Читать онлайн Принц-странник, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.88 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Принц-странник - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Принц-странник - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Принц-странник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

Генриетта ощущала себя счастливой, как никогда в жизни. Ее полюбил Людовик и теперь постоянно искал повод для того, чтобы находиться рядом с нею. Ей было поручено руководство двором — в содружестве с самим королем. Людовик по сто раз на дню называл себя последним дураком за то, что мог жениться на ней, но оказался слепцом. Ему стало ясно, что он всегда был неравнодушен к ней, что то сочувствие, которое она вызывала в нем, и было любовью в ее чистейшем проявлении. Он понял, что оказался простаком, никогда не мыслившим самостоятельно, потому что находилось множество других, делавших это за него, и ему было недосуг опереться на собственный ум, потому что все вокруг на сто голосов пели ему о его совершенстве, более достойном бога, нежели человека. Ему не приходилось заниматься самоанализом, ведь он и без того был совершенством; и он с усердием занимался гимнастикой и вольтижировкой вместо того, чтобы учиться в полной мере использовать свои мозги.
Он впервые увидел в себе жертву собственного самодовольства и близорукости. Рядом с ним находился достойный его человек, блистательная женщина, к тому же любящая его, а он умудрился видеть в ней то, что видели и другие: маленькую, грустную кузину, достойную разве что жалости.
Если Генриетта и изменилась, то тоже самое можно теперь сказать и о Людовике. Он больше не был прежним королем-марионеткой. Мазарини умер, и он стремился стать истинным королем Франции. Он рос на глазах, и в этом ему помогала любовь к Генриетте, ибо она помогла ему ощутить, что он больше не мальчик, а мужчина, который ко всему прочему должен соответствовать своему королевскому званию.
Казалось, он вырос не только духовно, но и физически. Он стал по крайней мере на три дюйма выше большинства мужчин вокруг себя, и казался еще более высоким на своих высоких каблуках, в парике из тугих, завитых волос, падавших ему на брови, и широкополой темно-фиолетовой шляпе. Это была поистине величественная персона, подлинный глава двора, каковым он раньше не был.
В эти дни Людовику, как и Генриетте, достаточно было знать, что они любят друг друга. Их связь казалась самой совершенной из всех возможных, потому что в ней не могло быть, как тогда им представлялось, апогея, а следовательно, и нисходящей линии. Оба они, и Людовик, и Генриетта, были слишком чувствительны к соблюдению этикета, чтобы допустить саму мысль о том, что Генриетта может оказаться любовницей короля — не только из-за их понимания брака как прирожденного долга, но и из-за близости, которую дало Генриетте ее замужество с Филиппом.
Фонтенбло, загородная резиденция французских монархов, казалось, создана для их романа. В его сверкающих позолотой салонах Людовик шептал Генриетте признания в любви и вновь повторял эти слова во время прогулок по парку. Король наслаждался близостью к природе и отсутствием церемонности, и Фонтенбло на это время стало его любимым местом отдыха. Ему нравилось бывать там с Генриеттой, королевой его двора, нравилось гулять здесь с друзьями, играть в биллиард или пикет. Генриетта всегда находилась рядом, его рука покоилась на ее руке, его открытые глаза светились нежностью; им нравилось обсуждать планы перестройки Версаля, проектировать длинные галереи, обрамленные апельсиновыми деревьями в серебряных кадках и озаряемые блеском свечей в люстрах из горного хрусталя. Когда им хотелось побыть одним, они бродили по парку, высматривая деревья и кустарники, которые пересадят из Фонтенбло в Версаль, чтобы украсить сады, статуи и фонтаны нового дворца.
Но особую жизнь новому сооружению должны придать фигуры людей, двигавшиеся по этому обустроенному и организованному пространству: сверкание драгоценностей, шорох атласа и шелков, голубые, зеленые и алые перья, свисающие на плечи, воздух, наполненный ароматом духов. А еще — блестящие разноцветные веера с искусной инкрустацией, мастерски вышитые перчатки, сверкающие алмазами шпаги, золоченые шпоры. В центре же всего этого великолепия — две царственные особы, двое влюбленных: Генриетта, так непохожая на других своей хрупкостью и изяществом, как никогда оживленная и веселая, и тут же — Людовик в парче с черными кружевами, в шелках, бархате и атласе, усыпанный драгоценностями, на шляпе — сверкающие бриллианты, над всеми возвышающийся подлинный король этого рукотворного рая.
Ему хотелось сторицей отплатить Генриетте за все годы пренебрежения. Он сажал ее на место королевы в четверг на страстной неделе в церемонии омовения ног бедноты. Во время больших представлений он открывал балы танцем с Генриеттой. «Где король, там и мадам», — говорили при дворе.
Ей едва исполнилось семнадцать, она была романтически и страстно влюблена. Людовик с его мужской красотой и вновь обретенным авторитетом был тем, кого она искала, в нем воплотилось все, что ей хотелось видеть в любимом. Она не ощущала необходимости в сексуальном удовлетворении; опыт с Филиппом в этом вопросе не сделал интимную жизнь для нее привлекательной. Это была идеальная любовь, романтическая, идиллическая, незамутненная грязью обыденности.
Она имела огромное влияние на короля. Под впечатлением знакомства с нею он обратился к развлечениям более интеллектуального порядка. Они вместе писали стихи и декламировали их под бурные аплодисменты придворных.
Иногда Генриетта и фрейлины из ее свиты отправлялись купаться в лесных ручьях и речках. Король скакал через лес, чтобы приветствовать ее возвращение с купания и проводить обратно во дворец. Еще более прекрасная, чем раньше, она была совершенно неотразима на лошади в великолепном парчовом одеянии, украшенном кружевами, с бриллиантовым плюмажем на шляпе, бросающей тень на лицо; бок о бок с Людовиком они и ехали во главе кавалькады.
То и дело устраивали пикники. Кроме того, Генриетта побудила короля обратиться к искусству, и музыканты подолгу играли для них, пока они вдвоем плавали по реке в гондоле, украшенной пурпурным бархатом и золотом. Сидя на лужайке, рука в руке, или скача по лесам бок о бок, они планировали увеселения на последующие дни.
Для Генриетты это было изумительное лето. После охоты, затягивавшейся за полночь, Генриетта и король часто гуляли одни по ночным лужайкам. Если в какие-то из дней они по какой-либо причине не могли видеть друг друга, тогда они писали друг другу записки.
Она знакомила его со знаменитостями тех дней. Музыку к королевскому балету писал Люлли, а лирические стихи — Мольер. Людовик начал читать романы Мадлен де Скюдери и драмы ее брата Жоржа. Поскольку Генриетта стремилась поддерживать писателей, Людовик невольно следовал ее примеру. И к его изумлению, ему открылся новый удивительный мир.
Двор изменился; он стал более интеллектуальным, а потому более утонченным, чем был долгое время до того. «Мы возвращаемся ко временам Франциска I, — говорили в окружении короля. — Он любит писателей больше, чем других. А еще он любит свою сестру».
Было невозможно не заметить эти новые отношения. В отсутствии короля обычным делом стали иронические взгляды и покачивания головой.
— Итак, мадам его новая любовница, — говорили вокруг. — Что за ситуация, однако! А месье? Что думает месье по поводу того, что его медовый месяц прерван?
До Филиппа быстро дошли эти пересуды, и ему стал понятен смысл иронических переглядываний в его присутствии. Де Гиш оказался трижды прав в своих догадках: Людовик влюблен в Генриетту, и влюблен давно, просто сам об этом не догадывался.
Король Франции завидовал брату. Это вполне удовлетворяло Филиппа. Но все оборачивалось не так, как ему хотелось. Вместо того чтобы мучиться ревностью, Людовик предавался романтическим грезам любви и был вполне доволен жизнью. Словом, Филипп был расстроен.
Он гулял в садах Сен-Клу с милым дружком де Гишем. Вообще-то, ему полагалось чувствовать себя удовлетворенным. Дворец был великолепен, особенно после того как два выдающихся архитектора Лепант и Жирар достроили его как подарок к свадьбе Филиппа. Прекрасные аллеи и сады распланированы самим Ле Нотром, а фонтаны, не уступавшие фонтанам Фонтенбло, сооружены по чертежам Мансара. С террасы можно видеть реку, несущую свои воды к Парижу. Подстриженные тисы, палисадники, цветники, апельсиновые деревья, скульптурные изображения греческих богов и нимф придавали ансамблю дополнительное великолепие. Сен-Клу и в самом деле был прекрасен, и он мог гордиться, имея в своем распоряжении такой дворец. Мадам может проводить с королем сколько угодно времени, думал он, его это не касается. У него есть собственные друзья для развлечений, а кроме того, его неизменно радует мысль, что Людовик должен постоянно сравнивать жену брата со своей и, следовательно, завидовать Филиппу.
И все равно, все шло не так, как он предполагал.
— Ты был прав, — сказал он своему дружку. — Людовик действительно влюблен в нее. Мне нужно было жениться на ней, чтобы у него открылись глаза.
— Она изменилась, не так ли? — тихо спросил де Гиш. — Вот и ответ. Кто узнает в твоей жене малышку Генриетту, тихую девочку, которой она была до замужества. Теперь она показала всему свету, что в ней открыт кладезь очарования. Она обладает умом, и я рад отметить это. Генриетта не разделяет взгляды короля на жизнь, что еще приятнее отметить. Она истинный друг всех самых просвещенных представителей двора. Она показала нашим придворным, что есть более приятные вещи, чем жиреть, лежа на боку. Генриетта счастливица, оттого что является не только самой элегантной, но и самой привлекательной женщиной двора. А быть элегантной и привлекательной, это больше, чем быть просто красивой.
— Ты говоришь так, будто сам влюблен в мою жену. Если бы я не знал тебя как свои пять пальцев, я бы так и предположил. Но все поворачивается не так, как я хотел, де Гиш. Любовь брата к моей жене стала и для него, и для нее предметом веселья и радости. Она сделала его другим, она руководит двором. Теперь у нас в чести все эти художники и артисты. Этот малый, Мольер, вообще оказался в числе приближенных к королю… видите ли, Людовик так захотел. А еще эти брат с сестрой, Скюдери… А эта банда скрипачей во главе с Люлли, которой он очарован? Старик Корнель и его юный напарник Расин?.. Они окружили короля, опутали его сетями. Он убивает кучу времени, слушая их стихи и музыку. И все это — под влиянием моей жены. Мне начинает казаться, что, женившись на Генриетте, я тем самым сделал ее королевой Франции.
— Истинной королевой! — сказал де Гиш.
— Мне стоит напомнить брату, что Генриетта — мадам, а не королева Франции!
— У вас хватит смелости сделать это?
— Я поговорю с матерью. Она терпеть не может скандалов, связанных с ее семейством. Она сумеет показать брату, что пора положить конец этим амурным беседам и прогулкам тет-а-тет при луне, этим надушенным записочкам, которые они шлют друг другу. Я верну мадам в Сен-Клу. Ей следует дать понять, что она не королева Франции, как бы она ни любила брата и ни мечтала об этом титуле.
— Увы! Мадам блестяще исполняет обязанности королевы.
Филипп резко взглянул на дружка.
«Если б я не знал его раньше и был не в курсе его неприязни к женщинам, я бы сказал, что мой приятель влюблен в Генриетту», — подумал он.
Но он не до конца знал своего друга.
Анна Австрийская попросила сына зайти к ней для беседы с глазу на глаз.
— Людовик, — сказала она с ходу. — Любимый мой сын, я хочу поговорить с тобой по очень деликатному вопросу. Прости меня, я понимаю, что это только пустые слухи, то, о чем я скажу, но король должен быть выше сплетен.
— Сплетен? — воскликнул Людовик. — О чем же эти сплетни?
— Они касаются твоих отношений с мадам.
— Кто это болтает? Я хочу видеть его пред собой! Я…
— Ты не сможешь наказать весь двор, милый. Я знаю, ты проявишь присущее тебе благоразумие, и, пусть для этих слухов нет реальных оснований, ты сделаешь все, чтобы не давать им пищи.
— Что же говорят обо мне и о мадам?
— Только то, что вы всегда вместе, и ты обращаешься с ней как с королевой, пренебрегая настоящей королевой, что вы пишете друг другу записки, если вам приходится разлучиться хотя бы на несколько часов, и… короче говоря, что вы любите кузину, жену вашего брата.
— Это… это чудовищно!
— Это правда, что ты проводишь много времени в ее обществе?
— Я буду продолжать делать это. Скажи, кто принес тебе эту новость?
— Я слышала это от многих, и прошу тебя быть благоразумным. Не давай повода подобным слухам. Имей любовницу, если тебе это угодно, почему бы и нет? Особенно пока королеве нездоровится. Но пусть это будет не жена твоего брата. Филипп ревнует.
— Филипп! Пусть он возвращается к своим мальчикам!
— Генриетта его жена! Есть будущее, о котором нам надлежит позаботиться, дорогой! Если у нее родится ребенок и станут думать, что он от тебя…
— Какая грязь! Кто посмеет так говорить о Генриетте?
Он выбежал из покоев матери и заперся у себя. Отослав слуг, он ходил взад-вперед по апартаментам и лихорадочно размышлял.
Итак, его отношения с Генриеттой стали предметом пересуд! За их спиной шепчутся и исподтишка хихикают! Они замарывают грязью страницы его прекрасного и чистого романа! И никогда в жизни у него не будет ничего подобного!


Генриетта-Мария топнула ногой и, посмотрела на дочь.
— Ты должна быть предельно осторожной. Какое несчастье! Если бы Людовик обратил на тебя внимание немного раньше, как все прекрасно могло бы получиться! Как это было бы замечательно! Мой сын — король Англии, дочь — королева Франции! Но этого не произошло, и теперь тебя называют любовницей короля.
— Это не правда, — сказала Генриетта.
— Конечно, не правда!
Руки Генриетты-Марии сжались вокруг дочери, и Генриетта едва не задохнулась от ее страстного объятия.
— Моя дочь!.. Так забыться! Да, это не правда. Но не должно быть даже намека на скандал, не должно! Ты и король! Брат твоего мужа! Ты понимаешь, какой чудовищный скандал может разрастись вокруг этого? А если у тебя будет ребенок? Сразу скажут, что он от короля. Это непереносимо!
Генриетта холодно ответила:
— Все эти сплетни — домыслы и выдумка. Король никогда не был для меня никем иным, как братом.
— Я прошу тебя обуздать свои чувства. Вы слишком выставляете напоказ вашу нежность. Вы слишком часто бываете в обществе друг друга!
— Я устала, — сказала Генриетта. — Я не могу больше разговаривать об этом. Я сделаю все, чтобы у тебя не было оснований беспокоиться за меня.
Она ушла в свои покои и попросила фрейлин задернуть полог на кровати.
Итак, они следят за ней и Людовиком! Они чернят их любовь.
Это была правда, что она собиралась стать матерью ребенка Филиппа. О, если бы это был ребенок Людовика.
Теперь она знала, что прошла вершину счастья, и романтическая идиллия будет отныне не такой яркой и захватывающей, как прежде. Она должна была понять, что это не могло продолжаться вечно.
Зарывшись лицом в подушки, Генриетта зарыдала.


Людовик разыскал ее. Они никогда не просили оставить их наедине; чуткая прислуга сама удалялась в такие моменты, но, как теперь они поняли, это истолковывалось как свидетельство их связи.
Он сказал:
— Милая, они говорят о нас. Вокруг нас назревает скандал.
— Знаю, Людовик, — ответила она.
— Моя мать отчитала меня.
— Моя — тоже.
— Но что же нам делать?
— Нам нельзя больше оставаться вдвоем. Тебе необходимо выбрать себе фаворитку и проводить с ней побольше времени. Ко мне тебе следует относиться как к сестре.
— Я не могу сделать этого, Генриетта. С моей любовью к тебе я не способен поступить так.
— Тем не менее это придется сделать.
— Как я проклинаю себя. Мы могли без всяких проблем вступить в брак и быть сейчас королем и королевой… не будь я таким идиотом!
— Не говори о себе так, Людовик. Если бы ты был другим, как бы я смогла полюбить тебя? Для меня ты и вправду — совершенство, не потому, что ты якобы мудрейший из мужчин Франции, не потому, что будто бы ты пишешь стихи лучше, чем Мольер и Расин, но потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя такого, какой ты есть, и не хочу, чтобы хоть одна черта твоего характера изменилась.
Он страстно поцеловал ее. Отныне у них не будет возможности для свободного проявления чувств. Они оба были в страшной тревоге из-за того, куда их может завести ситуация, в которой они оказались. Они оба были воспитанниками французского двора и осознание королевского долга и подчиненность этикету была их второй натурой, так что они шагу не могли ступить, не подумав об ответственности перед своим происхождением.
Он понял ход ее мыслей и сказал:
— Что делать, Генриетта? Что нам делать, любовь моя?
Он всегда обращался к ней за подтверждением своих мыслей.
— Есть только одна вещь, которую нам остается сделать, — сказала она. — Мы должны каждого заставить поверить, что чувство, которое мы питаем друг к другу, чисто… как и мы сами. Нам надлежит редко видеться, и никогда — в отсутствии свидетелей.
— Я не соглашусь на это!
— Ты будешь навещать меня, Людовик, но при этом тебе следует создавать впечатление, что ты интересуешься не мной, а кем-то другим.
— Кто же в это поверит?
— У меня есть несколько хорошеньких фрейлин.
Он засмеялся и, взяв ее руку, почтительно поцеловал.
— Генриетта, — требовательно сказал он, — почему мы должны быть осторожными? Что нам та ситуация, в которую нас хотят поставить? Была ли на свете любовь, равная нашей? Почему мы должны отречься от того, что так важно для нас? Почему мы не можем следовать нашему влечению? Это жизнь обманула нас, в конце концов!
— Нет, Людовик, — грустно ответила Генриетта. — Мы сами себя обманули.
— Это моя вина.
Она мягко провела ладонью по его лицу, словно запоминая каждую его черточку.
— Я не позволю тебе бранить себя. Вина лежит на мне. Я, была слишком горда. Я слишком близко к сердцу принимала свою бедность. Я таилась. Я была ловка и неловка.
— А я оказался слеп.
— Нет, не правда, Людовик. Я появлялась в твоем обществе, но при этом оставалась как бы во сне. Я оставалась всего лишь ребенком, робким, но гордым ребенком. Я не была той личностью, какой стала теперь. Ты — тоже не был. Мы оба очень сильно изменились.
— Мы выросли, дорогая. Детство осталось за спиной, но почему же теперь мы не можем быть счастливы вместе?
— Я пытаюсь придумать способ, чтобы мы могли продлить наше счастье. Сегодня вечером на балу мы будем представлять балет сезона. Все прекраснейшие женщины двора будут присутствовать на нем или исполнять роли в балете. Ты должен заинтересоваться одной из них. Там будет Фрэнсис Стюарт, одна из самых очаровательных девушек, которых я когда-либо видела.
— Мне она не покажется таковой. Я ее просто не увижу.
— Милый Людовик, ты должен увидеть… ее, или кого-нибудь другого. Например, Марианну, младшую из сестер Манчини. Она просто очаровательна.
— Она мне не понравится. Рядом с ней я буду все время вспоминать, как же был глуп, увиваясь за ее сестрой.
— Разве? Маленькая, тихая девчушка шестнадцати лет, робкая, и временами просто хорошенькая. Она придет в восторг, если ты ей улыбнешься. Она будет нести шлейф за твоей богиней Дианой.
— Кроме Дианы я никого не хочу видеть.
— И все же, одари взглядом маленькую Луизу де Ла Вальер. Девушка будет вне себя от радости, что ты уделил ей внимание, а другие сразу же скажут, что мадам больше не привлекает внимания короля.
Людовик поднялся, и она прильнула к нему. Ей было понятно, что в будущем станет так мало подобных мгновений.
— Дорогой Людовик, — сказала она, — не ревнуй, если заметишь мое повышенное внимание к друзьям Филиппа. Граф де Гиш будет играть для меня ту же роль, что и Луиза для тебя. Для ревности тем более нет оснований, что друзья Филиппа исключительно женоненавистники.
— Значит… нам нужно маскировать свою любовь, и о других заботиться больше, чем о себе.
— Это единственный выход, Людовик. Мы должны и дальше верить друг другу — идет ли речь о де Гише, или о де Ла Вальер.


Это был самый блестящий из праздников и для балета не хватило места в стенах дворца. Действие разворачивалось на лужайке возле озера и освещалось светом факелов, развешенных на аллеях деревьев.
Королева Анна и Генриетта-Мария сидели на помосте, окруженные придворными, не принимавшими участия в балете.
Первыми вышли прекрасные нимфы: они разбрасывали на траву розы, при этом пели и танцевали, восхваляя Диану-охотницу. Затем раздвинулся занавес и вздох восхищения вырвался у зрителей — они увидели Генриетту. Задрапированная в тончайшую ткань, с волосами, ниспадающими на плечи, с серебряным месяцем надо лбом, она держала в руках лук и колчан.
Возле богини находилась ее свита — красавицы в зеленых одеяниях, среди которых были две, упомянутые Генриеттой: Фрэнсис Стюарт, необыкновенно красивая, несмотря на свою молодость, и менее броская девушка с каштановыми волосами — Луиза де Ла Вальер.
Появились времена года, чтобы отдать дань Диане, и последним из них вышел одетый в зеленый с золотом костюм Весны, весь сверкающий алмазами король. Встав на колени перед Генриеттой и подняв глаза к ее лицу, король запел с такой страстью и силой, восхваляя свое время года, что теперь и непосвященным стало ясно, что на роль Весны не годился никто другой.
Людовик не слушал стихов, которые читались после него; он смотрел на молоденькую девушку, стоявшую рядом с опущенными глазами, которые она не осмеливалась поднять на монарха.
Луиза де Ла Вальер и без того славилась робостью, а теперь она и вовсе была в смятении из страха забыть свои слова. Но вот пришла ее очередь присоединиться к хору служанок Дианы, она бегло взглянула на короля, король — на нее. Девушка густо покраснела, и волна нежности охватила Людовика. Бедное дитя! Она смущена оттого, что вынуждена участвовать в балете вместе с ним, подумал он, и при этом ощущает себя глупой и неуклюжей в сравнении с другими.
Он улыбнулся и увидел, что она еле сдерживается от того, чтобы не упасть перед ним на колени. Он весело приподнял брови, и губы его как бы говорили: «Я не король, я всего лишь Весна!» Со стороны их немой разговор воспринимался как часть балета. Ла Вальер улыбнулась, задрожав от восхищения, и Людовик, привычный к проявлениям восхищения в свой адрес, почувствовал себя очень довольным.


Дамы и придворные гуляли по садам Фонтенбло. Генриетта сменила одежды Дианы на пурпурное с серебром платье. Вплоть до этого дня король во время таких прогулок всегда был подле нее, а теперь ей с чувством досады и сожаления приходилось наблюдать, как он расхаживает с группой приближенных, в которой находилась сейчас и Ла Вальер. Все шло по плану, но как же ей хотелось, чтобы он отменил все ее планы! Она воображала, как он подходит и говорит: «Мне глубоко безразличны все эти слухи и сплетни, я хочу быть с тобой, и я буду с тобой!»
Ее на этот раз сопровождал граф Арман де Гиш.
— Мадам, — говорил он горячо, — позвольте поздравить вас с блистательным исполнением роли!
— Вы очень добры, месье граф.
— Это вы добры, мадам, позволяя мне разговаривать с вами.
— Пойдемте прогуляемся, месье, мы же не на официальном приеме. Берите пример с короля, посмотрите, как запросто он общается с гостями праздника.
— До сих пор было так трудно поговорить с мадам, — сказал де Гиш. — Обычно всегда рядом с вами король. У меня нет слов, как я рад представившейся мне возможности.
— Роль, сыгранная вами в балете, была просто отменной, месье. Вы имели большой успех.
— Я очень ценю вашу похвалу.
— О, да, у вас меланхолическое настроение. Вы случайно не поссорились с месье?
— Нет, мадам.
— Тогда в чем же дело?
— В чем дело, мадам? Я — жертва безнадежной страсти. Я люблю самую прекрасную даму двора, но мне нечего даже рассчитывать, чтобы она ответила мне взаимностью.
— Я вам очень сочувствую. Не знала, однако, что вы интересуетесь женщинами.
— Я действительно ими не интересовался, пока не увидел ее.
— Почему же она не обращает на вас никакого внимания? Давно вы ухаживаете за ней?
— Вижу я ее часто, но крайне редко представляется возможность проявить свои чувства. Она так далека от меня! Изящная, стройная, она совершенно не похожа на однообразно пухлых красавиц двора.
Генриетта улыбнулась.
— Что же, если вы сами не в силах покорить сердце этой женщины, пусть вам улыбнется судьба. А теперь, месье граф, не согласитесь ли проводить меня к королю, чтобы услышать его мнение о состоявшемся представлении?
Больше не могу быть вдали от него, подумала она. Он изобразил свой интерес к Ла Вальер, я — к де Гишу. На сегодня наши обязанности можно считать исчерпанными.
Она заметила, как осветилось лицо Людовика в момент ее приближения, и в это мгновение Фонтенбло показалось Генриетте самым счастливым местом на земле.
Филипп оглядел приятеля с ног до головы и потребовал объяснений.
— Ты флиртовал с мадам! Что это значит?
— Ты ошибся.
— Мои глаза до сих пор не подводили меня. Я видел, как ты увивался вокруг нее, рассыпался в комплиментах, как юнец, впервые соблазняющий женщину.
— Неужели месье полагает, что мадам обратила хоть какое-то внимание на меня?
— Кажется, да.
— Но это только потому, что…
— Почему она улыбалась тебе, не имеет значения, вопрос в другом: почему ты улыбался ей?
— Она очаровательная женщина.
— Арман!
— Зачем же я буду отрицать очевидное? — сказал граф. — Разумеется, я влюблен в мадам, и влюбился до того, как кто-то другой заметил, как она хороша. Я всегда и везде наблюдал за ней, как никто другой понимал ее… зная о ней больше, чем кто-либо другой.
— И ты смеешь стоять тут и признаваться в любви к моей жене, ты… мой друг?!
— Месье… Филипп… Я виноват. Я любил тебя. Я полюбил тебя, когда мы были еще мальчиками. А то, что происходит со мной сейчас, это другое. Это то, чего между нами быть не может, и ты как ее муж должен понять меня.
— И что же это не может произойти между нами?
— Тебе ли объяснять, как она очаровательна. Я чувствую, это я, пусть косвенно, помог ей стать такой, как она есть сейчас. Я способствовал тому, что она поборола эту робость, неловкость, хотя для меня и они были пленительны.
— Арман! Я не разрешаю тебе говорить мне о ней в таком тоне. Не воображай, будто моя привязанность к тебе безгранична и ты единственный на земле. Много таких, кто в любой момент готовы занять твое место и кто способен оценить мою привязанность. Ты рискуешь лишиться внимания с моей стороны. И если ты не шутя думаешь крутить роман с Генриеттой, ступай прочь! Не воображай, что сможешь разжигать во мне ревность, отдавая предпочтение жене!
Де Гиш в отчаянии протянул руку.
— Нет, я вижу, что положение мое безвыходное. Лучше мне покинуть двор, уехать в провинцию. Я не могу больше оставаться здесь.
— Коли так — отправляйся! — закричал Филипп. — У меня найдутся друзья, которые займут твое место.
Таким образом, Арман покинул Париж, а двор шептался о том, что уехал он потому, что месье обнаружил его любовь к мадам.


Людовик успешно играл свою роль. Он всюду отыскивал маленькую Ла Вальер. Благоговейный страх этого маленького робкого создания перед знаками внимания со стороны короля располагал его к благодушию. Бедняжка ничего не понимала, и когда фрейлины говорили ей, что король влюблен в нее, в ответ звучало:
— Это невозможно! Как может король влюбиться в меня, когда при дворе столько красавиц, буквально ловящих его взгляды?
Но Людовик продолжал преследовать ее. Он скакал рядом с нею, когда двор выезжал на конные прогулки, был необычайно внимателен к ней во время танцев, обязывал присутствовать ее на всех частных вечеринках в Фонтенбло, где то и дело говорил:
— Мадемуазель де Ла Вальер, пойдемте посмотрим, как играют в пикет.
Иногда он играл и сам, и когда все присутствовавшие аплодировали — по делу или нет — Ла Вальер прижимала руки к груди и ее большие карие глаза становились еще больше от восхищения.
Бедное дитя, думал Людовик. Сколько с ней возни! Ах, Генриетта, если бы мы были вместе! Если бы ты могла быть со мной теперь!
Королева Мария-Тереза вот-вот должна была разрешиться от бремени. Она много времени проводила в постели, играла в карты и по-прежнему обожала хорошо покушать, утверждая, что делает это исключительно ради здоровья будущего ребенка.
Людовик навещал ее как можно реже, не вынося на сторону того обстоятельства, что она невероятно наскучила ему.
Его мать была довольна, что он больше не проводит все свободное время в обществе Генриетты;
Анна появлялась в обществе значительно реже, чем раньше, и оставила государственные дела Людовику и его министрам. Как и невестка, она тратила время на еду и карты, хотя в то же время любила и театр. В обязанности ее приближенных входило собирать для нее последние сплетни и сообщать их каждый вечер перед сном.
Был вечер. Людовик прогуливался по садам Версаля в обществе нескольких придворных кавалеров и их дам. С ними была и Ла Вальер. Все они вели ничего не значащие разговоры; будь здесь Генриетта, она непременно завела бы разговор о литературе и музыке, но она здесь не присутствовала, а потому шутки были тривиальны и плоски, и самая скучная реплика короля приветствовалась дружным и натянутым смехом. Ему снова страстно захотелось, чтобы Генриетта находилась рядом и избавила его от общества этих пустозвонов-льстецов.
Он взглянул в лицо Ла Вальер. Ему стало известно, что она искренне влюбилась в него, и короля тронуло простодушие девушки, не умевшей даже скрывать своего увлечения; она походила на юную лань, зачарованную приближением охотника.
Людовик осознал, что оставался преданным Генриетте с того мгновения, когда обнаружил, что любит ее, и все это время обходился без любовниц, несмотря на то что после посвящения в таинства сладкого греха ощущал в них непреходящую потребность. Сексуальные влечения томили его как жажда — путника, заблудившегося в пустыне, или голод — человека, выдержавшего длительный пост. И сейчас, когда он стоял посреди благоухающего сада рядом с де Ла Вальер, желание захлестнуло его.
Он еще раз посмотрел на девушку и ощутил к ней острую жалость. Бедняжка! Он впервые испытал такую же жалость, как некогда испытывал к Генриетте, и решил, что она заменит ему Генриетту — не ту, которая сейчас, не блистательную и всепобеждающую мадам, а робкую принцессу из Англии, с которой он однажды отказался танцевать. Он не слышал, как их обступила тишина; застывшими глазами он продолжал смотреть на Ла Вальер.
Потом он заговорил обычным, как ему казалось, тоном, но окружающие, приученные предвидеть повороты его настроения, немедленно уловили, что король взволнован до глубины души.
— Мадемуазель де Ла Вальер, вы видели новую беседку, которую я выстроил рядом с декоративным гротом?
Ла Вальер оробела, как обычно в тех случаях, когда к ней обращался король.
— Н-нет, сир!.. Ой, да, кажется да, сир!
— Тогда пойдемте, чтобы вы убедились в этом наверняка.
К тому мгновению, когда они достигли грота, их спутники разбрелись кто куда, и король с Ла Вальер остались одни. Они вошли внутрь беседки и сели на золоченые стулья с бархатной обивкой, украшенной золотыми лилиями.
— Теперь вам ее видно? — спросил он, притягивая ее за руки и целуя.
Ла Вальер затрепетала. Испуганная лань страстно томящаяся лань… подумал Людовик. Конечно же, я люблю Генриетту, но она жена моего брата, а эта маленькая робкая Ла Вальер так хочет быть любимой!..


Арман де Гиш вскоре вернулся ко двору, почувствовав, что желание видеть Генриетту слишком сильно, чтобы он мог находиться в отдалении от нее. Он попросил прощения у Филиппа, тот милостиво извинил его, и они снова стали близкими друзьями, а он вновь получил возможность видеть Генриетту.
Генриетта, улучив момент во время танца, сказала королю:
— Итак, мы произвели желанный эффект. Теперь говорят исключительно о тебе и малышке Ла Вальер.
— Вот как? — поднял брови Людовик.
— А мое имя постоянно упоминается в связке с именем де Гиша.
— Что меня вовсе не радует, — сказал Людовик.
— Как меня не радуют разговоры о твоей любви к Ла Вальер.
— Не верь, если будут говорить, что я кого-то люблю, что я способен на подобное чувство, после того, как полюбил тебя!
— Хотелось бы верить, Людовик. Надеюсь, ты любишь меня по крайней мере так же, как я тебя.
— Моя любовь к тебе вечна, — торжественно произнес король, избегая при этом встретиться с ней взглядом.
Ему хотелось сейчас уйти от соблазна, связанного с существованием Ла Вальер, хотелось забыть ее маленькие трепещущие ручки, крики протеста и удовольствия. Это не должно повториться, строго сказал он себе. Он не желал, чтобы это повторялось во второй и третий раз, но так трудно было отказаться от этого! Она была сама готовность, такая робкая, такая соблазнительная! Было бы просто бесчеловечно после случившегося пренебречь ею. И вообще, речь шла не о любви к малышке, уверял он себя, а всего лишь о жалости… об уважительном отношении к ней.
Генриетта снова заговорила:
— На днях Арман де Гиш пробрался ко мне в покои, переодевшись гадальщиком. Он ведет себя вызывающе-безрассудно, и я запретила ему подходить ко мне при любых обстоятельствах. Мне кажется, того, что было, хватит с избытком, и я не хочу новых скандалов. И вот моя фрейлина Монталэ приходит ко мне и объявляет, что пришел гадальщик с важным известием для меня. Я разрешила его привести и с первого же взгляда определила, кто это, едва он поднял на меня свои печальные глаза. Я сразу же прогнала его. Спасибо, никто из фрейлин не распознал, что это был де Гиш.
— Какой наглец! — воскликнул король.
— Не будь к нему слишком суров, Людовик. Мы сами втянули его в эту игру, вспомни.
Людовик, чувствующий вину из-за происшествия с Ла Вальер, понял, что его гнев против де Гиша выглядит несколько преувеличенно. Но Генриетта лишь нежно улыбнулась: ей было приятно получить подтверждение того, что Людовик любит ее так пылко.


На улицах распевали песенки об амурных похождениях при дворе. Сердечный дружок месье влюблен в мадам, король позабыл про жену и увлекся фрейлиной мадам.
Мадемуазель Монталэ, страстная интриганка, посвященная в дела госпожи гораздо глубже, чем та подозревала, шепнула ей однажды:
— Ла Вальер последнее время очень рассеянна… А все, говорят, из-за ухаживаний короля. Как все набожные девушки, она мучается, утратив невинность, и пытается сама себя убедить, что лучше нарушить законы церкви и отдаться королю в беседке, чем пойти против воли своего царственного владыки.
— Сплетни, больше ничего, — отмахнулась Генриетта.
— Боюсь, что не совсем, — покачала головой Монталэ. — Я случайно услышала, о чем молится Ла Вальер. Она сначала молилась, чтобы Бог дал ей решимости устоять в следующий раз, а потом, не переводя дыхания, молилась, чтобы этот следующий раз настал поскорее… Вот уж кого не терплю, так это набожных шлюх.
— Ла Вальер?.. Ни за что не поверю!
— Мадам, но это правда. Весь двор только об этом и говорит, просто от вас скрывают происшедшее, зная вашу дружбу с его величеством.
Генриетта отослала сплетницу. Возможно ли это? Малышка Ла Вальер!.. Менее чем кто-либо претендовавшая на короля!.. И вот ее почти невероятная застенчивость тронула сердце короля! Ей ли, Генриетте, не понять, в чем движущие мотивы поступка короля.
И тем не менее она все еще не могла поверить в случившееся.
Все же она решилась послать за Ла Вальер, и когда девушка, трепеща, предстала перед ней, сказала:
— Мадемуазель де Ла Вальер, до меня дошли слухи о вас. Мне не хотелось бы верить, что это может быть правдой. Вы — моя фрейлина, на мне лежит ответственность за ваше поведение, и я не хотела бы думать, что вы способны вести себя безнравственно.
Еще до того, как девушка набралась сил заговорить, Генриетте все стало ясно. Сначала ее охватил безудержный гнев — на Людовика, на эту девчонку, на себя, что оказалась такой дурой, сама приведя девушку к нему, на судьбу, столь жестокую к ней.
Она стояла, лихорадочно дрожа, лицо пылало от гнева, пальцы судорожно переплелись, и не имела сил даже взглянуть на девушку.
Ла Вальер бросилась перед ней на колени и зарыдала.
— Мадам, — всхлипывая, оправдывалась она, — я не хотела этого. Я и думать не могла, что его величество когда-либо обратит на меня внимание. Я знаю, что поступила плохо. Но его величество так настаивал и… я не смогла отказать.
— Вы не смогли отказать? — закричала Генриетта, отталкивая ее от себя. — Ложь! Вы… вы соблазнили его своей невинностью! Вы прикинулись робкой, скромной… порядочной!
— Его величество такой… такой красивый! — со стоном сказала Ла Вальер. — Мадам, я очень старалась, но не смогла устоять перед ним. Никто не в силах устоять перед ним, если он хотя бы однажды обратит на тебя внимание. Даже вы… Вы сами не смогли бы устоять перед ним, окажись вы на моем месте!..
Генриетта взорвалась от ярости:
— Замолчите, негодяйка! Лживая, безнравственная лицемерка! Замолчите!..
— Мадам, умоляю вас!.. Если вы обратитесь к королю… если попросите его рассказать, как все это случилось…
Генриетта засмеялась.
— Я?.. Говорить с королем о вас?.. Вы ничего не значите для его величества! Вы одна из множества… таких…
Генриетта попыталась представить Людовика вместе с этой девицей, Людовика, домогающегося у сопротивляющейся жертвы… и поскорее прогнала это видение. «О, Господи! — думала она, — я не перенесу этого! Я способна убить эту тихоню, имеющую теперь то, к чему она так стремилась! Ненавижу! Ненавижу ее! Ненавижу Людовика за то, что он предал меня. Ненавижу себя за глупость! Какой же дурой я была! Я своими руками отдала его ей!»
Но она должна сохранить внешнее спокойствие. Всю жизнь она училась не показывать окружающим свои страдания. Она не должна стать посмешищем для двора.
— Встаньте, мадемуазель де Ла Вальер, — холодно сказала она. — Идите к себе и приготовьтесь к отъезду. Я не позволю вам хотя бы еще ночь оставаться под крышей моего дома. Неужели вы решили, что я позволю вам оставаться здесь и развращать других? Вам… с вашим притворным смирением! Приготовьтесь, чтобы уехать немедленно.
Ла Вальер подняла на Генриетту глаза, полные слез.
— Мадам, куда же я пойду? Мне некуда пойти. Пожалуйста, мадам, позвольте мне остаться здесь, пока я не смогу увидеть короля. Пожалуйста, спросите сами у его величества. Он скажет, как сильно он настаивал…
Генриетта отвернулась; она боялась, что девушка заметит выражение непереносимой муки на ее лице.
— Вам сказано: уезжайте немедленно! — сказала она. — Я не желаю больше видеть вас.
Ла Вальер поднялась, сделала реверанс и торопливо вышла из комнаты. Едва она удалилась, Генриетта бросилась на подушки. Она не плакала, слез не было. Только что она обошлась жестоко с Ла Вальер, но ею руководила ревность обманутой женщины. Она ненавидела себя и весь свет. Она понимала, что Людовик все равно бы не смог сохранить верность, он не создан для такой возвышенной любви. Он молод и полон сил, ему жизненно необходимо физическое удовлетворение. Несправедливо во всем винить Ла Вальер. Но как ей, обманутой возлюбленной короля, переносить каждодневное лицезрение соперницы?
— Я хочу умереть, — шептала она. — Жизнь ничего не значит для меня.
Ее беспокойные пальцы ощупывали вышитые золотом лилии на бархате подушки, но она этого не замечала, она видела только одно: Людовик и Ла Вальер, сомкнувшиеся в любовном объятии.
Монталэ принесла очередные новости.
— Король в отчаянии, мадам. Он услышал о бегстве Ла Вальер и лично отправился на поиски ее. Кто бы мог подумать, что его величество проявит столько участия к нашей бедной малышке Ла Вальер!
— Итак, — сказала Генриетта, — он отправился на ее поиски!
— Он во что бы то ни стало хочет найти ее, — сказала Монталэ, — и настоял, чтобы все его друзья подключились к поискам. Тому, кто укажет место, где прячется возлюбленная короля, его величество обещал вознаграждение.
— Его величеству известно, что она покинула дом по моему приказу?
— Разумеется, — сказала Монталэ без тени сомнения на лице.
— Тогда это и в самом деле странно.
— Кое-кто полагает, что вам стоило бы сказать королю, где находится беглянка, ведь вы как ее бывшая хозяйка должны иметь об этом представление.
— Очевидно, он забыл спросить меня об этом при последней встрече.
— Очевидно, мадам, — сказала Монталэ. Они все знают, поняла Генриетта. Они все знают о моей любви к королю. И они теперь знают, что он пренебрег мной ради какой-то фрейлины.
У Тюильри остановилась коляска. От нее отделился человек в длинном плаще с капюшоном, он вел за руку съежившуюся девушку. Человек потребовал аудиенции у мадам. Кто-то из лакеев возмутился, что случайный прохожий смеет нарушать покой Тюильри в такой час, да еще требует встречи с герцогиней Орлеанской.
Но тут капюшон был сброшен, и лакеи повалились на колени. К мадам тотчас послали, чтобы передать: к ней идет король. Когда Генриетта вошла в гостиную, там уже был Людовик, а в сгорбившемся жалком создании рядом с ним она узнала Ла Вальер.
Людовик, отставив церемонии, остановил Генриетту, когда та собралась встать на колено. Взяв ее руку, он проникновенно посмотрел в глаза хозяйки.
— Я отыскал нашу малышку мадемуазель де Ла Вальер, — сказал он. — Она пряталась в одном из монастырей неподалеку от Сен-Клу. Бедное дитя! Она была просто убита. Я знаю, вы мне поможете, Генриетта.
— Я?.. Я помогу вам, ваше величество.
— Прошу вас взять ее обратно в услужение. Я хочу, чтобы дело обстояло так, будто никакого побега не было и в помине.
Он повернулся к Ла Вальер, и у Генриетты заныло сердце при виде той нежности, которой осветилось его лицо. Людовик был предельно искренен. Он не способен на обман. Он не мог скрыть своей влюбленности в эту девушку.
«Это невыносимо, — подумала Генриетта. — Неужели он не понимает? Неужели он и в самом деле такой ограниченный, каким иногда кажется?»
— Ваше величество, — сказала она, пытаясь сохранить сдержанность и говорить спокойно. — Я не могу взять эту девушку назад. Она призналась, что замешана в любовной интриге с высокопоставленной особой двора.
— Это не ее вина, — сказал Людовик.
— Ваше величество, я не поверю, что она стала жертвой изнасилования.
Лицо Людовика исказилось болью. Он любил Генриетту, она для него не просто женщина, а само совершенство. Если бы она стала его женой, он не желал бы ничего большего в жизни. Но она — жена брата, и между ними не может быть любви того рода, которая так остро необходима ему. Их глаза встретились.
— Пойми меня, Генриетта. Я люблю тебя. Наши отношения совершенно особого порядка, их ни с чем нельзя сравнить. Ты — моя любовь. А все мои дела с этой девочкой — это ничто… Это произошло сегодня, и забудется завтра. Но я привязан к ней. Она такая маленькая и беспомощная. Я соблазнил ее, и я не могу бросить ее на произвол судьбы.
Бедный Людовик! Он так искренен, он так полон желания поступать правильно. «Помоги мне, Генриетта! — молят его глаза. — Прошу тебя, покажи, как велика твоя любовь, приди на помощь в этот нелегкий для меня момент. Все равно наша любовь выше всех этих мелких дрязг!»
«Как я люблю его! — думала Генриетта. — Я люблю его за искренность. Он еще не повзрослел. Наш великий король-солнце — еще дитя».
— Людовик, — прошептала она растерянно. — Людовик…
Он положил руки ей на плечи и мягко поцеловал в щеку. Затем повернулся, и, притянув к себе Ла Вальер, обвил ее рукой.
— Не бойся, моя крошка, — сказал он. — Ты ведь больше не убежишь? Неужели ты рассчитывала спрятаться от своего короля?
Даже теперь, когда он просто смотрел на нее, его желание было очевидно.
Что она может дать ему, чего не могу я? — спрашивала саму себя Генриетта. Ответ был предельно ясен: все, что так необходимо мужчине его темперамента.
— Мадам — достойнейшая и замечательнейшая дама в мире, — говорил Людовик. — Вручаю тебя ее заботам. Она будет любить тебя и заботиться… Ради меня.
— Мое единственное желание — служить вам, ваше величество, — сказала Генриетта.
И она подумала: «Я способна сделать для него даже это! Боже, как же сильно я его люблю!»
Она почти не спала, стала мало есть, ею овладела глубокая апатия.
Мать, навестив ее, пришла в ужас от вида дочери.
— Что случилось, — без обиняков спросила она. — Ты выглядишь бесконечно уставшей, и даже похудела еще больше. И что это за новость: говорят, ты отказываешься от еды? Не надо этого делать, дитя мое. Я вижу, ты нуждаешься в моем присмотре.
Генриетта-Мария встревожилась не на шутку. Она еще не забыла, как буквально разом потеряла сразу троих своих детей.
— Ты так сильно кашляешь? — поразилась она. — Давно ли это?
Генриетта слабо мотнула головой, пытаясь сдержаться, но вид рассерженной матери, скоропалительные упреки, ее раздраженное топанье ногами, острое поблескивание глаз лишили ее остатков самообладания, и она, не пролившая и слезинки в течение этих недель мучений ревности, зарыдала в голос.
И тут же ощутила себя в заботливых материнских объятиях.
Из всех детей Генриетта-Мария больше всего любила младшую дочь. Генриетта стала самой дорогой с тех пор, как была привезена из Англии во Францию и стала католичкой.
— Боже, мама, мама!.. Как бы мне хотелось уехать вместе с тобой и чтобы жить рядом с тобой, как это было раньше. Ты помнишь, как мы зимовали в Лувре, и я лежала в постели, потому что вставать было слишком холодно? О, мама, как бы я хотела вновь стать маленькой девочкой!
— Дорогая моя, хорошая моя, — успокаивала ее королева. — Ты переедешь к маме. Мы будем вместе, и эти руки вновь, как когда-то, будут ухаживать за тобой, и королева, твоя мать, будет прислуживать тебе. Слишком уж много было веселья… слишком много балов, да еще в твоем положении. Но мама все равно будет ухаживать за тобой, моя дорогая. Ты будешь с мамой, и больше ни с кем. Ни с Филиппом, ни с кем другим… Да, моя дорогая?..
— Да, мама, ни с кем, кроме тебя!..
Генриетта-Мария послала за паланкином и перевезла дочь из Сэн-Клу в Тюильри, чтобы ухаживать за ней.
В течение этих недель у Генриетты не было желания видеть кого-либо, кроме матери. Еще она часто думала о Чарлзе. Вторая ее любовь, точнее, первая! Она призывала брата к себе.
Чарлз!.. И Людовик!.. Какие они разные, эти двое мужчин, которых она любила больше остальных. Чарлз — такой зрелый и мудрый, и Людовик — совсем еще мальчишка; Чарлз — безобразный, как Пан, и Людовик — самый красивый мужчина христианской части мира; Чарлз — умный и даже коварный, и Людовик — воплощение наивности. При всем своем величии, мужчина с разумом мальчишки, духовно и морально недозревший ни до своего возраста, ни до своего положения.
Только одно могло бы сделать меня счастливой сейчас, размышляла она. Поездка в Англию. Общение с Чарлзом.
За время болезни он прислал ей несколько писем. Для нее эти исписанные листочки стали бальзамом на ее раны; он единственный смог заставить ее в эти дни рассмеяться.
Он писал:
«Не страдаешь ли ты от болезни проповедей, как мы здесь? Это что-то! Какая набожность окружает нас! Дорогая Минетта, надеюсь, ты, как и все сохранившиеся представители нашего славного семейства, вовсю дрыхнешь в те часы, когда полагается слушать в благоговейной тишине божественные наставления. Но на днях мне пришлось пожалеть о своей привычке. Саут — наш проповедник, прямой малый, из тех, что рубят правду-матку прямо в глаза — ив самом деле имел все основания порицать Лодердейла во время субботней проповеди. Лодердейл если захрапит, то и мертвого разбудит, неудивительно, что Саут прервался в середине проповеди и приказал растормошить его.
— Сударь мой! — загремел он на весь зал, — вы храпите так громко, что можете разбудить короля».
«Боже, как я хочу быть с ним, — думала Генриетта, — как хочу вновь услышать его голос».
Она родила до срока, и родила дочь. Как и Филипп, она мечтала о сыне. Мария-Тереза родила дофина — наследника Франции, и Филипп черной завистью завидовал брату, ибо Людовик имел сына и наследника, а у него была всего лишь дочь.
А вдруг, подумала Генриетта, моя маленькая дочь в один прекрасный день выйдет замуж за сына Людовика? И тогда, возможно, я обрету покой, и эти годы мучений и переживаний покажутся мне смешными и навсегда отойдут в прошлое?
А пока она находила утешение в мыслях о Чарлзе. Она мечтала оказаться рядом с ним, услышать его веселый смех, ловить его остроумные замечания, наслаждаться его внешним цинизмом, под которым скрыта нежнейшая в мире душа.
***

Через несколько недель после рождения ребенка Монталэ передала Генриетте, что де Гиш умоляет о свидании с ней. Его отец, маршал де Грамон, выхлопотал для него командировку в действующую часть, и он вот-вот должен покинуть двор.
Генриетта, ценившая в красивом молодом человеке его образованность и тонкий ум, выразила сожаление по случаю его отбытия и согласилась принять его.
Он вошел, упал перед ней на колени и поцеловал руку.
По его словам, он был в отчаянии, прослышав про ее болезнь. Он очень огорчен тем, что вынужден покинуть двор, и ему известно, что это дело рук его врагов. Он хотел, чтобы Генриетта знала: где бы он ни оказался, он будет носить в душе память о ее великодушии и любезности и всегда будет любить ее превыше всех остальных.
Для Генриетты такое выражение привязанности и преданности оказалось бальзамом на душу. Она со всех сторон слышала слухи о все возрастающей увлеченности короля Ла Вальер. Говорили даже, что застенчивая фрейлина ждала от короля ребенка. Так что Генриетта не могла без сочувствия слушать объяснения графа.
Он ушел от нее, заверив в вечной преданности; но в доме Генриетты оказались шпионки, и не успела за де Гишем закрыться дверь, как к ней пришел Филипп с разговором о том, что поступок Генриетты вызвал раздражение ее свекрови, королевы Анны.
— До ее ушей дошло, что ты принимала в своих покоях молодого человека.
— Молодого человека?
— Кто-то увидел де Гиша, выходящего по задней лестнице.
— Это смешно, Филипп. Де Гиш — твой друг.
— И кажется, больше чем просто друг.
— Отнюдь. Он видит во мне всего лишь жену любимого друга.
— Так это не правда, что ты и де Гиш — любовники?
— Разумеется, нет! Будь я женой кого угодно, а не тебя, он бы оставил меня без внимания.
— Он так сказал?
— Я так предположила, — сказала Генриетта.
Филипп улыбнулся.
— Бедный де Гиш! Быть удаленным от двора! Он в отчаянии. Ничего, скоро он вернется, а это станет хорошим уроком для него. Генриетта, ты просто искусительница. Мне начинает казаться, что наш брак — подарок судьбы. Это так славно — быть отцом. Хотя… я бы хотел иметь сына.
— Тебе непереносимо, что у Людовика есть что-то, чего нет у тебя, Филипп?
— Людовика? — переспросил он. — Королева — заурядное создание. Он ненавидит ее. А Ла Вальер… она тоже некрасива. Может быть, он клюнул на нее потому, что хотел бы другую, но не рискует предложить ей сделаться его любовницей. У него сын… но кто знает, со дня на день ребенок может… У меня будет сын. Моя жена — самая обольстительная женщина двора. Почему бы мне не иметь еще и сына, а, Генриетта?
Он улыбнулся, и она отпрянула от него. «О, Чарлз, — мелькнуло у нее в голове, — брат мой, если бы я могла быть рядом с тобой в Уайтхолле».




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Принц-странник - Холт Виктория


Комментарии к роману "Принц-странник - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100