивая, такая не похожая на других, что ему трудно оторвать от нее взгляд и посмотреть на участников турнира. А вот она в его объятиях – его любовь, его королева.
Он чувствовал угрызения совести из-за того, что поссорился с ней и сильно ее расстроил, и это – тут у него выступил холодный пот – могло повлиять на рождение его сына.
Он ходил и страдал вместе с ней. Сколько еще это будет длиться? Сколько? Вены на его висках вздулись.
– Боже милостивый! Клянусь тебе, если с ней что-нибудь случится, многим не сносить головы!
Девушка, с которой у него недавно была интрижка, заглянула в комнату и улыбнулась ему. Ее послали к королю, чтобы его успокоить, но он смотрел на нее и не узнавал.
Он ходил, напрягая слух, а потом вдруг закрывал ладонями уши, чтобы не слышать стонов. Как вдруг услышал крик ребенка и через секунду уже стоял у постели, дрожа от нетерпения. В комнате было очень тихо. Фрейлины боялись на него взглянуть. Анна лежала бледная как мел, обессиленная и, возможно, без сознания.
– В чем дело? – заорал он.
Фрейлины переглядывались, надеясь, что кто-нибудь другой возьмет на себя деликатную обязанность сообщить ему сию неприятную новость.
Лицо короля побагровело, глаза горели. И он заорал не своим голосом:
– Дочь!
Он почти рыдал, он потерпел поражение, он был унижен.
Генрих стоял, сжав руки в кулаки. Его рот беспрестанно извергал проклятия, глаза не отрывались от лица Анны, неподвижно лежавшей в постели. Как такое могло случиться? Чем он заслужил подобное? Почему ему так не везет? Разве он не старался всегда поступать справедливо? Разве не изучал часами теологию? Разве не написал трактат «Зеркало правды»? Не обдумывал каждый свой поступок перед тем, как совершить его? Разве не советовался со своей совестью? Ради кого он все это делал, ради кого страдал? Не ради себя, а ради своего народа, желая спасти его от ужасов гражданской войны, которая в прошлом веке унесла столько жизней и разорила страну. Ради этого он жил и трудился, не жалея себя, подчас вызывая ненависть своего не слишком просвещенного народа, который не мог знать, какими высокими мотивами он движим. И вот награда… Дочь!
Он увидел, что из закрытых глаз Анны льются слезы. Лицо ее было бледным, как мрамор. Она выглядела так, словно жизнь покинула ее. И только слезы говорили о том, что она его слышит. И вдруг его гнев куда-то испарился. Она, которая так страдала, разочарована так же, как и он. Он встал перед кроватью на колени и обнял Анну.
– Скорее стану нищим, буду просить милостыню, ходя от двери к двери, чем покину тебя!
Он ушел, а она лежала не двигаясь, утомленная родами, но ее ум продолжал работать. Она потерпела неудачу. Родила дочь, а не сына! Именно так чувствовала себя Катарина Арагонская, когда родила Марию. Надежда ее не осуществилась. Все предсказания врачей и благожелателей оказались ошибочны. У вас будет мальчик. Все они уверяли ее в этом. А родилась девочка.
Сердце ее, бившееся очень слабо, забилось быстрее. Что он сказал? Что скорее станет просить милостыню, чем оставит ее? Оставит! Почему он это сказал? Он сказал это потому, что его уже посещала мысль о том, чтобы ее покинуть. Ведь он же покинул Катарину.
Ее щеки были мокрыми от слез. Значит, она плакала. Я не смогу жить в монастыре, подумала она и тут вспомнила, что когда-то считала, что Катарина должна уйти в монастырь. Сколь кощунственной показалась эта мысль по отношению к себе самой! Она никогда не понимала положения, в котором оказалась Катарина. Теперь все поняла.
Кто-то наклонился над ней и прошептал:
– Постарайтесь уснуть, Ваше Величество.
Она немного поспала. Ей снился сон, что она не королева, а Анна Болейн, живущая в Бликлине. Она была счастлива. Когда она проснулась, то подумала, что счастье познается в сравнении. Совсем недавно ее тело изнемогало от боли, а сейчас боль утихла. И это было такое счастье.
Когда же Анна окончательно пришла в себя, она вспомнила, что она не девочка в Бликлине, а королева, которая не смогла выполнить своего долга и родить сына, наследника престола. Она подумала, что во дворце, да что там во дворце, во всем королевстве будут говорить о том, что она не выполнила своего долга, и делать различные предположения по поводу того, как это скажется на ее жизни с королем. Враги будут радоваться, друзья – печалиться. Чапуис настрочит радостное послание своему владыке. Саффолк будет довольно улыбаться. Катарина начнет за нее молиться, а Мария – ликовать. Она не сумела сделать того, что должна была сделать! Это провал! Как теперь поступит король?..
Сон придал ей силы, ее нервы окрепли. Она боролась, чтобы стать королевой. Теперь она будет сражаться за то, чтобы остаться ею!
– Мой ребенок…
Ей принесли ребенка и положили рядом.
Красное сморщенное личико дитя показалось ей прекрасным. Это был ее ребенок. Она прижимала его к груди, рассматривала, нежно трогала пальцами, бормоча:
– Дитя мое! Милое!
Теперь ей было все равно, девочка это или мальчик. Увидев ребенка, она тут же убедилась, что ее дочь самое прекрасное создание в мире. Ведь это – ее дочь! Она прижала девочку к своей груди, испытав вдруг за нее страх, ведь этот ребенок – будущая королева Англии. А может быть, нет? У нее родятся мальчики. Первым ребенком оказалась девочка. Она никогда не взойдет на трон Англии, потому что у Анны будут сыновья, много сыновей. Но мать должна беспокоиться о своем ребенке. Ей хотелось бы, чтобы эта девочка не была дочерью короля и королевы. Если бы она родилась не во дворце Гринвича, а в другом доме, никто бы не придал особого значения ее полу. И она была бы счастлива. Анна сейчас думала только о здоровье этого ребенка.
Она вспомнила фанатичные глаза Марии Тюдор. Рождение этого ребенка заставит еще сильнее гореть ненавистью глаза Марии. Еще одна девочка, которая будет стремиться занять ее место! Место, которое она потеряла только потому, что сама родилась девочкой. И до этого между Анной и Марией Тюдор отношения были не из лучших, теперь же они превратятся в настоящую войну. Что произойдет, если у Анны больше не будет детей? Что случится, если Анну постигнет та же судьба, что и Катарину? Когда король умрет, трон будет принадлежать этой девочке, тот самый трон, о котором так мечтает Мария Тюдор. А ведь народ Англии может решить, что Мария больше достойна этого трона. Некоторые все еще считают, что Катарина – королева Англии, а эта девочка – всего-навсего незаконнорожденный ребенок. Законной они считают Марию Тюдор.
– О, дитя мое! – шептала Анна. – Ты родилась в ужасном мире. – Она поцеловала дочь. – Но я постараюсь уберечь тебя от неприятностей. Сделаю все, что смогу. Я скорее убью Марию Тюдор, чем позволю отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву.
Над кроватью склонилась одна из женщин.
– Вашему Величеству нужно отдохнуть…
Она протянула руки, чтобы взять ребенка. Анна отдала девочку с неохотой.
– Я назову ее Елизавета, в честь моей матери и матери короля, – сказала Анна.


Двор пребывал в волнении. Все шепотом обсуждали рождение Елизаветы – в покоях, на кухне, в саду. Женщины перешептывались. Народ на улицах говорил:
– Что же теперь будет? Бог дал свой ответ! Это его воля!
Чапуис выжидал, пытался прощупать Кромвеля, но Кромвель молчал, держался отчужденно. Он понимал, что король еще слишком увлечен этой леди и не желает каких бы то ни было изменений в их отношениях. Кромвель был не таким, как Уолси. Уолси сперва разрабатывал политику Англии, а потом уверял короля, что это его политика. Кромвель же предоставлял королю возможность самому строить планы в области политики и полностью отдавал себя в его распоряжение. Томас Кромвель делал все, что нужно было королю. Если бы Кромвель захотел лишить Марию трона, то выбрал бы для этого самый приемлемый способ. Если бы король решил избавиться от Анны, Кромвель нашел бы возможность это осуществить. «Король всегда прав» – вот лозунг, которому следовал Кромвель.
Король все еще испытывал страсть к Анне, но несмотря на это хотел, чтобы она поняла: ее дело не командовать, а подчиняться. Любовница может командовать, жена – никогда. Анна теперь была женой, а не любовницей. Он не мог, конечно, сравнивать Анну, молодую, красивую и желанную, с Катариной, но ему казалось, что жены есть жены, и мужчина связан с женой законами святой церкви. Быть связанным не очень приятно. В грехе присутствовал элемент остроты, которого не было в добродетели. И даже если мужчина не мучился совестью, совершая грех, острота ощущений не пропадала. Анна больше не могла угрожать ему тем, что бросит, вернется домой, где была полноправной хозяйкой. Теперь ее дом был здесь, при нем. Она родила ему дочь, и это было еще одно доказательство того, что его надежды на нее не оправдались – те самые надежды, из-за которых он преследовал ее как настоящий фанатик.
Так что, хотя он и по-прежнему желал ее, удовлетворяя желание, он превращался из пылкого возлюбленного в величественного короля и хозяина положения.
Все это стало очевидным вскоре после рождения Елизаветы. Анна хотела, чтобы ребенок был с ней, хотела сама кормить его грудью, постоянно заботиться о нем. Она испытывала к девочке пылкую материнскую любовь, к тому же боялась, что ее враги могут навредить ее дочери.
Увидев колыбель девочки в спальне, которую он разделял с Анной, Генрих изумился.
– Что это такое? – рыкнул он. – Что все это значит?
– Она будет со мной, – сказала Анна, привыкшая им командовать и продолжавшая вести себя, как раньше.
– Ты хочешь, чтобы она находилась с тобой? – угрожающе повторил он ее слова.
– Да, – подтвердила она. – И я сама буду кормить ее, поскольку никому не могу этого доверить.
Лицо короля побагровело от гнева. Он ногой открыл дверь и кликнул удивленную служанку. Та вошла в комнату, вся дрожа от страха.
– Унесите ребенка! – приказал он.
Девушка смотрела то на короля, то на королеву. Лицо королевы было очень бледным, но она молчала. Она дрожала, вспоминая, что он говорил ей до рождения ребенка, говорил в присутствии посторонних людей. Он говорил, что она должна помнить, что в его власти опустить ее значительно ниже того положения, в котором она находилась, когда он так высоко ее поднял. Потом, правда, сказал, что лучше будет просить милостыню, ходя от одной двери к другой, чем расстанется с нею. И ему было наплевать, что каждое из этих высказываний взаимоисключало другое. И на ее чувства ему было наплевать. К тому же он не думал о том, что скажут при дворе. А там могут сказать, что ее влияние на короля ослабло. Вот почему Анна смотрела, как девушка уносит ребенка, и молчала.
– Она не будет давать нам спокойно спать, – сказал король.
Но когда они остались одни, Анна на него набросилась.
– Она будет при мне, и я сама буду ее кормить, – заявила она. – Какое тебе дело…
Он посмотрел ей в глаза.
– Запомни: я поднял тебя до уровня королевы Англии, – внятно выговаривая каждое слово сказал Генрих, – а потому прошу вести себя не как простая смертная, а как королева.
Голос его был таким же холодным, как и его глаза. Она не знала, что взгляд его может быть таким холодным, а маленький рот столь резким и жестоким.
Все еще дрожа, она гордо отвернулась от него. Однако она понимала, что отныне ей придется во всем ему подчиняться.
Король не отрывал от Анны глаз. Ее распущенные волосы ниспадали с плеч, и она вдруг напомнила ему ту девушку из Хивера, с которой он беседовал в розарии. Он подошел к ней и положил ей на плечо свою тяжелую руку.
– Послушай, Анна, – сказал он и повернул к себе ее лицо, желая его поцеловать. В ее сердце затеплилась надежда. Она все еще имеет над ним какую-то власть. Она рано сдалась. Анна улыбнулась.
– Ты действовал очень решительно, – сказала она, стараясь показать, что вопрос этот ее не слишком беспокоит, так как понимала, что глупо показывать свой страх перед тем, кто любит командовать и делать все по-своему.
– Душа моя! – сказал он хрипло. В нем росло желание. Она прекрасно знала его и поняла это с ходу. – Королева не должна кормить ребенка грудью! – Он рассмеялся. – У нас родилась дочь, а теперь мы должны сделать сына!
Она тоже рассмеялась. Он ласкал ее, а она все думала и думала. Она считала, что с рождением ребенка наступит затишье. Она будет жить спокойно, без страхов, защищенная от всего своим материнством. Но судьба обошлась с ней жестоко. Она родила королю не сына, о котором он так мечтал и который мог бы обеспечить ее этим спокойствием и безопасностью, а дочь. Борьба еще не закончена. Она только начинается, и то, что было до сих пор, это лишь незначительные стычки в сравнении с теми, что еще предстоят. Теперь ей потребуется все ее умение, ибо оружие, которым она пользовалась раньше и которое принесло ей победу, притупилось. К тому же отныне она должна бороться не только за себя.
Как она жалела теперь Катарину Арагонскую, которая уже прошла через все это! Она все еще сражалась, избрав своим оружием терпение и упорство. Анна нуждалась в таком же терпении, в таком же упорстве, так как сражалась в противоположном лагере. Она стала матерью, то есть тигрицей, детенышу которой грозила смертельная опасность. Она считала Катарину Арагонскую несчастной и жалкой женщиной, а ее дочь Марию своенравной, не сдержанной на слова девицей. Теперь же они стали ее злейшими врагами, ждавшими удобного момента обесчестить ее и дочь.
Она поцеловала Генриха.
– Анна, Анна, единственная моя!
Ее охватил гнев, так как она поняла, что он сравнивает ее с девушкой, с которой делил ложе во время ее беременности. Раньше она бы оттолкнула его, сказала бы ему все, что о нем думает. Теперь ей нельзя так рисковать. Она должна вновь завоевать его, очаровать. Сейчас это будет сделать труднее, но она это сделает, потому что это необходимо.
Он лежал рядом с ней, а она взяла его за руку, переплела пальцы.
– Генрих, – обратилась она к нему. Он хмыкнул.
Слова застыли у нее на губах. Попросить его, чтобы он приказал принести ребенка? Нет, это было бы неразумно, она больше не может ставить своих условий, она должна действовать очень осторожно, ибо теперь она всего лишь жена короля. У королевы Англии не было той власти, какой обладала Анна Рочфорд или маркиза Пемброк, но королева не утратила хитрость этих леди, и она еще посмеется в лицо своим врагам, которые предсказывают ее падение.
– Генрих, теперь, когда у нас родился ребенок, было бы разумным объявить Марию незаконнорожденной, верно? Мы с тобой знаем, что это так, но официально это провозглашено не было.
Он задумался. Он был слегка обижен на Марию, которая всегда была на стороне матери и восхищалась ею с тех самых пор, как возникла проблема развода. Мария была упряма и пренебрежительно относилась к своему отцу, королю.
– Клянусь Богом, я был слишком снисходителен к этой девчонке.
– Ты совершенно прав! Я всегда говорила тебе об этом! Ты немедленно должен объявить ее незаконнорожденной. И все сколько-нибудь достойные люди согласятся с этим.
– А если не согласятся, то им же будет хуже! – воскликнул Генрих.
Анна поцеловала его в щеку. Выходит, она все еще имеет над ним власть. Он сказал:
– Мы должны действовать осторожно. Боюсь, народу это не понравится. Они считают Катарину мученицей, да и Марию тоже.
Анна не придавала слишком большого значения настроению народа. Народ кричал, что не хочет Нэн Бален, а она стала королевой. Люди собирались в кучки и роптали, иногда устраивали беспорядки, собирались в колонны и шли по городу с горящими факелами в руках. И все же этому не следует придавать слишком большое значение.
– Мария глупая и своенравная девчонка, – сказала она. А когда король одобрительно кивнул, добавила: – Она должна служить Елизавете и понимать, кто настоящая принцесса!
Анна бросилась в объятия Генриха и громко рассмеялась. Он был доволен ею и у него появилась уверенность, что скоро она родит ему здорового мальчика.


Дочь сэра Томаса Мора, Маргарита Роупер, была обеспокоена и испугана, ибо мирная атмосфера в доме постепенно утрачивала свою безмятежность. В апреле в Челси всегда было так хорошо. В саду дома ее отца, где Маргарита провела счастливые годы детства, а теперь продолжала жить со своим мужем Уиллом Роупером, цвели фруктовые деревья, вода Темзы омывала ступени лестницы, спускавшейся к реке. Как часто Маргарита сидела на деревянной скамье рядом с отцом, который читал вслух ей, ее брату и сестрам, или слушала, когда он произносит умные речи, беседуя со своим добрым другом Эразмом! Перемены проникли в их дом, как зимний туман, и сердце Маргариты наполнилось ненавистью к той, кого она называла темной девицей, к девушке с шестью пальцами на левой руке и с родинкой на шее, околдовавшей короля и способствовавшей отделению Англии от Папы. Это она поставила ее отца в положение, грозившее ему смертельной опасностью.
Мрачная тень появилась над домом в Челси впервые, когда Анна Болейн отправилась из Хивера ко двору. Отец осуждал Маргариту за ее ненависть, но Маргарита ничего не могла с собой поделать. Она не была святошей. Она просто говорила о том, что не любит Анну, своим сестрам, Елизавете и Сесилии. И сейчас, сидя в саду и глядя на реку, которая в тот день была спокойной и пахла дегтем, морскими водорослями, гнилым деревом и рыбой, на ивы, печально склонившиеся над водой, она чувствовала, что даже воздух полон страхов. И когда ее приемная сестра, Мерси, прибежала и села с ней рядом, она вздрогнула, ибо решила, что Мерси прибежала сообщить ей о каком-нибудь несчастье. А когда потом подошла ее сводная сестра Алиса, Маргарита почувствовала, что у нее задрожали колени, хотя та всего лишь попросила Маргариту помочь ей покормить павлинов.
Маргарита вспоминала, каким был этот дом всего несколько лет назад. Ее отец был центром семьи, в долгие летние вечера он читал им вслух в саду, потом они все вместе молились. Вспоминала шутки отца, окруженного многочисленным семейством. Если отца не будет, что станет с ними? Они без него как земля без солнца, думала Маргарита. Она вспоминала, что когда он был за границей в посольстве, она писала ему письма. Он гордился ею, показывал ее письма крупному ученому, Реджинальду Поулу, который хвалил его за то, что у него такая замечательная дочь. Он сам рассказывал ей об этом, ибо знал, что похвала, сказанная вовремя, приносит большую пользу. Отец – святой. А как обычно кончают святые? Они становятся мучениками. Маргарита тайком плакала, стараясь, чтобы никто не видел ее слез, потому что это расстроило бы отца. Почему вдруг теперь она вспомнила о счастливых днях своего детства? О солнечных днях, об отце, так много значившем для нее? Из-за страха, из-за опасения того, что ему грозит опасность. Что ждет ее отца сегодня, завтра, послезавтра?.. Их дом погрузился в печаль. Это было видно по глазам ее мачехи, которая не любила печалиться и старалась веселиться вопреки всему. Но сейчас это было невозможно. А ее сестры? Они притворяются веселыми. Мужья их смеются громче, чем им хотелось бы, а сами смотрят на реку так, будто ждут появления лодки со стороны Вестминстера или Тауэра, которая остановится у лестницы, ведущей к дому сэра Томаса Мора.
Спокойнее всех держался отец, хотя часто смотрел на них с грустью и тревогой. Он как бы старался запомнить черты их лиц, чтобы вспоминать, когда их разлучат. В последнее время он стал совершенно спокоен, как будто бы разрешил труднейшую задачу, беспокоившую его. Он был великим и добрым человеком, но еще и большим шутником. Святые обязаны быть грустными, чураться удовольствий и считать, что те, кто рядом с ними, тоже не должны радоваться жизни. Мор таким не был. Он любил смеяться, любил, когда смеются его дети, был полон добродушного остроумия. Я никогда не видела такого замечательного человека, как отец, думала Маргарита.
Ему было пятьдесят шесть лет, и с тех пор как он оставил пост канцлера, время для него словно остановилось. Мальчиком он оказался в доме канцлера Мортона, архиепископа Кентерберийского. Потом учился в Оксфорде, стал юристом, был членом парламента, читал лекции по теологии. Его считали блестящим молодым человеком. Но в нем было что-то от мученика. Однажды он чуть не стал монахом, но потом решил жениться. Маргарита спросила его как-то, не жалеет ли он о том, что не ушел в монастырь. Он засмеялся и сделал вид, что думает над ее вопросом, а потом заявил, что не жалеет. Все это было замечательно, потому что не было лучше отца, чем сэр Томас Мор. И не было никогда такой прекрасной семьи, как наша, думала Маргарита. Мы были счастливы, очень счастливы до того, как появилась Анна Болейн. Уолси восхищался сэром Томасом Мором, часто пользовался его услугами. С ним познакомился король и тоже полюбил его. Он просил его помощи в осуждении учения Лютера. И когда Уолси оказался в немилости, король обратился за помощью Мора.
– Мор будет канцлером. Ему должна быть передана большая государственная печать Англии, – объявил король. – Не было еще такого человека, который бы мне так нравился!
И Мор стал канцлером. Но он никогда не был приспособлен для того, чтобы служить при дворе. Ведь он всегда говорил, что служит Богу, а уже потом принцу. Мор всегда высказывал мнения, которые могли принести ему неприятности, потому что правдивость и честность были его второй натурой. Он был святым. Но, Боже, пусть он никогда не станет мучеником! Маргарита очень испугалась, когда отца назначили канцлером, ибо знала его отношение к разводу.
– Анна Болейн никогда не станет королевой, – часто говорила она своему мужу, Уиллу. – Как это можно, если Папа не санкционировал развод?
– Совершенно верно, – отвечал Уилл, – ты права, Мэг. Этого не может быть! Человек, у которого уже есть одна жена, не может жениться еще раз.
Маргарита беспокоилась и за Уилла тоже, потому что он интересовался новой верой, читал о ней тайком, все еще обуреваемый сомнениями. Это очень беспокоило ее, так как она не могла вынести, что ее дорогой отец и любимый муж придерживаются в этом вопросе разных взглядов. Она беседовала о Мартине Лютере и его идеях с отцом, который с удовольствием обсуждал с ней серьезные вопросы, полагая, что, хоть она и женщина, она вполне способна мыслить и рассуждать.
– Отец, – говорила она ему, – было время, когда ты был не согласен с Римом.
– Совершенно верно, Мэг. И вот почему. Рим не всегда ведет себя правильно. Но я считаю, что главные ценности в жизни могут быть сохранены только в том случае, если мы будем подчиняться Риму.
Она не осмелилась рассказать ему о том, что Уилл интересуется новой религией. Маргарет плохо разбиралась во всем этом, считая, что Уилл выступает за новые веяния потому, что он молод, а отец, пожилой человек, придерживается старых. Узнав об увлечении Уилла, она сочла это трагедией, но эта трагедия была ничтожна в сравнении с тем, что их ожидало.
Возвращение большой государственной печати было подобно удару грома, предвещавшего неожиданную для ясного летнего дня бурю. Потом наступило затишье, длившееся до апреля прошлого года, когда три епископа прибыли поутру к ним в дом и привезли двадцать фунтов стерлингов для одеяния – он должен был явиться в нем на коронацию той, которая стала королевой, но которую в этом доме таковой не считали и не могли считать. Он отказался от приглашения. Вспоминая об этом, Маргарита вздрогнула. Последствия этого отказа сказались через несколько дней. Мора обвинили в подкупе и коррупции. Странное обвинение по отношению к самому честному человеку во всей Англии. Однако ничего не могло показаться слишком странным, когда дело шло о таком известном человеке, каким был Мор, – ведь он отказался воздать должное Анне Болейн. Недавно ему было предъявлено еще одно, еще более страшное обвинение. Сумасшедшая монашка из Кента по имени Елизавета Бартон поразила в самое сердце сторонников Анны и обрадовала сторонников Катарины своими предсказаниями о том, что короля и королеву ждет ужасная судьба, если они будут продолжать попирать законы Господа. Монашка заявила, что настоящей королевой является Катарина. У нее были видения. Она была в трансе, когда предсказывала будущее. И эти предсказания передал ей святой Дух. А так как она была связана с королевой Катариной и императором Карлом, ее считали опасной. Но когда ее арестовали, то на допросе она заявила, что все выдумала. И тогда сэра Томаса Мора обвинили в том, что это он заставил монашку сказать, что у нее были видения, желая испугать короля, заставить его бросить Анну и вернуться к Катарине.
Маргарита вспоминала, как они сидели за столом, делая вид, что едят, и убеждая друг друга, что невиновность – самая лучшая защита. Мора вызвали в Совет. Его допрашивал новый архиепископ и герцог Норфолкский, у которого были холодные глаза и жестко очерченный рот. При этом присутствовал Томас Кромвель, чьи сильные руки выглядели так, что казалось, он может, не колеблясь, пустить их в ход, дабы получить желаемые ответы на свои вопросы. Его рыбьи глаза оставались холодными и выражали только хитрость. Но Мор, ее любимый отец, был не только хорошим человеком, а еще и очень умным. Он оказался умнее их всех, острее. С ним мог сравниться только Крэнмер, но Крэнмер в этом не участвовал, и правда восторжествовала. Разочарованные, они вынуждены были отпустить Мора, так как не смогли доказать его виновность. К тому же он буквально ошарашил их своими аргументами.
Уилл был с отцом и все рассказал Маргарите. Он сказал, что знал, что все будет хорошо, и радовался, видя, как весел отец.
Отец объяснил Уиллу, почему он весел. Он сделал первый шаг, а первый шаг всегда бывает самым трудным. Он уже так далеко зашел в своих отношениях с этими лордами, что повернуть обратно было бы стыдно.
Потому он и был весел – он вступил на путь, который, как он считал, был правильным, но на этом пути опасность подстерегала его повсюду. А что же было в конце пути? Это стало известно через год. Теперь он уже прошел значительный его отрезок, и печаль, царившая в доме, могла означать, что путь близится к концу.
Мерси выбежала в сад.
– Мэг! – позвала она. – Мэг!
Маргарита побоялась повернуть голову и посмотреть на нее – ее преследовали самые мрачные предчувствия. Она буквально оцепенела.
Хорошенькое личико Мерси раскраснелось от бега.
– Пора обедать, Мэг. О чем ты думаешь?.. Мы все ждем тебя. Папа послал меня за тобой.
Какие прекрасные слова, подумала Маргарита. Я еще никогда не слышала таких прекрасных и приятных слов: папа послал за тобой. Как это естественно. И она пошла с Мерси в дом.
Они все сидели за большим круглым столом. Ее мачеха Алиса, Сесилия и ее муж Гайлс, Елизавета и ее муж, Джон и его жена, Мерси и Клемент, Маргарита и Уилл. А во главе стола сидел отец. Лицо его было безмятежно. Казалось, он не знал об опасности, нависшей над домом. Он смеялся, делая вид, что недоволен тем, что Маргарита мечтает среди бела дня, журил ее за опоздание, называл это грехом, словом, подшучивал над ней. И она смеялась вместе с ним и остальными, но старалась не смотреть отцу в глаза из страха, что тот увидит ее слезы. Он знал, почему она не смотрит на него – отец с дочерью были очень близки, и хотя отец любил всех в своей семье, самое большое взаимопонимание было между ним и его дочерью Мэг. Все смеялись – он мог рассмешить кого угодно, действуя как фокусник или волшебник; причины для смеха, как и предметы, у фокусника возникали из ничего. Но ее рассмешить было трудно. Она была слишком близка к этому фокуснику, знала все его трюки. Она знала, что его искрящиеся весельем глаза следят за окнами, а уши прислушиваются к каждому звуку.
В дверь громко постучали.
Джиллиан, их горничная, вбежала в комнату. Ее рот был раскрыт от удивления. Кто-то хочет видеть сэра Томаса.
Сэр Томас встал из-за стола, но человек уже оказался в комнате. В руках он держал свиток. Он низко поклонился. Лицо его выражало печаль – ему было неприятно выполнять возложенную на него миссию. Он сказал, что сэр Томас должен завтра предстать перед членами королевской парламентской комиссии и поклясться подчиниться закону о главенстве английского короля над церковью.
Все молчали. Маргарита смотрела в свою тарелку, стоявшую на старом деревянном столе, таком знакомом ей, потому что за этим столом она сидела всю свою жизнь. Почему так громко поют птицы? Разве они не понимают, что это день страшного суда? И солнце так ярко светит, что ее затылок горит огнем. Она может потерять сознание. Ей не хотелось этого – хотелось, чтобы голова оставалась ясной, чтобы она могла запомнить каждую деталь, каждую черточку этого любимого лица.
Мачеха смертельно побледнела, похоже, она вот-вот упадет в обморок. Семья была потрясена. Все молчали, замерев на своих местах.
Маргарита взглянула на отца. Глаза его засветились весельем. Нет, взмолилась она, только не сейчас! Я не вынесу, если ты превратишь все это в шутку. Пожалуйста, не надо!
А он улыбался ей, как бы уговаривая разделить веселье. Маргарита, мы так хорошо понимаем друг друга, и мы должны помогать друг другу.
Тогда она встала из-за стола, подошла к посланцу и сказала, глядя ему в глаза:
– Да это всего лишь Дик Холливел! Послушайте, да это всего лишь Дик!
И они набросились на отца, журя его за то, что шуточки его заходят слишком далеко. Отец смеялся вместе с ними, незыблемо веруя в то, что не стоит думать о несчастье, пока оно не стряслось. Он часто говорил, что самое страшное – это ожидание беды, а не сама беда.
Маргарита отправилась в детскую, ища утешения в своей маленькой дочке. Она думала о ее будущем, о том, что у нее, когда она вырастет, тоже будут дети. Ей не хотелось думать о том, что случилось и о последствиях случившегося.
Услышав голоса под окном, она выглянула и увидела отца, который прогуливался с герцогом Норфолкским, прибывшим для того, чтобы переговорить с ним о завтрашнем дне. Маргарита, прижав ладони к сердцу – она опасалась, что мужчины внизу услышат, как громко оно стучит, – прислушалась, к их разговору.
– С принцами очень опасно бороться, – сказал герцог. – Как друг, советую вам подчиниться воле короля.
И тут она услышала голос отца. Он был грустным, хотя это могло ей всего лишь показаться.
– Разница между мной и вами, ваша милость, заключается лишь в том, что я умру сегодня, а вы завтра.
Этой ночью она не спала. Казалось, смерть уже вошла в их дом. Она вспоминала рассказы о заточенных в Тауэр. Она сравнивала эту мрачную тюрьму с их веселым домом.
Маргарита горько плакала, брала на руки ребенка, стараясь ощутить теплоту его тельца и немного успокоиться. Но Маргарита Роупер не могла успокоиться. Смерть нависла над их домом, пытаясь отнять у нее самое любимое существо.
Отец уехал на следующий день. Она смотрела, как он спускается по лестнице к реке в сопровождении Уилла с высоко поднятой головой. Он уже был похож на святого. Он не оглянулся назад. Он хотел, чтобы они верили: он скоро вернется.
Катерина Ховард была в саду, наблюдая сквозь ветви деревьев за рекой. Она пополнела с тех пор, как встретилась с Фрэнсисом на коронации. Теперь ее интересовали наряды – ей хотелось иметь богатые платья, украшать волосы цветами и лентами.
Катерина была еще юной, но выглядела, как семнадцатилетняя девушка – пухленькая, вполне созревшая. Она была хорошенькой, веселой, любила смеяться и все еще была влюблена в Фрэнсиса.
Жизнь прекрасна, считала она, а будет еще прекрасней. Фрэнсис был ее мужем, она его женой. Очень скоро они поженятся по-настоящему.
Она стояла и смотрела на реку. Вдруг кто-то, подошедший неслышно, закрыл ей ладонями глаза. Она взвизгнула от удовольствия, уверенная, что это Фрэнсис. Он часто приходил сюда, чтобы увидеться с нею. Он все еще жил в доме ее дяди.
– Догадайся, кто это? – спросил знакомый голос.
– Мне не нужно гадать, я и так знаю!
Она освободилась от его рук и повернулась. Они поцеловались.
– У меня прекрасная новость, Катерина! Я должен рассказать тебе о ней.
– Хорошая новость?
– Великолепная! Думаю, ты тоже с этим согласишься.
– Ну же, рассказывай скорей!
Он смотрел на нее с улыбкой, медля раскрыть свой секрет, ибо предвкушал удовольствие, которое они оба получат.
– Ну ладно, слушай. Ее милость согласилась принять в свой дом еще одного джентльмена. Как ты думаешь его зовут?
– Фрэнсис!
Он кивнул.
– Значит, ты будешь здесь… под этой крышей! Восхитительная новость!
Они обнялись.
– Теперь нам будет гораздо легче встречаться, Катерина. Она улыбнулась. Действительно, встречаться им будет гораздо легче. Еще легче, чем он думает.
К ним подошли несколько молодых пар. Среди них был друг Фрэнсиса – Дэмпорт.
Увидев их, Катерина и Фрэнсис перестали обниматься. Все расхохотались, а один из юношей в шутку заметил:
– Вы слишком часто целуетесь с Катериной Ховард, Фрэнсис. Не думаете ли вы, что берете на себя большую смелость?
На что Дерхэм ответил:
– Кто может запретить мне целоваться с женой?
– Как интересно! – воскликнула одна из девушек.
– Что интересно? – спросил Дерхэм.
– То, что Фрэнсис Дерхэм женится на Катерине Ховард. Дерхэм засмеялся от удовольствия.
– Клянусь святым Иоанном, вы не ошибаетесь!
Они весело смеялись, когда Катерина показала им на лодку, плывшую по реке.
– Посмотрите, – воскликнула она. – Это сэр Томас Мор! Они замолчали, думая об этом человеке. Они знали, что он чуть не попал в Тауэр из-за монашенки из Кента, которую потом сожгли на костре за ересь. А что теперь? Они загрустили, глядя на лодку, плывшую по реке в сторону Вестминстера. Когда лодка исчезла из виду, они стали снова смеяться, но поняли, что им больше не смешно.


Краткое пребывание Джейн Рочфорд в Тауэре перепугало ее насмерть. Сидя в своей камере и глядя в окно на реку, на разукрашенные по случаю коронации лодки, она поняла, что сюда привела ее только собственная глупость и что в будущем ей нужно быть поумнее. Она, конечно, всегда будет ненавидеть Анну, но об этом не обязательно кричать на всех углах. Ее арест был своего рода предупреждением ей самой и другим. Вышла она из тюрьмы спокойной, твердо решив умерить свою истеричную ревность. Она попросила у Анны прощения, и та ее простила, ибо не могла ненавидеть Джейн, а лишь испытывала к ней неприязнь. Она считала, Джейн слишком незначительна, чтобы проявлять к ней особый интерес. Итак, Джейн снова появилась при дворе в качестве фрейлины Анны. И хотя они даже внешне не казались друзьями, между ними установилось перемирие.
Примерно через год после коронации Джейн, которая любила копаться в секретах окружавших ее людей, сделала интересное открытие.
Среди прислужниц Анны была одна молодая девушка, довольно хорошенькая, но скромная. Она была членом так называемой коалиции, выступавшей против Болейнов. В свое время члены этой коалиции поддерживали Катарину, а теперь вели себя тихо, хотя и ждали перемен при дворе.
Джейн заметила, как король украдкой поглядывает на эту девушку. Ее это привело в возбуждение. Ведь не исключено, что король собирается сделать ее своей любовницей – ведь он уже изменял королеве. Джейн была одна, когда эта мысль возникла у нее в голове, и чуть не расхохоталась. Какой же она была дурой, когда во всеуслышание критиковала Анну! Ничего себе месть – побывать в казематах Тауэра! Мстить надо осторожно, все обдумав заранее, – теперь она знала это. Она с удовольствием сообщит эту новость Анне, пожалеет ее, пустит слезу, шепнет ей на ухо:
– У меня ужасная новость для тебя. Не знаю, стоит ли рассказывать… Мне неприятно об этом говорить…
Она должна наблюдать за всем, подсматривать, подслушивать, но действовать осторожно. И она подслушивала под дверьми, прячась за занавесками. Она была очень смелой, ибо знала, что такое королевский гнев. Но игра стоила свеч.
Теперь следовало подумать о том, как использовать свои знания. Разумеется, она могла бы пойти к Анне и сделать так, что та заставила бы ее рассказать об этом. Ей было бы приятно видеть, как загорятся гневом гордые глаза Анны, запылают щеки. С другой стороны, можно было рассказать обо всем этом Джорджу. Он внимательно выслушает ее, похвалит и скажет, что она правильно сделала, придя первую очередь к нему. Она не знала, чего она больше хочет – унизить Анну или получить одобрение Джорджа. А действовать нужно быстро, потому что при дворе есть и другие, кто подсматривает и подслушивает и кто с радостью сообщит об этом Анне.
В конце концов она решила пойти к Джорджу.
– Джордж, я должна тебе кое-что рассказать. Боюсь, это неприятная новость. Просто не знаю, что мне делать. Может быть, ты посоветуешь?..
Он не слишком заинтересовался этим ее вступлением, подумала она, чувствуя, как ее вновь охватывает ревность. Он решил, это дело касается лично ее, Джейн. Посмотрим, как он поведет себя, когда узнает, что речь идет о его любимой сестричке Анне!
– Король завел интрижку с одной из фрейлин Анны. Джордж что-то писал, когда она вошла в комнату, и даже не поднял на нее глаза. Эта новость его расстроила, но не сильно. Зная короля, он считал, что рано или поздно такое должно было произойти. Главное состояло в том, что Анна должна понять это и не слишком выводить из себя короля. Он без того уже расстроен рождением дочери. Если она будет вести себя спокойно, она может сохранить свое влияние на короля. Если же начнет ревновать и требовать его верности, она может оказаться в таком же положении, в каком оказалась Катарина. Он постарается убедить сестру отнестись к этому делу спокойно, без лишних эмоций.
– Как ты думаешь, нужно ли мне сообщить об этом королеве, пока этого не сделали другие?
Он глянул на нее с отвращением. Джейн не могла скрыть радости. Он представил себе, как она шпионит. За годы семейной жизни он понял, что у жены развиты шпионские наклонности. А сейчас она возбуждена, счастлива и не может скрыть этого, ибо владеет тайной, способной очень расстроить Анну.
– Уверен, ты счастлива, что тебе удалось обнаружить это. К тому же ты действовала с таким рвением.
– Что ты хочешь этим сказать?
– То, что сказал, Джейн.
Он встал из-за стола и хотел пройти мимо нее, но она остановила его, взяв за рукав.
– Я думала, ты будешь доволен, что я обратилась вначале к тебе. Нужно было рассказать все Анне.
Он был рад, что она не сделала этого. Нервы Анны были напряжены, и она быстро раздражалась и действовала необдуманно.
Джордж заставил себя улыбнуться и похлопал жену по руке.
– Я рад, что ты сперва пришла ко мне. Она успокоилась.
– Но мне показалось, что ты разозлился на меня. Почему так получается, Джордж? Что бы я ни сделала, ты всегда мною недоволен.
Он чувствовал, что может взорваться. Как он ненавидел сцены! Но вместо этого он сказал:
– Ты все придумала. Потому я и разозлился.
– Ты разозлился, потому что ей будет больно. Тебе наплевать на меня, на то, как я рискую…
– Устраивая слежку за королем, – закончил он за нее. И расхохотался. – Господи, Джейн. Хотел бы я видеть выражение лица Его Величества, если бы он заметил, что ты подсматриваешь за ним сквозь дверную щель!
Она топнула ногой, она была вне себя от злости.
– Тебе это кажется смешным!
– В какой-то степени да. Король занимается прелюбодеянием, а ты шпионством, что является твоим истинным призванием. При этом ты так довольна…
– Довольна?
– Брось, Джейн! Клянусь, я никогда еще не видел тебя столь веселой и оживленной.
Губы ее задрожали, на глазах выступили слезы.
– Я знаю, ты считаешь меня дурочкой. Но почему ты смеешься надо мной? Что бы я ни сделала, ты всегда мною недоволен.
– Что бы ты ни сделала? Уверяю тебя, Джейн, твои дела редко вызывают у меня смех.
Она зло посмотрела на него.
– Возможно, ты не будешь смеяться, когда узнаешь, с кем был король!
Теперь он выразил удивление, а она обрадовалась, что завладела наконец его вниманием.
– Я забыла, как ее зовут. Она такая незаметная, никогда не высовывается. Она дружит с Чапуисом и принадлежит к тому кругу людей, которые были бы счастливы сбросить Анну с трона и вернуть Катарину…
Джордж был озабочен. Это была не просто любовная интрижка короля – это была политика. Вполне возможно, что девушку подсунули королю враги Анны.
Джордж ходил по комнате, а Джейн сидела у окна и наблюдала за ним. Вдруг он подошел к двери и, не взглянув на Джейн, вышел из комнаты. Джейн хотелось смеяться, но у нее было не то настроение. Она закрыла лицо руками и заплакала.
А Джордж направился к Анне.
Она сидела в своей комнате и что-то читала, отмечая ногтем большого пальца те страницы, которые собиралась зачитать Генриху. Теология интересовала ее главным образом потому, что ею интересовался Генрих. Она пыталась привязать короля к себе любым возможным способом. Анна была неспокойна, часто думала о Катарине и о том, что с ней произошло. Она спрашивала себя, почему так недружелюбно относилась к первой жене Генриха, а теперь испытывает к ней что-то вроде симпатии? Возможно, это из-за того, что ее собственная судьба начинает напоминать судьбу прежней королевы.
– Ты чем-то обеспокоен, Джордж? – спросила она, отложив книгу.
– У меня неприятная новость.
– Что случилось? – Она рассмеялась. В ее смехе проскальзывали истерические нотки. – Мне кажется, теперь я уже ко всему готова.
– Король снова начал волочиться за девочками.
Она откинула голову назад и засмеялась еще громче.
– Не могу сказать, что удивлена, Джордж.
– Но это не просто любовная интрижка. Это очень важно, учитывая предмет его внимания.
– Кто она?
– Джейн не помнит ее имени.
– Джейн?
Они обменялись понимающим взглядом.
– Джейн шпионила за королем. Но на этот раз она сослужила нам хорошую службу. Она описала эту девушку. Очень мягкая по характеру, уступчивая…
– А! – воскликнула она. – Я догадываюсь, о ком речь.
– Она принадлежит к клану наших врагов, – сказал Джордж. – Вполне возможно, что ее используют для того, чтобы уничтожить тебя.
Анна встала, щеки ее пылали.
– Я прогоню ее. Ее больше не будет при дворе! Я сама поговорю с ней! Я… Я сейчас же ее вызову.
Он поднял руку, чтобы остановить ее.
– Анна, ты пугаешь меня. Эти твои внезапные вспышки гнева…
– Внезапные? А разве у меня нет для этого повода?
– Повод у тебя, бесспорно, есть. Но ты должна действовать очень осторожно. Ни в коем случае не торопись. За твоим каждым шагом следят, к каждому слову прислушиваются. Трон под тобой шатается! Ничего не говори королю, притворись, будто ничего не знаешь. Мы должны действовать тайно и очень осторожно, потому что это не просто интрижка.
– Иногда мне хочется покинуть двор и никогда больше не видеть короля, – сказала Анна.
– Не расстраивайся. Я что-нибудь придумаю. Одного ты не должна забывать: не показывай королю, что ты знаешь об этом. Мы с тобой вместе разработаем план действий.
– Это так… так унизительно! – воскликнула она. – Став королевой, я пережила столько унижений!
– Это плата за то, что ты королева, Анна! Обещай, обещай мне, что будешь действовать осторожно!
– Конечно! Конечно! Естественно, мне…
– Нет, никаких естественно, Анна. Ты должна действовать неестественно. Вспомни Марию…
– А что с Марией?
– Ты прекрасно понимаешь меня. Ты сделала огромную глупость, сказав, что если король отправится во Францию, а ты будешь исполнять обязанности регента, ты найдешь способ расправиться с Марией.
– Эта девчонка выводит меня из себя. Она глупа, упряма. Она…
– Все это мы прекрасно знаем, но ты еще глупее, Анна, если делаешь такие неумные заявления.
– Я знаю, знаю это. Ты прав, что предупреждаешь меня.
– Я предупреждаю тебя снова, Анна. Вспомни о глупостях, которые ты наделала в прошлом, и веди себя с королем спокойно.
– А я-то думала, что он в последнее время стал относиться ко мне более нежно, – сказала она и вдруг расхохоталась. – Он делал это, потому что его мучила совесть.
– Да, – заметил Джордж. – Он всегда был очень совестливым. Анна, он мыслит просто. Мы с тобой знаем это и можем говорить откровенно. Он очень гордится собой. Его стихи… Если бы он полагал, что кто-то пишет стихи лучше, чем он, например, мы с тобой, он немедленно приказал бы отрубить нам головы!
– Это ты правильно подметил. Он на самом деле очень высоко себя ценит, а также свое творчество. Джордж, – она повернулась к нему. – Только с тобой я могу быть откровенной. – Она прикусила губу и посмотрела ему в глаза. – Катарина родила ему дочь, а потом… все эти выкидыши! Джордж, а что если у короля не может быть сыновей?
Он посмотрел на нее удивленно.
– Думаю, ты не права, – сказал он.
– Ни одного сына, – продолжала она, – кроме Ричмонда. А Ричмонд, как ты знаешь, выглядит нездоровым. Он долго не проживет. И он единственный сын короля. У него есть дочь Мария, и она здорова. Но Мария – девочка. Говорят, девочки редко умирают при родах. Моя дочь, Елизавета, тоже девочка. – Она закрыла лицо руками. – И все эти мертворожденные мальчики или мальчики, прожившие всего несколько часов после рождения… Джордж, как ты думаешь, этому виной плохое здоровье Катарины или?..
Он посмотрел на нее, и она замолчала.
– Он не совсем здоров, – прошептала она. – Язва на ноге… – Она закрыла глаза и вздрогнула. – Испытываешь какую-то брезгливость… – Она снова вздрогнула. – Джордж, а что если у него не может быть сыновей?..
Он сжал руки в кулаки, взглядом умоляя ее прекратить этот разговор. Он встал и подошел к двери, открыл ее. По коридору шла Джейн. Слышала ли она что-нибудь? Возможно, она услышала, как он встал с дивана, и отошла на несколько шагов от двери, а потом, когда он открыл ее, сделала вид, что идет мимо. По лицу ее ничего нельзя было определить. Глаза были мокрыми от слез. Она всегда плачет, подумал он. С ней нужно быть осторожным. Он был уверен, что Джейн опасна.


Король что-то напевал себе под нос. Анна смотрела на него. Он был весь увешан драгоценностями. Генрих был похож на слона – ибо становился слишком тучным. Теперь его нельзя было назвать самым красивым принцем христианского мира, а тем более златовласым. Он стал грубым мужланом с багровым лицом, красными глазами и ужасной язвой на ноге. Но глаза его блестели. Он снова влюбился. А она прекрасно помнила, каким он был в состоянии влюбленности. Анна так часто видела этот блеск в его глазах! Но раньше глаза блестели для нее. Странно, что теперь они блестят для другой, странно и страшно.
– Прекрасная мелодия, – сказала она. – Ты сам сочинил?
Король улыбнулся. Она полулежала на кровати, которую он подарил ей перед родами. Великолепная кровать, подумал он. Она должна быть счастлива, что у нее есть такая прекрасная кровать! Такой кровати больше нет во всем мире, и она ее заслужила. Ведь Анна тоже несравненна! Таких больше нет. Даже эта малышка…
Да ладно, он никогда не сравнивал ее с Анной, но она была такая милая, а Анна капризная и подчас слишком требовательная. А мужчине нужны перемены, хотя бы для того, чтобы доказать, что он на самом деле мужчина. В такие моменты он испытывал к Анне нежные чувства. Особенно теперь, когда она похвалила его песню – он вдруг почувствовал прилив нежности. Но когда она смотрела на него своими прекрасными черными глазами и видела, казалось, его насквозь, он ее ненавидел. Она слишком умна для женщины! Ученые иностранцы любили с ней беседовать о новых идеях Лютера, они хвалили ее, потому что она вела себя с ними естественно и легко. И это ему не нравилось. Он считал, что королеву должны уважать не за ее личные качества, а за качества короля, ее мужа. Можно восхищаться ее красотой, ее великолепными одеждами, но ум, остроумие, граничащее с насмешкой… Нет, этого он вынести не в силах.
Он хотел, чтобы она не забывала – он сделал ее королевой, и всем, что она сейчас имеет, она обязана только ему. А бывали моменты, когда она забывала об этом. И тем не менее эта женщина все еще нравилась ему. Он думал, что такой, как она, не было и не может быть. Но даже это раздражало его, ибо привязывало к ней, а он не хотел быть привязанным к кому бы то ни было. Король думал о днях, когда он еще не знал Анны, когда у него не болела нога, когда он был златовласым, златобородым гигантом, прекрасным атлетом. В ту пору он скакал на лошадях, много ел, пил, любил, и все это делал лучше, чем другие мужчины. А рядом с ним был Уолси, милый старик Уолси, который брал на себя все государственные заботы. Она убила Уолси. Если бы не она, Уолси был бы жив до сих пор.
Томас Мор был в Тауэре. И это тоже дело ее рук. Однако никто не может так удовлетворить его страсть, как она. Она высокомерна, недоступна, и ему постоянно нужно ее завоевывать, подчинять себе. Иногда у него возникают по отношению к ней чувства, которые трудно объяснить. Она вызывает в нем гнев, злость, которые внезапно переходят в желание ею обладать, и это желание его буквально испепеляет. Да, она неповторима, но она лишила его свободы. Он влюбился в нее, и из блестящего беспечного юноши превратился в потрепанного, умудренного жизненным опытом мужчину.
Но хватит вспоминать о прошлом. Он старался вернуть прежнюю беззаботность юности. Есть одна девушка, и скоро она будет его, которая смотрит на него с обожанием и покорностью. Она убедит его в том, что он самый прекрасный мужчина и самый могущественный король. Эта девушка ничего не просит – она всего лишь хочет стать его любовницей. И это настоящий бальзам на раны, полученные в битве с черноглазой ведьмой, лежащей на кровати. Сейчас эта ведьма делает ему комплименты, а в такие моменты он не может ей сопротивляться. Пусть та, другая, подождет немного.
– Это моя мелодия. Я как-нибудь спою тебе эту песню.
– Ну что ж, подожду, когда ты доставишь мне такое удовольствие.
Он внимательно посмотрел на Анну. Она смеется? Или ей действительно нравятся его песни? Может быть, она сравнивает их с песнями своего брата, Уайатта, и других? Она считает его песни хуже?
Но Анна мило улыбалась ему, накручивая на палец свой блестящий локон. Глаза ее сияли, щеки горели. Он был поражен ее красотой, хотя, казалось, привык к ней.
Эта малютка подождет. Ее восхищение очень приятно, и он, конечно, споет ей свои песни, и она будет их хвалить. Но именно поэтому похвала Анны значила для него гораздо больше. Девушка восхищалась им, она была глупа, но женщина и не должна быть умной. Цель жизни женщины – нравиться своему повелителю. И все же он гордился своей королевой и любил ее. Мужчина должен любить. Что плохого, если он время от времени будет заводить любовные интрижки? Леди ждут этого, а король должен удовлетворять желания своих подданных.
– Генрих, – сказала Анна. – Он остановился, покручивая бриллиант на своем камзоле. – Я хочу сказать тебе кое-что.
– Это срочно?
– Думаю, тебе лучше выслушать меня сейчас.
– Тогда говори быстрее.
Она села в кровати и протянула ему руки.
– Но эта новость такого рода, что мне бы не хотелось с ней спешить, – сказала она, заглядывая ему в глаза.
– Что? – воскликнул король. – Анна, что ты хочешь сказать?
Он взял ее руки в свои и приподнял ее с кровати.
– Скажи мне, – сказала она, приблизив свое лицо к его лицу, – что бы ты больше всего хотел сейчас услышать?
Сердце его забилось очень быстро. Не может быть?.. Неужели сейчас она скажет ему то, чего он с таким нетерпением ждет? А почему бы и нет? Это было бы вполне естественно. Все этого ждут.
– Анна! – Он вопросительно смотрел ей в глаза.
– Да! – ответила она.
Он обнял ее за талию, а она обхватила руками его шею.
– Я знала, что ты обрадуешься.
– Обрадуюсь? – Он был счастлив, как ребенок. – Я никогда еще не был так счастлив.
– Тогда я тоже счастлива.
– Анна! Анна! Когда…
– Через восемь долгих месяцев. Но…
– А ты уверена?
Она кивнула, и он снова поцеловал ее.
– Это для меня дороже всех сокровищ мира!
– Мне это так же дорого, как и тебе. Недавно мне казалось…
Он не дал ей договорить, поцеловал в губы.
– Ты действительно глупая девчонка, Анна!
– Да, я глупая. Скажи, ты собирался куда-то идти? Я слышала, тебя ждут какие-то важные дела.
Он засмеялся. Важные, Боже мой! Что может быть важнее той новости, которую она ему сообщила!
Он уже забыл ту девицу, с радостью думала Анна. Ее нежный возлюбленный вернулся к ней.
Он не оставил ее ни этой ночью, ни следующей. Он забыл ту девушку. С ней он просто проводил время, и она была для него никем. Анна ждала ребенка. На этот раз это будет сын, конечно же, сын. В этом не может быть сомнения. Он правильно сделал, что женился на Анне. Это сам Бог его надоумил.


Генрих был уверен, что народ возрадуется, когда у него родится сын. Необходимо покончить со всякими сплетнями и недовольством. Теперь он стал верным мужем, хорошим отцом собственной дочери. Скоро он станет хорошим отцом собственного сына. Он решил не ехать во Францию, а отправился вместе с Анной в среднюю часть Англии, где жили его воинственные и могущественные подданные. Вот королева, которую я выбрал. Любите ее, служите ей, иначе я разгневаюсь!
А подданные в массе своей не радовали его. Он мог жестоко наказать нескольких из них. Ну и что дальше? Дело Дакреса доказало, что народ не принял Анну. Дакрес был предан делу католицизма всей душой, а это значило, что он был с Катариной. Именно по этой причине Нортамберленд, который все еще восхищался Анной, поспорил с ним и обвинил его в измене. Для Кромвеля и Крэнмера это явилось прекрасной причиной отправить его на плаху. Они привезли лорда Дакреса в Лондон, где его судили за измену. Но лорды, судившие его, с неожиданной смелостью и вызовом оправдали подсудимого, что было редким явлением при деспотичном правлении Генриха. Генрих счел, что лорды его предали. Это было даже не предательство, а нечто большее. Эти джентльмены знали, что народ их поддерживает, что он ненавидит Анну. Беременна она или нет, это не имело для народа никакого значения. Генрих был потрясен. Это подорвало его власть, нанесло удар по Анне и ее сторонникам. Казалось, все теперь ждали рождения сына, которого она обещала ему родить. Это, конечно, изменит положение вещей. Генрих никогда не сможет лишить трона мать его наследника. Как только Анна родит мальчика, и если он останется жить, она спасена. А до тех пор она не может считать, что ее положение прочно.
Анна чувствовала себя неуверенно. Об этом мог догадываться только Джордж. Она бродила по парку Гринвича, думая о будущем. Ей хотелось остаться одной. Иногда, находясь в окружении смеющихся лиц, ей становилось не по себе. Она была очень испугана.
Она каждый день молила Бога о том, чтобы появились какие-то признаки того, что она беременна, но их все не было. Она разработала смелый план, но, кажется, осуществить его не удавалось. Что будет со мной, спрашивала она себя. Сколько еще можно скрывать?
Когда она сказала королю, что беременна, она надеялась скоро забеременеть. А почему бы нет? Что-то подсказывало ей, что во всем виновен король, и это подтверждалось ужасным опытом Катарины и ее неспособностью забеременеть. У нее была Елизавета. Но Елизавета девочка. Анна часто вздыхала, повторяя в уме: Елизавета, дочь моя, почему ты не родилась мальчиком!
Она смотрела на облака, плывшие по летнему небу, на зеленые листья на деревьях и думала: я должна сказать ему об этом до того, как начнут падать листья. Женщина не может все время делать вид, будто она беременна!
Но, возможно, к тому времени она на самом деле забеременеет. Да, тогда бы этот тяжелый груз упал с ее плеч. Возможно, к осени в чреве ее на самом деле зародится ребенок.
Дни шли. Люди начали смотреть на нее с удивлением. Что с королевой? Она очень худая! Неужели она действительно носит ребенка? Как вы считаете?.. Что-то здесь не так… Может быть, Бог наказывает ее за то, что она так жестоко обошлась с королевой Катариной?..
Анна сидела под деревьями и молилась, чтобы Бог послал ей ребенка. Сколько женщин сидели под этими деревьями и просили Бога, чтобы он не позволил им забеременеть! А теперь здесь сидит она, настолько испуганная тем, что никак не может забеременеть, что, находясь в безвыходном положении, сочла ложь единственным избавлением.
Из дворца вышла ее сестра Мария и села рядом с ней. Мария пополнела, стала выглядеть солиднее, но это была все та же Мария, правда, несколько перезревшая. Она не может никому отказать, подумала Анна. И внезапно почувствовала сильную зависть к сестре.
– Анна, – сказала Мария, – у меня неприятности.
Губы Анны скривились. Что за неприятности? И разве могут они сравниться с ее собственными неприятностями?
– Что за неприятности? – спросила Анна, вдруг почувствовав облегчение от того, что мысли ее теперь будут заняты не своими делами, а делами сестры.
– Анна, ты знаешь Стэффорда?
– Стэффорда? Мажордома?
– Да, его… У нас с ним…
– Надо же! Мажордом!
– Никто не обращает на меня внимания. А он такой… такой милый… И я подумала, что он прекрасная пара для меня.
– Король никогда не согласится.
– Может согласиться, если сказать ему, что я жду ребенка. Анна с ужасом посмотрела на сестру. Мария уже пять лет была вдовой, и трудно было рассчитывать на то, что она будет вести монашеский образ жизни, тем не менее следовало проявлять осторожность. О, как это на нее похоже. Как похоже на ее сестру Марию!
Мария поспешила разъяснить создавшуюся ситуацию.
– Он молод. Любовь захватила нас полностью. Я очень люблю его, и он меня тоже.
Анна молчала.
– Да, – продолжала Мария, – я могла бы найти себе человека более благородного происхождения, но такого, чтобы так любил меня, никогда… К тому же он очень порядочный.
Анна холодно взглянула на нее. Мария не выносила холодного отношения к себе. Она не знала, что переживает ее сестра в данный момент, считала, что она счастлива и спокойна, пожиная плоды своей королевской власти. И ей показалось оскорбительным холодное безразличие сестры, которая должна была успокоить ее.
Мария поднялась на ноги и воскликнула:
– Лучше быть рядом с таким человеком, как Стэффорд, чем сидеть на королевском троне!
И бегом кинулась во дворец.
Анна смотрела ей вслед. Мария – вдова. Она беременна и напугана этим. А она, королева и мужняя жена, не может забеременеть и напугана еще больше, чем Мария. Мария не в состоянии это понять. Анна откинула назад голову и расхохоталась. Она прижала к щекам ладони и почувствовала, что они мокрые. Из глаз градом катились слезы.


Когда Анна сообщила Генриху, что ребенка у нее не будет, он был взбешен.
– Как ты могла так ошибиться? – вопрошал он. Его маленькие жестокие глазки смотрели на нее с подозрением.
– Очень просто, – ответила она. – Да, я ошиблась. И не чувствую своей вины.
– Ты обманула меня! – воскликнул он. – Кажется, Бог решил сделать так, что у меня никогда не будет сына.
Он отвернулся, потому что в его глазах появилось выражение, которое, он считал, Анне не следовало видеть. И отправился к скромной девушке, прислужнице Анны.
– Дорогая, – сказал он ей. – Как давно мы не целовались!
Она была такой доброй, ласковой, покорной. Как она отличается от Анны! И он вспомнил, как командовала им Анна в дни его ухаживания за ней. Даже став его любовницей, она продолжала им командовать.
Клянусь Богом, такого я больше не потерплю! Женщины должны быть мягкими и покорными, как эта девушка.
Анна с возмущением наблюдала за поведением короля, стараясь следовать советам своего брата, но не находя в себе для этого сил.
– Мэдж, – сказала она своей кузине, хорошенькой девушке, которую любила, – пойди к этой девице и скажи, что я хочу видеть ее немедленно.
Девица явилась. Глаза опущены. Она была напугана, потому что во взгляде Анны было столько гнева, несмотря на все ее старания сдерживать ярость.
– Должна сказать тебе, – заметила Анна, – что мои леди плохо о тебе отзываются. Я отправляю тебя домой. Так что приготовься. Я сообщу тебе время отъезда.
Девушка даже не подняла глаз на Анну. Она покраснела, ее губы задрожали.
Подлая девчонка. Надо же, любовница короля! Что он нашел в ней? Она довольно хорошенькая и безвольная – вот и все. Конечно, она ему льстит, говорит, какой он прекрасный. Анна скривила губы, ей вдруг захотелось плакать. Она, королева, должна прибегать к таким средствам, чтобы избавиться от своих соперниц! Неужели все при дворе против нее? Она чувствовала, что ее отец обеспокоен, ибо он не знает, как долго ей удастся держать под своим влиянием короля. Норфолк больше не утруждает себя вежливостью. Они поссорились. В последнюю встречу он выбежал из комнаты, оскорбляя ее так, что ей даже не хотелось об этом вспоминать. А Саффолк наблюдал за происходившим с усмешкой. Принцесса Мария стала вести себя просто вызывающе. Теперь еще эта девушка!
– Уходи с глаз долой! Ты больше не служишь при дворе!
Девушка тут же побежала к королю, который немедленно отменил приказ королевы. Он отправился к Анне.
– Что все это значит? – потребовал он объяснения.
– Я не желаю, чтобы ты изменял мне прямо под носом!
– Мадам! – заорал король. – Хочу вам напомнить, что хозяин здесь я!
– Тем не менее, – ответила она, – вы не можете думать, что я буду мило улыбаться вашим любовницам и относиться к ним так, как будто они мои самые верные слуги.
На что он ответил ей довольно грубо:
– Если такова моя воля, вы будете это делать. Как это делали до вас!
– Тут вы ошибаетесь!
– Нет, не ошибаюсь! Ваша власть пожалована вам мною! Подумай, кем ты была! – перешел он на ты. – Стоит мне только пошевелить пальцем, и ты опять окажешься там же!
– Так пошевели же им, чего ты ждешь! Твоя хорошенькая любовница будет лучше, чем я, выглядеть на троне. Она такая великолепная! Такая умная! Люди ее полюбят. Но не думаешь ли ты, что она затмит тебя? Такая умница, такая красавица!
Он посмотрел на нее, гневно сверкая глазами. Были моменты, когда ему хотелось забыть, что он король, схватить ее за горло и давить, давить, пока она перестанет дышать. Но король не может быть убийцей, это должны делать за него другие. Мысль промелькнула в мозгу и исчезла. Он даже не успел понять толком, что это за мысль.
Генрих повернулся и вышел из комнаты.
Джейн Рочфорд подслушала эту ссору. Она была вне себя от возбуждения. Она получила огромное удовольствие, узнав, что в отношениях между Анной и королем возникли трения. Такие же трения существовали и в ее отношениях с Джорджем. Однако здесь было существенное различие.
Джейн потихоньку удалилась, но через некоторое время вернулась и попросила, чтобы королева уделила ей время на беседу. Можно отпустить фрейлин? – попросила Джейн шепотом. Она должна сообщить Анне кое-что по секрету.
Джейн возмущалась.
– Что за нахалка! Она специально решила заарканить короля. Вся эта скромность… – Джейн посмотрела на Анну. Попала ли ее стрела в цель? Интересно, как она теперь себя чувствует? Ведь раньше она таким же образом сопротивлялась королю и абсолютно не считалась с тем, как чувствует себя королева, его жена. А теперь вдруг положение изменилось. Это она теперь стала женой, которой пренебрегают, а другая девушка совершенно не считается с ее чувствами. Джейн была так взволнована, что не могла внятно выразить свои мысли. Ей хотелось смеяться, так все это было весело.
– Я пришла сюда не для того, чтобы жалеть тебя, дорогая сестрица. Я хочу тебе помочь. У меня есть план. Я сообщу ее родителям, что она может себя опозорить. Я не буду говорить, что речь идет о Его Величестве. Просто предупрежу их по-дружески. Я попробую. Ведь если она покинет двор, король успокоится, станет верным мужем. Действительно, как может женщина иметь детей, если ее муж занят другими женщинами!
В голосе Джейн чувствовалось злорадство, но Анна была слишком расстроена, чтобы это заметить. Куда бы она ни обращала свой взгляд, везде ей грозила опасность. Она молода и здорова, а муж ее стар и болен. Она не может забеременеть, а ей это так необходимо, причем, во что бы то ни стало нужно родить мальчика. Вне всякого сомнения, виной этому был король, его гнилое здоровье. Но король никогда ни в чем не винил себя, а только других. Она это точно знает. Франциск опять проявил инициативу. Он вновь поднял вопрос о женитьбе его сына на Марии и считает его решенным. Что все это значит? Ведь Мария – незаконнорожденная и не может выйти замуж за короля Франции. Следовательно, король Франции считает Марию законнорожденной. Надежды Анны окрепли, когда умер Клементий и Папой стал Павел III. Павел казался ей более рассудительным. Но что она понимала в этих делах? Ей говорили только то, что считали нужным сказать. Франциск, которого она называла своим другом и который выразил ей свою дружбу, когда она встречалась с ним в Кале, решил, что не стоит ссориться с Карлом и Римом. Франция была католической страной. Вот вам и ответ на все вопросы. Франциск не мог действовать против воли своего народа. Он мог симпатизировать Анне, но симпатии короля должны сопровождаться дипломатией. Поэтому Франциск больше не выказывал своей дружбы. Анна поняла, что вся Европа против их женитьбы. И это было бы не столь уж важно, если бы на ее стороне оставался король, если бы он был преданным возлюбленным, как это было раньше. Но Генрих отвернулся от нее. Эта хитрая, ласковая девушка, принадлежавшая к другому лагерю, была тому доказательством. Анну охватывал ужас, когда она вспоминала о разговорах, которые имели место перед тем, как новость о возможном разводе достигла ушей Катарины. Тогда все шептались о каком-то секретном деле короля. Нет ли у короля и сейчас какого-нибудь секретного дела? Анна была не на шутку испугана и слушала, что говорила ей Джейн. Она была готова схватиться за любую соломинку. Это было глупо, ибо ей надлежало знать, что Джейн не дипломат. Джейн всего лишь могла добросовестно подслушать у дверей и стравить людей друг с другом. Вот в чем заключался ее талант.
Генриху донесли о том, что собирается сделать Джейн.
– Что? – рявкнул он. – И это жена Рочфорда! Да я посажу ее в Тауэр за измену.
Она плакала, кричала, кляла себя за глупость. Она хотела помочь Анне! Что с ней теперь будет? Если ей удастся выбраться из Тауэра живой, она будет впредь умнее. Однажды уже так было, она действовала опрометчиво. На этот раз она тоже поступила глупо, но осознала это почти мгновенно. Джордж не скажет ей спасибо за то, что она сделала. Какая же ты неумелая дура, Джейн, скажет он ей. А если и не скажет, то подумает.
На самом же деле она сделала все это для Джорджа, а ему все равно. Он не испытывал к ней никаких чувств. Мне кажется, думала Джейн, я начинаю его ненавидеть. Она сидела и смотрела сквозь узкое окно вниз, на камни.


Джордж пришел к сестре. Он был обеспокоен.
– Джейн отправили в Тауэр, – сказал он ей. Анна объяснила ему, как это произошло.
– Все это становится очень опасным, Анна.
– И это ты мне говоришь? Уверяю тебя, я прекрасно все понимаю.
– Анна, ты должна вести себя осторожно.
– Ты постоянно твердишь мне об этом, – сказала она ему обиженно. – Что я должна теперь делать? Я действовала осторожно, и вот это к чему привело. Что с нами происходит? Мария не в фаворе. Папа часто пропускает дворцовые мероприятия, держится незаметно, старается не смотреть на меня. А дядюшка Норфолк стал слишком разговорчив. Ты же все время уговариваешь меня быть осторожной.
– Мы просто должны действовать очень продуманно, вот и все. Необходимо порвать эту связь короля, ибо так не должно больше продолжаться.
– Мне все равно. Не она, так другая!
– Анна, умоляю тебя, будь разумной. Дело не в том, будет ли у короля любовница. Нужно, чтобы этой любовницей была другая девушка, но только не эта.
– Ты полагаешь, здесь что-то большее, чем любовная связь?
– Совершенно верно.
В дверь заглянула Мэдж Шелтон.
– Извините. Я думала, Ее Величество одна.
Они с Джорджем посмотрели друг на друга понимающим взглядом, и Мэдж удалилась.
– Наша кузина Мэдж тоже очень хорошенькая девушка, – заметил Джордж, и Анна посмотрела на него удивленными глазами. – Тебе не понравится то, что я скажу сейчас, Анна. Это отчаянная попытка, но мне кажется, она будет иметь успех. Мэдж прекрасно выглядит – такая молоденькая, обаятельная. Предыдущая связь может постепенно ослабнуть и…
– Джордж, я не понимаю, о чем ты говоришь?
– Мы не можем себе позволить быть слишком порядочными.
– Боже мой, будь откровенным до конца. Ты предлагаешь подставить Мэдж королю, чтобы он порвал с той девицей?
– Мы боремся не с ней, мы боремся с ее партией!
– Я не пойду на это! Почему именно Мэдж? Она так молода, а он… Ты не знаешь, Джордж, какую жизнь он вел.
– Я все знаю. Но мы боремся сейчас за свою жизнь.
Анна решила отбросить свой страх и рассмеялась. Она слишком громко рассмеялась. И Джордж с беспокойством подумал о том, что в последнее время она слишком часто смеется.
– С того самого момента, как я решила стать королевой, появилось очень много предсказателей моей судьбы. Я помню, предсказали, что мне отрубят голову. – Она положила руку на горло. – Не беспокойся, Джордж. Мой муж, как это принято, развлекается. До свадьбы он меня боготворил. А что теперь? – Она пожала плечами и снова стала смеяться.
– Успокойся! Подумай о Елизавете.
– При чем тут Елизавета?
– Мария Тюдор была объявлена незаконной дочерью лишь потому, что королю надоела ее мать, и он решил, что коль она не может родить сына, то больше ему не жена. Да, мы прекрасно знаем, как он печется о своей совести. Вспомни, он пишет труды на религиозную тему. Мы все это прекрасно знаем и понимаем. Но, Анна, сейчас мы одни, и нам некого опасаться. Как хорошо иметь под боком такого человека, которому можно сказать все. Анна, я подумал, что мы с тобой не столь уж и невезучие люди.
– Прекрати, а то я заплачу.
– Сейчас не время для слез. Я уже сказала тебе, что Мария объявлена незаконнорожденной, хотя мать ее из Испании и родственница одного из могущественных людей в Европе. Ты же всего-навсего дочь графа Вилшайера, который еще недавно был сэром Томасом Болейном и стал графом только для того, чтобы оказать тебе честь. Его легко можно лишить этого титула – он не император, Анна! Ты понимаешь, что я хочу сказать? И тем не менее Марию объявили незаконнорожденной! А что будет с Елизаветой? Кто побоится ее родственников?
– Ты прав! – воскликнула Анна срывающимся голосом.
– А если у короля больше не будет сыновей, королевой Англии станет Елизавета или Мария! Анна, ты должна бороться. Ты должна остаться королевой, хотя бы ради дочери!
– Ты прав. У меня есть дочь.
– Поэтому… Она кивнула.
– Ты прав, Джордж. Ты часто бываешь прав. Я подумаю о том, что ты имел в виду, мы с тобой не столь уж невезучие люди. Да, нам везет, потому что мы вместе!
На следующий день она отправила Мэдж Шелтон с запиской к королю. Из окна она наблюдала, как девушка подошла к нему, когда он гулял в парке. Мэдж ему явно понравилась. А кому она не понравилась бы? Красива, умна, с чувством юмора.
Она рассмешила короля, сказав ему что-то, и он предложил ей прогуляться по парку.
Анна старалась успокоить свою совесть. Мэдж была уже достаточно взрослой и могла за себя постоять. У нее уже были любовные связи. Кроме того, она делала это ради Елизаветы.


Вдовствующая герцогиня Норфолк была обеспокоена. Причиной ее беспокойства были слухи, ходившие при дворе. С королевой не все в порядке. Она, герцогиня, поссорилась со своим пасынком, герцогом Норфолкским, потому что он не слишком лестно отзывался о королеве, и это ей было неприятно. Мне никогда не нравился этот человек, рассуждала герцогиня. Он жестокий, тупой и, к тому же, приспособленец. Из того, что он говорит, можно сразу понять, откуда дует ветер. Ну да, он всегда держит нос по ветру. Но что же происходит? Разговоры, ходившие при дворе, ей не нравились. Ее должны были назначить воспитательницей принцессы Елизаветы, что должно было послужить очередным знаком дружбы со стороны Анны. «Надеюсь, с девочкой все в порядке. Как ужасно быть королевой при таком короле», – бормотала себе под нос герцогиня.
Герцогиня была недовольна своими домашними делами. Девушки слишком шумели по ночам в спальне, она слышала разговоры о том, что они вольно ведут себя с молодыми людьми.
Она послала за Марией Ласселс, которая ей не очень нравилась. Девушка была некрасивой и угрюмой. На самом деле она была прислугой, и ей не следовало бы находиться в одной комнате с леди. Нужно будет этим заняться, думала герцогиня время от времени, но тут же об этом забывала.
– Мария Ласселс, – обратилась к девушке герцогиня, когда та вошла к ней в комнату, – ночью в опочивальне слишком шумно. Я должна следить за поведением этих девушек, но после коронации моей внучки у меня остается все меньше и меньше времени для этого, поэтому я решила принять некоторые меры, дабы молодежь вела себя прилично.
Девушка хитро улыбалась, как бы давая понять, что для беспокойства есть основания. Герцогиня разозлилась – она не хотела, чтобы ей напоминали о том, что она уделяет недостаточно внимания своим прямым обязанностям. Ей хотелось, чтобы девушка, напротив, разуверила ее, сказала бы, что нет причин для беспокойства.
– Я поручаю тебе, Мария Ласселс, следить за тем, чтобы после того, как девушки улягутся спать, дверь спальни запиралась, а ключ оставался в двери снаружи. В определенное время я буду посылать кого-нибудь, чтобы запереть дверь, а ключ принести мне.
Довольная своим изобретением, герцогиня откинулась на спинку кресла.
– Прекрасный план, ваша милость, – сказала Мария Ласселс елейным голоском.
– Я не спрашиваю твое мнение, Мария Ласселс, – высокомерно отрезала герцогиня. – Запомни, пожалуйста: я пошлю кого-нибудь сегодня ночью запереть дверь.
Мария промолчала. В этой комнате по ночам черт знает что творилось. Катерина Ховард теперь вела себя бесстыдно с Фрэнсисом Дерхэмом. Он приносил вино и фрукты, они сидели на ее кровати, смеялись, шептались и говорили всем, что на самом деле они поженились и нет ничего плохого в том, чем они занимаются. Дерхэм был по уши влюблен в девчонку, в этом сомнений не было, а она влюбилась в него. Совесть свою они успокаивали тем, что женаты. Как это глупо, думала с возмущением Мария. Конечно, пришло время покончить с этим безобразием.
Они думают собраться этой ночью. Пусть собираются! Как они будут поражены, когда окажется, что двери заперты. И так отныне будет каждую ночь. Больше никаких игр, никаких глупостей!
Мэнокс больше не приходил в спальню, но Мария часто думала о нем. Говорили, что он очень расстроен тем, что потерял маленькую Катерину. А ведь она еще совсем юная! Разве можно, чтобы такое ужасное поведение оставалось ненаказуемым? Когда она умрет, то обязательно окажется в аду, где будет вечно страдать. В этом нет никакого сомнения. Мысли подобного рода несколько успокаивали Марию Ласселс.
Девушки хохотали, болтали, по своему обыкновению, всякие глупости, когда Мария подошла к двери, чтобы выполнить приказ герцогини.
– Куда это ты направляешься? – спросила у нее одна из девушек.
– Выполнить приказ герцогини. – Мария всунула ключ в замок с наружной стороны двери. Девушки слышали, что она с кем-то разговаривает. Она вернулась в комнату, и дверь тут же заперли снаружи.
Девушки возмущенно спрашивали:
– Что это значит? Какая-то шутка? Что ты сказала, Мария Ласселс? Зачем ты взяла ключ?
Мария Ласселс посмотрела на них и поджала губы.
– Ее милость герцогиня очень недовольна. Всю ночь она слышит хохот и шум. Она вызвала меня и сообщила о своих намерениях. Ночью двери комнаты должны быть заперты. Ключ находится у нее.
Послышались возмущенные крики.
– Мария Ласселс, не рассказывай нам сказки!
– Это действительно так.
– Что еще можно ожидать от дочери повара…
– Конечно, ничего другого и не следовало ожидать…
– Это бессовестно с вашей стороны. Ее милость приказала мне оставлять ключ от спальни снаружи. Наверно, потому, что считает меня самой благопристойной из вас.
– Поклянись, Мария, что ничего не рассказывала ее милости о том, что происходит в этой комнате, – велела Дороти Барвик.
– Клянусь!
– Тогда в чем дело?
– Она услышала шум. Она говорит, что здесь все время кто-то шепчется. Возможно, ей что-то рассказали слуги.
– Возможно, слуги могли заметить, как джентльмены пробираются к нам по лестнице, – сказала одна из девушек и захихикала. – В прошлый раз Томас наделал много шума.
– Тем не менее вы все под подозрением, – сказала Мария Ласселс. – Надеюсь, ее милость не думает, что я тоже участвую в ваших играх.
– Это невозможно.
– Тебе будет трудно найти партнера, Мария. Девушки лежали в кроватях и безудержно хохотали.
– Бедная Мария! Но мне кажется, ты нравишься Мэноксу. Даже очень!
Это высказывание показалось всем очень забавным, и девушки захохотали снова. Только Катерина обиделась. Ей не хотелось причинять Марии боль. Она видела ее с Мэноксом еще до того, как порвала с ним, и считала, что у них дружеские отношения. Она хотела, чтобы Мэноксу кто-то нравился, чтобы у него была девушка. А Марии он определенно нравился. Они замечательная пара.
Мария посмотрела на девушку с ненавистью.
– Ладно, – сказала Дороти Барвик, – наши развлечения кончились. Хотя…
– Что хотя? – спросили сразу несколько девушек.
– Среди наших друзей есть очень богатые и влиятельные джентльмены. Возможно, они смогут заполучить ключ.
Ключ! Как интересно, приключения становятся еще более заманчивыми. Ведь сначала нужно будет украсть ключ.
Лежа в постели, девушки долго беседовали. А Мария Ласселс сгорала от злости и возмущения. Но особенно выводила ее из себя Катерина Ховард.


Маргарита Роупер пришла на свидание к своему отцу. Он стоял в камере, худой, с глубоко запавшими глазами, но улыбался ей своей смелой улыбкой, и она поняла, что он сейчас спокойней, чем раньше. Маргарита бросилась к нему на шею, кляня в душе тех, кто мог посадить его сюда. Но она не могла выразить свою ненависть в присутствии отца, зная, что он ее не одобрит.
Они стояли и смотрели друг на друга, стараясь запомнить каждую черточку любимого лица, ибо знали, что им скорее всего не придется больше свидеться. Он вел себя отважнее, чем она. Возможно, думала Маргарита, умереть легче, чем остаться в живых и потерять близкого человека. Он мог смеяться, а она не могла. Когда она разговаривала с отцом, слезы текли по ее щекам.
Он понимал ее чувства. Он всегда понимал ее.
– Дай мне посмотреть на тебя, Мэг! Ты слишком много времени проводишь на солнце. Твой нос весь в веснушках. Смотри за детьми, Мэг. Пусть они будут счастливы. Мэг, мы можем говорить с тобой откровенно, ведь так?
Она кивнула. Она знала, что им не пристало притворяться друг перед другом. Он не мог сказать ей, как сказал бы другим, что все пройдет, все будет хорошо. Они были слишком близки и ничего не могли скрывать друг от друга. А он знал, что скоро ему придется положить голову на плаху.
– Позаботься о детях, Мэг. Не пугай их рассказами о смерти. Рассказывай им о блестящих колесницах, о всем самом красивом в этом мире. А смерть, они должны это понять, не страшна. Сделай это для меня, Мэг. И не печалься, что я покину эту мрачную камеру. Душа моя рвется наружу. Она не может дождаться топора, ей тесно. Пусть же она вырвется из тесной оболочки. И не важно, кто поможет ей в этом: король или его любовница.
– Не упоминай о ней, отец. Это из-за нее…
Он закрыл ей рот ладонью.
– Не суди ее, Мэг. Откуда мы знаем, может, она тоже страдает в этот самый момент.
Маргарита возмутилась.
– При дворе только и знают, что танцуют и веселятся. Они не думают о том, что ты, благороднейший из людей, должен умереть! Они развлекаются и уничтожают всех, кто мешает им это делать. Отец, не проси меня не проклинать их… Я их проклинаю! Проклинаю!
– Бедная Анна Болейн, – сказал он печальным голосом. – Да, Мэг, что значат мои страдания в сравнении с теми, что ждут ее. Сейчас по ее воле летят наши головы, но настанет день, и полетит ее.
Он действительно святой, думала Маргарита, потому что защищает ту, которая его убивает, скорбит о ее судьбе.
В тот день он говорил с ней о короле более откровенно, чем когда-либо раньше. Он сказал, что человек, который не может сдерживать свои страсти, всегда очень жесток.
– Не беспокойся, дорогая моя дочка, даже если увидишь мою голову на Лондонском мосту. Запомни, я смотрю на них сверху и жалею их.
Он спросил о домашних, о саде, доме, павлинах. Он улыбался и даже шутил. С болью в сердце, но несколько успокоенная, Маргарита покинула отца.
После суда его снова привезли в Тауэр. Он шел с высоко поднятой головой, хотя одежда его истрепалась и выглядела жалкой. Она смотрела на него и вспоминала золотую цепь, украшенную двумя розами, темно-зеленый камзол с меховым воротником и длинными рукавами. Ему нравились длинные рукава, потому что руки его были некрасивы. Она смотрела сейчас на его руки, и в ней с новой силой вспыхнула любовь. Она была возмущена тем, что он шел между двумя охранниками, державшими оружие наготове на случай, если он захочет убежать. Какие они идиоты, если думают, будто он может бежать! Они не понимают, что он рад предстоящей казни. Он сказал Уиллу, что рад тому, что сделан первый шаг – ведь первый шаг это самое трудное дело! Разве не говорил он, что выступить против короля – значит лишиться тела, но подчиниться ему – означает лишиться души!
Прорвавшись сквозь охрану, она подбежала к отцу и обняла его за шею. Охранники отвернулись. Они не могли видеть этой сцены без слез.
– Мэг, – зашептал он ей, – Христом молю, не лишай меня мужества.
Больше она ничего не помнит. Она очнулась на земле, окруженная людьми, которые пытались привести ее в чувство, подбадривали, выражали сожаление. Но она ничего не видела и не ощущала, кроме ужасной июльской жары. Ее не покидала мысль о том, что она больше никогда не увидит своего отца.
Он написал ей письмо из Тауэра, используя для этого кусок угля. В письме сообщил, когда состоится казнь. И даже тогда он не утратил присущего ему чувства юмора. «Это произойдет накануне дня Святого Томаса, что мне очень удобно. Ты великолепно держалась, когда целовала меня в последний раз. К счастью, дочерняя любовь и милосердие подчиняются правилам этикета».
Она ходила на его похороны. Король дал на это свое письменное разрешение. Это было уступкой с его стороны, однако было поставлено условие сэру Томасу не произносить длинную речь.
Итак, он умер. Его голова была выставлена на обозрение на Лондонском мосту, чтобы довести до сведения народа, что этот человек был предателем. Но народ смотрел на его голову и высказывал возмущение. Люди роптали, потому что знали, что смотрят на голову человека, который был скорее святым, чем предателем.


Генрих был недоволен. Он устал от женщин. Женщины должны доставлять удовольствие, способствовать отдыху после государственных забот, которыми он был обременен.
Французский король пытался возобновить переговоры по вопросу о браке Марии. Мор находился в тюрьме в ожидании казни. Фишер тоже. Король отложил казнь этих людей, зная, как любит их народ. Он всегда считался с настроением народа, боялся идти против него.
Но все его заботы так или иначе были связаны с Анной. Он злился на нее за то, что она поставила его в такое положение, что все еще была для него желанной, хотя и не всегда. Но без нее его жизнь стала бы пустой. Это Анна заставила короля вступить на этот путь. О, если бы она не вошла в его кровь и плоть, если бы он не встретился с ней! Он ненавидел ее и в то же время любил. Она не давала ему покоя, вызывала раздражение, но он не мог вычеркнуть ее из своей жизни. Больше того, он сам не знал, хочет ли он это сделать. Конечно, положение его, могущественного короля, было очень неприятным. Из-за Анны он порвал с Римом, имя Папы изъяли из молитвенников, его не упоминали во время службы. Но люди на улицах не переставали говорить о Папе и относились к нему с большим почтением. Уолси умер, с его смертью изменилась политика Англии. Уолси считал, что Англия должна сохранять равновесие власти в Европе. Политика Генриха была иная: Англия отделилась от Европы. Она осталась одна.
Все эти вопросы, которыми раньше занимался Уолси, теперь легли на плечи короля. Кромвель был лицемерным и хитрым, но он был исполнителем, а не лидером, и делал то, что ему говорили. И почему человек, у которого так много забот, должен еще постоянно объясняться с женщинами, успокаивать их. Мэдж Шелтон прекрасная девочка. Но она ему надоела. Анна – это Анна, такой больше нет. Но она настоящая ведьма, настырная к тому же. Очень умная, старающаяся через него управлять Англией. Она постоянно торопит его в решении тех или иных вопросов. Сейчас положение в стране такое, что кровь человека, и без того горячая, может взять и закипеть.
Он думал, что сможет проявить твердость. У Анны больше не будет детей, от нее лучше избавиться, она его беспокоит, отвлекает от государственных дел. Женщины должны знать, что место их в кровати, они не должны вставать между королем и его страной.
Народ роптал. Многие из благородных лордов готовы были выступить в поддержку католицизма, – возможно, они состояли в заговоре с Чапуисом. В настоящее время это не было опасно, но такое положение всегда связано с риском. Ему нужно следить за своей дочерью Марией. Он полагал, что существует заговор, цель которого вывезти ее тайно из страны и отправить к императору. А что если этот вояка поднимет против короля свою армию и возведет на трон Катарину и Марию? Интересно, сколько благородных лордов Англии, которые в настоящее время поддерживают короля, перейдут на сторону императора и встанут под его знамена? Все эти вопросы очень беспокоили Генриха. Он говорил себе, что решился на развод для того, чтобы у него родился сын и таким образом Англия могла бы избежать гражданской войны. Но сын не родился, а его поступки приблизили Англию к гражданской войне еще больше, чем в период конфликтов между домами Йорка и Ланкастера.
Он посоветовался со своими самыми близкими людьми в отношении новой тактики поведения. Что если он разведется с Анной? Такое впечатление, что она не может родить ему сына. Может быть, это всемогущий Бог предупреждает его, что небеса не одобряют его брак с Анной! Ведь это удивительно: здоровая девушка, а не может родить сына, не может забеременеть. Родила всего одну дочь, а потом сделала вид, что забеременела! Он скривил губы в улыбке. Хотела обмануть его. Она и сейчас продолжает его обманывать. Он уверен, что без нее ему будет лучше, а она соблазняет его, притягивает к себе, и он, вместо того чтобы как-то избавиться от нее, оказывается в ее объятиях.
Его советники отрицательно относились ко второму разводу. Есть черта, которую не в состоянии переступить даже самые послушные подданные, и никакой деспот король не может их заставить это сделать. Возможно, эти люди думали о сэре Томасе Море и о Фишере, так стоически ожидавших казни. Или же о том, что народ недоволен королем.
Король может развестись с Анной, считали советники, но только при условии, что он вновь сойдется с Катариной.
Катарина! Король взвыл, как раненый зверь. Вернуть Катарину! Анна выводила его из себя, досаждала ему, но по крайней мере она его возбуждала. Не стоит об этом пока говорить, но ничто не заставит его жить снова с Катариной!
Все это бесило короля. А новый Папа окончательно вывел его из себя, назначив Джона Фишера, человека, сидевшего в Тауэре, кардиналом. Когда Генрих узнал об этом, он чуть не сошел с ума от злости.
– Я пошлю его голову в Рим, и пускай Папа наденет на нее кардинальскую шапку! – кричал король. Его терпение лопнуло, и Фишер был казнен. За ним должен был последовать Мор. Но Англия кишела предателями. Эти монахи из Чартерхауза, которые отказались признать его верховным главой церкви, должны быть строго наказаны. Народ должен знать, что все, кто не подчиняется воле короля Англии Генриха VIII, понесут наказание. Казни должны происходить публично, предателей нужно вешать, жечь на кострах, воздавая дань могуществу короля. Король стал кровожаден. Теперь он убивал более изощренно, чем тогда, когда казнили Эмпсона, Дадли и Бекингема. Убийства этих людей были продуманы хладнокровно, теперь же король убивал из мести и ненависти. В темницах подвалов тюрьмы Тауэр орудия пыток работали день и ночь. Король пытался полностью подчинить себе тех, кто выступал против него.
Туман опустился над Лондоном. Люди собирались в кучки, обсуждая казни и слушая крики и стоны мучеников.
На Континенте возмущались казнями Фишера и Мора. Церковь была взбешена смертью Фишера. Политиков шокировала казнь Мора. Ватикан обрел голос и в четвертый раз проклял чудовище из Англии. Император, до предела удивленный глупостью короля, который уничтожил умнейшего человека в стране, заявил:
– Что касается меня, я скорее бы расстался с самым прекрасным городом в моем владении, чем с таким советником.
Европа скорбила по мудрецам, а Англия по мученикам. Король был потрясен и испуган. Но кровь его кипела. Он был достаточно хитер и понимал, что слабость ему не поможет. Он слишком далёко зашел. Когда Мор говорил, что человек, который не может справиться со своими страстями, жестокий человек, он был прав. И красивый, веселый, благодушный король, которого так любил народ Англии, показал свою истинную сущность. Он оказался холодным, жестоким, безжалостным эгоистом.
Но совесть не давала ему покоя. Все, что я сделал, говорил он себе, я сделал для Анны. Он не считал себя великим ненавистником – он думал о себе как о великом любовнике.
Ему сообщили о казни Мора, когда он играл с Анной в карты. Он сидел напротив нее, и вдруг представил рядом с ее красивым лицом эстетическое лицо человека, которого повелел лишить жизни.
Генрих встал из-за стола. Играть ему расхотелось. Он понимал, что уничтожил великого и доброго человека. Король испугался.
Он снова взглянул на Анну, сидевшую за столом, и вдруг понял, как успокоить свою совесть, заставить замолчать внутренний голос, который не давал ему покоя.
– Это ты виновата в смерти этого человека! – бросил он, вышел и заперся в своей комнате, не в силах избавиться от обуявшего его страха.
Пересекая Лондонский мост, люди старались не поднимать головы, чтобы не видеть ужасного зрелища: окровавленные головы храбрецов. Да, храбрость проявлять опасно, когда на троне сидит такой ужасный король.
Все только и говорили о Фишере и Море. Народ считал их святыми, поклонялся им. Однако никто за них открыто не молился. Монахи в Чартерхаузе предпочли смерть, но не признали Генриха VIII главой церкви. Многих из них отправляли в Тауэр, сажали на дыбу, заставляя предавать своих друзей. Пытки были разнообразны. Некоторых подвешивали за руки, скованные цепями, к потолку, кому-то вырывали зубы и ногти. Люди рассказывали об этих ужасах друг другу и считали тех, кто сидит в Тауэре, святыми. Других приковывали цепями к стенам в темницах и оставляли умирать там от жажды и голода, или сажали в комнаты пыток, где невозможно было шевелиться, настолько они были малы. Людей, связанных по рукам и ногам, бросали в колодцы, кишащие крысами. Особо упорные монахи подвергались публичной казни, ужасной и безнравственной. Их вначале вешали, а потом полуживыми вынимали из петли и, разрезав живот, вытаскивали внутренности и сжигали их на костре. Мертвые тела подвергались надругательству.
Король хотел показать народу, что такая судьба ждет каждого, кто не подчинится ему. Лондонцы слышали, как кричали анабаптисты, сжигаемые на кострах, видели, как корчились их тела. В Европе знали о терроре, царившем в Англии, но в открытую об этом не говорили. Однако слухи о том, что мир возмущен его деяниями, дошли до Генриха. Он засмеялся и сказал, что пускай они лучше вспомнят о своих методах борьбы с еретиками и о том, как всего несколько месяцев назад Франциск со своей семьей шел по Парижу, распевая псалмы, а в это время лютеран сжигали на кострах у Собора Парижской Богоматери.
Генрих знал, как можно подавить мятеж и подчинить народ. Он часто говорил, что делает это для того, чтобы спасти корону. Он был сильным и безжалостным, и его боялись. Он уже не был молодым и страстным юношей, ищущим удовольствий, за которого правил страной кардинал. Теперь он сам правит своей страной. И он всех заставит преклонить перед ним колени, сколько бы крови ему не пришлось пролить. У него был план, который казался ему очень интересным: он хотел сделать Кромвеля генеральным викарием, что дало бы ему возможность посещать все церкви и монастыри Англии. И тогда верховный глава церкви будет знать, что творится в монастырях. Его беспокоили рассказы о распутной жизни, которую ведут монахи и монахини. Что если это на самом деле не монастыри, а притоны? Что если под рясами монахов скрываются распутники?! А эти монашки, закутанные в свои темные одеяния, так ли они благочестивы, какими хотят казаться?
Он вспомнил о родственнице Анны, монахине Элинор Кэри, которая родила двух незаконных детей от священника. Он, как верховный глава церкви, не потерпит этого! Покончит с этим беспутством, прекратит разврат! Раньше король не занимался этим. Но теперь по воле Бога он стал верховным главой церкви. И он клянется Богом, что покончит с этими дьявольскими кознями.
Томас Кромвель должен посетить монастыри, проверить, что там происходит. А на Кромвеля можно положиться. И если он решит, что монастыри следует распустить, то так и будет! Кромвель сделает опись церковной утвари и других ценностей, хранящихся в монастырских сундуках, драгоценностей, произведений искусства. Такие вещи могут храниться только в королевском дворце. Он прекрасно все это задумал. Нужно будет поговорить с Кромвелем.
Из окон дворца Генрих видел, что на Лондон опустился туман. Это Бог выражает свое недовольство. Анабаптисты не верят в святость Христа, они должны умереть.
Перед дворцом собирались люди и перешептывались. Что-то затевалось. Король нервничал. В молодости он безбоязненно выходил к народу. Теперь все было иначе. Если он оставался в доме на ночь, то вызывал мастера поставить новые болты на дверь его опочивальни. Солома на его кровати просматривалась каждый раз из-за опасения, что там может быть кем-нибудь спрятан кинжал.
– Что опять случилось? – закричал он, высунувшись из окна.
Придворные, стоявшие небольшой группой, в страхе подняли головы.
– Какие-то новости, верно? Говорите, ничего не скрывайте!
– Неприятности, Ваше Величество. Голова сэра Томаса Мора исчезла с моста.
– Что? – изо всей силы рявкнул король, чтобы никто не заметил, как дрожит его голос. – Кто убрал ее?
Ответа не последовало.
– Кто снял ее? – снова потребовал он ответа.
– Неизвестно, Ваше Величество. Мы только знаем, что ее там больше нет.
Он закрыл окно. У него подгибались колени. По всему огромному телу пробежала дрожь. Головы мученика Мора на мосту больше нет, хотя она должна находиться там вместе с головами других предателей. Что это могло значить? Уже был случай, когда один воскрес из мертвых. Что если этот Мор тоже воскрес?
Перед его глазами стояло мудрое и доброе лицо, но только с закрытыми глазами. Он вспомнил мягкий юмор Мора, его доброту. Он так хорошо помнил этого человека, потому что часто заходил к нему в сад в Челси, обнимал его за плечи. Он вспомнил, что когда писал книгу в осуждение Лютера, этот человек работал вместе с ним. Книга была написана в основном благодаря великолепному стилю Мора, его прекрасному знанию латыни. И он убил его только потому, чтобы доказать: королю нужно во всем подчиняться. Конечно, в руках у него не было топора, и он не выставлял его голову с головами остальных предателей, но он все равно был убийцей. Его старый друг Мор – самая светлая личность во всем королевстве! Он вспоминал, как этот человек гулял вместе с ним и Катариной в дворцовых парках, как они беседовали о звездах и он показывал королевской паре звезды и называл их, потому что Генрих и Катарина интересовались астрономией. Теперь он был мертв. Мор не любил блистать при дворе, предпочитая спокойно жить в кругу своей семьи и среди книг. Он был мертв, и голова его исчезла. Это могло оказаться знамением!
Анна вошла в комнату и увидела, что король расстроен. Она решила успокоить его, что было не в ее правилах.
– Что-то случилось? – спросила она.
Генрих с надеждой глянул на нее, и ей показалось, что он похож на испуганного ребенка, оказавшегося в темноте.
– С Лондонского моста пропала голова Мора!
Она была поражена. Она смотрела на него широко открытыми глазами, охваченная таким же ужасом.
– Анна, – спросил он, стараясь взять ее руку в свою, – как ты думаешь, что это может значить?
Она крепко сжала его руку. Она забыла о чудесном исчезновении головы, потому что страх, не покидавший ее ни днем ни ночью, вдруг испарился. Генрих нуждался в ней в такие моменты, как этот, он обращался к ней. Она напрасно чувствовала себя униженной, напрасно показывала это людям. Она была женой человека, который, обладая абсолютной властью, делал все так, как ему хотелось. Однако умная женщина могла руководить им. Анна поняла, что повела себя неправильно сразу после коронации, а потому решила, что теряет над ним власть. Теперь он здесь, рядом с ней, испуганный, объятый мистическим ужасом, столь характерным для их века. У него нет той смелости, которая присуща ей, – безрассудной слепой отваги.
Она улыбнулась.
– Милорд, – сказала она, – кто-то взял и унес голову.
– Но кто мог осмелиться на такое?
– У него было много друзей, и кто-то из них решил украсть голову.
– Я это понимаю, Анна, – сказал он, испытывая облегчение. Он смотрел на нее любовным взглядом.
Она очень красива. А сейчас она такая нежная, так его успокаивает. К тому же умница. Ей нет равных. Если она успокаивает его, значит, волноваться не стоит. Она говорит правду, а другие только льстят ему. С ней очень приятно находиться.
– Его голова должна быть на мосту. Ведь он предатель, Анна, – сказал Генрих.
– Как и все, кто не подчиняется приказам Вашего Величества.
– Ты говоришь правду. Это кто-то из его друзей. Боже, но ведь это тоже предательство, верно?
Она погладила его по голове.
– Совершенно верно. Всегда находятся люди, которые считают предателей святыми. Это простые незлобивые люди. Поэтому, я думаю, не стоит придавать этому большого значения. К чему волноваться? Ведь мы знаем, что этот человек заслужил смерть.
– Боже мой, как ты права! – воскликнул он. – Это такое незначительное событие.
Он не хотел от нее уходить. Она отвлекала его от мысли об исчезнувшей голове человека с добрыми и смеющимися глазами.
Они помирились. При дворе говорили: она имеет над ним такую власть, какой не имеет никто другой.
Враги ее проклинали. Если бы она родила сына, считали они, она осталась бы королевой до конца своих дней, а так…
Чапуис писал своему императору, Карлу, что король Англии постоянно изменяет Анне Болейн, но что она очень хитра и знает, как с ним обращаться. Поэтому не следует придавать особого значения его мимолетным увлечениям.


Анна готовилась к роскошному банкету, подобного которому при дворе еще не было. Настроение у нее было прекрасное. Она чувствовала себя так, будто бы проснулась утром после страшного сна, и все ее страхи исчезли, рассеялись вместе с ночью. Как она могла быть такой глупой, как могла поверить в то, что потеряла над ним контроль! Она великолепна. Он нуждается в ней, как никогда, и остается страстным любовником. Теперь, став ее мужем, он чувствует, что она как бы держит его на поводке. Что ей нужно сделать, так это несколько отпустить поводок. Ее ошибка заключалась в том, что она считала, будто должна крепко привязать его к себе, как делала, будучи его любовницей. Жена же должна действовать более гибко. Чтобы понять это, ей понадобилось целых два года сомнений и кошмаров. Пусть он почувствует себя свободным, пусть пофлиртует с другими – это даст ему возможность сравнить их с его несравненной королевой.
Ей еще никогда не было так весело. Она заказывала себе новые платья, привлекала самых блестящих придворных, чтобы организовать праздник и поразить короля. Ей помогали остроумный Уайатт, утонченный Джордж, нежный Норрис, обаятельные Фрэнсис Брайан и Генри Ховард, веселые Фрэнсис Вестон и Уильям Бриртон, а также многие другие. Все интересные люди при дворе собирались вокруг нее, она снова стала ослепительным центром веселья и радости. И король постоянно находился возле нее. Она планировала всякие мероприятия и очень увлекалась этим сама.
Однажды она услышала игру молодого музыканта. Он играл для своего удовольствия, но она была поражена. Он был не просто хорошим музыкантом, а великолепным. Она попросила Мэдж Шелтон привести его к ней. Это был молодой хрупкий юноша, довольно красивый, с длинными гибкими пальцами и задумчивыми черными глазами.
– Ее Величество слышала, как ты играешь, – сказала ему Мэдж. – Ей понравилось.
Молодой человек был вне себя от радости. Его заметила королева, она улыбалась ему своей очаровательной улыбкой.
– Я бы хотела попросить вас иногда играть для нас. Вы бы очень подошли для наших праздников. Мне кажется, при дворе не так уж и много хороших музыкантов, вот почему я хотела бы видеть вас среди них.
Она вела себя очень кокетливо, потому что сразу заметила, что он восхищен ею не как королевой, а как женщиной. Длинный рукав ее платья закрывал ее руку с маленьким шестым пальцем. Другая же рука, длинные белые пальцы которой были украшены кольцами, лежала на подлокотнике кресла. Он не мог отвести от нее восхищенных глаз.
– Как его зовут? – спросила Анна, когда музыкант ушел.
– Смитон, Ваше Величество, Марк Смитон.
– Он плохо одет, – заметила Анна.
– Он не слишком известный музыкант, Ваше Величество.
– Проследи, чтобы ему выдали деньги на новое платье. Он очень хорошо играет, потому должен быть и одет хорошо. Скажи ему, что он может мне поиграть. Я найду ему место на празднике.
Сказав это, она напрочь о нем забыла. Новые планы овладели ее умом. В кругу ее друзей царила атмосфера беззаботности. Джордж помолодел и повеселел. Сама же королева блистала так, как в ту пору, когда была еще любовницей короля. Король не спускал с нее глаз. Сама судьба предназначила этой женщине стать королевой, восхищенно думал король. Она способна развлечь, очаровать, отвлечь от забот, отогнать неприятные мысли.
Он совсем забыл о Фишере и почти не вспоминал о Море, потому что, как выяснилось, голову его с Лондонского моста выкрала его дочь, Маргарита Роупер. Она пробралась туда ночью и унесла голову отца. Так что это не было чудом. И об этом рассказала королю Анна.
– Господи! – воскликнул он. – Но это настоящее предательство – пойти против воли короля!
Анна его успокоила.
– Не нужно ничего делать, – сказала она. – Женщина поступила очень смело. Она обожала своего отца. А люди полны предрассудков. Они не поймут, если дочь накажут за то, что она проявила любовь к отцу. Забудем об этом мрачном деле с головой предателя. Прошу вас, Ваше Величество, сделайте для меня такую милость.
Он нахмурился, делая вид, что решает, как ему поступить, хотя прекрасно понимал, что народ даже не обратит внимания, если он накажет Маргариту Роупер. Анна стала его упрашивать, поцеловала, а он шлепнул ее по заднице и сказал:
– Ну хорошо, дорогая, если ты так хочешь, я не буду затевать это дело, хотя и не выношу предательства.
Она улыбнулась ему, очень довольная. А он тоже был доволен, покончив с этим неприятным делом.
Он смотрел на нее, самую красивую женщину при дворе. Все эти молодые распутники тоже не сводили с нее глаз. Они готовы были на все, лишь бы она уделила им внимание. Ему нравилось, что они влюблены в нее, хотя иногда его мучила ревность. Но он чувствовал за собой силу. Пусть только попробуют повести себя вольно. Никто не имеет права с вожделением взирать на королеву. Она принадлежит только королю. Это будет расценено как предательство. А они прекрасно знают, как король расправляется с предателями! Он позвал Анну, попросил ее посидеть с ним, обнял.
И враги королевы поняли, что их надежды преждевременны, а друзья, – что их опасения напрасны.


Катерина Ховард была веселее жаворонка. Она как молоденькая стрекоза протанцевала все лето, не задумываясь о зиме. И сделала открытие – оказывается, она не просто хорошенькая, она самая хорошенькая из всех. Некоторые говорили, что она чем-то похожа на свою кузину.
Катерина полюбила хорошие вещи, но у нее не было денег, чтобы их купить, поэтому она ждала подарков от своего возлюбленного. А Дерхэм был счастлив. Он влюбился в эту девушку, которая временами вела себя как ребенок, а временами как взрослая женщина. Кроме сладостей, фруктов и цветов он покупал ей кое-какие предметы роскоши. Ей очень хотелось иметь искусственные цветы, которые вошли в моду, и многие при дворе прикалывали их к платью. Дерхэм сказал ей, что знает одну горбунью в Лондоне, которая прекрасно делает такие цветы из шелка. Катерина стала умолять его, чтобы он попросил эту женщину сделать такие цветы для нее.
– Я заплачу тебе, когда у меня появятся деньги, – сказала она ему. А он улыбнулся и стал умолять ее, чтобы она приняла эти цветы от него в подарок. Она получила эти цветы, но надевать их боялась, пока не придумала сказать, что цветы ей подарила знакомая леди – в Ламберте бабушка следила за ней более внимательно, чем в Хоршеме.
Старой леди казалось утомительным каждый день запирать двери девичьей спальни на ночь. Но она все же делала это. А Дерхэм любил приключения и был безумно влюблен в Катерину. Поэтому никакие запоры не могли помешать его встречам с ней. Немного выдумки, немного интриг, согласие возлюбленной и отсутствие внимания со стороны тех, кто любит поразвлечься сам, – и выкрасть ключи уже после того, как их принесли герцогине, оказывается не таким уж сложным делом.
Опасность придавала встречам особый интерес.
– Если кто-то вдруг войдет, – говорила Катерина, – мы побежим на галерею и спрячемся!
– Ты права, это будет довольно просто. Но – спрячусь только я. А ты останешься в спальне.
Он приходил к ней в любое время ночи, и все это было ужасно увлекательно, и они получали большое удовольствие.
Девушки наблюдали за ними с некоторой завистью. Дерхэм был таким красивым юношей и был так влюблен. Дороти Барвик и новая девушка, Джейн Акворд, считали, что Катерина настолько привлекательна и так любит мужчин, что всегда найдет себе возлюбленного. И не стоит ее предостерегать против этого – она не сможет жить без любви. И даже если бы она поняла, что вступила на опасную тропу, она, разумеется, могла бы на какое-то время исправиться, но лотом опять взялась бы за старое, ибо была страстным маленьким существом, неотразимым для мужчин потому, что сама считала их неотразимыми. Мария Ласселс считала, что нужно рассказать обо всем герцогине, чтобы та могла застать любовников на месте преступления, но остальные девушки были против этого. Они хотели жить спокойно. Все эти расследования и связанные с ними проблемы были им ни к чему. Они говорили, что они тоже виноваты, даже Мария Ласселс, потому что она живет в доме уже несколько месяцев и до сих пор не собралась рассказать обо всем герцогине.
Герцогиня же была несколько взволнована. Кроме слухов, ходивших при дворе, которые ее беспокоили, она чувствовала, что у нее в доме тоже не все в порядке. Она смотрела на Катерину, щеголявшую с бутоньеркой на платье, и думала, что в доме достаточно молодых людей, готовых воспользоваться неопытностью внучки. Она чувствовала, Катерина что-то скрывает, и это ее волновало. Ее вторая внучка не была счастлива. И герцогиня не хотела даже думать о том, что происходит при дворе. Лучше заняться домашними делами. Не слишком ли свободно ведут себя с девушками молодые люди? Следует поскорее выдать Катерину замуж. Нужно будет поговорить об этом с королевой. А пока необходимо последить за девчонкой повнимательнее.
Иногда герцогиня плохо спала ночью, случалось, что она просыпалась от шагов по лестнице или от приглушенного смеха наверху. Она стала подозревать, что в девичьей спальне что-то происходит по ночам. Тем более что некоторые девушки вели себя слишком развязно.
Мне нужно проследить за этим. Ведь с ними спит моя внучка, думала старая леди. И эта ее бутоньерка… Она говорит, ей подарила ее леди Бриртон. Когда и каким образом она получила ее? Это ведь дорогая вещь. А что если Катерине подарил ее один из молодых людей?
Такие мысли были не очень приятны.
Предчувствуя опасность, грозящую ее внучкам – королеве и Катерине Ховард, – герцогиня проснулась однажды вскоре после полуночи, встала с постели и пошла посмотреть, лежат ли на месте ключи от девичьей спальни. Ключей на месте не оказалось. Она боялась пойти в спальню и проверить, что там происходит, но наконец решилась на это. Герцогиня не любила неприятностей, старалась их избегать. Но у нее не было никакого предлога, которым она бы могла мотивировать свое нежелание идти в девичью спальню.
Она надела халат, вышла в коридор и стала медленно подниматься по лестнице. Она была очень расстроена, так как слышала в спальне приглушенные голоса. У дверей герцогиня остановилась. Теперь в комнате стало очень тихо. Она открыла дверь и замерла на пороге. Все девушки лежали в своих кроватях, но атмосфера в комнате была такой напряженной, что герцогиня поняла: девушки притворяются, что спят.
Она подошла к постели Катерины и сдернула с нее одеяло. Катерина лежала совершенно голая и делала вид, что спит. Но она слишком долго не просыпалась, и герцогиня догадалась, что она притворяется.
Герцогине показалось, что на галерее, расположенной с одной стороны спальни, скрипнул пол. И она поняла, стоит ей отдать приказ обыскать галерею, и поиски не окажутся бесплодными. Но это вызовет сплетни, поэтому она решила не делать этого.
Она была в панике и очень разозлилась. Ей хотелось свалить на кого-то вину за происходящее, хотя она понимала, что винить следует только себя. Катерина лежала на спине. Герцогиня повернула ее на живот и изо всей силы шлепнула по заднице. Катерина закричала. Девушки сели в постелях и отодвинули занавески.
– Что происходит? В чем дело?
«Интересно, они действительно ничего не понимают или притворяются?» – размышляла герцогиня.
Катерина терла больные места, потому что герцогиня поцарапала ее своими кольцами.
– Я узнаю, кто украл у меня ключи и открыл эту дверь, – сказала старуха.
– У вашей милости украли ключи? – удивленно спрашивали девушки.
– Открыли дверь?
Ну и хитрющие девчонки, думала герцогиня. Они все прекрасно знают. Хорошо, что я вовремя спохватилась!
Мария Ласселс старалась заглянуть ей в глаза, но герцогиня избегала ее взгляда. Неужели эта глупая лицемерка не понимает, что я не хочу знать правды, если она весьма неприятна? – думала старуха.
– Завтра я займусь этим делом, – сказала герцогиня. – И если кто-то из вас замешан в краже моих ключей, вы получите взбучку и будете отправлены домой. Я всем расскажу о ваших грехах, не сомневайтесь в этом! Я слышала, как вы здесь шумите. Если я еще раз услышу шум, предупреждаю, вам не поздоровится!
Она вышла из комнаты.
– Вот так, – сказала она, когда вернулась в спальню и снова легла в постель. – Я выполнила свой долг. Я их предупредила. После такой угрозы никто не осмелится вести себя плохо. И если кто-нибудь из них уже согрешил, то будет об этом молчать.
Утром она нашла ключи. Они лежали не на своем обычном месте, и это позволило ей думать, что их просто положили не туда, куда следует, а потому двери на ночь не заперли.
Тем не менее она решила проследить за девичьей спальней, за поведением девушек и особенно за Катериной.
Однажды она обнаружила Катерину и Дерхэма в комнате для горничных вдвоем. Это была большая, уютная и светлая комната. Леди обычно занимались там вышиванием, ткали ковры и пряли. Джентльменам в эту комнату входить запрещалось.
Герцогиня вошла в комнату своей тяжелой походкой, и если бы Катерина и Дерхэм, как обычно, не были заняты друг другом, они бы услышали ее.
Дерхэм пришел поболтать с Катериной, а она делала вид, что гораздо больше увлечена вышиванием, чем им. Он решил отнять у нее работу, Катерина позволила ему это сделать, а потом попыталась забрать вышивание обратно. На самом деле вышивание их не интересовало – это был предлог повозиться. Дерхэм бегал по комнате, размахивая куском материи, а Катерина его преследовала. Она загнала его в угол около прялки, выхватила вышивание, но он схватил ее за талию, и она плюхнулась на пол. Он тоже упал, и они стали кататься по полу. Он держал ее за талию, а Катерина визжала от удовольствия. Именно это и увидела герцогиня.
Старуха стояла в дверях и кричала, пока они ее не услышали. Она была возмущена.
Она подошла к ним. Они тут же поднялись с пола и теперь стояли перед ней, как провинившиеся дети.
Герцогиня дрожала от возмущения и гнева. Ее внучка так ведет себя! Платье девушки было разорвано у ворота. Герцогиня не сомневалась, что это было сделано не случайно. Глаза ее сузились.
– Сейчас же покиньте нас, Дерхэм! – приказала герцогиня. – Вы еще услышите о моем решении.
Он посмотрел на Катерину и вышел.
Герцогиня схватила внучку за рукав и спустила платье с ее плеч.
– Ах ты, распутница! Как ты себя ведешь! И это в благодарность за мою заботу!
Она подняла свою палку из слоновой кости и хотела ударить Катерину по голове, но та увернулась. Герцогиня немного успокоилась, решив, что не стоит устраивать слишком шумную сцену.
Она загнала Катерину в угол, усадила на диван и спросила:
– Как далеко вы зашли?
– Между нами ничего не было, – ответила Катерина, беспокоясь за Дерхэма, да и за себя тоже. – Он просто выхватил у меня вышивание… Я пыталась забрать его. Вот и все. В это время вошли вы.
– Он обнял тебя за шею!
– Он пытался забрать у меня вышивание.
Герцогиня предпочла поверить, что это была обычная детская игра. Она не хотела скандала. Не хотела, чтобы думали, будто у нее в доме творятся безобразия, что доверенная ей молодежь ведет себя непристойно. Начнутся разговоры. И тогда она не сможет быть воспитательницей принцессы Елизаветы!
Об этом никто ничего не должен узнать, но ей придется втолковать Катерине, что очень опасно заводить дружеские отношения с молодыми людьми, живущими с ней под одной крышей.
– Если бы я думала, что ваши отношения с Дерхэмом зашли слишком далеко, я отправила бы его в Тауэр, и тебя тоже! А так я просто отлуплю тебя, Катерина Ховард!
Тут она в ужасе замолчала. В углу комнаты, вся дрожа от страха, сидела одна из ее прислужниц. Она наблюдала всю эту сцену.
Герцогиня отвернулась от Катерины и повернулась к девушке.
– Джейн Акворд! Ты все это время сидела здесь и позволила им так себя вести! Не думаешь ли ты, что в твои обязанности входит поощрять ухаживания молодых людей за моей внучкой Катериной Ховард?
– Ваша милость, – сказала девушка, вся дрожа от страха. – Ничего такого не было…
Герцогиня влепила ей пощечину, и девушка замолчала. А затем герцогиня стала ее избивать.
– Чтобы такого больше не было, иначе я отстегаю тебя плеткой! Катерина, идем в мои покои. Я накажу тебя там!
Герцогиня вышла из комнаты. Чувствовала она себя ужасно. Но как следует отлупив Катерину, которая при этом визжала и плакала, она почувствовала себя немного лучше. Она выполнила свой долг.
Покончив с Катериной, герцогиня позвала Маргариту Мортон.
– Я хочу поговорить с Фрэнсисом Дерхэмом. Немедленно пошлите его ко мне!
Он пришел. Она не знала, как наказать его. Она могла бы выгнать его из дома, но он ей всегда нравился. Он был самым очаровательным юношей в ее доме. Он, конечно, слишком много позволяет себе, но в этом есть что-то привлекательное. Смелость всегда нравится. Кроме того, он был ее дальним родственником. Поэтому она решила ограничиться предупреждением.
– Я хочу, чтобы вы знали – у вас нет никаких надежд! Вы не сможете жениться на моей внучке. Не забывайте о том, что вы служите в моем доме, Фрэнсис Дерхэм!
– Ваша милость, прошу извинить меня. Это была просто игра.
Игры юности, подумала герцогиня. Как это великолепно. Она вспомнила о своей юности и смягчилась. Пусть он остается! Она его предупредила. Он больше не осмелится вести себя подобным образом. Он такой красивый, вежливый и очаровательный мальчик!


С наступлением осени настроение Анны улучшилось – она поняла, что забеременела. Наконец-то! Король был вне себя от радости. Он верил, что если покажет народу своего наследника, мальчика, народ простит все его прегрешения.
Анна, думавшая о здоровье своего будущего ребенка, оставила развлечения и теперь подолгу проводила в постели. Она много читала, вспоминала о прошлом. Она не могла гордиться двумя годами своего пребывания на престоле. Казалось, все ее время было занято никому не нужными махинациями и грязными сплетнями. Ей было особенно стыдно за то, что произошло с Мэдж Шелтон. Но Бог простит ей все, если родится сын. Она больше ничего не будет требовать от жизни. Анна сидела со своими леди, вышивая гобелен, и спрашивала их, что происходит в Лондоне.
– Было бы лучше, если бы вместо того, чтобы заниматься гобеленом, мы шили рубахи для бедных лондонцев, – вдруг сказала она.
Было так странно, что она, которая столько времени уделяла своей одежде и учила портных, что делать с черным атласом и парчой, теперь заботится об одежде для бедных людей Лондона. Она очень изменилась, и это в значительной степени было связано с ее страхами, которые теперь, к счастью, рассеялись, – ведь король снова вернулся к ней, и она забеременела.
На ее настроение сильно повлиял Хью Латимер. Она заинтересовалась этим реформатором, как только о нем услышала. И когда Стокли, епископ Лондона, посадил Латимера в Тауэр, она использовала все свое влияние, чтобы освободить его. Король, будучи не в состоянии ей отказать, так как она опять привлекала его как женщина, согласился освободить Латимера, отсрочив таким образом на двадцать пять лет его мученический конец.
После того как его отпустили, Анна пожелала послушать его проповедь. К ее огромному удивлению, вместо того чтобы отблагодарить ее, Латимер прочитал ей лекцию о том, что не следует уделять слишком много внимания земным благам, что следует раскаяться и забыть о земных удовольствиях. После проповеди Анна встретилась с этим человеком и спросила его, в чем она ошибается. Не моргнув глазом он ответил ей, что она должна быть высоконравственной и набожной и подавать таким образом пример подданным. Его честный ответ произвел на нее сильное впечатление – она всегда ценила в людях честность, потому назначила Латимера одним из своих придворных священников и стала больше уделять внимания своей духовной жизни. Анна всегда была великодушна и теперь получала удовольствие, помогая тем людям, которые нуждались. Она и раньше это делала, когда к ней обращались, но теперь сама интересовалась страждущими.
Анна не была такой суеверной, как король, но тем не менее ею владели предрассудки. Занимаясь шитьем одежды для бедных, она спрашивала себя, не делает ли она это для того, чтобы у нее родился здоровый ребенок. Она, как и Генрих, пыталась таким образом склонить небеса на свою сторону. Возможно, она становилась все больше и больше похожей на Генриха. Временами ее охватывал страх. Способен ли Генрих зачать здорового ребенка, мальчика? Ведь он болен… Может, потому и Катарина не смогла родить ему здорового мальчика, да и она до сих пор тоже? Но следует попытаться задобрить судьбу.
Ее очень беспокоила принцесса Мария. Она все еще боялась ее и Катарину. Ей казалось, что если эти две женщины объединятся, они смогут задумать в отношении ее что-то ужасное и через нее навредить Елизавете. Анна опасалась еще и Чапуиса. Она знала, что многие благородные джентльмены выступают против такого резкого разрыва с Римом. И только ждут момента растоптать ее. Поэтому новая вспышка любви к ней короля не должна ее ослеплять.
Она шила и молила Бога о том, чтобы у нее родился мальчик.
Король тоже молился. Он был доволен, что Анна изменилась. Было приятно видеть, что она стала спокойнее, тише, что союз их стал мирным и у них появилась надежда на будущее. Ему нужна была такая надежда. Народ опять заволновался. Люди говорили, что с тех пор как умер Мор, перестали идти дожди. Люди всегда выискивали причину для плохого урожая, а урожай действительно оказался плохим. Торговля с Фландрией не ладилась. Казалось, люди нарочно пытаются вспомнить все свои обиды с тем, чтобы устроить беспорядки.
Королю требовалось отвлечься, и он вдруг вспомнил, что одна из девушек в свите королевы, его жены, не то чтобы уж очень привлекательна, но сильно отличается от Анны. Она очень спокойная, держит себя тихо, как мышонок. Волосы у нее очень светлые, рот бантиком, а глаза такие быстрые. Она никогда не станет королевой бала, никогда не будет блистать, не срежет мужчину резким и умным замечанием. Она – полная противоположность Анне. Именно потому он и обратил на нее внимание.
Когда девушка видела, что король смотрит на нее, она быстро опускала глаза, щеки ее покрывались розовым румянцем. Она была очень скромной.
Однажды он сидел в одиночестве и думал, как еще много времени должно пройти, пока родится его сын, и гадал, нет ли у предсказателей какого-нибудь средства, которое могло бы воспрепятствовать рождению дочери. У него была святая вода – слеза, которую Христос пролил по Лазарю, и бутылочка с потом Святого Михаила. Все это он приобрел за большие деньги во время эпидемии потливой болезни. И все равно первым ребенком Анны оказалась девочка. И Генрих размышлял, а не следует ли ему приобрести еще какую-нибудь святыню – уж больно сильно в нем желание иметь сына. В это время в комнату вошла скромная фрейлина его жены. Увидев короля, она испуганно сделала ему реверанс и собралась уходить, но он окликнул ее и спросил, чего ей нужно.
– Ваша милость, королева…
Она говорила так тихо, что он почти ничего не слышал.
– Что королева? – спросил он, разглядывая девушку с ног до головы. Маленькая, по сравнению с Анной, медлительная, незаметная, подыскивает слова, совсем не кокетка, умеет слушать, когда с ней говорят, не пытаясь быть остроумной. Полная противоположность Анне.
– Я думала, что королева здесь.
– Войди в комнату, – приказал король. – Ты очень расстроилась, увидев вместо королевы короля?
– Да, Ваше Величество… То есть нет, Ваше Величество…
– Хорошо, – сказал король. – Так да или нет? Отвечай.
Она стояла довольно далеко от него. Он не приказал ей подойти ближе, ее скромность ему нравилась, потому что было слишком много при дворе фрейлин, которые страстно желали завести с королем интрижку.
Она не знала, что ответить, и это тоже ему понравилось, потому что Анна на ее месте обязательно нашлась бы.
– Присядь, я поиграю тебе. Принеси мою лютню.
Она принесла лютню и осторожно передала ему. Он хотел дотронуться до ее руки, но она отскочила в сторону, как будто бы он хотел ее ужалить. Он не разозлился. Он думал о своем будущем сыне и об Анне. Девушка нравилась ему. Он считал, что любит скромных девушек и вообще высоко ценит скромность в людях, особенно в молодых придворных.
Он приказал девушке сесть. Она села, скромно сложив руки на коленях и не спуская с него восхищенного взгляда.
Закончив играть, он увидел, что ее глаза полны слез, так она была тронута его музыкой. И подумал, что давно не получал такого удовольствия.
Он спросил, как ее зовут.
– Джейн Сеймур, – ответила она.
– Ты можешь идти, – сказал он ей. – Мы еще встретимся. Ты мне нравишься, Джейн!
Он не поругался с Анной. Просто она его раздражала. Они о чем-то поспорили, и Анна, как всегда, оказалась права и сказала ему об этом. Джейн Сеймур никогда бы так не поступила. Она настоящая женщина, думал король. Женщина не должна настаивать на своей правоте. Женщина есть женщина, а мужчина – мужчина. И когда женщина лезет в мужские дела, это очень неприятно.
И он послал за Джейн Сеймур, чтобы она первой услышала его новую песню. Это была большая честь. Она сидела и слушала, такая маленькая, что ноги ее едва доставали до пола. Она казалась беззащитной и очень кроткой.
Король расспросил о ней. Она оказалась дочерью сэра Джона Сеймура из Волф-Холла в Вилшайере. Он не был могущественным лордом, но в его жилах была капля королевской крови. Генрих принял это к сведению. Играя на лютне, он думал о Джейн. Спокойная и нежная, с ней будет приятно в постели. Такая белокожая. Она еще не проснулась для страсти… Девственница. Он стал сентиментален. Благочестие всегда вызывало в нем это чувство. Все женщины, считал он, должны быть благочестивы.
При дворе заметили его заинтересованность Джейн. Чапуис и французский посол шутили по этому поводу. Они были циниками и говорили, что в последнее время король стал интересоваться девственницами. Французский посол заметил, что именно это привлекло короля в Джейн Сеймур. На что Чапуис ответил, что сомневается в девственности Джейн, так как она уже довольно давно находится при дворе. Однако королю может оказаться на руку, что она не девственница – он женится на ней, как на девственнице, а потом, когда ему нужно будет развестись, найдет свидетелей, которые докажут обратное.
Но король продолжал смотреть на Джейн сентиментальными глазами. Ее отец и братья учили ее, как себя вести, когда заметили, как относится к ней король. Эти честолюбивые люди, перед глазами которых был пример графа Вилшайера и молодого лорда Рочфорда, решили не упустить представившуюся им ослепительную возможность.
Они учили Джейн, как себя вести, что делать и чего не делать. Сама же Джейн не испытывала никаких амбиций. Она видела, как часто ссорятся король и королева. Она понимала короля гораздо лучше, чем он думал, судя по ее скромному и, как ему казалось, такому честному выражению глаз.
Когда он пытался ее поцеловать, она вся покрывалась краской, убегала от него и пряталась. А король, став целомудренным сам, не мог пойти против своей совести и заставить девушку делать то, чего ему хотелось. И он снова стал уговаривать свою совесть. Что если его женитьба на Анне была ошибкой? Что если Бог выкажет свое недовольство его женитьбой, лишив его сына? Все эти мысли пока были мимолетны. Он флиртовал с Джейн, не лишая ее невинности.
Генрих подарил новой возлюбленной медальон со своим портретом. Она носила его на цепочке на шее, давая этим ему понять, что если бы она не была такой порядочной девушкой, она с удовольствием уступила бы ему, так как восхищалась им как человеком. Он хотел обладать Джейн, но не мог решиться на этот шаг – он был слишком в нее влюблен.
История Анны служила примером для Джейн. Она понимала, что можно делать, а чего нельзя. Она не была очень умной и потому не смогла скрыть превосходства, светившегося в ее глазах. Анна сразу это заметила. Она увидела медальон, который Джейн носила на шее, и попросила показать его ей. Джейн покраснела и прикрыла медальон рукой. Подозрения Анны усилились. Она сорвала медальон, открыла его и увидела улыбающееся лицо короля с короной на голове.
Год назад она вышла бы из себя, сейчас она в нерешительности молчала. Она увидела в этой хитрющей Джейн Сеймур, выставлявшей напоказ свое целомудрие, гораздо более опасного врага, чем все остальные женщины, привлекавшие внимание короля.
Она стала молиться. О Господи, пусть у меня будет сын!


Во дворце Кимболтон умирала Катарина. Во время своей продолжительной болезни она испытывала настоящие лишения. У нее не было денег и она очень из-за этого переживала. Она не только не могла жить вместе со своей любимой дочерью, но когда перед смертью попросила привести ее, ей в этом отказали. Ее очень беспокоила судьба ее бывшего духовника, отца Форреста. Он был старым человеком, и из-за верности ей пострадал от рук короля. Его бросили в тюрьму и подвергли ужасным пыткам. Она хотела написать ему письмо, чтобы подбодрить его, но боялась, что письмо будет перехвачено и повлечет за собой казнь священника. И хотя в его положении смерть была бы наилучшим выходом, Катарина не хотела навлекать ее на него. Абелл, другой ее духовник, подвергся таким же преследованиям. Ужасно, что всем ее друзьям уготованы страдания.
Чапуис с трудом получил от короля разрешение повидаться с Катариной. Он прибыл к ней на Новый год. Она была рада видеть его, потому что считала своим другом. Она тяжело болела и выглядела лет на десять старше. Ей уже исполнилось пятьдесят. Чапуис сидел у ее кровати, и она, сказав, что жалеет всех тех, кто пострадал из-за нее, заявила, что не считает себя виноватой в том, что оказывала неповиновение королю.
Она ни в чем не упрекала человека, который принес ей столько несчастий. Она была дочерью короля и королевы и верила в божественное начало королевской власти. Король объявил свою дочь незаконнорожденной потому, что его околдовали. Он избавится от этого колдовства, считала она, и поймет, что поступил неправильно. Ее долг, в интересах королевской власти, защитить себя и принцессу, свою дочь. Катарина была полна решимости принять любую пытку, но она никогда не согласится с тем, что дочь ее не является законной наследницей престола Англии.
Она проливала слезы по Фишеру, сожалела о Море. Говорила об Абелле и Форресте, к счастью, ничего не зная об ужасных смертях, которые ожидали этих двух ее верных сторонников.
Чапуис, будучи циником, думал иначе. Катарина умирала от руки короля. Он же виноват и в смерти Мора и Фишера.
Чапуис думал о нищете, в которой живет эта женщина, о том, как издевался над ней король, когда они еще жили вместе. Она – еще одна жертва этого убийцы. Да, да, ее он тоже убил, избрав для этого изощренный метод.
Чапуис ничем не мог ее успокоить. Его властелин не собирался начинать войну с Англией из-за Катарины Арагонской и ее дочери, так как по горло был занят другими делами.
Однако, чтобы ее подбодрить, он намекнул, что за границей намерены предпринять некоторые действия в ее защиту. Она повеселела. Его посещение ее подбодрило. Король редко разрешал навещать ее.
После ухода Чапуиса произошло еще одно событие, которое несколько утишило ее горе, связанное с невозможностью видеть собственную дочь.
Морозным вечером в дверь дворца кто-то постучал. Прислуга сказала ей, что в дом просится бедная женщина, которая заблудилась и не знает, где ей провести ночь. Она и ее спутник могут замерзнуть до смерти, если их не впустить.
Катарина велела впустить бедных людей в замок и накормить их.
Она дремала, когда дверь в ее спальню открылась и к ней вошла женщина. Катарина удивленно посмотрела на нее, и вдруг из ее глаз начали капать слезы. Она протянула к ней руки, вновь почувствовав себя молодой девушкой, плывущей через Бискайский залив и со страхом думающей о судьбе, которая ждет ее в неизвестной стране, где она должна выйти замуж за юного короля. Она вспомнила, как они приехали в Плимут, как туман, нависший над землей, вдруг развеялся. Вместе с ней в Англию плыли и другие испанские девушки. Среди них была одна, которая все эти тяжкие для Катарины годы была рядом с королевой. Эта девушка вышла замуж за лорда Виллоубайя, и они все время были вместе, пока король не изгнал Катарину и не лишил ее всех друзей. Леди Виллоубай тайно приехала к ней, чтобы быть возле ее ложа в последние дни жизни Катарины.
Это было великолепно, Катарина была почти счастлива.
– Если бы мне удалось взглянуть на мою девочку, – прошептала она.
Приезд подруги подбодрил ее до такой степени, что она могла даже сесть в кровати, хотя была настолько слаба физически, что на выздоровление не было никакой надежды. В первую неделю января состояние ее здоровья сильно ухудшилось. Во второй половине дня шестого января она попросила, чтобы в ее комнате устроили мессу, а потом велела принести бумагу и письменные принадлежности. Она решила написать королю письмо. Она не винила его ни в чем. С присущей ей кротостью она смирилась со своей судьбой. Она только просила короля, чтобы он не забывал об их дочери, Марии, и позаботился о ее слугах.
Генрих ужасно обрадовался, услышав о смерти Катарины. Он слегка испугался, когда вспомнил о ее грустном и бледном лице и ее громком голосе, требующем восстановления справедливости. И он сделал то, что делал всегда, когда его мучила совесть. Он стал уверять себя, что действовал в интересах государства, а не в своих собственных.
– Слава Богу! – воскликнул он. – Теперь война нам больше не угрожает. Я должен позаботиться об улучшении отношений с Францией, ну а союз с императором Карлом мне обеспечен!
Он делал вид, будто бы никогда и не был женат на Катарине, одевался в желтые цвета, в шляпе носил белое перо, полагая, что не должен носить траур по той, которая не была его женой.
– Принесите мне мою дочь, – крикнул он, и кормилицы принесли ему Елизавету. Ей было немногим больше двух лет, но она казалась развитой и умной девочкой, любила находиться на людях и наблюдала за своим большим, сверкающим драгоценными одеяниями отцом с огромным интересом.
Он просил, чтобы ему принесли все музыкальные инструменты, играл сам и заставлял играть музыкантов, а придворные танцевали под музыку. Он подходил к каждому и требовал, чтобы они кланялись принцессе, потому что, говорил он, теперь мы избавились от угрозы войны.
Услышав о смерти королевы, Анна тоже обрадовалась и испытала огромное облегчение. Впервые она могла почувствовать себя настоящей королевой. Теперь за ее спиной не стоит тень другой королевы. Единственная королева!
Она была необычайно весела и, подражая королю, одевалась во все желтое.
Она не знала, что он как-то обсуждал вопрос о разводе с ней со своими ближайшими советниками, не знала, что он воздерживался от развода только потому, что они сказали, что если он разведется с ней, то должен будет вернуться к Катарине.


Теперь, когда Катарина умерла и Анна чувствовала себя в большей безопасности, она решила, что может смягчить свое отношение к принцессе Марии, и отправила к ней одну из своих фрейлин с посланием. Она предлагала Марии вернуться ко двору и установить дружеские отношения.
– Передайте ей, – сказала Анна, – что если она будет хорошей дочерью для своего отца, она может вернуться ко двору и считать меня своим другом. Скажите ей, что она может находиться рядом со мной и что я не заставлю ее носить мой шлейф.
Мария была так расстроена смертью матери, что испытывала полное безразличие к происходящему. Она ответила, что если быть хорошей дочерью означает забыть о всей крови, пролитой мучениками, то она не может принять приглашение Анны.
– Глупая девчонка! – возмутилась Анна. – Что я еще могу для нее сделать?
Анна разозлилась, ибо понимала, что была причиной всех несчастий этой осиротевшей девушки. Она не могла забыть, что Катарина умирала в ужасных условиях, и в теперешнем, новом для нее, полном раскаяния настроении чувствовала угрызения совести и гнев.
Она снова попыталась связаться с Марией, но та была упряма и непреклонна и не желала ничего забывать и прощать. Мария была фанатична, она хотела всего или ничего. Она требовала, чтобы ее мать была признана настоящей королевой, Анна изгнана из двора, а Елизавета объявлена незаконнорожденной. Только на таких условиях Мария согласилась бы вернуться ко двору.
Анна возмущенно пожала плечами, очень разозлившись на девушку за то, что та не дала ей возможность исправить положение. Когда родится мой сын, думала Анна, мое положение будет настолько крепким, что она сделает все, что я захочу. Если я скажу, чтобы она появилась при дворе, она появится при дворе. Но тогда король уже не будет к ней так благосклонен, как был бы сейчас, если бы она появилась при дворе по своей доброй воле.
Начало года знаменовало собой неприятности для Анны. Первой было сообщение прибежавшего к Анне Норфолка. Он сказал, что король упал с лошади и, возможно, погиб. Это расстроило Анну. Не потому, что за время их замужества Генриху удалось заставить ее полюбить его – она чувствовала, что не сможет правильно вести себя в создавшейся ситуации. Она беспокоилась о своей дочери и о ребенке в своем чреве. Она была в замешательстве. К счастью, все не так серьезно. Король отделался лишь легкими ушибами.
Избежав смерти, Генрих был в прекрасном настроении. Он нашел Джейн Сеймур в одной из комнат покоев королевы. Люди старались избегать Джейн, когда ее искал король. Она прикидывалась скромницей, но позволяла себе некоторые вольности. Он был в какой-то степени очарован этим хорошеньким, бледным существом – она отвлекала его от мыслей и беспокойства в связи с ожидаемым рождением сына.
– Подойди ко мне, Джейн, – позвал он ее нежным голосом влюбленного, хриплым от выпитого пива и вина. Она осторожно к нему приблизилась, а он схватил ее за талию и посадил себе на колени.
– Ну и что же ты подумала, Джейн, когда этот глупец Норфолк прибежал сюда и стал всем рассказывать, что я погиб?
Глаза Джейн наполнились слезами.
– Ну, ну, – сказал он. – Не стоит плакать. Вот я, живой. Только немного поранил ногу…
Он часто говорил о своей больной ноге, много думал о ней.
– Все врачи Лондона занимались моей ногой, Джейн! И все безрезультатно. Я испробовал амулеты и другие снадобья. Ничего не помогает.
Джейн застенчиво ему посочувствовала, а он в это время поглаживал ее бедра.
Ему нравилась Джейн. Он мог сидеть с ней спокойно и чувствовать, что и ей приятно с ним находиться. Его не охватывало то страстное желание обладать ею, которое заставляет мучиться мужчину до тех пор, пока оно не удовлетворено. Он просто поглаживал ее, похлопывал – и все.
Дверь открылась. В комнату вошла Анна. Она стояла и смотрела на них. Все ее страхи, которые она так тщательно отгоняла от себя, вдруг снова вернулись. Она знала, что представляет собой Джейн Сеймур. Хитрая, терпеливая, выжидающая подходящего момента. Анна вдруг поняла, почему они выжидают, почему король не действует решительно. Они ждут, родит ли она сына. Если она родит сына, тогда Джейн Сеймур станет его любовницей. Если нет…
Анна больше не могла себя сдерживать. Она вышла из себя, сказала королю все, что думает, чего никогда не делала раньше в период самой большой откровенности. Она попыталась разрушить образ блестящего и приятного человека, который он для себя создал, показать ему, кто он есть на самом деле. Она насмехалась над его совестью, над его детскими попытками доказать, что он прав. Неужели он думает, что она так глупа и ничего не видит! И что все, окружающие его, слепы!
Она была взбешена, полна злобы, обиды и ужаса и не понимала, что говорит.
Генрих подумал, что следует ее успокоить – ведь он должен думать о своем будущем сыне, которого она носит в своем чреве.
– Успокойся, дорогая, – стал он упрашивать Анну. – Я буду вести себя хорошо.
Но Анна не могла успокоиться. Джейн Сеймур убежала и спряталась за занавесками, закрыв лицо руками и бормоча: «Что я наделала!» – но в душе была рада случившемуся.
Лучшего нельзя было придумать. Удар, нанесенный Анне, привел к тому, что у нее начались преждевременные роды и ребенок родился мертвым.
Те, кто сообщил об этом королю, дрожали от страха. Король сжал кулаки. Глазки его совсем скрылись в складках кожи на лице, а вены на висках вздулись. Вне себя от бешенства, он бросился к Анне в комнату. Он стоял рядом с ней, неподвижно лежавшей на постели, бессильной и побежденной, а его маленький жестокий рот изрыгал проклятья. Это она во всем виновата! Она унизила его! Она обманула его, пообещав нарожать ему сыновей! Она ведьма, колдунья…
Ослабленная тяжелыми родами, она все же ответила ему. Во всем виноват он один. Ее преждевременные роды вызваны тем горем, которое он причинил ей своими ухаживаниями за этой хитрой шлюхой Джейн Сеймур!
Генрих с ненавистью заорал:
– У тебя больше не будет от меня сыновей! – А потом, решив умилостивить Господа, добавил: – Я прекрасно понимаю, что Бог не хочет, чтобы у меня были сыновья.
Но на самом деле он так не думал, ибо не считал себя виновным.
– Когда ты поправишься, я поговорю с тобой, – холодно заявил он ей.
И он вышел из комнаты, размышляя о Джейн Сеймур. Вполне возможно, что эта женитьба была ошибкой, думал он. Боже правый, меня завлекли колдовством! Анна была неотразима с этими ее длинными волосами и озорным выражением лица с острыми, как у мышонка, чертами. Мужчина не мог сказать ей нет, это было не в его силах. Это колдовство! Поэтому Бог и не дает сыновей. Может быть, мне стоит подумать о том, чтобы жениться снова?..


Джейн Сеймур сидела в своих покоях во дворце, ожидая короля. Эти великолепные комнаты, увешанные богатыми гобеленами и парчой, совсем еще недавно принадлежали Кромвелю, который освободил их для Джейн, так как они находились рядом с апартаментами короля и Его Величество мог незаметно проникать туда.
Джейн тряслась от страха с того самого момента, когда король обратил на нее внимание. Ее братья, Томас и Эдвард, строили честолюбивые планы, при этом говоря ей, что думают только о ее счастье. Эдвард был умным, гибким и очень честолюбивым политиком. Томас – обстоятельным, красивым и тоже очень честолюбивым молодым человеком. Подумать только, что получила Анна Болейн! Ведь то же самое может случиться и с Джейн! Конечно, Джейн не так привлекательна, как Анна, но мужчины бывают странными. Возможно, короля в Анне привлекали не столько ее ум и красота, сколько нежелание сдаться ему. Джейн некрасива и неумна, но она может сопротивляться королю так же упорно, как Анна. И это может принести свои результаты, потому что скромность Джейн выглядит более натурально, чем скромность Анны в период ухаживаний за ней короля.
Джейн обязана подчиниться требованиям своей семьи. Чапуис и те, кто выступали за империю, тоже были на стороне Джейн. Они с удовольствием поддерживали любого, кто мог ослабить позиции сторонников Мартина Лютера.
Итак, кроткая и нежная Джейн, не лишенная при этом амбиций, полагала, что было бы очень приятно носить на голове корону и нанести жестокий удар этой высокомерной Анне Болейн. Поэтому она была готова занять место своей госпожи, хотя и немного опасалась, потому что знала, эта роль, которая ей навязана, хотя она сама и не против, к тому же очень опасна. Анна теряла свои позиции. А она была умной и красивой и удерживала возле себя короля в течение пяти лет, став его любовницей. И когда Джейн вспоминала все это, она планировала свою жизнь только на месяц или на два вперед. Братья уверяли, что ей только нужно следовать их советам и все. Она восхищалась своими братьями – они были такие умные, а она такая глупая, они мужчины, а она, Джейн, всего лишь слабая женщина. Она боялась короля. Когда он приближался к ней, она чувствовала запах вина, лицо его было покрыто синими прожилками, маленькие глазки были красными от лопнувших сосудиков, и ей не нужно было притворяться, что она хочет убежать от него – ей на самом деле этого хотелось. Джейн не жалела о том, что королева покинет трон, если ее место займет она. Джейн не была жестокой или бессердечной, просто она была лишена воображения. Дети ее не волновали. Они были маленькими и беспомощными, как и она сама. Она разделяла их сомнения, их страх перед взрослыми, их стремление познать жизнь. Она жалела и даже немного поплакала, вспомнив о принцессе Марии. У нее была трудная судьба, она много пережила. Если бы Джейн стала королевой, она постаралась бы сделать так, чтобы даже маленькая Елизавета чувствовала себя хорошо, несмотря на то, что она незаконнорожденная. Она ведь ребенок, к тому же маленький.
Джейн вспомнила о том важном дне, когда к ней прибыли посыльные короля и принесли письмо и кошелек с золотом от Генриха. Ее братья ожидали этих даров и научили ее, как себя вести. Джейн всегда была послушной по своей природе. Она подчинялась братьям. Она поцеловала письмо, чтобы показать, с каким уважением относится к королю и что с удовольствием приняла бы его ухаживания, если бы он был свободен. От кошелька же она отказалась.
– Поблагодарите его милость короля, – сказала Джейн, – но скажите ему, что я дворянка, из хорошей и достойной семьи.
У меня нет таких богатств, как у его милости, но у меня есть честь. Это мое самое большое богатство. И я скорее умру, чем замараю ее. Если король хочет одарить меня деньгами, я приму их только тогда, когда выйду за него замуж.
Король был явно доволен таким ответом. Джейн же дрожала от страха, спрашивая себя, не слишком ли далеко зашли ее братья, не рассердят ли они этим короля. Но нет! Братья оказались правы. Король был очарован ее скромностью и добродетельностью. Он всегда во всеуслышание заявлял, что добродетель фрейлин его двора – их самое восхитительное качество в его глазах. Сеймуры были удостоены большой чести. Им предоставили во дворце покои рядом с королевскими, потому что с семьей и друзьями Джейн он чувствовал себя свободнее, чем с Анной и ее друзьями. Он никогда не был полностью уверен в друзьях Анны – они были слишком умны, образованны. Ему же теперь нравились простые шутки, юмор, понятный всем и каждому. Ему надоели насмешки и хитроумные высказывания, люди, которые пишут и говорят таким образом, что подчас кажется, будто они над ним смеются. Нет, ему нравилось общество Сеймуров – они его успокаивали. И потом было очень приятно наблюдать за хорошей и скромной женщиной, очень добродетельной, которая нравилась ему, не возбуждая в нем жгучей и болезненной страсти.
Он знал, чего хотят Сеймуры. Ну и что из этого? Анна не смогла родить ему сына. Дочь от Катарины, дочь от Анны! А кого родит ему Джейн? В первые дни и месяцы связи с Анной он не думал о детях – он так сильно желал ее, что больше ни о чем не думал. К Джейн он относился иначе. Он не женится на Джейн до того, как у нее родится ребенок. Он должен быть уверен, что она способна родить ему сына.
И Сеймуры оказались в сложном положении. Открывшиеся перед ними поразительные возможности были сопряжены с серьезной опасностью. Сила Джейн была в ее равнодушии, отчужденности. Но как она могла оставаться равнодушной и в то же время доказать королю, что способна родить ему ребенка? Сеймуры должны были действовать очень тактично и в то же время пойти на риск. И они на него пошли. Отсюда и покои рядом с королевскими, тайные посещения короля в отсутствие Эдварда Сеймура и его жены, и не такое уж и скромное поведение Джейн, ожидавшей этой встречи с королем.
Его ухаживания за Джейн носили очень трезвый характер по сравнению с ухаживаниями за Анной Болейн. С Джейн он отдыхал. Находясь с ней вдвоем, он никогда не забывал о том, что он король, всегда помнил, для чего занимается с ней любовью. И если Джейн не была похожа на Анну, то она также не была похожа и на короля. Он смотрел на их отражение в зеркале. Он крупный и рыжий, она маленькая и беленькая. Он полностью владеет положением, она смущается, немного боится. Ее не пугает его грубость, а вот Анну пугала. Она притворяется, что настолько невинна, что ничего не понимает. И если она делает что-то не так, как ему хочется, говорит не то, что ему нравится, она тут же просит извинения. Находясь рядом с Джейн, он вновь приобрел спокойствие, которого лишился после того, как отказался от Катарины и стал жить с Анной. В эти беспокойные годы он все время мечтал о тишине и мире, которые должны были, как он считал, воцариться благодаря присущему Анне благоразумию. Это была цель, к которой он стремился и которой никогда не мог достичь. А теперь появилась Джейн, предлагавшая ему покой. Он мог лежать, закрыв глаза, и наслаждаться им, говорить все, что ему нравится, и быть уверенным, что его одобряют.
Девушка была довольно пресной – он понял это после нескольких ночей, проведенных с ней. Она оказалась слишком пассивной, уступчивой и во всем ему подчинялась. Так должна была держать себя королева по отношению к королю, но…
«Я все время вспоминаю об Анне, – думал он. – Я слишком много отдал этой ведьме. Да, она ведьма, обладающая надо мной дьявольской властью. Я лежу с другой женщиной, а думаю о ней, не могу ее забыть. Пока она жива, мне не будет покоя. Ведьмы обладают большой властью. Они могут околдовать мужчину, даже если он живет с хорошей, порядочной женщиной».
Джейн очень беспокоилась из-за своей тайной любовной связи с королем, очень боялась королевы, гнев которой мог быть ужасен. Она долгое время прислуживала королеве и часто присутствовала при ссорах между королем и королевой, в которых королева всегда одерживала верх. Королева была самой красивой женщиной при дворе. Бросалось в глаза, какое впечатление она производила на окружающих. Она видела мужчин, влюбленных в фрейлин королевы, которые посещали их в покоях. При появлении королевы эти мужчины не могли оторвать от нее глаз. Она что-то говорила им или улыбалась, и они были готовы пойти для нее на все. Такой она обладала властью. Некоторые говорили, что король устал от нее. И это действительно иногда чувствовалось. Другие говорили, что ее единственная надежда – родить ему сына. В какой-то степени это было верно, но не совсем. Джейн видела короля в разном настроении, она видела, какие чувства его охватывают, когда он смотрит на королеву. Злость и ненависть иногда доходили до предела. Казалось, он мог убить ее. Но была и пожирающая его страсть, чего Джейн не понимала, но инстинктивно боялась.
– А что если после ваших визитов, Ваше Величество, я забеременею? – спросила однажды Джейн у короля.
Он великодушно похлопал ее по заду.
– Я буду счастлив, Джейн. Ты докажешь мне, что можешь стать моей королевой.
– Но как я могу стать королевой, если у вас уже есть королева?
Глаза его заблестели, как маленькие бриллиантики.
– Не забивай свою головку слишком сложными для нее мыслями, Джейн!
Это было предупреждение: не вмешивайся в государственные дела, девочка. Это очень опасно для женщины.
Но Джейн тем не менее не чувствовала себя спокойно. Она говорила себе, что король околдован, что королева колдунья, это видно по ее глазам. Не нужно быть слишком умной, чтобы видеть это. Огромные черные блестящие глаза были глазами ведьмы, а не обыкновенной женщины. И королева не задумывалась о том, что она говорит. Она привлекала к себе мужчин так быстро и так легко, будто обладала способностью их околдовывать. Она опутала короля паутиной своего колдовства, но он, поняв дьявольское происхождение ее чар и то, как глупо он поступил, поддавшись им, теперь освободился от них. Появившись при дворе, она принесла с собой несчастье. Она ввергла в нищету и навлекла презрение на настоящую королеву и ее дочь Марию. Джейн чуть не плакала, вспоминая об этой девочке. А сейчас ее колдовство стало утрачивать свою силу. Она все еще может околдовывать мужчин, но не смогла родить королю сына, потому что дети – это плод небес, а власть Анны исходит из ада. Вот таким образом думала Джейн обо всем происходившем. Когда король ласкал ее, она плотно закрывала глаза и говорила себе: «Ты должна все это вытерпеть, потому что таким образом ты можешь спасти нашего властелина-короля от этой ведьмы». Она молилась о том, чтобы забеременеть, потому что жаждала выполнить возложенную на нее миссию.
И она постоянно думала о принцессе Марии. Она знала ее, когда служила Катарине еще до появления Анны Болейн. Она всегда выражала сожаление по поводу сумасшедшей влюбленности короля в Анну. Все эти опасные годы она тайно была на стороне Катарины. Таким образом она получила одобрение со стороны Чапуиса и других видных деятелей, которые осуждали разрыв с Римом. Все эти люди обрадовались, когда узнали, что король ею заинтересовался, и старались помочь ей, давали советы, как действовать.
Когда король пришел к ней, она сказала:
– Я все время думаю о принцессе Марии.
– Что ты о ней думаешь? – спросил Генрих безразличным тоном.
– Я думаю, как тяжело ей живется и как жаль, что она не появляется при дворе. Я подумала, что Ваше Величество могли бы вернуть ее ко двору. Думаю, она очень страдает от унижений, которые на нее свалились.
Король, сощурившись, посмотрел на Джейн.
– Ты просто дура, – возмущенно сказал он. – Ты должна заботиться о наших с тобой детях!
Когда он ушел, Джейн уверила себя, что ее долг состоит в том, чтобы спасти главу английской церкви от распутной ведьмы, которая не оставит короля в покое, пока жива. И так как Джейн не знала другого пути для этого, как родить сына, она встала у кровати на колени и стала молить Бога, чтобы он дал им с королем наследника.


А королева была очень весела и вела себя безрассудно. На бледном лице ярко блестели ее огромные глаза. Она была кокетлива, всем улыбалась. Король все больше и больше времени проводил с Сеймурами. Анна не сомневалась, что Джейн его любовница. Более того, она понимала, что это не мимолетная связь. Это казалось очень серьезным. Оба брата Джейн действовали активно, но с опаской. Они следили за развитием событий и выжидали. Впрочем, весь двор наблюдал и выжидал, полагая, что что-то должно произойти. Рождение мертвого ребенка – это конец для Анны. Циничные придворные перешептывались: «Теперь король пытается попробовать, что у него получится с Джейн. Если он, прежде чем развестись с Анной, будет ждать, пока она родит ему ребенка, может пройти очень много времени!»
Другие чувствовали бы себя на месте Анны униженными, Анна же просто была в агонии. Она думала, что то же самое происходило с Катариной, пока они ждали развода; так же чувствовал себя и Уолси, когда его власть подходила к концу; подобное испытывали Мор и Фишер, сидя дома в ожидании приговора, который был им уготован. Она не хотела показывать своих чувств, своего страха. И если длинными ночами она лежала без сна, размышляя о судьбе, которая ждет ее, если она смотрела в темноту и думала о короле и Джейн, которые были в это время вместе, она никогда и никому этого не показывала, ни с кем этим не делилась. Анна все так же прекрасно одевалась, постоянно шила себе новые наряды. Она больше не сидела и не шила рубахи для бедных, хотя и не забывала о них. Она собирала вокруг себя самых блестящих молодых мужчин и женщин. Как в старые времена, когда друзья Катарины находились в стороне от того круга, в котором царила она с королем, так же собирались вместе сторонники Сеймуров, но на этот раз король был с ними. Вокруг Анны же собирались поэты и вообще умные и остроумные люди, которые не боялись короля. Ее праздники все еще оставались очень интересными. По сравнению с ней и ее окружением Сеймуры выглядели тупыми и невежественными, но ей не удавалось отвлечь от них внимание короля. Красавец Генри Норрис, который, как считалось, был влюблен в Мэдж Шелтон, не сводил с королевы глаз. Люди улыбались, глядя на этого человека, который был обручен с Мэдж, но постоянно откладывал свою женитьбу.
– Бедный Норрис! Что хорошего ему это дает? – гадали люди. – Ведь он не может надеяться на то, что женится на королеве!
Фрэнсис Вестон и Уильям Бриртон, которые были моложе и придерживались значительно более современных взглядов, тоже влюбились в королеву. Уайатт все еще был верен ей. Анна потакала их влюбленности, получая от нее большое удовольствие. Влюбленность была как бальзам для ее гордости, которой нанесли жестокую рану, когда выяснилось, что король влюблен в Джейн Сеймур, скучную и глупенькую девицу. Анна вела себя безрассудно, принимая ухаживания влюбленных в нее мужчин, много танцевала и смеялась. Она стала еще более остроумной и была настолько взбалмошной, что это казалось кое-кому довольно странным, хоть и окрашивало ее красоту в необычные тона. Казалось, главное для нее – привлечь на свою сторону всех, кого возможно. Она чувствовала себя в безопасности только тогда, когда была окружена большим количеством людей. Кроме Мэдж Шелтон, с ней рядом всегда находились две другие ее подруги, Маргарита Ли и ее сестра Мария Уайатт, которым очень доверяла. Ее родная сестра Мария часто приходила к ней, и Анне было приятно видеть ее беззаботность и довольство. Мария любила Стэффорда, за которого вышла замуж, и Анна восхищалась этой любовью. Она чувствовала себя в безопасности с этими людьми. Даже Марк Смитон, которого она сделала своим главным музыкантом, мог свободно выражать свое восхищение ею. Более того, Анна поощряла это.
Были люди, которые наблюдали за ней с осуждением. Испанский посол, встречаясь глазами с главным викарием короля, понимал, о чем думает Кромвель, какие мысли наполняют его некрасивую, даже безобразную, бритую голову. Джейн Рочфорд теперь открыто выражала свое недовольство Анной, не боясь вызвать гнев своего мужа.
Что же касается Джорджа, он как бы заразился безрассудством Анны. Он перестал предупреждать сестру и вел себя как человек, который понял, что от беды не убежишь, а потому лучше повернуться к ней лицом.
Было очень приятно сидеть с Джорджем и Марией, с Маргаритой Ли и Марией и Томасом Уайаттами и вспоминать о днях детства, когда они были вместе, когда жизнь еще не разбросала их в разные стороны.
– Помните, – говорила Анна, – как мы играли все вместе в Норфолке и в Кенте, как думали о будущем, о том, что станет с нами, когда мы вырастем.
– Честолюбие, – сказал Джордж, – как луна. Кажется, цель так близка, что вот-вот ее схватишь. Но чем ближе ты к ней подходишь благодаря знаниям, которые приобретаешь, тем лучше понимаешь, что честолюбивые мечты практически неосуществимы. Честолюбие – это очень плохая черта характера.
– Ты говорил, что станешь великим поэтом, – вспомнила Анна. – Уайатт тоже мечтал об этом.
– Он, по крайней мере, достиг того, чего хотел, – сказал Джордж.
– И что это мне дало? – заметил Уайатт, глядя на Анну.
– Мы слишком многого хотели, – стала объяснять Анна, – мы все, кроме Маргариты, моей сестры Марии и твоей. Они самые счастливые из нас.
И они посмотрели на этих трех женщин. Маргарита была счастлива в браке с сэром Генри Ли; Мария Уайатт замуж не вышла, но была довольна жизнью; у Марии Болейн когда-то было много любовников, с которыми она встречалась не из-за выгоды, а ради удовольствия. Все эти три женщины искали счастья и нашли его. Трое же других, присутствовавших при разговоре, стремились к власти. В какой-то степени они ее добились. Уайатт, мечтавший стать хорошим поэтом, получал удовольствие от того, что писал стихи, но никогда не был ими доволен, а потому не испытывал полноценного счастья. Анна хотела стать королевой и добилась своего. Но власть ее становилась все слабее и слабее, она чувствовала, что стоит на пороге катастрофы. Она теперь заглядывала людям в глаза, стараясь прочесть их мысли. Джордж достиг известности благодаря своей сестре. Все эти люди, которые в детстве играли вместе, обычные и очень способные дети, добились успеха. Но те, кому предрекали прекрасное будущее, хотели слишком многого. И хотя они кое-чего и добились, теперь их ждало падение.
Анна сказала:
– В отличие от них мы избрали неправильный путь. Никто ей не ответил, потому что обсуждать этот вопрос было неблагоразумно.
Мария принялась успокаивать сестру.
– Король! Я его прекрасно знаю! Почти так же хорошо, как ты, Анна. – Мария улыбнулась, вспомнив прошлое. – Он очень непостоянный. Никто не может стоять на пути его желаний. Но если женщина нравится ему, ей нечего опасаться.
Да, но Мария была лишь его любовницей, а Анна – жена. Прошла зима. Наступила весна. Анна танцевала и пела. Казалось, ее ничто не волнует на этом свете. Она гуляла по парку в Гринвиче, смотрела на лодки, плывшие по реке, сидела под деревьями. Иногда она играла с собаками, весело смеялась, наблюдая за ними, но на сердце у нее было тяжело. Часто ее смех сменялся плачем. Настроение у нее было опасным – ведь она говорила все, что хотела, и поступала, как хотела. Она была открыта для врагов, которые могли воспользоваться этим в любую минуту. Анна приглашала к себе Смитона и просила его поиграть что-нибудь веселое, чтобы она могла танцевать под эту музыку. Она не хотела слушать грустную музыку. Огромные глаза музыканта с любовью смотрели на нее, а его длинные пальцы издавали успокаивавшую ее музыку.
В награду за удовольствие она подарила ему великолепное кольцо. Она сказала, что он очень талантлив и должен быть вознагражден за это. Она думала, он может продать это кольцо и купить себе на вырученные деньги хорошую одежду – ведь он так беден. Но в глубине души она понимала, что он никогда не продаст это кольцо, потому что она носила его на своем пальце. Анне льстило, что этот бедный музыкант так глубоко и безнадежно влюблен в нее. Ну и пусть король ей изменяет. Есть люди, которые ее любят.
– Давайте устроим маскарад, – вдруг предложила она. – Поставим смешную и остроумную пьесу. Томас и Джордж, придвиньтесь друг к другу. Как приятно видеть вас вместе! Марк, сыграйте что-нибудь веселое, а я буду петь и танцевать. Давайте веселиться. Мне надоело грустить.


Кромвель на несколько дней оставил двор, сославшись на болезнь. Он хотел побыть один, хотел подумать, что нужно предпринять, какой сделать следующий ход. Действовать следует осторожно.
Он не был гением. Все, чего он добивался, доставалось ему большим трудом. Политика была для него болотом. Он ставил одну ногу, выжидал, когда она будет стоять твердо, и лишь тогда поднимал другую. Он прекрасно понимал, что сейчас переживает острейший кризис в своей карьере. Его повелитель командовал, а он подчинялся, хотя эти команды не отличались точностью. Генрих считал себя совестливым человеком, а потому не осмеливался выражать свои самые гнусные мысли. Верный слуга должен был понять короля без слов. Убийство – очень опасное дело, а потому Кромвель должен был выбрать, что хорошо не для короля или для страны, а для него. На крепких широких плечах Кромвеля сидела очень толковая голова, и он не хотел ее потерять. Чем выше он поднимался, тем круче становилась его дорога и тем легче он мог свалиться вниз. Один неловкий шаг, и он покатится в темную пропасть, где его ожидают дыба и топор палача.
Что касается императора Карла, то он считал, что теперь, когда умерла Катарина, можно попытаться установить дружеские отношения с Генрихом. Чапуис прибыл в Гринвич для того, чтобы встретиться с королем. Но как можно сделать Генриха союзником Карла, если король Англии окончательно порвал с Римом, а Карл его поддерживает. Рим стоял между императором и Генрихом. Крэнмер дрожал от страха. Он был искренне возмущен и прочел довольно крамольную проповедь. Кромвель же не испытывал столь глубоких чувств. Крэнмер выбрал дело, которому был предан, и шел до конца. Кромвель же мог в любое время изменить свое решение. Он мог использовать в своих целях людей, придерживающихся самых различных взглядов. Он мог поддерживать их какое-то время, а затем сжечь на костре. Кромвель видел, что может получить кое-какие преимущества от дружбы с императором, поэтому решил попробовать пойти по этому пути. В то время он как раз грабил монастыри, однако он понимал, что если император и Генрих перестанут враждовать между собой, он сможет на время прекратить борьбу с монахами.
Анна впала в бешенство. И это было в порядке вещей. Примирение с императором она считала для себя унижением. Она не слишком осторожно вела себя с Кромвелем, который ей никогда не нравился и которому она не доверяла. До сих пор Кромвель держал себя довольно скромно, но теперь он решил, что не обязан вести себя с королевой слишком любезно. Король намекнул, что Джейн Сеймур ждет ребенка, и Кромвель серьезно задумался. Что если это действительно так? Что если королю понадобится срочно жениться на девушке и узаконить возможного наследника престола? Кромвелю нужно обо всем этом позаботиться. Что будет, если ему не удастся сделать это в течение короткого времени? Не так давно король пытался как можно скорее добиться развода, и покойному кардиналу не удалось этого сделать. Кромвель решил не повторять ошибок Уолси и не подставлять тем самым себя. Он будет готов ко всему. И если Джейн Сеймур действительно беременна, ему нечего опасаться королевы Анны. Это секретное дело короля должно быть осуществлено несколько иначе, чем прошлое секретное дело. Теперь все выражается намеками. Леди очень скромна, стеснительна, и король должен уважать ее чувства. Она, как и король, не сможет пережить все неприятности и скандалы, связанные с разводом. Но каким образом человек может освободиться от жены, с которой больше не хочет жить, если не при помощи развода?..
Кромвель прекрасно знал о странной черте характера короля, о беспокоившей его совести. Он знал, что эта совесть способна на неожиданные повороты и выводы. Ее постоянно следует успокаивать, и он знал, как это сделать. Как представить дело таким образом, чтобы не волновать совесть, как скрыть неприятные вещи, которые могли бы ее мучить. Совесть это такое чувство, которое может быть слепо и глухо, если так удобнее. Поэтому совесть короля его не особенно беспокоила.
Кромвель решил поддержать союз с Испанией. Император, по его мнению, лучший союзник, чем Франциск. Союз с Францией никогда не приносил Англии пользы. Генрих был очень несговорчив на этой встрече, о чем Кромвель и другие советники глубоко сожалели. Но встреча показала хитрому Кромвелю, что король все еще находится под влиянием Анны. Несмотря на то, что она не смогла родить ему наследника, он все еще испытывал к ней страстные чувства. И это было опасно. Кромвель знал своего повелителя, он понимал, что если в ближайшее время не будет принято решительных мер, то король может оставить Джейн Сеймур, начать покупать новые амулеты, помириться со своей чернобровой ведьмой и постараться сделать так, чтобы она родила ему сына. А если положение королевы вновь укрепится, что станет с Кромвелем? То же самое, что произошло с Томасом Уолси! Все это случилось не так уж давно и еще не успело изгладиться из памяти. Необходимо было заключить союз с Испанией – это означало бы крах Анны. Поэтому было очень неприятно, когда король в присутствии Чапуиса осуждал императора, вспоминал, что тот предпринимал, дабы помешать разводу, и заявил, что и за сотню союзов не покорится Риму! Он объявил себя главой церкви и останется им. И если кто-то должен покориться, уступить, то пусть уступает император Карл. Он даже сказал Чапуису, что считает, будто Франциск первым предъявил свои права на Бургундию и Милан.
Кромвель счел это безумием. Король не проявлял мудрости, которая должна быть присуща государственному деятелю. Генрих не мог забыть об оскорблениях, полученных от Клементия, Павла и Карла. Он не думал о благе Англии. Он полагал, что эти люди, которые многие годы выступали против него и его унижали, теперь не могут рассчитывать на его дружбу.
Анна говорила ему:
– Великолепно! Теперь ты будешь в дружеских отношениях со своими врагами! Они свистнули тебе, и ты тут же побежал к ним! Разве ты забыл оскорбления, которые нанес тебе Клементий? А почему он оскорблял нас? Он не осмелился бы этого сделать, если бы не чувствовал за своей спиной поддержки. А кто его поддерживал? Этот Карл, который теперь ищет твоей дружбы, но ведет себя очень высокомерно. Прекрасно! Дружи с ним, соглашайся на все, чего он хочет, забудь об оскорблениях твоему королевскому достоинству и твоей королеве!
Генрих всегда боялся ее злого языка, и она этим пользовалась. А он знал, что она боится союза с Испанией больше всего на свете, так как это означало бы ее собственное поражение. И тем не менее он понимал, что в ее словах есть доля правды. Они унизили его и ее. Он сделал ее королевой. И оскорбления в ее адрес были оскорблениями и ему тоже. Они дважды оскорбили его!
Он помнил обо всем этом, когда прогуливался с Чапуисом, беседовал с Кромвелем и Одли, канцлером, который сменил Мора. Оба уговаривали его забыть обиды и воспользоваться предоставившейся ему возможностью заключить союз. Нет! Он считал, что император должен первым сделать шаг, должен поступиться своей гордостью. Король был эгоистом. Его чувства были оскорблены. И он желал, чтобы тот, кого он считал сильнее себя, пролил бальзам на его раны.
Впервые за время своего раболепного сотрудничества с королем Кромвель вышел из себя. Голос его дрожал, он пытался объяснить королю свою позицию, и они стали кричать друг на Друга.
Опасность, Кромвель, опасность, говорил ему внутренний голос. Он извинился и вышел, чтобы взять себя в руки. Он дрожал с головы до ног, его тошнило от страха и гнева. Как просто можно сейчас заполучить в союзники Рим. Зачем продолжать вражду теперь, когда Катарина умерла? Вопрос стоял только о личных обидах короля. Это все Анна и ее сторонники. Они распаляют обиду короля. Как было бы хорошо, если бы король действительно разлюбил Анну! Но нет, похоже, этого не случится. Подобные мысли пугали Томаса Кромвеля. Впервые он должен был действовать самостоятельно. И он притворился больным, чтобы скрыться от короля, разработать план действий, изучить, что он даст, продумать, как отнесутся к нему те или иные люди, обдумать все со всех сторон, прежде чем начать приводить план в действие.
В середине апреля он вышел из своего убежища и попросил у короля аудиенции.
Король никогда не любил Кромвеля, а после их последней встречи его нелюбовь к нему усилилась. Раньше он был таким скромным и уступчивым, а тут вдруг осмелился кричать на него, говорить, что он поступает неправильно. Может быть, этот секретарь, которого он сделал своим генеральным викарием, этот Томас Кромвель, шпион Чапуиса?
– Сэр, – сказал Кромвель королю, – я в замешательстве. Его Величество хмыкнул, все еще хмурясь.
– Я хотел бы получить от Вашего Величества разрешения на превышение своих полномочий.
Генрих взглянул на Кромвеля своими хитрыми глазами. А почему бы и нет? Он хорошо знает своего слугу. Хитрющий, как лиса, осторожный, как кошка. Получив большую власть, он везде расставил своих шпионов. Если хочешь что-то узнать, спроси об этом Кромвеля, и он очень быстро даст правильный ответ. При дворе его все боятся. Прекрасный слуга, думал король, хотя и выводит из себя. Настанет день, когда он так выведет меня своими грубыми манерами и своей хитростью, что придется отрубить ему голову… Потом, конечно, я пожалею об этом, потому что, хотя он и гад ползучий и ужасно хитер, он знает, что делает.
И Кромвель получил специальные полномочия, о которых просил. Он низко поклонился королю и удалился очень довольный.
Через несколько дней ночью, он позвал Марка Смитона к себе в дом в Степни на обед.


Получив приглашение на обед к секретарю короля, Марк был очень рад. Это большая честь. Королева прекрасно к нему относилась, а теперь и Томас Кромвель решил сойтись с ним поближе.
Наверное, он позвал меня потому, решил Марк, что я очень хороший музыкант, хотя я раньше не знал, что Кромвель любит музыку.
Он вообще мало что знал о Кромвеле. Видел его иногда при дворе. Вспоминая его всезнающие холодные глаза, он испытал некоторое беспокойство, так как слышал, что этот человек интересуется всеми, даже самыми незаметными при дворе людьми. Он многое знал о них, знал такие вещи, которые люди предпочитали скрывать. Он запоминал все, что слышал, потом узнавал еще кое-что и таким образом перед его глазами открывалась истинная картина жизни при дворе.
Марк никогда не был так счастлив, как в этот последний год. Он родился в доме своего отца, столяра. Он наблюдал, как отец чинил скамьи и прочие предметы, которые приносили ему люди. Когда отец пилил или пользовался рубанком, он слышал музыку, издаваемую ими. Прялка его матери тоже пела. Два дара дала ему жизнь: красоту и любовь к музыке. У него было некрупное лицо с острыми чертами и огромные черные глаза. Волосы волнами спускались на плечи. Руки его были тонкими, пальцы гибкими, кожа сверкала белизной. Он с детства прекрасно танцевал, хотя его никогда этому не учили. Рыцарь, живший по соседству, обратил на него внимание и взял к себе в дом, чтобы он научил его дочь играть на разных музыкальных инструментах. Когда она вышла замуж, его покровитель нашел ему место при дворе. Это было очень скромное место, но Марк был счастлив и считал, что ему повезло. Это было действительно так. Он видел, как мимо дома его отца бродили бедные нищие, которым нечего было есть и ноги которых были в крови. Но у Марка другая судьба. Он оказался при дворе. Что ждет его дальше?..
Он никогда не знал, как прекрасна может быть жизнь, пока не увидел совсем близко королеву. Она прошла мимо него, и он заметил, какие шелковистые у нее ресницы, какая нежная кожа. Он слышал, как она что-то тихонько напевает. Он никогда не слышал столь прекрасного голоса. Потом она увидела его, обратила внимание, как он красив, и попросила поиграть ей. Он удивлялся, как он мог ей играть – ведь он был так взволнован.
Она не только была его идолом, но и покровительницей. Марк был молод, ему не исполнилось и двадцати.
В этом возрасте можно наблюдать за человеком со стороны, молиться на него и при этом быть счастливым. Достаточно только улыбки своего идола, чтобы радоваться судьбе. А королева была щедра на улыбки. Особенно часто она улыбалась тем, кто ей нравился. А кто ей мог нравиться, как не те, кто доставлял удовольствие, великолепно играя произведения, которые она так любила?
Иногда она посылала за ним и просила его поиграть, потому что ей было грустно. Он видел, как на глазах ее выступают слезы и она быстро их вытирает. Ему хотелось броситься к ее ногам и сказать: «Ваше Величество, прикажите мне умереть за вас, и я с удовольствием это сделаю!»
Но все это глупо. Какую пользу могла принести ей его смерть? При дворе ходили слухи, и он думал, что знал причину ее грусти. Он хотел выказать ей свою симпатию и мог сделать это своей музыкой. Поэтому он играл для королевы так, как никогда в жизни не играл. Она была так довольна его игрой, что подарила ему кольцо с рубином. Очень дорогое кольцо. Он поклялся, что всегда будет носить его.
Это произошло несколько недель назад, и ему казалось, что события развиваются слишком быстро, учитывая это приглашение на обед в Степни. Он не мог догадаться, с чем все это связано.
Рядом с королевой было много мужчин, которые любили ее и не пытались скрывать этого. Играя на спинете, он слышал, о чем они говорили. Среди них был сэр Генри Норрис, который не сводил глаз с королевы и которого она постоянно журила, потому что он вел себя неосмотрительно. Его считали суженым Мэдж Шелтон, кузины королевы, но он не отходил от Анны. Среди них были Бриртон и Вестон, которых она тоже журила, улыбаясь при этом и как бы давая тем самым понять, что делает она это шутя. Рядом с ней всегда был Уайатт, с которым она обменивалась колкими замечаниями. Они смеялись, и тем не менее в глазах их сквозила такая грусть, что Марк не мог ее не заметить. Что же касается самого Марка, он был простолюдином и не подходил к компании лордов и их королевы, но он не мог скрыть своего восхищения королевой. Она видела это и смотрела на него более чем благосклонно.
За два дня до того как Марк получил приглашение, Бриртон исчез. Он слышал, как при дворе интересовались, что с ним случилось. Его видели в лодке на реке. Куда он направлялся, никто не знал.
– Держу пари, он отправился на какой-то веселый праздник, – сказала королева. – Мы должны будем допросить нашего весельчака Уильяма, когда он снова окажется среди нас. – Она была несколько обижена или сделала вид, что обиделась. Марк не мог точно сказать. Он не понимал королеву. Иногда она весело смеялась, а он видел, что она едва сдерживает слезы.
Он сидел на окне с лютней в руках. Королева подошла к нему.
– Марк, вы грустите! Почему?
Он не мог рассказать ей о том, что считает себя глупым мальчишкой, что его отец был простым плотником, что он так поднялся только благодаря своей музыке и что несмотря на такую счастливую судьбу он грустит, потому что влюблен в королеву.
Он сказал ей, чтобы она не обращала на его грусть внимание. Ведь он всего лишь скромный музыкант, и королеве не стоит о нем беспокоиться.
Она ответила ему, что думает, будто он расстроился из-за того, что она говорила с ним, как с неравным, а он хотел бы, чтобы она разговаривала с ним, как с джентльменом.
Он низко ей поклонился, почувствовав себя неловко.
– Что вы, мадам, что вы! Ничего подобного я не думал. Это вызвало у него волнение. Возможно, она хотела таким образом ему сказать, что знает о его влюбленности. Она была умной и чуткой. Как он мог скрывать это от нее!
На следующий день он отправился на лодке в Степни. Дом Кромвеля стоял чуть вдалеке. На берегу был разбит сад. Смитон вышел из лодки и поднялся по ступеням в сад. Несколько лет назад он был изумлен красотой дома, представшего его взору. Теперь же он привык к Гринвичу, Виндзору и Хэмптон-Корту. Он просто увидел, что это очень комфортабельный дом, стоявший на берегу реки.
Он вошел в ворота и прошел через двор, постучал в дверь. Ее открыл ему слуга. Он может войти?.. Да, его ждут. Через большой зал его провели в маленькую комнату и попросили присесть. Он присел на стул у окна, через которое была видна освещенная солнцем река, думая, какое это удобное место.
Дверь, вероятно, открылась раньше, чем он это заметил. На пороге стоял Томас Кромвель. Лицо его было очень бледным, глаза блестели, словно он был чем-то возбужден. Конечно, он не мог быть возбужден приходом скромного дворцового музыканта. Но он, судя по всему, был возбужден именно этим, и это Марку очень льстило. При дворе было много людей, боявшихся этого человека. Когда Кромвель входил в комнату, люди замолкали и сразу меняли тему разговора. Зачем великий Томас Кромвель послал за Марком Смитоном?..
В доме было очень тихо. И тут Марк впервые усомнился в том, что Кромвель пригласил его в качестве друга. Ладони его вспотели. Он так дрожал, что был уверен, попроси его Кромвель сыграть что-нибудь на музыкальном инструменте, и он не сможет этого сделать.
Кромвель вошел в комнату и сказал:
– Очень хорошо, что вы пришли так быстро.
– Хочу вас заверить, милорд, что я понимаю, какую честь вы мне оказываете… – начал было Марк.
Кромвель махнул своей толстой безобразной рукой, как бы говоря, что об этом достаточно. Это был грубый человек, он никогда не думал о вежливости, и его не интересовало, какое это произведет впечатление на других. Пусть королеве он не нравится, пусть она с презрением отворачивается от него, ему все равно. Король может оскорблять его в лицо, называть бродягой и мошенником, Томас Кромвель не придает этому значение. Его нельзя было оскорбить словом. Он думал только о том, как сохранить свое место и свою голову.
Ходил он очень тихо, и создавалось впечатление, будто он ходит на цыпочках. И Марк вновь почувствовал тишину, окружавшую этого человека. Ему вдруг захотелось вылезти в окно, быстро пробежать через сад и прыгнуть в лодку… но ему не хотелось возвращаться ко двору, где он не мог бы чувствовать себя в безопасности от этого человека, от его холодного взгляда. Ему хотелось вернуться в дом к отцу-плотнику. Там шуршит неутомимая пила, скрипит прялка матери.
Он встал, но Кромвель приказал ему сесть и встал рядом с ним.
– У вас красивые руки, мастер Смитон. Такие руки называют руками музыканта, ведь так? – Руки самого Кромвеля были влажными, как рыбья чешуя. Он взял ладонь юноши, делая вид, что изучает ее. – Какое великолепное кольцо! Очень дорогое. Это ведь рубин? Вам повезло, что вы смогли приобрести такое кольцо.
Смитон посмотрел на кольцо на своем пальце и почувствовал, как зарделось его лицо. Взгляд холодных глаз Кромвеля был настолько пронизывающим, что Смитону стало не по себе. Толстые неуклюжие пальцы Кромвеля щупали камень.
– Это, конечно, подарок, мастер Смитон?
Марк кивнул.
– Интересно, от кого?
Марк попытался скрыть правду. Он не мог выносить, что эти холодные влажные пальцы касаются кольца. Он не мог сказать этому жестокому человеку, что кольцо подарила ему королева. Он промолчал. Пальцы Кромвеля сжали его запястье.
– Вы не отвечаете на мой вопрос. Скажите, кто подарил вам это дорогое кольцо?
– Это кольцо подарил мне один из моих покровителей. Человек, которому нравится моя музыка.
– Разрешите узнать, кто это – мужчина или… женщина?
Марк убрал руки под стол.
– Мужчина, – солгал он.
Кромвель так сильно сжал его руки, что Марк вскрикнул. Он был слабым, как девушка.
– Вы лжете, – сказал ему Кромвель очень спокойным и мягким голосом.
– Нет… Я клянусь… Я…
– Так вы скажете, кто подарил вам это кольцо?
Марк встал на ноги.
– Сэр, вы пригласили меня к себе на обед. И я пришел. Я не предполагал, что меня вызвали на допрос.
– Вы пришли сюда пообедать, – сказал Кромвель невыразительным голосом. – Вам подадут обед только тогда, когда вы ответите на все мои вопросы.
– Не понимаю, по какому праву… – заикаясь начал бедный юноша.
– По приказу короля, дурак! А теперь ты будешь отвечать на мои вопросы.
Лицо Смитона покрылось потом. Никогда в своей жизни он не сталкивался с насилием. Когда мимо дома его отца проходили нищие, когда он видел людей, пригвожденных к позорному столбу или висящих на виселице, он отворачивался. Он не мог смотреть на несчастья. Он был артистом. Сталкиваясь с ужасным зрелищем, он закрывал глаза и пытался думать о музыке, чтобы рассеять печальные мысли. Сейчас, глядя на Кромвеля, он понял, что столкнулся лицом к лицу с несчастьем, которого невозможно избежать.
– Кто подарил вам это кольцо? – снова спросил Кромвель.
– Я же сказал вам… – Смитон закрыл лицо руками, потому что из глаз его закапали слезы и он не мог больше смотреть в холодное и страшное лицо этого человека.
– Прекрасно! – сказал Кромвель. – Все готово?
Марк отнял руки от лица и увидел, что они с Кромвелем не одни в комнате. С обеих сторон от него стояли здоровенные мужчины, одетые в костюмы слуг. В руках одного была палка, другого – веревка.
Кромвель кивнул. Один схватил Смитона таким образом, что он не мог двигаться, а другой обвязал веревку вокруг его головы, вставив в оставленную петлю палку.
– Затяните веревку, – приказал Кромвель.
Глаза юноши были полны ужаса. Он с мольбой взглянул на Кромвеля.
– Не делайте мне больно! Я не выношу боли! Я никогда не мог выносить боли… – пробормотал он.
Кромвель внимательно наблюдал за своей жертвой, с циничным интересом ожидая, как она себя поведет. Он вложил свой толстый палец за борт камзола Смитона и потянул к себе.
– Какой прекрасный камзол. Слишком прекрасен для скромного музыканта. Откуда у вас такой камзол?
– Я… я…
– Затяните веревку, – приказал Кромвель слугам. Веревка врезалась в бледную кожу лба Смитона. Ему показалось, что голова его лопнет.
– Камзол. Откуда он?
– Я… Я не понимаю…
– Сильнее! У меня нет времени с ним долго возиться.
Что-то теплое и густое потекло по лицу Марка. Он видел, как струйка сбегает по носу.
– Кто подарил вам этот камзол? Эй, болваны, затяните веревку потуже!
Марк закричал. Голова его ужасно болела, перед глазами, как ноты, запрыгали черные точки.
– Остановитесь! Пожалуйста! Я все вам скажу о камзоле. Ее Величество…
– Ее Величество! – Кромвель вдруг улыбнулся. – Ослабьте веревку. Принесите ему воды. Ее Величество, и что же дальше?
– Ее Величество посчитала, что я плохо одет. И так как я ее музыкант, она дала мне денег, чтобы я мог приобрести этот камзол.
– Королева дала вам денег. Хорошо. – Он указал толстым пальцем на кольцо с рубином. – А это кольцо?
– Я…
– Веревку, болваны! Потуже! Да потуже же!
– Нет! – закричал Марк. – Вы велели принести воды.
– Так кто же дал тебе это кольцо? Говори!
– Королева…
– Дайте ему воды. Значит, это кольцо с рубином – подарок королевы?
Марк выпил воды. Комната кружилась у него перед глазами. Потолок опускался вниз. Через окно он видел реку, она была в тумане и казалась очень далеко от него. Он слышал, как кто-то пел на проплывавшей мимо лодке. Господи, подумал Марк, если бы это я был в той лодке!
– Я знаю, почему королева подарила вам это кольцо.
– Конечно, ей нравится, как я играю. Она очень добрая леди…
– Слишком добрая, я бы сказал. Слишком.
Марку стало нехорошо. Разве можно так говорить о королеве? Он хотел встать, отпихнуть руку, самодовольно улыбающееся лицо, выбежать на свежий воздух, убежать к королеве.
– Вы очень дружны с королевой, ведь так?
– Она очень добра ко мне…
– Не уклоняйтесь от ответа! Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Королева давала вам деньги, одежду, подарила кольцо с рубином. А почему бы и нет? Она молода. Вы тоже. Вы красивый юноша.
– Я вас не понимаю…
– Никакие увертки вам не помогут. Вы находитесь здесь по приказу короля, чтобы ответить на мои вопросы. Вы любовник королевы!
Слова эти повергли его в шок. Вновь разболелась голова. Он все еще чувствовал, как веревка сильно сжимает его голову, хотя слуги ее отпустили. Пытки на время прекратились. Он чувствовал себя очень больным. Кровь из раны на лбу все еще капала ему на лицо. О, зачем он только принял это приглашение пообедать с Томасом Кромвелем! Теперь он прекрасно понимал людей, которые говорили о Кромвеле со страхом. Теперь он понимал, почему они вдруг замолкали, когда тот входил в комнату.
Кромвель стучал по столу костяшками пальцев.
– Затяните веревку, – приказал он.
– Нет! – закричал Марк.
– Тогда говорите правду, не то вам будет хуже. Вы любовник королевы, ведь так? Вы совершили прелюбодеяние с королевой? Отвечайте! Отвечайте, что да!
– Нет, – захныкал Марк.
Он не мог вынести этой пытки, он кричал от боли. Ему казалось, что его голова вот-вот лопнет. Кровь уже не останавливаясь текла из носа. Он то кричал, то стонал.
Кромвель сказал:
– Вы должны говорить правду. Вы должны признать преступление, которое с ней совершили.
– Я не совершал никаких преступлений. Она королева… Она… Нет! Пожалуйста! Я не могу вынести этого! Я не могу…
Один из слуг поднес ему к носу уксус, и он понял, что некоторое время был без сознания.
Кромвель взял его за подбородок и резко поднял голову вверх. Ему показалось, что в затылок вонзилось сто ножей.
– Это еще цветочки, ягодки впереди! – сказал Кромвель. – Отвечайте на вопросы. Признайтесь, что вы – любовник королевы.
– Но это ложь…
Кромвель ударил кулаком по столу, и Марку показалось, что его стукнули молотком по голове.
– Вы прелюбодействовали с королевой! Затяните веревку, идиоты! Туже, я вам говорю!
– Нет! – закричал Марк и снова потерял сознание…
Он плакал:
– Я не могу… не могу…
– Послушай меня, – орал Кромвель. – Ты был в любовной связи с королевой. – Он протянул свою огромную руку и выхватил у слуги палку. – Вот так! Вот так! Ты прелюбодействовал с королевой! Ты прелюбодействовал с королевой! Признавайся! Признавайся!
Марк закричал:
– Скажу все, что угодно… Все… Пожалуйста… Моя голова… Я не могу больше терпеть…
– Тогда сознавайся!
– Я сознаюсь…
– Что прелюбодействовал с королевой.
Марк плакал. Его слезы смешивались с кровью и потом. И этот отвратительный запах уксуса не давал ему возможности обрести покой. Он хотел умереть за нее, но не мог вынести боли. Незначительной боли! Это была такая ужасная пытка! Голова раскалывалась, он обливался кровью, он даже не мог себе представить, что такое может быть.
Кромвель сказал:
– Он признался в любовной связи с королевой. Уведите его. Его пришлось унести, потому что, когда он попытался встать на ноги, он почти ничего не увидел, кроме расплывчатых стен, света из окна и слабых очертаний этих ужасных жестоких лиц. Он не мог стоять на ногах, его отнесли в Темную комнату и оставили там, заперев дверь. Он упал на пол и потерял сознание.
Он лежал в полубессознательном состоянии, не зная, где находится и что с ним произошло. Он ничего не понимал, только ужасная боль в голове давала о себе знать. Эта боль не унималась. Во рту чувствовался вкус крови. Запах уксуса исходил от его одежды и не давал ему возможность отдохнуть, опуститься в темноту, потерять сознание.
Ему мерещилось, что он находится в доме своего отца, сидит у ног королевы, и темнота, о которой он мечтает, это темнота ее черных глаз, черных, как ночь, прекрасных, как забвение.
Но вдруг кто-то стал бить его по голове молотком. Ему стало ужасно больно. Он пришел в себя и закричал. Он вдруг понял, что находится не в доме своего отца и не у ног королевы, а в темной комнате в доме Томаса Кромвеля в Степни. Он вспомнил, что его пытали. И что же он сказал во время пыток? Что он сказал?
Он оболгал королеву! Оболгал ту, за которую был готов умереть! Его худенькое тело содрогалось от рыданий. Он скажет им, что солгал, объяснит, как это случилось: «Мне было так больно, что я не мог этого вынести. Я не знал, что говорил. Она великолепная, прекрасная леди. Как только я мог сказать о ней такое! Как я мог так оскорбить ее! И как мог оболгать себя! Но я не мог вынести боли. Это было ужасно. И я солгал, Ваше Величество».
Он должен молиться, чтобы ему достало сил. Он должен сделать все от него зависящее, чтобы объяснить, что сказал неправду. Он не может дать им возможность поверить…
Он лежал в темноте и стонал, забыв о физической боли, потому что искренне мучился из-за того, что сделал. «Даже если я объясню им, что солгал, я все же сделал это… Я предал ее».
Он почти обрадовался, когда они вошли к нему в комнату. Этот жестокий человек был с ними.
Марк сказал, заикаясь:
– Я солгал вам. Ничего такого не было. Я просто не мог вынести боли.
– Вы можете встать на ноги? – спросил Кромвель голосом, в котором слышалось беспокойство.
Он смог встать. Чувствовал он себя лучше. В висках стучало, но головокружение прошло. Он чувствовал себя окрепшим. Что бы они с ним ни делали, лгать он больше не станет. Он готов был пойти на эшафот за королеву.
– Пройдите сюда, – сказал ему Кромвель.
Его горящее лицо обдуло холодным воздухом, усилив боль в ранах. Он зашатался, но его поддержали. Он не слишком ясно мыслил, чтобы понять, куда его ведут. А его вели по лестнице к лодке.
Он почувствовал ветерок от реки, ощутил ее запах. Запах дегтя и морской соли смешивался с запахом крови и уксуса. Он пытался держать себя в руках. Он представил себе, что его ведут на эшафот и что он отдаст свою жизнь за королеву. Но вначале он должен объяснить, что солгал, что его заставили это сделать ужасные пытки.
Река казалась очень темной. Близился вечер. Лодка подплыла к берегу. Ему приказали выйти из лодки. Над ним возвышалась темная серая башня. Он поднялся по ступеням и оказался у каменного моста. Они собираются заключить его в Тауэр! Ему вдруг стало плохо. Его затошнило от одного вида Тауэра. Почему они ведут его в Тауэр? Что он такого сделал? Он взял у нее деньги, взял кольцо, которое она подарила ему.
Но это были подарки королевы музыканту, игра которого ей нравилась. Он не совершил никакого преступления.
– Сюда, – сказал Кромвель.
Дверь была открыта, и они вошли в темный коридор с мокрыми стенами. Миновав его, они очутились возле винтовой лестницы и стали спускаться вниз, откуда исходил зловонный запах.
Появился человек с фонарем, и их тени на стенах выглядели зловеще и странно.
– Пройдите вперед, – сказал почти ласково Кромвель. Они находились в одном из многочисленных проходов под крепостью. Там было сыро и скользко. По земляному полу текли струйки воды, крысы разбегались при их появлении.
– Вы находитесь в Лондонской Тауэр, Смитон.
– Я уже понял это. По какой причине меня сюда привели?
– Вы очень скоро узнаете об этом. Я решил показать вам Тауэр.
– Я предпочел бы вернуться. Хочу сказать, что я солгал вам…
Кромвель указал своим толстым пальцем на стены вокруг.
– Интересное место эта Лондонская Тауэр. Я думал, вам будет любопытно побывать здесь до того, как вы скажете правду.
– Я… Я ничего не понимаю…
– Послушайте! Мы рядом с комнатами пыток. Слышите, как стонут эти бедняги? Нет сомнения, что это кричит человек на дыбе. Эти мерзавцы! Они должны отвечать на вопросы, которые им задают.
Марка вдруг стошнило. Он не мог выносить этот запах. В висках у него стучало, тело болело. Он почувствовал, что задыхается в этом ужасном месте.
– Потом вам станет лучше, – заметил Кромвель, – это место производит определенное впечатление на тех, кто приходит сюда впервые. Вот кто-то идет…
Он оттолкнул Марка в сторону. Страшные крики, похожие на вопли сумасшедшего, усилились. Марк напряг зрение и увидел, что кричит человек с окровавленной головой, который приближался к ним, поддерживаемый двумя охранниками башни Тауэр. Марк чуть не задохнулся от ужаса, но не мог оторвать глаз от этого ужасного зрелища. Кровь капала из его головы и обрызгала Марка, когда люди проходили мимо. Человек пытался разбить голову о стену и положить конец всему этому ужасу.
– Они отрезали ему оба уха, – сказал очень спокойным голосом Кромвель. – Он просто болван! Решил, что это остроумно – повторять то, что он слышал о короле!
Марк не мог сдвинуться с места. Казалось, ноги его приросли к земле. Он вытянул руку и коснулся скользкой стены.
– Пошли, – сказал Кромвель и толкнул его.
Они пошли дальше. Марк был почти в обмороке от того, что видел. Мне это снится, думал он. Такого быть не может. Это невероятно!
Они проходили мимо тюремных камер, и Кромвель заставлял стражника освещать их, чтобы Марк мог воочию убедиться, какая судьба ждет тех, кто вызывает недовольство короля. И Марк смотрел. Он видел мужчин, скорее мертвых, чем живых, по грязной одежде которых ползали черви. Они были настолько худыми, что казались скелетами. Они стонали и закрывали глаза от слабого света, который их освещал, цепи их позвякивали в такт стонам. Раньше они были людьми, а теперь стали грудой костей, закованных в цепи. Он видел смерть и слышал ее запах. Он видел людей, сидящих в комнате пыток. Один из них находился в такой маленькой камере, что не мог двигаться, и когда Кромвель приказал ему выйти, тот не мог встать, хотя в глазах его появилась надежда, что его могут выпустить на свободу.
Стражник освещал темные колодцы, полные крыс. Крысы пищали, набрасываясь друг на друга, ползая по умирающим людям. Он видел стонущих людей в камерах пыток, ноги и руки которых были в крови, видел их изуродованные пальцы без ногтей и кровь, вытекающую из беззубых ртов.
– Количество темниц значительно увеличилось за время правления нашего короля, великого христианина, – заметил Кромвель. – Не переведутся на свете дураки, не понимающие своего счастья. Пойдемте, мастер Смитон, мы почти уже пришли.
Они оказались в слабо освещенной комнате, которая показалась Марку очень странной. Он увидел стол, за которым сидел человек. Перед ним лежали бумага и перья. Потом он почувствовал сильный запах уксуса и задрожал. Он вспомнил о муках, которые перенес. В центре комнаты стоял каменный столб, к которому была приделана длинная железная палка. К палке была привязана веревка с петлей на конце.
Марк с удивлением смотрел на нее, но Кромвель отвлек его внимание, показав на инструмент пытки, который был в Тауэре в большой чести. Это была очень простая вещь – широкое железное кольцо, с помощью винтов стягивающееся вокруг тела жертвы.
– Вот наша красавица, – сказал Кромвель. – Таких объятий никто не пожелает. Они сильно отличаются от тех, о которых мечтают очень многие, – от объятий нашей самой прекрасной при дворе леди!
Марк посмотрел на своего мучителя, как кролик смотрит на удава. Его как бы парализовало. Ему хотелось кричать, биться головой о стену, как это делал несчастный, желавший свести счеты с жизнью. Но он стоял и смотрел на эти орудия пыток, которые показывал ему Кромвель.
– Это наручники, Смитон. С их помощью человека подвешивают вот сюда… Попробуйте их надеть, Смитон. Они подвешиваются на эту железную перекладину, и человек висит на ней днями. Это ужасно мучительно. Даже невозможно себе представить. И это делается лишь потому, что он не хочет ответить всего на несколько вопросов. Как глуп бывает человек, Смитон! Странно даже подумать.
Марк задрожал. Его тело покрылось потом.
– А это щипцы для выкручивания пальцев. Они все еще в крови. Это испанский ошейник. Шипы на нем очень острые. Не очень приятно, когда они впиваются в тело. Вам понравилось бы, если бы пришлось провести в этом ошейнике несколько дней подряд? Но ведь вы не дурак, Смитон. Вы культурный человек, как мне кажется. Вы музыкант, у вас пальцы музыканта. Было бы жаль, если бы ваши прекрасные руки были изуродованы с помощью этих орудий. Говорят, люди, которые несколько дней висели на этой железной палке, больше не могут ничего делать руками – они их не чувствуют.
Марк так дрожал, что не мог устоять на ногах.
Кромвель усадил его и сел с ним рядом. Придя немного в себя, Марк осмотрелся. Они сидели на деревянной раме в форме корыта, достаточно большой, чтобы в ней мог поместиться человек. С каждой стороны рамы были проделаны отверстия, в которые были вставлены веревки.
Не выдержав, Смитон громко крикнул:
– Дыба!
– Вы умны, Смитон. Но не бойтесь. Вы ответите на вопросы, которые я вам задам. И вам не понадобится дыба или какое-нибудь другое орудие пыток.
Во рту у Марка пересохло, язык распух.
– Я не могу… Я солгал…
Кромвель поднял руку. Тут же появились двое здоровых охранников, схватили дрожавшего юношу и стали его раздевать.
Марк старался вспомнить лицо королевы. Она предстала перед ним как живая. Он должен помнить о ней. Ее образ должен не оставлять его. Пусть они его мучают. Если он сможет видеть ее лицо…
Он был почти в бессознательном состоянии, когда его потащили на дыбу и привязали веревками за руки и ноги. Кромвель приблизил свое лицо к лицу юноши.
– Смитон, если я не прикажу им, они ничего вам не сделают. Вы разве не знаете, что происходит с людьми, побывавшими на дыбе? Некоторые теряют разум, другие больше не могут ходить. Это невыносимая боль. Вы даже не можете себе представить. Ответьте на мои вопросы.
Он кивнул охранникам, чтобы те приготовились.
– Смитон, вы прелюбодействовали с королевой?
– Нет!
– Но вы же уже признались в этом в моем доме в Степни. Вы не можете отрицать этого.
– Меня мучили… Боль… Я не мог ее выдержать…
– И вы сказали правду. Разве я не говорил вам, что эти мучения ничто по сравнению с тем, что вас ожидает? Вы на дыбе, Смитон. Я прикажу, и эти люди начнут действовать. Вы будете отвечать на мой вопрос?
– Я солгал. Ничего такого не было…
Перед ним стояло ее лицо, она улыбалась ему, глаза ее были очень глубокими и темными, как небытие. Забыться в этом небытие, умереть, и тогда не будешь чувствовать боли.
– Начинайте! – приказал Кромвель.
Веревки затянулись, Смитон почувствовал, как его тело разрывается на части. Он закричал и тут же потерял сознание.
Уксус. Этот ужасный запах, который не оставляет человека в покое.
– Ну же, Смитон! У вас была любовная связь с королевой? Он все еще видел ее лицо, но оно расплывалось.
– Вы прелюбодействовали с королевой?
Он ничего не ощущал, кроме боли. Тысячи красных горячих иголок впились в его запястья и щиколотки, он чувствовал, как жилы его рвутся. Он застонал.
– Да… Да… Да… Все, что угодно…
– Достаточно, – сказал Кромвель, а человек за столом что-то записывал.
Марк рыдал. Ему показалось, что они облили его лицо уксусом. Они брызгали на него кистью, которую он видел на стене. Это усиливало боль в голове. Он снова стал кричать. Каждое движение доставляло ему боль.
Откуда-то издалека послышался голос Кромвеля:
– Но кроме вас, Смитон, у королевы были и другие любовники.
– Другие? – Смитон не понимал, чего хочет Кромвель. Он чувствовал только боль, ужасную боль, затуманившую ему мозг.
Он даже не представлял, что такая боль существует. Мучениям подвергалось не только его тело, но и разум. Он хотел умереть за нее, а на деле предал ее. Он солгал, он оболгал ее, он сказал о ней ужасные вещи потому… Потому, что не мог вынести боли.
– Их имена? – спросил его Кромвель.
– Я не знаю никаких имен… Только не уксус! Я не вынесу этого. Я не могу выносить боль и этот уксус! – Он зарыдал.
– Мы дадим вам отдохнуть, если вы назовете нам имена.
Марк не понимал, о чем говорит этот человек. Имена? Какие имена? Он представил себя мальчиком в доме своего отца. Поет прялка его матери. Вот наш маленький Марк… Какой хорошенький мальчик. Вот тебе конфетка, Марк… Как он хорошо поет! А как играет! Марк, ты не хочешь стать музыкантом при дворе? Наш король любит музыку…
– Давайте еще! – приказал Кромвель.
– Нет! – завопил Марк.
– Имена, – почти шепотом приказал Кромвель.
– Я… Я… Я не знаю…
Все началось сначала. Эта ужасная агония. Тело разрывалось на части. Он терял сознание. Уксус… Опять уксус.
– Марк Смитон, вы прелюбодействовали с королевой. И не вы один! Вы не виноваты в этом, Марк. Королева соблазнила вас. А кто вы такой? Скромный музыкант. Вы не могли сказать нет королеве! Но вы не один, Марк. Были и другие. Это были люди благородного происхождения. Довольно, Марк. Вы теперь знаете, что такое дыба. Человек не может находиться на дыбе бесконечно, вы знаете это, Марк. Люди сходят с ума. Назовите их имена, Марк. Ну, давайте! Это был Уайатт?
– Никого не было. Я солгал. Все это ложь.
Нет, только не опять все сначала. Я сойду с ума. Я больше не могу терпеть… Лицо королевы стало расплывчатым. Это должно прекратиться… Его покидает рассудок, но он не должен называть имя Уайатта, как ему велят.
Они поднесли к его носу уксус. Они снова будут растягивать его на дыбе.
Он увидел двор так ясно, как будто бы сам был там. Королева улыбалась, а кто-то стоял с ней рядом.
– Норрис! – позвал он. – Норрис!
Голос Кромвеля был почти ласковым, убаюкивающим:
– Норрис, Марк. Вот и прекрасно. Ты прав. А кто еще, Марк? Скажи мне шепотом…
– Норрис! Бриртон! Вестон! – закричал Марк.
Он был без сознания, когда развязали и унесли его измученное тело.
Кромвель смотрел, улыбаясь. Он прекрасно поработал.


Было первое мая. В мае при дворе проходил фестиваль, который очень нравился королю. Раньше король побеждал во всех турнирах, но теперь у него болела нога и он был вынужден сидеть и смотреть, как другие получают лавры победителей. Нападающих в тот день возглавил лорд Рочфорд, а защитников – Генри Норрис. Не очень приятно, когда человек, более умелый, чем они, должен сидеть и думать о том, что он стареет и больше не может блистать своей доблестью, вызывавшей некогда восхищение всего двора, а вынужден превратиться в зрителя.
Кромвель пришел повидаться с королем до начала турнира. Увидев его, Генрих нахмурился. Ему не хотелось встречаться с этим человеком. Но Кромвель настоял на своем. У него новости, и очень неприятные, он должен сообщить их королю немедленно. Нельзя ждать ни минуты. Кромвель говорил, а король его слушал. Он слушал молча. Его лицо стало красным, как кирпич, глазки превратились в узкие щелочки.
На турнире ждали появления короля. Королева уже сидела на своем месте, но игры не могли начаться без главного лица. Король спустился во двор и сел рядом с королевой. Турнир начался.
Он чувствовал ее рядом с собой и дрожал от ревности и гнева. Он думал, что этой женщине он отдал все, лучшие годы своей жизни, свою любовь, трон, наконец. Из-за нее он порвал с Римом, из-за нее мог навлечь на себя гнев своего народа. И чем она отплатила ему? Она предавала его с любым мужчиной, который ей нравился!
Он не видел, кто побеждает на турнире. Ему было все равно. Красный туман застилал ему глаза. Он косо взглянул на нее. Такой красивой она ему еще никогда не казалась. Но сейчас она была еще более далека от него, чем в саду своего отца в Хивере. Она околдовала его, она смеялась над ним. А он страстно и безответно ее любил. Он король, она же никто, дочь человека, который достиг чего-то благодаря благосклонности короля… Она издевалась над ним. Она никогда не любила его – она любила трон и корону и вынуждена была против своей воли жить с ним, потому что иначе ей не удалось бы их получить. Горло его пересохло от боли, которую он испытывал, сердце сильно билось. Он был очень зол. В нем проснулся зверь. Он хотел, чтобы она страдала, как страдает он сам, еще в тысячу раз сильнее. Его возмущало, что даже сейчас она не ревнует его так к Джейн Сеймур, как он ревнует ее к Норрису, участвующему в турнире.
Он посмотрел на Норриса, одного из своих лучших и самых близких друзей. Он не так молод, как остальные, но очень красив и держится с достоинством. Словом, очаровательный мужчина с прекрасными манерами, изящный, благородный – настоящий рыцарь. Теперь он ненавидел Норриса, хотя еще совсем недавно обожал его.
А ее брат, Рочфорд. Королю нравился этот юноша. Он с удовольствием жаловал его всевозможными милостями, ибо этот человек того заслуживал, к тому же Генрих желал угодить его сестре. Веселый, занимательный, очень остроумный и привлекательный… А теперь Кромвель узнал, что Рочфорд говорит о своем короле непозволительные, предательские слова, за которые его нельзя простить. Он смеялся над стихами, которые пишет король, над тем, как он одевается. Он поставил под сомнение мужские качества короля, за что заслуживает смерти. Это Рочфорд распускал слухи, что жены короля не могут родить ему наследников только потому, что сам король неполноценен.
Смитон, этот простолюдин, у которого нет ничего, кроме смазливой мордашки и умения играть на музыкальных инструментах, нравится ей больше, чем он, король Англии. Он, король, умолял ее стать его, просил, подкупал подарками и обещаниями сделать королевой, и она согласилась наконец, но сделала это чуть ли не против своей воли. Не потому, что любила его, а потому что не могла устоять перед блеском короны.
Он был вне себя от злости и ревности, возмущен тем, что Анна до сих пор способна так больно его ранить и что он все еще так уязвим, хотя и собирался расстаться с ней. Он мог бы наброситься на нее прямо сейчас. И если бы у него был нож, он вонзил бы его ей в сердце. Ничто не успокоит его, ничто. Должна пролиться ее кровь. Он сам зарежет ее, он будет наслаждаться видом ее смерти. Тогда уж никто не сможет ею обладать.
Жаркое майское солнце светило прямо в лицо. Нос его блестел от пота. Он не видел, что происходит на арене. Он ничего не видел. Перед его глазами возникали любовные сцены, во время которых королева предавалась любви с таким наслаждением, которого она никогда не испытывала, занимаясь любовью с ним. Он и раньше ревновал ее. Он был готов подвергнуть пыткам тех, кто лишь смотрел на нее с вожделением. Но это была другая ревность, смешанная с самодовольством. Теперь же он ревновал потому, что знал о ее измене. Он мог даже представить себя в образе ее любовников. Норрис! Вестон! Бриртон! Уайатт! И этот Смитон! Как только она осмелилась! Та, которую он сделал королевой! Даже бедный мальчишка мог понравиться ей больше, чем он, король!
Его внимание привлекло вдруг то, что она взмахнула платком. Платок упал. Она улыбалась Норрису. Норрис поднял платок, поклонился ей и передал платок на кончике своей шпаги. Они улыбнулись друг другу, как показалось королю, улыбкой любовников.
Турнир продолжался. Горло у короля болело и было совсем сухим. Его душил гнев, и он понимал, что не сможет себя контролировать дальше. Если он останется, он закричит на нее, вцепится в ее прекрасные волосы, которые так любил накручивать на пальцы, и, обвив ими ее шею, стянет их изо всей силы и будет держать, пока жизнь не оставит ее тело, которое он так любил.
Она что-то сказала ему, но он не расслышал. Он встал. Он был королем. И все, что он делал, имело значение. Сколько людей сейчас удивленно смотрят на него и смеются над ним, обманутым мужем, над его слепой привязанностью к этой женщине, которая очаровала его, заставила на себе жениться, а потом изменяла с каждым мужчиной при дворе, который ей нравился!
Это был сигнал к окончанию турнира. Как можно продолжать турнир, если король больше не хочет смотреть. Анна была не слишком удивлена и не придала большого значения странному поведению короля. В последнее время он часто вел себя грубо по отношению к ней. Она подумала, что он поедет из Гринвича в Уайт-Холл, потому что последнее время он часто ездил в Лондон, где встречался с Джейн Сеймур.
Король действительно ехал в Уайт-Холл. Он приказал арестовать Рочфорда и Вестона, когда они уйдут с арены. Норрису он велел ехать с ним.
Он не мог оторвать взгляд от красивого профиля Норриса. В нем чувствовалось какое-то особое благородство, и это возмущало короля. Он был высоким, держался прямо. То, что у него был мягкий характер, можно было сказать по его великолепному профилю и постоянно улыбающимся губам. К нему можно ревновать. Король слышал, что Норрис собирается обручиться с Мэдж Шелтон, которая не так уж давно доставляла удовольствие ему, Генриху. Он одобрял этот выбор. Она была очень привлекательной женщиной – живой, умной и хорошенькой. Но король быстро устал от нее. Единственная женщина, от которой он не уставал так быстро, была Анна Болейн. А она… Его снова охватил гнев. Распутница! Сука! И нужно же было так случиться, чтобы он, который больше всего ценит в женщинах добродетель, женился на той, которая известна при дворе своим распутным поведением! Это уж слишком. Она знала, что он ценит добродетель в тех, кто находится с ним рядом. Она насмехалась над ним вместе со своим братом, Вестоном, Бриртоном и этим Норрисом…
Он наклонился вперед и сказал голосом, дрожащим от гнева:
– Норрис, я все о тебе знаю! Предатель!
Норрис чуть не свалился с лошади, так он был удивлен.
– Ваше Величество… Я вас не понимаю…
– Не понимаешь? Прекрасно понимаешь! Ха! Ты удивлен, ведь так? Не думай, что я такой дурак, что позволю своим слугам развлекаться с моей женой. Я обвиняю тебя в любовной связи с королевой!
– Сэр… Вы шутите…
– Я не шучу, Норрис, и ты это прекрасно знаешь!
– Значит, это ужасная ошибка.
– Ты еще осмеливаешься отрицать это? – возмутился король.
– Я решительно отрицаю это, Ваше Величество.
– Ты лжешь, Норрис. Но ты знаешь, что меня не так легко обмануть.
– Я могу только повторить, сэр, что я невиновен. Я не делал того, в чем вы меня обвиняете, – с достоинством произнес Норрис.
Кровь отхлынула от лица короля, и оно стало бледным. Вены на висках вздулись.
– Лучше бы ты не лгал мне, Норрис. Я не в таком настроении, чтобы слышать ложь. Сейчас же признайся мне во всем.
– Мне не в чем признаваться, милорд. Я не делал того, в чем вы меня обвиняете.
– Довольно! Прекрати! Ты, как и все при дворе, знаешь, как ведет себя королева.
– Уверяю вас, Ваше Величество, что ничего не могу сказать плохого о поведении королевы.
– Ты хочешь сказать, что не слышал ничего? Брось, Норрис! Я не в таком настроении, чтобы верить подобной болтовне.
– Я не слышал ничего, сэр.
– Норрис, я могу простить тебя – если ты признаешься в этом. Ты ведь знаешь, как я тебя любил.
– Я скорее готов тысячу раз умереть, милорд, чем обвинить королеву в том, чего она не делала. Моя совесть не позволит мне обвинить невиновного человека.
Король чуть не задохнулся от бешенства. Всю дорогу до Вестминстера он молчал. По приезде он вызвал к себе Фицуильяма, огромного человека, которого Кромвель назначил своим лейтенантом, и велел ему арестовать Норриса и отправить в Тауэр.


Уже за ужином во дворце в Гринвиче Анна поняла: что-то случилось.
Она спросила у Мэдж Шелтон:
– Где Марк? Кажется, его нет на обычном месте.
– Я не знаю, что случилось с Марком, Ваше Величество, – ответила ей Мэдж.
– Если я не ошибаюсь, я не видела его и вчера вечером. Надеюсь, он не болен?
– Не знаю, Ваше Величество, – ответила ей Мэдж, и Анна заметила, что кузина не смотрит ей в глаза. Девушка была чем-то испугана.
Несколько позже Анна сказала:
– Норриса тоже не видно. Странно, что их обоих нет. Где Норрис, Мэдж? Ты должна знать.
– Он ничего не сказал мне, мадам.
– Что? Он действительно не очень внимательный любовник. Я не разрешила бы ему так себя вести, Мэдж.
Голос у нее был напряженный. Она прекрасно знала, так же, как и Мэдж, что хоть и считалось, будто Норрис влюблен в Мэдж, на самом деле он был влюблен в королеву. Мэдж была очаровательна. Она привлекала к себе мужчин, но не могла удерживать их, как это делала ее кузина. Одно время в Мэдж был влюблен Вестон, пока не почувствовал глубокую и непреодолимую привязанность к королеве.
– Я не знаю, где он задерживается, – сказала Мэдж.
– Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто его задерживает, – поправила ее королева. И засмеялась более напряженным смехом, чем обычно.
Это был странный вечер. Люди шептались в коридорах.
– Как вы думаете, что это значит?
– Вы видели, как король покинул турнир?
– Говорят, Норрис, Вестон и Бриртон исчезли.
– А где Марк Смитон? Не могли же они арестовать маленького Марка?
Королева чувствовала странную атмосферу, воцарившуюся вокруг нее. Она позвала музыкантов, и пока они играли, она смотрела на пустое место, которое обычно занимал Марк. Где Норрис? Где Бриртон? Почему отсутствует Вестон?..
Ночью она не могла спать и только к утру забылась тяжелым сном, поэтому проснулась поздно. Все утро во дворце ходили разные слухи. Анна слышала шепот придворных, видела их сочувствующие взгляды, обращенные к ней, и ее все больше охватывало беспокойство.
За обедом она решила скрыть огромное волнение, которое испытывала. Когда король не обедал с ней, он посылал своего слугу с вежливым пожеланием доброго аппетита. В этот день она напрасно ждала посланца короля. Когда обед закончился и посуда была убрана со стола, прибыл посланец, который сообщил, что в Гринвич приехали некоторые члены совета, среди которых был, к ее неудовольствию, и ее дядя, герцог Норфолкский.
Дядя выглядел агрессивным и самоуверенным. Он словно был рад, что сбылись его предсказания. Он вел себя с королевой не как придворный, а как судья с подсудимой.
– Что все это значит? – спросила королева.
– Пожалуйста, сядьте, – ответил ей на это Норфолк. Она заколебалась, собравшись спросить у него, почему он считает возможным отдавать ей приказания. Но что-то в его взгляде удержало ее от этого вопроса, и она села, высоко держа голову и смотря на него с вызовом.
– Я хотела бы знать, почему вы сочли возможным прийти ко мне в такое время и доставить мне неудовольствие своим присутствием. Я хотела бы знать…
– Вы все узнаете, – строго сказал ей Норфолк. – Смитон находится в Тауэре. Он признался, что прелюбодействовал с вами.
Она очень побледнела, медленно поднялась. Глаза ее сверкали.
– Как вы смеете приходить ко мне с подобной ложью!
– Тихо, тихо! – остановил ее Норфолк и покачал головой. – Норрис тоже в Тауэре. – И тут он солгал: – Норрис признался, что состоял с вами в любовной связи.
– Я не поверю, что он мог сказать такую ложь! Я не поверю, что это вообще кто-то мог сказать! Пожалуйста, сейчас же оставьте меня. Уверяю вас, вы ответите за свою наглость.
– Не забывайте, – сказал ей Норфолк, – что я прибыл сюда по приказу короля, чтобы отправить вас в Тауэр. Так что вам следует подчиниться желанию Его Величества.
– Я должна встретиться с королем. Это дело рук моих врагов. То, что вы говорите мне, было бы трагично, если бы не было так смешно…
– У вас нет возможности встретиться с королем.
– Я не могу встретиться с королем? Вы забываете, кто я!
– Вы должны подчиниться воле короля, а он сказал, что не хочет вас видеть.
Теперь она по-настоящему испугалась. Король прислал этих людей, чтобы арестовать ее и отвезти в Тауэр, он сказал, что не хочет ее видеть. Ее оболгали. Норрис? Смитон?.. О нет! Только не эти двое. Они были ее друзьями, она могла бы поклясться, что они верны ей. Что все это значит? Где Джордж? Сейчас, как никогда, ей нужен его совет.
– Если так желает Его Величество, – сказала она, – я подчиняюсь.
В лодке ее охватил ужас. Она вспомнила о другой поездке в Тауэр, о белом соколе, об ангеле, о короле, который ждал ее там, чтобы встретить… Он жаждал одарить ее всеми почестями, которые только существуют.
Она обратилась к своему дяде:
– Все эти обвинения ложны. Я ни в чем не виновата. Клянусь! Клянусь, что говорю правду! Если вы отвезете меня к королю, я не сомневаюсь, что смогу убедить его в этом.
Он знал, она сможет убедить его, если встретится с ним. Она всегда могла делать с ним все, что хотела. Но в последнее время Анна вела себя неосторожно. Она никогда не любила короля. Она не слишком беспокоилась из-за того, что у него были любовницы на стороне. Она считала, что стоит ей польстить ему, развеселить, и он опять будет ее. Она никогда не думала, что с ней может такое случиться, что ее удалят от него, не дадут возможности с ним встретиться, посадят в Тауэр.
Норфолк сложил на груди руки и холодно посмотрел на нее. Можно было подумать, что он ее злейший враг, а не родственник.
– Ваши любовники во всем признались, – сказал он, пожав плечами. – И вам следовало бы поступить так же.
– Мне не в чем признаваться. Я уже сказала вам об этом! В чем я должна признаться? И я не верю, что эти люди могли сказать подобное. Вы говорите это, чтобы запугать меня. Вы мой злейший враг. Вы всегда им были.
– Успокойтесь! – перебил ее Норфолк. – Эти вспышки гнева ни к чему хорошему вас не приведут.
Они привязали лодку и поднялись по лестнице. Ворота башни открылись, чтобы пропустить Анну.
– О Боже, помоги мне, – прошептала Анна, – я не виновна в том, в чем меня обвиняют.
Ее встретил сэр Уильям Кингстон, тот самый человек, который встречал ее здесь в день коронации.
– Мистер Кингстон, меня отведут в темницу? – спросила она.
– Нет, мадам, – ответил констебль. – В ваши комнаты, где вы были во время коронации.
Она вдруг зарыдала, а потом стала безумно хохотать. Ее всхлипы, смешиваясь со смехом, производили ужасное впечатление. Она думала о том, что было раньше, и о том, что происходит теперь. И эти события разделяют всего три года. Королева, прибывшая в Тауэр для коронации, и королева, ждущая там ужасной смерти.
– Это великолепно! – воскликнула она, смеясь и плача одновременно. – Господь пожалел меня!
Кингстон подождал, пока прошла истерика. Он был крутым человеком, но все же испытывал к ней жалость. Он видел ужасные сцены в этом сером и мрачном здании, но сейчас думал о том, что эта женщина, которая смеется и плачет одновременно, вызывает у него больше сочувствия, чем все остальные. Он встречал ее, когда она впервые приехала в Тауэр, она показалась ему очень красивой во время коронации в великолепной одежде и с развевающимися на ветру волосами. А теперь она унижена, растоптана, приговорена к смерти. И ему было ее жаль.
Она вытерла слезы, перестала смеяться и попыталась держать себя с достоинством. Она услышала, что часы пробили пять, и эти знакомые домашние звуки напомнили ей о том, что жизнь продолжается. Ее семья, что с ней?..
Она обратилась к членам совета, которые собирались ее оставить на попечение Кингстона:
– Прошу вас передать от моего имени королю, чтобы он отнесся ко мне по справедливости, – сказала она им. И когда они ушли, Кингстон отвел ее в ее покои.
– Я законная венчанная жена короля, – сказала она и добавила: – Мистер Кингстон, вы знаете, почему я здесь?
– Нет! – ответил он.
– Когда в последний раз вы видели короля?
– Я не видел его после того, как он покинул турнир.
– Тогда, мистер Кингстон, прошу вас сказать мне, где сейчас находится мой лорд отец.
– Я видел его при дворе до обеда, – ответил Кингстон. Она немного помолчала. Но один вопрос не давал ей покоя.
Она не могла удержаться и спросила, где находится ее брат.
Кингстон отвел глаза. Он был крутым и жестким человеком, но не мог вынести ее взгляда, умолявшего дать один-единственный ответ: с братом все в порядке.
И Кингстон уклончиво заметил, что в последний раз видел его в Йорке.
Анна стала ходить взад-вперед по комнате. Она шептала едва слышно:
– Меня обвиняют в прелюбодеяниях с тремя мужчинами. Все три обвинения ложны. – Она тихонько заплакала, как будто бы вся злость оставила ее и осталась только печаль. – О Норрис, это ты обвинил меня?.. Ты тоже в Тауэре, и мы вместе умрем. Марк, и ты здесь. О мамочка, милая моя, милая мамочка, ты умрешь от горя…
Она присела и задумалась, а потом обратилась к Кингстону с вопросом:
– Я умру без суда?
Он попытался ободрить ее:
– Самый ничтожный подданный короля имеет право на суд.
Она посмотрела на него и засмеялась горьким смехом.


Во дворце воцарилась тишина. Мужчины и женщины собирались в кружок и шептались, оглядываясь через плечо, дабы удостовериться, что их никто не подслушивает. Уайатт в Тауэре. Кто следующий?.. Ни один из мужчин, который был связан так либо иначе с королевой, не чувствовал себя в безопасности.
На улицах люди тоже обсуждали случившееся. Они знали, что королева арестована и заключена в Тауэр. Они знали, что ее будут судить за измену королю. Они вспоминали, как король в свое время пытался освободиться от Катарины. Теперь он пытается освободиться от Анны?.. И те, кто раньше кричал: «Долой Нэн Бален!» – теперь шептали: «Бедная леди! Что с ней будет?»
Джейн Рочфорд смотрела в окно на придворных и фрейлин, проходивших через двор. Она ждала неприятностей, но не таких ужасных. Анна в Тауэре, где она сама провела много тяжелых часов! Джордж в Тауэре! Теперь наступило время смеяться Джейн, потому что, вполне возможно, ее нашептывания и наветы натолкнули Кромвеля на этот след. Разве она сама не видела, как серьезный Норрис и веселый Вестон смотрят на королеву влюбленными глазами? Джейн смеялась над ними, говорила об этом всем подряд.
– Да, королева у нас веселая по натуре, и мой муж говорил мне, что король… Неважно. Но что остается делать женщине, которая не в состоянии забеременеть?..
Гордый Джордж теперь сидел в Тауэре, хотя и говорили, что ему не сделают ничего плохого. Это те, ее любовники, осуждены на смерть.
Джейн откинула назад голову и истерически расхохоталась. Бедная маленькая Джейн, судачили при дворе. Глупышка Джейн! Никто не объяснял ей значение этих замечаний. С ней перестали разговаривать, считая ее слишком глупой. И тем не менее она сыграла большую роль в том, что произошло. Ах, Анна, думала она. Когда я была в Тауэре, ты одевалась в серебро и горностаи! Анна была королевой, а Джейн – дурочкой, глупость которой привела к тому, что ее обвинили в предательстве. Кто же теперь из нас глупей, Анна? Ты, ты и твои любовники, дорогая сестрица! Джейн свободна, свободна от вас всех, даже от Джорджа, потому что теперь она не беспокоится и не плачет о нем. Она может теперь смеяться над ним и сказать во всеуслышание: я ненавижу тебя, Джордж!
Его освободят. Он не сделал ничего такого, чтобы лишить его жизни. Король всегда любил его. Но ее любовники погибнут смертью предателей. Правда, он любил ее так же, как и они…
Глаза ее сощурились, сердце стало часто биться, но она была спокойна. Она вообразила себе его лицо – спокойное и циничное, с дерзко поблескивающими глазами. Если бы он оказался сейчас перед ней, глаза его выразили бы презрение. Он сказал бы ей: «Прекрасно, Джейн! Делай свое грязное дело! Ты всегда была жестокой и мстительной женщиной! Мстительной!» Он использовал это слово, чтобы охарактеризовать ее. «Я считаю тебя самой мстительной женщиной в мире!» Он смеялся над тем, что она любит подслушивать под дверью.
Щеки ее вспыхнули, она выбежала по лестнице во двор, залитый теплым майским солнцем.
Люди смотрели на нее с жалостью, как смотрят на тех, близкие которых находятся в опасности. Но они должны знать, что Джордж Болейн для нее ничего не значит. Она хотела бы крикнуть им прямо в лицо: «Он для меня пустое место! Он никто для меня! Я любила его раньше, это правда. Но он научил меня ненавидеть себя!»
Она была сторонницей настоящей королевы, Катарины. Принцесса Мария – вот кто законная наследница престола, а не эта незаконнорожденная Елизавета!
Она присоединилась к группке людей, собравшихся у фонтана.
– Что же будет дальше?
– Вы слышали об Уайатте?
– Бедный Уайатт.
– Бедный Уайатт! – глаза Джейн вспыхнули от злости. – Если кто и виновен, так это он!
Человек, который пожалел Уайатта, отошел в сторону. Он сделал глупость, сказав об Уайатте, что он бедный. Этого говорить нельзя.
– Боюсь, – заметила Джейн, – что всех их ждет смерть. О, пожалуйста, не жалейте меня. Она была сестрой моего мужа. Но я всегда знала, что так случится. Муж мой сейчас в Тауэре, но его выпустят. Потому что… Потому что… – Она стала громко хохотать.
– Это от волнения, – заметил кто-то из присутствующих. – Это потому, что Джорджа забрали в Тауэр.
– Все это странно, – сказала Джейн. – Его освободят, а он виновен, как и все остальные.
Люди в изумлении смотрели на нее. Она увидела человека, стоявшего недалеко от их группы. Она его узнала. Это был шпион Кромвеля.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил этот человек как бы между прочим. Он притворился, будто слова Джейн его мало интересуют.
– Он был ее любовником, как и все остальные! – воскликнула Джейн. – Он обожал ее. Он все время обнимал ее, дотрагивался до нее, целовал…
– Джордж? – спросил ее кто-то. – Но ведь он ее родной брат.
Глаза Джейн блеснули.
– Ну и что же, что брат? Для этих чудовищ родственные связи ничего не значат. Он был ее любовником. Вы думаете, что я, его жена, ничего не знаю? Вы думаете, я никогда не заставала их вместе? Думаете, я буду закрывать глаза на такие безобразия? Он всегда был с ней, закрывался с ней в комнате. Я очень часто заставала их… вместе. Я видела, как они обнимаются. Я видела…
Она почти визжала – годы ревности не прошли для нее даром. Она закрыла глаза и продолжала кричать, видя их вместе:
– Уверяю вас, они любовники! Я, его жена, ничего для него не значила. Он любил свою сестру. Они вместе смеялись над всеми. Они всех считали дураками. Я знаю, что говорю. Я видела… видела…
Кто-то с отвращением заметил:
– Вам лучше вернуться в комнаты, леди Рочфорд. Боюсь, последние события слишком сильно на вас повлияли и вы не в себе.
Она вся дрожала. Обернувшись, она увидела, что шпион Кромвеля покинул группу.


Король не переставал думать об Анне Болейн. Кромвель говорил с ним о ней. Кромвель отнесся к этому делу с энтузиазмом, как и ко всему, чем он занимался. Он закрывал глаза, сжимал свои безобразные губы, умолял короля не просить его рассказывать обо всех страшных вещах, которые он узнал.
Король размышлял над тем, что сообщил ему Кромвель. Все это было как бальзам для его совести. Он ненавидел Анну за то, что она обманула его. И если она доставила ему самые счастливые моменты в его жизни, она же заставила его ужасно переживать. Еще до того, как Кромвель выбил у Смитона признание, король собирался убрать Анну и заменить ее Джейн Сеймур. Джейн ждала ребенка, поэтому сделать это следовало очень быстро. Он знал, что это значит. Снова нужно затеять развод. Было две причины, по которым он мог аннулировать свой брак с Анной. Первая – ее помолвка с Нортамберлендом, имевшая место до их женитьбы, и вторая – его связь с ее сестрой Марией. Обе эти причины были довольно деликатными и не слишком серьезными, потому что Нортамберленд уже поклялся перед епископом Кентерберийским, что никакой предварительной договоренности между ним и Анной не было, и все это имело место до того, как он женился на Анне. Кроме того, он знал об этом, когда женился на ней. Разве может он теперь сказать, что верил, будто она была помолвлена с Нортамберлендом? Ведь он считал ее свободной и потому взял в жены. Да, все это не так просто.
А его связь с Марией… Ведь он должен будет обнародовать, что имел любовные отношения с сестрой Анны. Что же ему говорить? Что он забыл об этом, когда решил жениться на Анне? Увы, эти причины нельзя было использовать для развода. Как может человек, считающий себя самым целомудренным и чистым, использовать такие причины? Но с другой стороны, каким образом ему жениться на Джейн в самое ближайшее время и сделать своего ребенка от нее законнорожденным? Как развестись с Анной?..
Был еще один путь. И он очень хотел его использовать. Пока она жива, он все время будет думать о ней, думать, что она наслаждается любовью с другими и другие наслаждаются любовью с ней. Он этого не сможет вынести. Она слишком много для него значила, да и сейчас еще значит. Но их женитьба была ошибкой. До женитьбы он был с ней счастлив, а после женитьбы у него не было ни минуты покоя. И во всем этом виновата она одна. Она не смогла родить ему мальчика, а это означало, что небеса против их брака. И он не видел другого выхода из создавшегося положения, как отрубить ее очаровательную головку, чтобы она упала с ее элегантных плеч. Глаза его заблестели при этой мысли. Любовь и ненависть, он это знал, очень близкие чувства. Она никому не достанется! Это была его основная забота. У нее больше не будет любовников, она больше не будет смеяться над ним в объятиях других! Она умрет, она должна умереть, потому что она чернобровая ведьма, рожденная для того, чтобы уничтожать мужчин. Но уничтожена должна быть она сама. Она виновна в измене и, что еще хуже, в любовной связи со своим братом – в кровосмешении. Об этом он не должен забывать!
Он ужасно переживал, что та, которую он так любил, недостойна не только этой любви, но и жизни. Но так получилось. Что же теперь делать?.. Его обязанность поступить так, чтобы справедливость восторжествовала.
И он сказал Крэнмеру:
– Мне это очень больно! Я не хотел бы, чтобы мне на плечи взвалили подобное дело.
Крэнмер тоже был расстроен. Он боялся, что король может снова обратиться к Риму. И что тогда будет с теми, кто подбил его на разрыв? И Крэнмеру показалось, будто он слышит запах дыма от костров и пламя охватывает ему ноги.
Он сказал, что, как и Его Величество, ужасно расстроен и поражен, потому что после Его Величества она была для него самым уважаемым человеком из всех живущих. Он попросил у короля разрешения молиться за нее. Он любил ее за то, что она, как он полагал, любила Бога и следовала Священному писанию. Он быстро добавил, что теперь, конечно, те, кто любит Бога, должны ее ненавидеть, потому что она осквернила Божьи заветы.
Бедняжка Крэнмер был ужасным трусом. Он ушел от короля в страхе и дрожал после этой встречи несколько недель. Он хотел бы, чтобы его отвага была такой же беззаветной, как и его вера. Что будет, если он, которому покровительствовала королева и долг которого был встать на ее защиту, попадет в Тауэр! Люди, занимавшие высокие посты, падают очень низко. Он вспомнил о девушке, которую любил и на которой женился, когда учился в Нюремберге и увлекался теорией Лютера. Он бросил эту девушку, потому что его отозвали домой и предложили пост архиепископа Кентерберийского. Сердце его разрывалось, когда он прощался с ней. Она была такой милой, так к нему привязалась. Но Генрих считал, что священники не должны иметь жен. Как бы он отнесся к священнику, у которого есть жена? И он бросил ее ради Генриха, ради того, чтобы стать архиепископом, пожертвовал любовью ради высокого положения при дворе. А что если теперь он с этого места свалится в подземную темницу Тауэра? А из Тауэра очень легко попасть на эшафот!
Генриху было приятно поговорить с Крэнмером. Крэнмер, как и он сам, считал, что справедливость должна быть восстановлена.
– Если она поступила плохо, Бог должен покарать ее рукой Вашего Величества, – сказал ему Крэнмер.
– Бог должен покарать ее, – повторил за ним Генрих. – Хотя я и полагаю, что она еще сможет доказать, что невиновна. Я хочу сказать вам, что у меня нет никакого желания снова жениться, если мой народ не заставит меня это сделать.
– Аминь, – сказал Крэнмер, стараясь всем своим видом показать, что он вовсе не думает о Джейн Сеймур и о том, что, как ему сообщили, она уже ждет ребенка.
Генрих похлопал архиепископа по плечу, назвал его своим лучшим другом, а Крэнмер пожелал, чтобы все эти грустные события не помешали королю постоянно думать о Боге.
– Наоборот, мой дорогой Крэнмер, я все больше обращаюсь к Богу.
Крэнмер покинул короля в лучшем настроении, чем пришел к нему, а король получил облегчение от этого визита.
Он позвал своего сына, молодого герцога Ричмонда, и обнял его.
– Я испытываю сегодня к тебе особенно нежные чувства, – сказал ему король.
Даже говоря это, он думал об Анне. Как часто она унижала его! Как часто выводила из себя! И она смеялась над ним в объятиях своих любовников… Норриса… Вестона… Их лица предстали перед его глазами, а за ними стояла Анна, смеющаяся и надменная.
Он крепко обнял своего сына. Чувство жалости к себе самому вызвало у него слезы на глазах.
– Вы сегодня очень взволнованы, Ваше Величество, – заметил юноша.
Генрих не удержался и всплакнул. Он вспомнил, что, когда собирался во Францию и хотел оставить Анну править вместо себя, говорили, будто она думала освободиться от Марии. Ходили даже слухи, что она хотела ее отравить.
Он крепко прижал юношу к груди.
– Ты, а также твоя сестра Мария, должны благодарить Бога за то, что вам удалось избежать мести этой проклятой зловредной шлюхи, пытавшейся отравить вас обоих! – заявил он.
Анна пребывала в отчаянии. Ужасные дни следовали один за другим. С ней день и ночь находились две женщины, которых она ненавидела, зная, что они ее враги. Они были подосланы по приказу короля и выполняли роль служанок. Это были миссис Козинс, шпионка и сплетница, и ее тетка, леди Болейн, жена дяди Анны, сэра Эдварда. Она всегда завидовала своей племяннице, с самого рождения Анны, когда все говорили, какая она хорошенькая и умненькая девочка. Эти двое, по приказу Кромвеля, утомляли ее своими постоянными вопросами, стараясь заставить признаться в том, что у нее были любовники и что она изменяла королю. Они были некрасивыми женщинами с лживыми глазами, которым очень нравилось то, что им было поручено, и которые получали удовольствие, видя страдания королевы. Каждое замечание, сказанное королевой, передавалось в искаженном виде, чтобы показать, что она виновата. Именно этого и хотел Кромвель, поэтому эти две женщины его вполне устраивали. Те же леди, которых Анна хотела бы видеть рядом с собой, к ней не допускались. Ей хотелось бы поговорить с Маргаритой Ли и Марией Уайатт, со своей сестрой Марией, с Мэдж. Так нет же, за ней следовали по пятам, куда бы она ни направлялась, эти две отвратительные фурии или леди Кингстон, такая же холодная, как и ее муж, и не испытывавшая к королеве ни капли жалости. Дело в том, что жена констебля Тауэра видела много горя и привыкла к нему. У нее не осталось жалости для той, которая до того, как судьба ее так сильно ударила, получала от жизни много удовольствий.
Но кое-какие слухи все-таки доходили до Анны. Ее брат был арестован. За что? Его обвинили в кровосмешении! Но это возмутительно! Как они могут говорить такое! Это чепуха! Шутка! Они не смогут сделать Джорджу ничего плохого. Он ни в чем не виноват перед королем.
– Я была глупой, беззаботной и любила лесть. Я была тщеславной и безрассудной… Но мой любимый брат, что ты сделал? Ты только помогал мне! Пусть я умру, но ты не должен из-за меня страдать.
Лицемерки, находившиеся с ней, кивали, запоминая, что она говорила. Выбросив слово здесь, фразу там, они передавали Кромвелю сведения, которые его устраивали.
– И Уайатт здесь, в Тауэре! – возмущенно восклицала Анна. Она плакала, называя его милым Томасом, и вспоминала прекрасные дни детства, проведенные вместе.
– А Норрис! Говорят, он обвинил меня… Я никогда этому не поверю! Норрис не предаст меня!
Она не могла поверить, что Норрис ее предал! И Кромвель рассуждал, что если она не может поверить в это, значит, признает себя в чем-то виноватой.
Когда она была очень расстроена, они делали вид, что успокаивают ее, стараясь завлечь в западню.
– А как же джентльмены, сидящие в Тауэре? Кто-нибудь заботится о них, стелет им постель? – спрашивала она.
– Нет, постели им не стелет никто, – отвечали ей эти женщины, а потом передавали Кромвелю, что она очень печется о своих любовниках.
– Обо мне будут писать баллады, – сказала она однажды и неожиданно улыбнулась. – Но никто не может так хорошо писать стихи, как Уайатт.
– Она восхищалась Томасом Уайаттом, – доносили Кромвелю его шпионки.
Она горько плакала, жалея свою дочь.
– Что станет с ней? Кто будет о ней заботиться? Я чувствую, что смерть моя близка, потому что знаю, кого король посадит на мое место. А он не может взять себе новую королеву, пока жива старая. Что станет с моей девочкой? Ей еще нет и трех лет, она такая маленькая. Смогу ли я увидеться с ней? Пожалуйста, попросите об этом. Разве вы не понимаете, как хочется матери увидеть своего ребенка в последний раз?.. Но нет, не делайте этого. Я не хочу, чтобы ее сюда приводили. Что она подумает обо мне! Я буду плакать и испугаю ее. А я не смогу не плакать, потому что судьба ее меня беспокоит. Она еще такая маленькая. Как она будет жить одна в этом жестоком мире! Не говорите никому, что я хочу видеть свою девочку.
Глаза ее были полны страха. Они могут мучить ее, используя для этого ее дочь. Но нет! Только не это! Только не Елизавета!
– Сейчас она играет в своей детской. Что будет с ней? Ведь она – дочь короля!
Вдруг она начинала громко смеяться, и смех ее переходил в рыдания. Она думала о том, что теперь ее дочь будут считать незаконнорожденной…
– Это мне в наказание за то, что я не была добра к дочери Катарины Марии. О Катарина! Прости меня! Я тогда не понимала, что значит иметь дочь. А что если король…
Но она не осмеливалась даже думать об этом. Однако она хорошо знала его, холодного, неугомонного и расчетливого. Он захочет освободиться от нее, обязательно захочет. Уже сейчас ее обвиняют в том, что она изменяла ему с пятью любовниками, один из которых ее собственный брат, горячо, но по-братски ее любивший. Что если король скажет, что Елизавета не его дочь? Он ненавидит ее мать, и судьба дочери может быть ему безразлична. И если он женится на Джейн Сеймур… если она станет королевой, будет ли она добра к Елизавете?
– А я, я была добра к Марии?.. О Господи, прости меня. Я была злой. Я была не права. И теперь Бог наказывает меня за это. Со мной произойдет то же, что произошло с Катариной. И некому будет позаботиться о моей дочери, как некому было позаботиться о Марии.
Она рыдала, думая обо всем этом. Потом она вспомнила, что, став женой Генриха, она объявила себя счастливейшей из женщин. Эта мысль вызвала у нее горький смех.
– Как она рыдает! Как она смеется! – шептались ее прислужницы. – Она не в себе… Она истеричка и очень боится. Ее поведение указывает на то, что она действительно виновна в том, в чем ее обвиняют.
Анна много говорила, очень мало спала, лежала в темноте, вспоминая прошлое, стараясь представить будущее. Ее охватило отчаяние. Король был холоден и жесток, и он всегда найдет оправдание самому жестокому своему поступку, если захочет. Со мной все кончено, думала она. Теперь никто не может меня спасти! Иногда к ней возвращалась надежда. Но ведь он любил меня когда-то. Ни в чем мне не отказывал… И даже в самое последнее время ему было интересно со мной. Я старалась… Он восхищался мной. Но я стала пренебрегать им. Возможно, он сделал это, чтобы испытать меня. Скоро он вернется ко мне, и все будет хорошо.
Но нет! Я здесь, в Тауэре. И обо мне говорят ужасные вещи. Здесь все мои друзья. Мой дорогой и любимый брат Джордж, единственный в мире человек, которому я могу доверять. И они знают это. Поэтому они и посадили его в Тауэр. Поэтому они арестовали тебя, Джордж, чтобы ты не мог мне помочь…
Она попросила принести ей письменные принадлежности. Она напишет ему. Постарается забыть, какие у него жестокие глаза, постарается забыть, каким он стал, и будет вспоминать, каким он был, когда говорил ей, что имя Анна Болейн звучит в его ушах как самая сладкая, самая прекрасная музыка.
Слова импульсивно ложились на бумагу.
«Недовольство вашей милости и мой арест кажутся мне настолько непонятными, что я даже не знаю, что и писать, в чем извиняться…»
Писала она быстро. Взявшись за перо, она почувствовала, что надежда вернулась к ней.
«Никогда ни у одного принца не было такой верной во всех отношениях жены, верной своему долгу и любви, как Анна Болейн. Я была бы довольна оставаться Анной Болейн и быть тем, кем была, если бы Бог и ваша милость хотели этого, а не пожелали для меня другой судьбы. Но я никогда не была спокойна за свою судьбу и за трон, который получила, я всегда считала, что со мной может произойти то, что произошло. Потому что судьба моя, ваша милость, зависела от вашего настроения, а ваше внимание, я это знала, было привлечено к другому предмету».
Она остановилась. Не слишком ли смело она выражается? Но она чувствовала, что смерть подстерегает ее, и ей было все равно.
«Я была девушкой скромного происхождения, но вы выбрали меня, чтобы сделать своей королевой и супругой, хоть я и не заслуживала этого, да и не особенно хотела. Но если тогда вы нашли меня достойной такой чести, то не позволяйте же вашему мимолетному желанию или злому совету моих врагов лишить меня вашей благосклонности и не давайте возможности замарать меня незаслуженно подозрением в том, что я неверна Вашему Величеству, что запятнает меня и маленькую принцессу, вашу дочь Елизавету.
Судите меня, мой добрый король, но судите по справедливости. Пусть моими обвинителями и судьями будут не мои злейшие враги, ненавидящие меня. Пусть суд надо мной будет открытым, потому что я не боюсь правды, мне нечего стыдиться. И тогда вы поймете, виновна ли я, а я невиновна, и все ваши подозрения будут рассеяны, и совесть ваша будет чиста, а всяческие обвинения и ложь прекратятся. Или же моя вина будет доказана открыто. И тогда в зависимости от того, к какому выводу придет Бог и вы, ваша милость, вы сможете жить со спокойной совестью. И если мои преступления будут законно доказаны, вы, ваша милость, будете вольны перед людьми и Богом не только достойно наказать меня, как неверную жену, но и продолжать оказывать свое внимание и проявлять нежные чувства к той, кого вы уже выбрали, по вине которой я нахожусь сейчас в таком ужасном положении и имя которой, как известно вашей милости, я могла бы назвать вам уже давно».
Она писала это, а щеки ее пылали от гнева.
«Но если вы уже решили мою судьбу и моя смерть и незаслуженный позор помогут вам достичь желаемого вами счастья, то я попрошу Бога, чтобы он простил вам ваш великий грех, а также простил моих врагов, явившихся инструментом в достижении вашей цели. Я попрошу его, чтобы он не заставил вас отчитываться за ваше, не достойное принца поведение и жестокое отношение ко мне на Страшном суде, где мы с вами вдвоем скоро окажемся. Я не сомневаюсь, что на этом справедливом Суде моя невиновность будет доказана, что бы обо мне ни думали при этой жизни, и я буду оправдана».
Она положила перо, и горькая улыбка появилась на ее лице. Это тронет его. Она знала, как можно его разжалобить, как повлиять на него. Она часто это делала, несмотря на все его окружение, противящееся ей. У нее хватало на это смелости. Она была бесстрашной, не заботилась о своем будущем, хотя иногда действовала глупо, была тщеславной, не желая проявлять трусости. Если он прочтет это письмо, в котором она ссылалась на Божий суд, он испугается, ужасно испугается. И как бы он ни договаривался со своей совестью, она будет мучить его до конца его дней. Он будет думать об этом, лежа в постели с Джейн Сеймур, а она, Анна, будет осуществлять над ним свою власть даже лежа в могиле. Она была уверена, что он хочет ее убить. Он хладнокровно все это запланировал, как это сделал бы любой простой человек, решивший освободиться от своей жены, которая ему надоела, забив ее до смерти или зарезав ножом и бросив ее тело в глубокую реку. Она была в ужасе, испытывая чувство, которое испытывает женщина, знающая, что убийца ее следует за ней в темноте, ожидая удобного момента для исполнения своего намерения. Но простые женщины, знающие, что их ожидает, могут обратиться за помощью. К ней же никто не придет на помощь, потому что ее убийца – самый могущественный человек в Англии, гнев которого умерить не может никто и преступления которого не могут предотвратить даже архиепископы. Напротив, они будут подыскивать оправдание этим преступлениям.
Она заплакала, и мысли ее от собственных несчастий перекинулись на ужасную судьбу тех, кому придется вместе с ней пролить свою кровь. Она обвиняла себя, потому что ее любовь к лести заставила их открыто выражать свое восхищение ею. Разве не ее желание доказать королю, что, несмотря на то, что он предпочитает других, есть мужчины, которым она очень нравится, привели к этой трагедии?..
Она вновь взялась за перо.
«Мое последнее и единственное желание заключается в том, чтобы я одна стала жертвой недовольства мной Вашего Величества и чтобы оно не коснулось невинных душ, тех джентльменов, которые, насколько мне известно, из-за меня находятся в заключении.
И если когда-либо вы испытывали ко мне добрые чувства и имя Анны Болейн услаждало ваш слух, выполните эту мою просьбу, и я больше не буду вас беспокоить и буду просить Бога Отца, Сына и Святого духа, чтобы они заботились о вас и направляли все ваши действия по правильному пути.
Из ужасной тюрьмы Тауэр, 6 мая, Анна Болейн».
Написав это письмо, она почувствовала себя лучше. Она оставила у себя письменные принадлежности, чтобы, если захочется, снова воспользоваться ими. Однако она была расстроена, не зная, каким образом сделать так, чтобы письмо дошло до короля. Она представила себе, что оно попадет к Кромвелю, что было вполне вероятно, потому что его шпионами кишело ее окружение. Вряд ли можно надеяться, что письмо попадет в руки королю. Но если ей повезет и король сможет прочесть его, она была уверена, он не останется равнодушным. Он, раньше сердившийся на нее за то, что она редко ему пишет, обязательно прочтет это письмо.
Но она была полна опасений и мрачных предчувствий, ибо слишком хорошо знала своего мужа, его могущество и то, что он всегда сможет найти способ жениться на Джейн Сеймур и успокоить свою совесть. И все эти мысли рассеяли слабую надежду, появившуюся у нее, когда она писала это письмо.


Смитон лежал в своей камере. Он больше не выглядел красивым юношей. Его черные кудри, залитые кровью и потом, спутались. Лицо распухло от ран. Ему казалось, что человек способен ощущать лишь два чувства: боль и отсутствие боли. Одно из них – агония, другое – благодать.
Он почти не воспринимал торжественной атмосферы в зале суда, не видел мужчин, которых судили вместе с ним. Он механически отвечал на вопросы, которые ему задавали, отвечал так, как от него требовали, ибо прекрасно знал, что иные ответы снова вызовут боль, которой он так боялся.
– Виновен! Виновен! Виновен! – выкрикивал он. И перед глазами его представали не судья и присяжные, а темная комната, пахнувшая кровью и смертью. Его преследовал запах уксусной кислоты. Он видел слабый свет, дыбу, чувствовал, как рвутся его жилы.
Он медленно прошел на место, предназначенное ему, каждый шаг был для него агонией. Он не мог стоять прямо. Он никогда этого не сможет, никогда у него больше не будет легкой походки, никогда пальцы его не коснутся музыкальных инструментов, пробуждая музыку, которую он так любит.
В камеру вошел здоровенный бородатый мужчина. В руках у него был листок бумаги. Он сказал, что Марк должен поставить на нем свою подпись.
– Ты ведь знаешь, Марк, что предатели всегда получают по заслугам, – сказал ему на ухо этот человек.
Нет! Он ничего не знает! Он не в состоянии думать! Боль лишила его возможности не только двигаться, но и думать.
Могут подвесить за шею, но не удавить окончательно. Могут выпотрошить все внутренности. Так что же, Марк этого хочет? Разве он не знает, как погибли монахи монастыря Чартерхауз? Они умерли смертью предателей, а Марк такой же предатель, как и они.
Боль! Он закричал при одной мысли о боли, будто бы каждый нерв в его теле пытался выразить этим криком свой протест. Опять пытки, которые он испытал в темнице? Нет! Нет! Только не это!
Он зарыдал, и Фицуильям, наклонившись над ним, прошептал:
– Но это не обязательно, Марк. Вовсе нет! Просто подпишись под этой бумагой, и все будет в порядке. С тобой ничего дурного не произойдет. Бояться тебе нечего.
– Бумага? Где бумага? – спросил Марк. Он не спросил, что за бумага. Он побоялся спросить, что в ней написано, хотя прекрасные глаза королевы возникли перед его мысленным взором. Он не знал, где он находится, в темнице или в своих покоях. Он пытался объяснить ей: «Мадам, вы не испытали пыток, вы не можете понять, что человек не в состоянии их вынести».
– Подпиши здесь, Марк. Скорее. Я помогу тебе.
– А что потом? Что потом? – закричал Марк. – Больше никаких пыток?..
– Никаких пыток, Марк. Тебе только нужно поставить свое имя. Подпиши, Марк, и тогда узнаешь, что будет потом.
С помощью Фицуильяма он поставил свою подпись под документом, составленным за него.


Сэр Фрэнсис Вестон, красивый и богатый юноша, жена и мать которого предложили королю очень большой выкуп за то, чтобы тот его освободил, более достойно встретил смерть. То же самое произошло и с Бриртоном. Красивые, веселые, ищущие приключений, они решили служить при дворе. Они видели, как другие попадали на дыбу за малейшие прегрешения. Но это был жестокий век, и они поняли, что их приговорят к смертной казни, как только попали в Тауэр. Они невиновны, но что из этого? Их присяжные были подобраны специально, так же, как и судьи. Результат известен заранее. Суд оказался фарсом, и они были достаточно умны, чтобы понимать это. Они помнили Бекингема, которого приговорили к плахе за предательство, измену королю, но на самом деле его казнили за то, что он был слишком близким родственником короля. Теперь на плаху взойдут они, пришел их черед быть обвиненными в измене, хотя настоящая причина их смерти заключалась в том, что король хотел освободиться от своей королевы и жениться на женщине, которая ждала ребенка. И это нужно было сделать как можно скорее, пока ребенок еще не родился. Это жестоко, но очень просто. Законы, которыми руководствовался суд, были законами джунглей, а король в этих джунглях был львом-людоедом, который не жалел ни мужчин ни женщин.
Они помнили, что они джентльмены, и молились за то, чтобы при любых обстоятельствах у них хватило сил не забывать об этом. Марк Смитон предал свою душу и запятнал свою честь. Но они верили, что никакие жестокие пытки не заставят их пасть так низко. Они следовали по пути своих старших товарищей, в частности Норриса, который вел себя стоически перед судьями.
– Невиновен! – заявил Норрис.
– Невиновен! – эхом откликнулись Вестон и Бриртон.
Это, конечно, не имело никакого значения, и они были признаны виновными и приговорены к смерти, все четверо: трое к плахе, а четвертый, Марк, к повешению, принимая во внимание его неблагородное происхождение.
Король был возмущен этими тремя придворными. Как они смели позволить вести себя столь героически в зале суда и громко заявлять, что они невиновны! Его народ сентиментален, и он благодарил Бога за то, что англичанам Анна никогда не нравилась. Они не сказали ни слова в ее защиту, они были довольны, что с ней наконец будет покончено, с этой ведьмой, отравительницей, чернобровой колдуньей, шлюхой. Он благодарил Бога, что никто не выступил в ее защиту. Ее отец? Томас, граф Вилшайер не показывался в эти дни на глаза. Он был болен, очень сожалел, что все так получилось, и готов был подчиниться своему королю, боясь, что в противном случае ему придется предстать перед судом вместе со своими безнравственными дочерью и сыном. Норфолк? Никто так не был доволен, как Норфолк, что Анна предстала перед судом. Они ссорились много лет. Саффолк, ее старый враг, потирал руки от удовольствия. Нортамберленд? Этот Нортамберленд! Он болен! Прекрасный друг! Его должны были назначить одним из ее судей, и он представил себе, что произойдет с ним, если он выступит против короля. У него уже были неприятности из-за Анны Болейн раньше, и теперь они тоже могут возникнуть. Бояться некого. Милорд Рочфорд, это дикое чудовище, сидит под крепким замком. Да и что у него есть для того, чтобы защитить себя и свою сестру, кроме злого языка? Анна должна увидеть, какую цену ей придется заплатить за то, что она смеялась над королем, вначале околдовав его, а потом обманув. Никто другой, девочка, не будет целовать твои прекрасные губы, зло подумал король, пока они еще теплые. Пусть целуют, если им нравится целовать мертвые губы! Но им не удастся найти твоей очаровательной головки, которая будет отрублена!
Пусть все эти люди будут прокляты, все так называемые мученики! Вот они стоят перед судом, который решает, жить им или умереть, стоят рядом, в одну линию, и хотя на Кромвеля можно положиться в том, что он найдет против них достаточно доказательств, и хотя они все предатели и развратники, все до одного, люди будут шептать: «Им не время умирать, они так молоды! Как они красивы! Как благородны! Разве могут люди, совершившие преступления, держаться так смело? И даже если они и виновны, кто в своей жизни не был безрассудно влюблен? Ведь даже сам король…»
Достаточно! Король вызвал Кромвеля.
– Пойдите к Норрису! – приказал он. – Мне нравился этот человек. Я был его близким другом. Скажите ему, что я знаю, как опасна королева. Скажите ему, что я знаю, что она, если захочет, может стать неотразимой. Скажите ему, что я буду добр к нему. Предложите ему жизнь взамен на полное признание своей вины.
Кромвель пошел и вскоре вернулся.
– О, Ваше Милостивое Величество, просто невозможно себе представить, что в вашем королевстве есть такие неблагодарные подданные!
– И что же он сказал вам? – спросил Генрих, весь дрожа в ожидании ответа. Он хотел показать суду признание Норриса, хотел прочитать его народу.
– Он ответил то же самое, Ваше Величество, что говорил раньше. Он согласен умереть тысячу раз, но не оклевещет королеву, которая ни в чем не виновна.
Генрих потерял над собой контроль.
– Тогда подвесьте его! И пусть висит! – завизжал он. Он выбежал из комнаты. Ему показалось, что на него смотрит отрубленная голова Мора и улыбается.
– Будь они тысячу раз прокляты, все эти мученики!


В Тауэре поспешно сооружалась комната, в которой должно было состояться судилище над Анной и ее братом. Она смело вошла в эту комнату и встала перед теми, кого король выбрал, чтобы судить ее. Она тут же поняла, что ему удалось собрать для этой цели самых злейших ее врагов. Главным среди них был герцог Саффолк. Его красное лицо выражало ненависть и удовольствие. Среди судей был также и молодой граф Ричмонд, который тоже ее ненавидел, потому что надеялся получить трон. Он был незаконным сыном, но отец его, король, и герцог Норфолк, который стал его тестем после того как граф Ричмонд женился на его дочери, убедили юношу, что трон не так уж и недосягаем.
Анна подготовилась к мучениям, которые ожидали ее. Она решила, что ни за что не даст сломить себя врагам. Но она почти потеряла над собой контроль, увидев среди тех, кого король назначил присутствовать на суде и решить судьбу королевы, Перси. Он посмотрел на нее, и им обоим показалось, что время вернулось назад, что они молоды, влюблены друг в друга и из комнаты в Хэмптон-Корте, где они так были счастливы, смотрят на ужасное будущее, которое их ожидает. Перси, здоровье которого было подорвано, увидев ее, побледнел, но она гордо подняла голову и презрительно улыбнулась. И ему стало стыдно, когда он понял, что она смело встретит то, что уготовила ей судьба. Перси было далеко до нее. Он поник и упал на пол. С ним случился обморок. Как он мог обвинить ее, ту, которую так и не смог забыть?.. Но как он мог отказаться сделать это, если король хотел, чтобы она была признана виновной? Перси не мог противостоять королю, как в прежние годы не смог противостоять гневу Уолси. Он на самом деле был болен и его вынесли из зала суда.
Слава Богу, подумала Анна, что среди тех, кто будет судить ее, нет отца! Она боялась, что такое может случиться, потому что от Генриха всего можно ожидать, а отец ее может подчиниться приказу короля и приговорить родную дочь к смертной казни. Но она избежала позора присутствовать при позоре своего отца.
Она прослушала перечень преступлений, в которых ее обвиняли и за которые должны были судить. Она, указывалось в нем, изменила королю с четырьмя мужчинами, а также со своим братом. Ее обвиняли в том, что вместе с ними она покушалась на жизнь короля. Кромвель был настолько хитер, что даже привел даты, когда измена имела место. Она могла только горько улыбаться, слушая эту ложь, потому что первая измена, связанная с именем Норриса, состоялась в тот день, когда она, только что родив Елизавету, даже не выходила из своей комнаты.
Когда она предстала перед своими обвинителями, ей показалось, что все они сомневаются в ее виновности. Среди них не было таких людей, которые бы не знали, что Анна находится в зале суда потому, что король решил сменить ее на Джейн Сеймур. О, справедливость! Если бы она была уверена, что справедливость восторжествует!
Единогласного решения судей не требовалось. Достаточно было большинства, чтобы осудить ее. Однако горевшие ненавистью глаза Саффолка внимательно следили за всеми, кто был с ним рядом, как бы говоря им, что отметит тех, кто не подчинится воле короля.
На улицах, где люди собирались в группы, атмосфера была напряженной. Если бы Анна могла видеть этих людей, ее настроение улучшилось бы. Многие, кто раньше осуждал ее, теперь жалели и даже плакали. Когда она находилась в расцвете своей власти, они называли ее потаскухой. Теперь же они не могли поверить, что та, которая вела себя так благородно и отважно, может быть виновной. Матери вспоминали, что у нее трехлетняя дочь. Судьба ее была ужасной и трагической, и люди жалели ее так же, как жалели в свое время Катарину и Марию.
Саффолк знал настроение народа, знал, что думают некоторые судьи. Это было царство террора. Маска лицемерия сброшена, на общее обозрение предстало чудовище, для которого убийства и нечеловеческие пытки ничего не значили. Нужно быть дураком, чтобы пойти на пытки из-за Анны Болейн. Саффолк выиграл, Анна была признана виновной.
– Приговаривается к сожжению или плахе по воле короля! – объявил герцог Норфолк, смакуя каждое слово, как будто бы это доставляло ему огромное удовольствие.
Она не побледнела и даже не вздрогнула. Она посмотрела в жестокие глаза своих врагов и сказала твердым голосом, высоко держа голову:
– Бог научил меня, как умирать, и он укрепит мою веру и силы.
Она посмотрела на мужчин, осудивших ее, и сказала им:
– Хочу верить, что у вас достаточно причин для того, чтобы оправдать то, что вы сделали, но это не те причины, которые были представлены суду в качестве обвинения.
Даже Саффолк поежился от этих слов, даже Норфолк отвернулся, почувствовав стыд.
Но голос ее дрогнул, когда она заговорила о своем брате:
– Что же касается моего брата и других незаслуженно обвиненных, я с удовольствием перенесла бы несколько смертей, чтобы освободить их.
Лорд Мэр был потрясен. Теперь он был совершенно уверен в том, о чем раньше только подозревал. Она ни в чем не виновна. От нее просто решили освободиться.


Вернувшись в свою комнату, она снова и снова пережила то, что происходило в зале суда. Она благодарила Бога за силу, которую он ей дал, и просила, чтобы он не лишал ее мужества.
Теперь, когда приговор был вынесен, леди Кингстон вела себя с Анной более гуманно. Марии Уайатт было разрешено встретиться с подругой.
– Ты не можешь себе представить, как мне приятно видеть тебя, Мария, – сказала ей Анна.
– А мне тебя, – ответила ей Мария.
– Не плачь, Мария. Это было неизбежно. Ты ведь понимаешь теперь это. С первой же встречи в саду в Хивере… Но мысли мои бегут… Ты ведь ничего не знаешь об этом, и не стоит об этом вспоминать. Ах, Мария, если бы я была такая же милая и скромная, как ты, этого никогда бы не случилось. Я была честолюбива, я хотела, чтобы мне на голову надели корону. Но, обращаясь к прошлому, я вижу, что вряд ли бы смогла избежать всего этого, избрать другой путь. Не плачь, дорогая Мария, скоро вся моя боль уйдет. Не стоит говорить обо мне, Мария. Что с Джорджем? Что слышно о моем любимом брате?
Мария не ответила ей, но слезы, которые она не могла сдержать, стали этим ответом.
– Он защищался благородно, в этом я не сомневаюсь, – сказала Анна. Глаза ее вдруг блеснули. – Мария, ему не удалось выпутаться. Вспоминая дни, когда мы жили в Бликлине и Хивере, я всегда удивляюсь, как умело он выпутывался из трудных положений. Если он натворит что-либо, за что должен получить наказание, он всегда что-то придумает в свое оправдание, что-нибудь очень убедительное. А как сейчас? Что он такого сделал?.. Да, он любил свою сестру. А разве нельзя любить сестру? Но люди хотят оболгать его! Джордж, теперь, когда ты действительно невиновен, ты не можешь спасти себя. Это не Бликлин, Джордж! И не Хивер! Это жестокий двор Генриха, моего мужа, который хочет убить меня и тебя вместе со мной!
– Успокойся, Анна, ты была такой отважной перед этими людьми, будь же отважной и теперь.
– Предпочитаю стать жертвой убийцы, Мария, чем быть убийцей. Расскажи мне о Джордже.
– Он вел себя благородно, Анна. Даже Саффолку с трудом удалось зачитать обвинение. В суде ходят разные слухи. Многие утверждают, что его нельзя осудить.
– А что они говорили обо мне?.. О нас с Джорджем?
– Они говорили то, что должны были сказать! Там была Джейн… Она выступала против него свидетелем.
– Джейн! – Анна откинула назад голову и захохотала. – Я ни за что бы не хотела поменяться местами с Джейн. Она лгунья и клятвопреступница. Она сделала это из ревности. Давать ложные показания против своего мужа! Но что она могла сказать обо мне и о Джордже? Ей нечего сказать!
– Она сказала, что однажды он вошел к тебе в комнату, когда ты лежала в кровати. Он хотел о чем-то попросить тебя. И он поцеловал тебя. Вот, кажется, и все. Стыдно было слушать. У нее ничего против него нет. Они не могли бы назвать его виновным, но он…
– Говори, Мария. Ничего не утаивай от меня. Разве ты не понимаешь, что значит для меня твой приход после того, как я видела здесь только своих врагов? Будь со мной откровенна, Мария! Ничего не скрывай. Друзья должны быть откровенны друг с другом.
– Они дали ему бумагу, на которой был написан вопрос, который они не осмелились задать вслух, и он…
– Да? Что он сделал?
– Зная, как им будет неприятно, если он прочтет этот вопрос вслух, он прочел его. Ты же знаешь, какой он неосторожный и импульсивный.
– Да! Я прекрасно его знаю! Я поступила бы так же, не смогла бы удержаться! Он презирает всех этих судей, выбранных королем, единственная цель которых – уничтожить нас. И он прочел вслух то, что должно было держаться в тайне. Вопрос был от короля?
Мария кивнула.
– Там говорилось о том, что у короля не может быть детей, что он недобродетелен и не обладает мужской силой. У него спросили, говорил ли он все это. И он прочел это вслух. Ни один человек не может после этого выжить. Но он хотел показать, как он их всех презирает. Он дал им понять, что знает, что приговорен к смерти еще до начала суда. И он сказал, что считает себя виновным только в одном: он не хочет, чтобы его собственность досталась королю. Король может взять его жизнь, но не может присвоить его богатства.
– О Джордж! – воскликнула Анна. – И ты обвинял меня в безрассудной глупости! Мария, я плачу не по себе, а по моему брату. Я вступила на этот путь, и он последовал за мной. Я пойду на плаху из-за моего беззаботного честолюбия, моего безрассудного тщеславия. Но почему я должна взять его с собой? О Мария! Я не могу этого вынести, потому я рыдаю! Я так несчастна! Мария, посиди со мной. Поговорим о нашем детстве. А что с Томасом? Не могу думать о тех, кого я любила и кому принесла несчастье.
– О Томасе не горюй. Его не ждет такая ужасная судьба. Тебе не придется проливать слез о нем. Ты прекрасно знаешь, что он тебя страстно любил. Мы надеемся, что с Томасом будет все в порядке. Его не судили вместе с остальными. Возможно, его немного подержат под арестом – ведь может показаться странным, что его не судили с остальными.
– Молись за него, Мария. Молись, чтобы ему удалось избежать этой ужасной судьбы. Может быть, они забыли про Томаса. Молись, чтобы они забыли про него.
Мария ушла, и Анна легла на кровать. Она почувствовала себя лучше. Она не завидовала королю. Она жалела его, как жалела Джейн Рочфорд. Пусть лучше моя отрубленная голова упадет на солому, чем моя рука подпишет смертный приговор, думала она.


Анна готовилась к поездке. Ей сообщили, что она должна встретиться в Ламберте с архиепископом. Все это должно быть осуществлено тихо – таков приказ короля. Он не хотел, чтобы истеричные толпы собирались на берегу реки приветствовать ее лодку. Ему тоже пришел вызов, но он не поедет. Его будет представлять его поверенный доктор Сэмпсон. Встретиться лицом к лицу с Анной Болейн! Никогда! Слишком много у них было общих воспоминаний. Что если она снова попытается околдовать его?..
Он был потрясен, чувствовал себя ужасно. Он плохо спал, просыпался в холодном поту от кошмаров, выкрикивал ее имя и, находясь во власти сна, чувствовал, что она лежит с ним рядом.
Он отправил Джейн Сеймур к отцу, так как в тот момент это было для нее самым подходящим местом. Он не хотел, чтобы в эти решающие дни она была с ним рядом, ибо твердил, что очень переживает из-за измены своей жены и никогда не женится больше, если его народ не заставит его это сделать. Поэтому Джейн не должна привлекать к себе внимание. К тому же следовало учитывать ее состояние, хотя забеременела она совсем недавно. И Генрих сидел в одиночестве, ожидая новостей из Ламберта, тогда как Анна, которая тоже хотела бы отказаться от поездки в Ламберт, покинула Тауэр и тихо плыла в лодке. Ее привезли в резиденцию архиепископа, где ее ожидали Крэнмер, выглядевший обеспокоенным, но полным решимости выполнить свой долг, Кромвель, еще более лицемерный и безобразный, чем обычно, доктор Сэмпсон, представлявший короля, и еще два доктора, Уоттон и Варбур, которые, как это ни смешно, должны были представлять ее.
Она пробыла там всего несколько минут и уже поняла их хитрый замысел.
Крэнмер говорил вкрадчивым голосом. Не было другого человека, кто бы так умело смог представить дело. В голосе его слышалась симпатия к ней, оказавшейся в таком ужасном положении.
Ее приговорили к смерти, сказал он. Ее сожгут на костре или отрубят голову.
Хотел ли он подчеркнуть то, что ее сожгут на костре, или ей просто это показалось? Он сказал это так, что ее охватил страх. Ей показалось, что пламя охватило ее тело.
Совесть короля не дает ему покоя, продолжал Крэнмер. Она была обручена с Нортамберлендом! Она должна понять это и согласиться аннулировать свою женитьбу с королем.
– Но Нортамберлен был у вас! – воскликнула Анна. – И вы сами согласились…
Крэнмер был совершенно спокоен, он мог свободно менять свою точку зрения. Он был хитер, начитан и его невозможно было запутать.
Король тоже был не совсем честен. Да, Его Величество готов признать это. Его связь с сестрой Анны… Родственные связи…
Крэнмер развел руками, как бы говоря: вот видите, какое положение. На самом деле вы никогда не были замужем за королем!
Она так же высоко держала свою голову и в этой подземной часовне в Ламберте, куда ее привезли, как это она делала в суде, где ее признали виновной. Им очень хотелось, чтобы она согласилась с их предложением. Она никогда не согласится.
Крэнмер был расстроен и погрустнел. Он хорошо к ней относился, сказал он.
Она задумалась. Как я ненавижу всех этих лицемеров! Возможно, я глупа, но я не лицемерка. Как я ненавижу тебя, Крэнмер! Я помогла тебе занять этот пост. И тебе тоже, Кромвель. Но никто из вас и не подумал помочь мне! Но Крэнмера я ненавижу больше, потому что он лицемер. И, возможно, я ненавижу лицемерие именно потому, что вышла замуж за самого отъявленного лицемера.
Крэнмер говорил своим низким бархатистым голосом. У него был дар делать косвенные предложения. Мне следует подумать о моей маленькой девочке, размышляла Анна. Ее никогда не назовут незаконнорожденной.
А Крэнмер все говорил и говорил. Он намекал, что ее могут освободить. В Антверпене есть прекрасный монастырь. А что будет с молодыми людьми, о судьбе которых она так горюет и которые, она сама утверждает, ни в чем не виновны? Вся страна знает, как она уважает своего брата и как он уважает ее. И что же? Он должен пойти на плаху? А ее дочь? Король лучше отнесется к девочке, мать которой проявит здравый смысл.
Анна быстро соображала. Все было вполне ясно. Она должна сделать выбор. Если ее женитьба с королем будет аннулирована, тогда ему больше ничего не будет от нее нужно. Он сможет жениться на Джейн Сеймур немедленно, если его женитьба на Анне Болейн не была женитьбой. Ребенок Джейн будет рожден в браке. А за это Анне предлагают монастырь в Антверпене, жизнь ее брата и других невиновных мужчин, которые должны умереть вместе с ним. А если нет?.. И опять она себе представила костер, сжигающий ее тело. А что будет означать ее отказ? Если король решил лишить Елизавету всех прав, он это сделает. Он всегда найдет оправдание для того, чтобы сделать то, что ему хочется.
Она может что-то выиграть и ничего не потеряет. Если она не была замужем за королем, как она могла изменить ему? Любовные дела леди Анны Рочфорд и маркизы Пемброк не могут рассматриваться как предательство по отношению к королю.
У нее появилась надежда. Она подумала: «Мой дорогой брат Джордж. Я спасла тебя. Ты не умрешь. Я с удовольствием откажусь от своей короны, чтобы спасти тебя!»
Кромвель отправился к своему владыке, потирая руки от удовольствия. Опять он одержал победу. Король свободен, он может снова жениться, когда пожелает, потому что никогда не был женат на Анне Болейн. Она сама согласилась с этим.


Все кончено. Они обманули ее. По приказу короля она стояла и смотрела, как их ведут мимо ее окна на холм. Она напрасно пожертвовала своими правами и правами своей дочери. И хотя она никогда не была королевой, эти люди погибли. Это было неразумно, нелогично. Это было настоящее убийство.
Она сама должна умереть на следующий день. Мария Уайатт, навестившая ее, рассказала ей, как достойно умерли эти мужчины, последовав примеру Джорджа, какие они сделали заявления прямо на эшафоте, как смело встретили свою смерть.
– А как Смитон? – спросила Анна. Она все еще представляла его себе мальчиком с нежным взглядом огромных глаз, она не могла поверить, что он не скажет правды на эшафоте. Мария молчала. Анна воскликнула:
– Он не оправдал меня, не признался, что оболгал меня?! Она с ужасом смотрела на молчавшую Марию.
– Как жаль, – заметила наконец Анна с грустью в голосе. – Теперь его душа будет страдать за ту ложь, которую он говорил.
Вдруг лицо ее просветлело.
– О Мария! – воскликнула она. – Теперь уже недолго. Мой брат и остальные, я не сомневаюсь, предстали уже перед более великим королем, а я последую за ними завтра.
Когда Мария ушла, она загрустила. Она сожалела о том, что в Ламберте в ней возродили надежду. Она приготовилась к смерти, а они пообещали ей, что она будет жить, а жизнь так прекрасна. Ей всего двадцать девять лет, и она очень красива. И хотя она считала, что устала от жизни, когда они возродили в ней эту надежду, она ухватилась за нее!
Она думала о своей дочери и очень беспокоилась за нее. Три года – это так мало. Она не поймет, что стало с ее матерью. О, пусть они будут добры к Елизавете!
Она попросила леди Кингстон зайти к ней, и когда та пришла, Анна заперла дверь и, вся в слезах, попросила леди Кингстон сесть.
Леди Кингстон сама была тронута несчастьями Анны.
– Мой долг, – сказала она, – стоять в присутствии королевы.
– Я рассталась с этим титулом, – ответила на это Анна. – Я приговорена к смерти, и в этой жизни у меня больше ничего нет. Я хочу очистить свою совесть. Прошу вас, выполните мою просьбу.
Она зарыдала, слова ее были бессвязны. Она упала на колени и умоляла леди Кингстон отправиться к Марии, дочери Катарины, встать перед ней на колени и умолять ее простить Анну Болейн за то горе, которое Она принесла ей.
– Пока это не будет сделано, – говорила Анна, – моя совесть не будет чиста.
После этого она несколько успокоилась и стала думать о своей дочери.
Ей сообщили, что казнь не состоится в назначенное время. Она откладывается. Анна почти успокоилась, и сообщение о том, что ей придется прожить еще несколько часов на этой земле, ее разочаровало.
– Мистер Кингстон, – сказала она, – я слышала, что не умру до полудня. Мне очень жаль. Потому что я думала, что к этому времени меня уже не будет в живых и все мои мучения будут позади.
– Это не будет особенно мучительно, – ответил ей Кингстон. – Все произойдет быстро.
– Я слышала, – заметила она, – что палач у нас хороший, да и шея у меня тоненькая.
Она обхватила шею пальцами и засмеялась. И вдруг успокоилась. У нее есть еще целый день жизни. Она слышала, что время ее казни держится в тайне и что казнить ее будут не на холме Тауэр, где любой человек может увидеть, как она умирает. Король боялся реакции народа.
Наступил вечер. Она была то веселой, то грустной. Шутила по поводу своей смерти.
– Мне можно дать прозвище – Королева Анна без головы. Она сочинила для себя погребальную песнь:
О, смерть, укачай меня, дай мне уснуть,—Я так сильно устала, хочу отдохнуть.Дай душе моей светлой, безгрешной вспорхнутьИ покинуть мою наболевшую грудь.И пусть печально повсюду звонят колокола.Возвещая, что смерть моя пришла.Потому что от смерти мне не уйти,И нет у меня иного пути.
Она одевалась так тщательно, как будто бы собиралась на банкет, а не на эшафот. Ее платье из серого Дамаска было опушено мехом и с большим декольте. Под платьем была малиновая юбка. Волосы украшал жемчуг. Никогда еще она не выглядела такой красивой – щеки ее пылали, глаза блестели, и все переживания и страхи последних недель как бы покинули ее. Лицо ее казалось светлым и безмятежным.
В сопровождении четырех леди, среди которых была ее любимая подруга Мария Уайатт, с большим достоинством и грацией она подошла к лужайке у церкви Святого Петра и Винкулы. Медленно и спокойно она поднялась по ступенькам, которые вели к возвышению, устланному соломой. Она могла улыбаться. Очень мало людей присутствовали при последних минутах ее жизни, потому что время и место ее казни вынуждены были скрывать от народа.
Среди тех, кто собрался у эшафота, она увидела герцогов Саффолка и Ричмонда, но теперь она не чувствовала к ним ненависти. Она увидела Томаса Кромвеля, старший сын которого теперь был женат на сестре Джейн Сеймур. Да, подумала Анна, когда моя голова покатится в опилки, он почувствует себя значительно лучше, потому что станет родственником короля.
– Передайте от меня Его Величеству, – сказала она, – что он был тверд в своем стремлении поднять меня высоко. Из простой дворянки он сделал маркизу, из маркизы королеву, а теперь, когда выше поднимать меня некуда, он решил, несмотря на мою невиновность, надеть мне на голову корону мученицы.
Посланец короля задрожал, услышав эти слова, потому что это были ее предсмертные слова и их следовало передать королю. Но как ему это сделать? Как осмелиться на это!
Потом по этикету она сделала свое посмертное заявление.
– Добрые христиане, народ мой, – заявила она. – Я должна умереть, потому что приговорена к смерти судом, поэтому у меня нет слов…
Сопровождавшие ее леди были настолько взволнованы и так громко зарыдали, что она растрогалась до глубины души.
– Я также не осуждаю ни одного мужчину, – продолжала она. – И не хочу ничего говорить о том, в чем осуждают меня, ибо прекрасно знаю: что бы я ни сказала в свою защиту, моих судей это не поколеблет…
Когда она заговорила о короле, язык ей едва подчинялся. Кромвель подошел к эшафоту. Это был момент, которого он и король больше всего боялись. Но, чувствуя, что смерть так близка, она не думала о мести. Вся ее горечь улетучилась. Даже сам Кромвель не смог бы составить ее речь так хорошо, чтобы она не только понравилась королю, но и заставила народ подумать, что Анна осуждена не напрасно. Народу следовало сказать, что перед смертью она только воздала должное королю, называя его милосердным принцем и добрым сувереном.
Голос ее стал ясным, и она продолжала:
– Если кто-то захочет разобраться в моем деле, я прошу, чтобы эти люди судили по совести. Итак, я оставляю мир и всех вас и всем сердцем надеюсь, что все вы будете за меня молиться.
Пришло время положить голову на плаху. И никто из ее сопровождавших не мог снять с нее драгоценности, украшавшие ее голову – у них дрожали руки, и они не могли смотреть на нее, на ее ужасный конец. Она улыбнулась и сделала это сама. Потом она сказала каждой из женщин несколько слов, прося их не убиваться по ней и благодаря за все, что они для нее сделали. Она отвела в сторону Марию и в качестве прощального подарка передала ей маленькую книжечку, молитвенник, прошептав ей на ухо послание брату Марии и выразив надежду, что у него все будет хорошо.
Она сделала все, что ей нужно было сделать при жизни. Она положила голову на плаху. Губы ее шептали собственные стихи:
Прощайте навсегда, все радости и счастье.Приветствую тебя, моя слепая смерть.Я так страдаю здесь в своем несчастье.Что лучше, кажется, мне умереть.Скорбный колокол мой прозвонил вчера,Возвещая, что смерть моя пришлаА смерть – это значит, что будет ночьИ что никто больше мне не сможет помочь.
И она стала ждать быстрого удара топора, мгновенной и не слишком сильной боли.
– О великий Боже, пожалей мою душу. О Боже…
Голова ее уже лежала в соломе, а губы все шевелились.


Вдовствующая герцогиня Норфолкская горько плакала, бродя по своему дому в Ламберте. Катерина Ховард бросилась в постель и зарыдала. Над Лондоном повисла тишина. Королева умерла.
В Ричмонде король ждал выстрела, который возвестил бы ему о смерти королевы. Он ждал и волновался, боясь, что она может сказать собравшейся у эшафота толпе что-то страшное. Он знал, даже те люди, которые так и не признали ее своей королевой, теперь готовы считать ее мученицей.
Лошадь его вела себя беспокойно – ей не терпелось отправиться на прогулку, но еще больше этого хотелось ее хозяину, королю. Что же это такое, когда же он услышит сигнал?! А, может быть, никогда. Что они там делают, эти идиоты? А что если кто-то задумал спасти ее! Его бросило в жар при этой мысли. Анну любили многие мужчины, и они знали не хуже, чем он, что она обворожительна. Она изменила его жизнь, связав с ней свою. Что будет, когда она покинет его?..
Он представил себе последние минуты ее жизни. Он знал, что она будет вести себя отважно. Он знал, что она будет красива в последние минуты своей жизни и вызовет жалость в сердцах тех, кто будет рядом. Очень хорошо, что немногие знали, где будет проходить казнь и когда она свершится.
Рядом с ним были собаки и охотники. Этой ночью охота должна была закончиться в Волф-Холле, независимо от того, приведет ли их туда олень или нет. Но ожидание казалось долгим. Как король ни старался, он не мог забыть об Анне Болейн. Он говорил своей совести: «Слава Богу, я сделал так, что дочь моя, Мария, может быть спокойна, ее больше не ждет ужасный конец. Слава Богу, я смог узнать о дьявольском поведении этой потаскухи».
Он поступил правильно, уверял он себя. Из-за нее пострадала Катарина и его дочь Мария. Слава Богу, что он вовремя раскрыл все ее козни! Слава Богу, что он теперь обратил свое внимание на более достойный предмет любви!
Что скажет народ, когда услышит выстрел пушки из Тауэра? Что скажут люди о человеке, который взял себе новую жену еще до того, как тело его старой жены охладело?
По реке прокатился раскат пушечного выстрела. Он услышал его. Рот его скривился в улыбке, одновременно выражавшую радость и страх.
– Дело сделано! – воскликнул он. – Отвяжите собак и вперед!
И он поскакал в Волф-Холл, чтобы жениться на Джейн Сеймур.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Путь на эшафот - Холт Виктория

Разделы:
Королевские усладыТайное дело короляСчастливейшая из женщинЕго воля превыше всего

Ваши комментарии
к роману Путь на эшафот - Холт Виктория



Отлично
Путь на эшафот - Холт ВикторияЕлена
30.04.2011, 12.47








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100