Читать онлайн Принц-странник, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.88 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Принц-странник - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Принц-странник - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Принц-странник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 7

Прошло почти два года со дня смерти Кромвеля, но англичане все еще не призвали Карла Стюарта на его законный трон; титул лорда-протектора достался сыну Кромвеля Ричарду. Тем не менее событие это все еще не давало покоя королю и его двору, расположившемуся в Брюсселе, куда и прибыла Энн с детьми.
Узнав о смерти Люси, Чарлз помолчал несколько минут, потом радостно обнял Джимми, а поскольку маленькая Мэри, с таким выжиданием глядевшая на короля, стояла рядом, ему ничего не оставалось как обнять и ее тоже.
Чарлз положил руку на плечо Энн Хилл.
— Ты хорошая женщина, Энн. Люси повезло с тобою… Больше, чем с кем-либо другим. Не бойся, мы сделаем все возможное, чтобы устроить тебя.
Энн упала на колени и поцеловала его руку. Она не смогла удержать слез, и он отвернулся, потому что плач женщин расстраивал его. Затем он послал за лордом Крофтсом — человеком, которым он восхищался, и сказал ему:
— Милорд, в этот день вы обретаете сына.
Я приказываю вам взять его в свою семью и обращаться как со своим собственным ребенком. Я передаю вам своего сына, Джеймс. Лорд Крофтс склонил голову.
— Благодарю вас от всего сердца, — сказал король. — Я знаю, что не смог бы вверить Джимми в более надежные руки. Впредь для него будет лучше стать известным, как Джеймс Крофтс.
— Подчиняюсь приказанию вашего величества и сделаю все, что в моих силах, — сказал лорд Крофтс.
Итак, Джимми стал членом семьи лорда Крофтса и теперь должен был получить воспитание, соответствующее джентльмену из аристократического рода.
Очередь была за Мэри.
— Пресвятой Господь, — воскликнул король. — Я не могу отвечать за чужого ребенка. Он послал за Генри Беннетом.
— Ваша дочь прибыла ко двору. Что вы предполагаете сделать в отношении нее? — спросил король требовательно.
— Увы, сир, я не знаю, о чем речь.
— Дружище, — сказал Чарлз. — Это дочь Люси. Вы хорошо знали Люси, не так ли?
— Равно как и вы, ваше величество.
— Я определил своего сына в семью, где он получит воспитание, сообразное своему происхождению. Вам надлежит то же самое сделать в отношении вашей дочери.
— Да, мальчику повезло. Королю ничего не стоит отдать приказ, чтобы другие взяли на себя заботу о его незаконнорожденном ребенке. Но это не так просто сделать скромному рыцарю.
— Не такая это уж и трудная задача для человека, стоящего на ногах так крепко, как вы, Генри.
— Бедная малышка Мэри! Они приехали вместе, и так грустно, что один ребенок растет в надежде на светлое будущее, а другой…
— Что вы имеете в виду, Генри? Они оба незаконнорожденные.
— Но один из них королевской крови, а другая — дочь простого рыцаря. Незаконнорожденный ребенок короля ничем не отличается от детей, рожденных в браке, и это не такая уж плохая судьба — быть побочным ребенком короля. Бедняжка Мэри! А поскольку всем нам известно, что она могла бы быть… вполне могла бы быть…
— Не могла она быть! Я в этом уверен, Генри. И хоть я далеко не импотент, но и не всемогущ. Мои отпрыски растут как все другие дети… и до, и после рождения.
— Многие думают, что она ваше дитя, сир. Можете быть уверены, Джимми похваляется тем, что его отец король.
— Вы предлагаете мне удочерить этого ребенка?
— Сир, вы уже имеете детей и будете еще иметь их. Вне всякого сомнения, одна маленькая девочка в этом списке ничего не изменит.
— Вы наглец. Перекладывать свою ответственность на короля, в то время как это привилегия короля, перекладывать свою ответственность на других. Вы это хотя бы понимаете?
— Все так, сир! — кивнул Генри. — Увы, бедная Мэри. Малышка так надеялась стать дочерью короля. Ваше величество совершенно очаровали ее, как, впрочем, и всех других. Она, в конце концов, тоже женщина.
— Вы определите девочку в хорошую семью, — сказал Чарлз. — Дайте ей шанс, который уже получил Джимми.
— В качестве вашей дочери, ваше величество? Мэри будет благословлять вас всю свою жизнь. Не забывайте, она все-таки сестра Джимми. Все знают, как любите вы делать приятное дамам, а эта маленькая леди будет благодарна вам больше всех на свете.
— Я вас больше не задерживаю, — сказал король, смеясь. — Сначала вы украли у меня любовницу, стоило мне отвернуться, а теперь, не удовлетворившись этим, лестью хотите заставить удочерить вашего ребенка.
Смеясь, он удалился. Малышка Мэри очаровала его, он и вправду хотел бы, чтобы она была его ребенком. Как сказал Генри: что изменит еще один ребенок? Пусть дети будут под хорошим присмотром, хорошо воспитаны, о Люси — бедная Люси! — да пребудет она в мире!
Он полагал, что его шансы вернуть корону улучшились, но, увы, надежды оказались преждевременными.
Он приехал в Голландию, где на гребне открывшихся было перспектив вдовствующая принцесса Голландская благосклонно отнеслась к его обручению с Генриеттой Оранской. Та была очаровательной девушкой, и Чарлзу не составило труда влюбиться в нее. Но роман не состоялся по двум причинам: первое, и самое главное, вдовствующая принцесса решила, что Чарлзу все-таки не светит возвращение на престол и он по-прежнему останется изгнанником, а во-вторых, он оказался вовлеченным в скандал с Беатрис де Кантекруа, на редкость красивой и опытной в любовных делах дамой, ранее состоящей в связи с герцогом Лоррэном.
Чарлз уехал из Голландии в Болонью, откуда планировал отправиться в Уэльс и Корнуолл, чтобы, собрав там войска, бороться за свой трон.
Но его замыслы стали известны врагу и снова, в который уже раз, не дали результатов.
Тогда он решил нанести визит Мазарини и попросить у французов помощи в борьбе за престол, но кардинал уже вел переговоры о мире с испанцами, и Чарлз был встречен крайне холодно.
Итак, через два года после смерти Кромвеля положение его оставалось столь же безнадежно, как и раньше.


Французский двор выехал на юг страны. В глазах Мазарини этот выезд был совершенно необходим. В ряде южных городов произошли мятежи, при подавлении которых подверглись аресту влиятельные люди, некоторые из них были оправданы, другие — отправлены на каторгу.
Мазарини полагал, что привлекательный вид короля, его необыкновенная грация и мягкие манеры вызовут новый взрыв верноподданнических чувств у мятежных французов.
Но это была не единственная причина, по которой кардинал благоволил к идее подобной поездки.
Он всеми силами стремился заключить мир с Испанией, и его опыт подсказывал, что наилучшим скрепляющим материалом для этого мира мог бы стать брак между правящими династиями этих стран.
У Филиппа IV, короля Испании, росла дочь Мария-Тереза, она-то и подходила на роль невесты для Людовика.
Людовик был в курсе планов кардинала и сознавал всю значимость такого брака. Война между Францией и Испанией продолжалась уже два года, и, не заключив прочного мира, нельзя обезопасить себя от новой вспышки военных действий. Брак относился к числу первейших обязанностей короля, и делать этот шаг следовало с величайшей осторожностью, все взвесив и обдумав; и Людовик не мог не осознавать этого.
К тому времени, после удаления Марии Манчини от двора, он обратился к ее старшей сестре Олимпии, жене графа Суассонского. Вскоре он вновь романтически влюбился и давал балы в честь этой дамы, засиживаясь у нее в доме до трех часов утра.
Королева и Мазарини пристально следили за их дружбой.
— Тут нечего бояться, — сказала Анна кардиналу. — Она замужем, и он не подвергает себя риску. Меня скорее беспокоит его романтическая привязанность к незамужним девушкам. Мой Людовик такой благородный, он все еще влюбляется как шестнадцатилетний мальчик.
Кардинал согласно кивал головой, он уже устремлялся мыслями к испанской границе.
Филипп был доволен, поскольку его фаворит граф де Гиш отправлялся вместе с королевской семьей в поездку.
Граф был чрезвычайно симпатичным молодым человеком со смелыми черными глазами и порывистыми движениями. Филипп восхищался им с самых ранних лет и приказал, чтобы граф оставался его неизменным компаньоном. Умный и самоуверенный человек, известный остряк, де Гиш обретал особый вес в глазах Филиппа благодаря тому, что был женат. В свое время молодой граф — а тогда он был и в самом деле слишком молод — вступил в брак с наследницей родовитого семейства де Сюлли, скрепя сердце; и сейчас он по-прежнему не испытывал ни малейшей привязанности к жене, при первой возможности удаляя ее от светской жизни и получая большее удовольствие от роли «милого друга» брата короля.
Он был родом из знатного семейства де Грамонов. Отец его дослужился до маршала и пользовался уважением и благоволением королевской семьи. Молодой граф выделялся рядом привлекательных качеств, в частности, активностью в мероприятиях наподобие балета, которые стали особенно популярны при Людовике, а кроме того, умел безошибочно угодить Филиппу, и Филипп не раз заявлял, что не представляет своей жизни без милого дружка.
Де Гиш быстро обнаружил, что одно из главных желаний Филиппа — слышать от других, что он привлекателен не меньше брата Людовика. Родственная близость с последним оставалась предметом особых мучений Филиппа. Людовик был высок, Филипп, напротив, — маленького роста; Людовик красив мужественной красотой, Филипп же по-девичьи миловиден. У него были красивые темные глаза, длинные ресницы, он отличался грациозностью и изяществом, доходящими до рафинированности, и эти свои черты всячески подчеркивал при помощи косметики и драгоценностей. Филиппу необходимо было все время получать подтверждения в том, что он привлекательнее Людовика, и де Гишу приходилось убеждать его в этом, не допуская, однако, неуважительности по отношению к королю. Задача не из легких, и наедине с принцем де Гиш подчас допускал дерзкие высказывания в адрес короля.
Они въехали в Марсель — этот бурлящий город стал истинным средоточением мятежа — и люди, получив возможность воочию увидеть короля, невольно проникались к нему чувствами, даже те, кто до этого готов был порицать правящий королевский дом. Как можно не рукоплескать и не кричать приветствия этому красавцу Аполлону, гарцующему на коне через толпы встречающих, раскланивающемуся, улыбающемуся, говорящему им, что он их «папа Людовик», их любящий и заботливый король.
Филипп, наблюдая триумф брата, хмурился. Народ не приветствовал его как Людовика, и не восхищался им как королем. Он представлял, что некоторые в толпе хихикают при его появлении, и это было совсем нестерпимо.
Де Гиш понимал, что его царственному другу необходим душевный покой, и размышлял, как лучше его организовать.
После Марселя несколько вечеров подряд они провели в различных замках, расположенных вдоль их пути. Они всегда прогуливались после ужина, и Филипп обнимал де Гиша за плечи.
— Это путешествие организовано вовсе не для того, чтобы успокоить людей лицезрением персоны короля, — говорил Филипп, наливаясь, как обычно в таких случаях, гневом, — а для того, чтобы организовать встречу наших и испанских министров.
— Месье, как всегда, прав, — говорил де Гиш. — Предполагается решить вопрос о женитьбе Людовика.
— Признаться, я буду удивлен, если он полюбит эту Марию-Терезу.
— Я слышал, что она очень маленького роста и далеко не красавица, — сказал де Гиш, обращаясь к Филиппу.
Тот засмеялся.
— Брату это не понравится. Он предпочитает крупных зрелых женщин с пышными формами, матрон, обладающих соответствующим опытом, чтобы приходить ему на помощь.
Де Гиш захохотал вместе с Филиппом, а тот продолжил:
— Людовик — самый невинный из королей, когда-либо занимавших французский престол.
— У него нет той сметки, которой отличается месье, — вставил де Гиш. — Это и делает его невинным.
— Вы мне льстите, драгоценный граф!
— Разве это лесть? Посмотрите, как он преклоняется перед мадам де Суассон! Она любит короля только потому, что тот — король. А месье де Суассон так слеп все по той же причине — потому что его жена — любовница короля. Тем не менее Людовик свято верит, что графа нет в ее апартаментах, когда он навещает ее в счастливые моменты. Людовик такой романтик!
— Возможно, его романтизм улетучится после брака с Марией-Терезой. Она очень худая и некрасивая. Маргарита, Генриетта… Теперь эта Мария-Тереза…
— Генриетта? — спросил де Гиш резко.
— Моя кузина… Принцесса английская.
— Да, она худенькая, — сказал де Гиш медленно, — но она прелесть!
— Прелесть? Но она такая тощая… мешок костей, да и только! И вдобавок такая тихоня!
— Бывают те, кто молчалив по причине отсутствия достойных партнеров для разговора.
— Это Генриетта-то не имеет достойных партнеров?..
— Она незаурядная натура, — сказал де Гиш. — Просто пока прячет себя от посторонних глаз. В конце концов, вашей кузине нет еще и пятнадцати. Погодите немного, месье… погодите и увидите сами.
— Забавно! Вы меня пытаетесь развеселить, милый граф, я правильно вас понимаю?
— Нет, на этот раз я говорю совершенно серьезно. Она еще дитя, но она на редкость умна. Ее выдает одна маленькая деталь: вспышки мысли в ее глазах. Она грустна? Ну, так и жизнь ее грустна! Всю жизнь она растет в изгнании, как цветок в тени. Ах, если бы солнце осветило ее! Если бы она могла дать выход своей природной веселости! Но такой возможности не представляется, и она мучается все это время. Эмигрантка… нищая особа королевской крови, допущенная ко двору, где ее кузина, мадемуазель де Монпансье, на каждом шагу старается унизить ее и доказать собственное превосходство. Братья бедной принцессы скитаются по континенту, не зная, в каком месте и когда встретят свою погибель. Унижаемая на каждом шагу и в то же время умная и тонкая от природы, она предпочитает держаться в тени, тихая и бледная, а для тех, у кого нет глаз, — еще и некрасивая. Вы недооцениваете Генриетту, месье. А вот ваш брат не так бесчувствен к ее обаянию.
— Людовик?
— Он не вполне это осознает. В целом он смотрит на нее так же, как и вы. Бедная некрасивая малышка-кузина, кожа да кости, говорит он вслух и думает при этом о своих матронах. Но он — романтик, мальчик в душе и мыслях. Да простит меня месье, поскольку это может походить на измену, но это, надеюсь, останется между нами, но вы намного умнее короля и все видите насквозь. Так вот, держу пари: однажды Людовик потеряет бесчувственность к чарам маленькой Генриетты. Дайте только брату принцессы вернуть свой трон, дайте ей выйти из добровольной ссылки, ослепить нас своими нарядами и драгоценностями, и тогда всем станет очевидно, как бесподобна ее красота. Вспомните, на балетах никто иной как она говорила: наденьте то, наденьте это… так вам будет лучше всего! И как часто она оказывалась права! Смотрели ли вы на нее в разгар балета, когда она, воодушевившись, вдохновенно играет свою роль? В эти мгновения она забывает, что остается всего лишь принцессой-эмигранткой, маленькой нищей девочкой, которую почти каждый в состоянии унизить в любой момент. Истинная Генриетта изредка выглядывает из-под надетой маски, чтобы взглянуть на нас, и, Боже мой, это самая ослепительная дама во всем дворе!
— Ты говоришь с таким жаром, де Гиш! Уж не влюбился, ли ты в мою маленькую кузину?
— Я? Что хорошего это может сулить мне? Женщин я не люблю, и вы это хорошо знаете. Слишком ранняя женитьба отбила, очевидно, навсегда вкус к ним. Я просто хотел подчеркнуть, что ваш брат не замечает всех прелестей и достоинств кузины.
— Он отказался жениться на ней, ты знаешь об этом?..
— Да. И она тоже знает об этом, теперь в его присутствии еще тише, чем раньше. Но замечали ли вы, с каким светом в глазах он говорит о ней. Бедная Генриетта, повторяет он про себя. Ему жаль ее, а почему, он не понимает. Он гоняется за своими пухлыми матронами, как ребенок, мечтающий обучиться любви, потому что в душе он гораздо младше своего младшего брата. Он разбазаривает свое время на спортивные игры и зрелища, он еще мальчишка, только начинающий понимать вкус любви, и как всякий мальчишка, безудержно объедается сладостями и незамысловатыми впечатлениями. Подождите, пройдет время, и ему захочется чего-то более утонченного.
— Ты думаешь, он потом…
— ..сильно пожалеет, что в свое время отвернулся от принцессы Генриетты.
— Не могу поверить в это, граф!.. Тем не менее Филипп призадумался, и мысль о Генриетте запала ему в душу.


На время путешествия французского двора в сторону испанских границ Мария-Генриетта и ее дочь остались в Париже. Чарлз решил воспользоваться отсутствием королевской семьи, чтобы навестить сестру.
Он прискакал в Коломб, где они в то время проживали, без всяких церемоний отыскал сестру, и Генриетта, дав волю слезам радости, бросилась в его объятия.
Она смеялась и плакала, испытующе оглядывая его, замечая перемены в лице: новые морщинки у глаз и рта, не мешающие, впрочем, его обаянию.
— Чарлз! Чарлз! — восклицала она. — Что это за секрет, которым ты обладаешь? То, что другим придает вид злюк, тебе только добавляет обаяния.
— Я родился злюкой, — говорил король. — Те, кто любит меня, любят не за мое лицо, а потому ищут в моем болезненном гримасничанье то, что потом называют шармом… чтобы тем самым сделать мне приятное.
— Братец, дорогой, ты надолго?
— Никогда не задерживаться на одном месте — вот мой девиз, сестричка! Я всего лишь наношу визит наскоком, пока берег чист.
— Как это чудесно — увидеть тебя! Матушка будет счастлива. Чарлз скривился.
— Не забудь, что мы далеко не друзья с ней.
Она не может простить мне, что я занял сторону Генри в его конфликте с нею и что сам был и остаюсь протестантом, врагом папизма. А я в свою очередь не могу простить ей жестокосердия по отношению к мальчику.
— Ты должен простить ее. Между вами больше не должно быть ссор.
— Я приехал, чтобы увидеть тебя.
— Но ты увидишься с ней, раз ты здесь. Хотя бы для того, чтобы сделать мне приятное, Чарлз.
— Миленькая, неужели тебе будет приятно то, что крайне неприятно для нас обоих?
— Тебе станет легче, когда ты сбросишь с плеч груз раздоров с матерью. Чарлз, она так несчастлива! Она все время горюет и постоянно думает об отце.
— Носится со своей печалью, ходит и нежит, взращивает ее, а потом нам остается удивляться, отчего ее горе растет на глазах.
— Постарайся понять ее, Чарлз. Постарайся… потому что я прошу тебя об этом.
— Выходит, ты не оставляешь мне даже права сказать «нет». Ладно.
И он действительно сделал все возможное, чтобы загладить ссору с матерью. Любить ее он не мог: слишком непереносимой была ее жестокость и слишком свежи воспоминания о горе бедного Генри. Но они не упоминали о брате и провели в обществе друг друга немало легких и по-своему радостных часов.
Вскоре после прибытия в Коломб Чарлз поделился с Генриеттой волнующим секретом.
— Расскажу тебе о нем, сестренка, — сказал он, — по крайней мере, если он провалится, как провалились все подобные проекты, тебя-то я не буду подозревать в измене. Ты слышала когда-нибудь о генерале Джордже Монке?
— Нет, Чарлз.
— Он был одним из сторонников Кромвеля, но не думаю, чтобы лорд-протектор когда-либо полностью доверял ему. Говорят, когда Джордж Монк находился в Шотландии, Оливер написал ему: «Ходят слухи, что некий хитрец и проныра по имени Джордж Монк спит и видит, как перейдет на службу Карлу II Стюарту. Примите все необходимые меры, чтобы схватить изменника и отправить ко мне!» Как видишь, наш друг Оливер был не без чувства юмора.
— Ты говоришь так, будто готов простить даже Кромвеля.
— Простить Кромвеля! — засмеялся Чарлз. — Спасибо Господу, об этом я его никогда не попрошу. Он прошел мимо моего прощения. Я не дока по судебной части и не мастер раздавать наказания, но мне очень повезло, что Кромвель осужден не мной. Но вернемся к Монку. Он женился на своей прачке — госпоже Энн Кларджиз; должно быть, у нее были не только сильные руки для стирки, но и крепкий характер, чтобы заставить генерала жениться на ней. Но оказалось, она испытывает слабость не только к генералам, но и к королям, и я не сомневаюсь, что не кто иная как она побуждает генерала симпатизировать мне с той же настойчивостью, благодаря которой вышла замуж.
— Ты хочешь сказать, что в Англии есть генерал, который готов помочь тебе вернуться на престол?
— Да, Минетта. И не просто генерал, а выдающийся генерал. Этот человек славно послужил лорду-протектору, но за время после смерти Оливера ему успели осточертеть парламентские порядки, и он пришел к заключению, что с королем будет все же несколько лучше, чем с протекторами.
— И что сейчас должно произойти? Что предпримет генерал Монк?
— В присутствии других он выпил за здоровье «своего черного мальчугана». Это он меня так зовет. Он позволяет себе вслух говорить о том, что устал от этих раздоров в верхах, и что если ему представится такая возможность, он готов служить мне всю жизнь.
— О, Чарлз! Если бы все это оказалось правдой!
— Если бы да кабы… Сколько таких «если бы» было в моей жизни, Минетта! А в итоге сплошные неудачи.
— Я буду надеяться и молиться, чтобы ваше величество скорее вернулись в свое королевство и чтобы здоровье и благополучие никогда не оставляло ваше величество!
— Ну, ну, к чему столько церемоний! Между нами не должно быть никаких «ваших величеств», а только любовь друг к другу и больше ничего.
Она прильнула к нему, глаза ее сияли. Наконец-то долгожданная удача обещала улыбнуться им! На смену изгнанию должно прийти воцарение на трон!


Мадемуазель де Монпансье не на шутку встревожилась. Все ее надежды на брак с монархом пошли прахом после получения известия о предстоящей женитьбе Людовика на Марии-Терезе, дочери испанского короля. Переговоры об этом продвигались к концу, Людовик успел смириться с мыслью о том, что он заложник своего положения, и через несколько месяцев должна состояться свадьба.
Итак, никогда в жизни мне не быть королевой Франции, думала мадемуазель. Конечно, она располагала и другими вариантами замужества, будучи пусть не дочерью, но все-таки внучкой короля и по-прежнему самой богатой наследницей во Франции. Блестящий брак все еще возможен для нее.
Она давно находилась под обаянием Чарлза Стюарта, но, разумеется, не могла позволить себе выйти замуж за эмигранта, а кроме того, она не желала оставлять Францию. Франция была ее домом, и все, хоть немного пожившие при дворе, знали, что с ним ничто не может сравниться. О, мадемуазель всегда точно знала, чего она хочет, а ей хотелось, как тогда, так и сейчас, одного: остаться во Франции и сделать блестящую партию. Теперь, когда Людовик оказывался за пределами ее досягаемости, оставалась всего одна кандидатура, которая могла устроить ее. Это был не первый сорт, но тоже вполне царственный брак. Речь шла о Филиппе.
С Филиппом у нее сложились самые дружеские отношения со времени их совместного воспитания. Она была старше его на тринадцать лет, но это не было непреодолимым препятствием. В детстве она его постоянно поддразнивала, это было частью ее натуры, но Филиппа ее превосходство не угнетало, скорее даже восхищало. Вот и в недавнем споре о первенстве мадемуазель и принцессы Английской Филипп без раздумий взял сторону первой, выразив недоумение, что люди, находящиеся на французском содержании, позволяют себе идти впереди внучки французского короля.
Мадемуазель не сомневалась, что ей достаточно уведомить Филиппа о своем желании, и тот будет страстно стремиться к женитьбе на ней.
Это странно, но служанки лучше хозяев ориентируются в ситуации при дворе. Клотильда, служанка мадемуазель, первая заметила ошибочность ее расчетов в отношении Филиппа.
Причесывая волосы мадемуазель, Клотильда сказала:
— Как вы думаете, мадемуазель, у месье серьезные намерения в отношении принцессы Английской Генриетты?
— Ты о чем? Месье собирается?.. Ты что, серьезно?
— Ну, конечно же, мадемуазель. Говорят, он вовсю ухаживает за принцессой, то и дело выезжает в Коломб, днюет и ночует в Пале-Рояле.
— Чушь!
— Да, мадемуазель.
Клотильда замолчала; в этом доме никто не осмеливался хоть в чем-либо возражать хозяйке.
— Ладно, — сказала мадемуазель нетерпеливо. — Что еще ты слышала?
Клотильда уже пожалела, что начала этот разговор. Заикаясь, она пробормотала:
— Но это же только слухи, ваше высочество! Говорят, что он увлечен принцессой Генриеттой и проводит с ней много времени.
Мадемуазель побагровела, чувствуя себя совершенно подавленно. Она никак не могла поверить в услышанное, все это казалось ей абсурдным.
Ее охватила тоска.
Уже после этого разговора она танцевала с королем и, не удержавшись, перевела разговор на больную для нее тему.
— Ваше величество ввело моду на женитьбу, как я слышала. Это действительно так?
Людовик приподнял брови.
— Я вас не понимаю.
— Я о Филиппе, ваше величество. До меня дошли слухи, что он ухаживает за этим малолетним созданием из кожи и костей.
Людовик засмеялся.
— Вы верите в возможность этого? Я не сомневаюсь, что он своего добьется. Наша тетка тщетно пыталась сосватать для нее великого герцога Тосканского и герцога Савойского. Полная неудача. Мне жаль девочку. У нее и без того тяжелая жизнь. Если Филипп захочет жениться на ней, он, разумеется, сделает это. Боюсь, что никому другому не придет в голову взять ее в жены, — Но… Ваше величество тоже слышали эти сплетни?
— Филипп последнее время задумчив, а это верный признак влюбленности. Он часто выезжает в Коломб, а Генриетта, насколько я знаю, в основном проживает там.
— Ваше величество даст согласие на брак? Людовик заколебался. Мадемуазель знала, что он шага не ступит без согласия матери и Мазарини. При всем своем могуществе Людовик находился во власти этих людей.
Он сказал неопределенно:
— Ее брат, похоже, сможет вернуться на престол. Если так, то это был бы замечательный брак… замечательный.
— Все это маловероятно. И вы бы, ваше величество, позволили вашему брату жениться на принцессе-эмигрантке?
— Это было бы так тяжело — отказать, если он действительно влюблен, — сказал Людовик. — Мне это тяжело сделать.
Мадемуазель захотелось отвесить пощечину этому красивому юноше, чтобы стереть с его лица улыбку, но ей ничего не оставалось как сдержать себя.
Она была в ярости. Это уже чересчур — потерять не только Людовика, но и Филиппа.
Париж гулял. Сегодня был желанный для всех праздник. В этот жаркий августовский день король привозил в столицу невесту.
1660 год явно стал счастливым для королей: их звезды сияли в самом зените.
Там, за проливом, за несколько недель до этого, тоже наступил великий день — даже еще более великий. Улицы Лондона украсились цветами и гобеленами, фонтаны били вином, горожане насмешливо кричали «прощай» прежнему правлению, возвращалась жизнь, состоящая из удовольствий и пирушек, и все единодушно утверждали, что веселья теперь будет больше, чем когда-либо раньше. «Черный мальчуган» вернулся, монарх-весельчак восстановлен на престоле, и произошло это по желанию его народа — всего народа, исключая, конечно, мрачных пуритан. Веселье стало таким всеохватывающим, что Чарлз, пировавший по случаю возвращения, погладил морщинистое лицо и не без цинизма заметил, что сам виноват в столь позднем возвращении, ибо все до одного мужчины и женщины, которых он встретил, со слезами и жаром уверяли его, что всегда оставались преданными ему и спали и видели его на престоле.
Итак, годы изгнаний позади. Он вернулся в Уайтхолл, исполненный радости и очарования, и все, от самого родовитого аристократа до жены бедного рыбака, радовались его появлению на земле Англии.
Король вернулся домой.
Но что изменилось в его отношениях с родней, все еще остающейся за границей? Еще вчера Генриетта-Мария и ее бедняжка дочь были изгнанницами без гроша в кармане, зависевшими от гостеприимства заграничных родственников. Теперь они стали матерью и сестрой царствующего короля Англии.
Теперь они сидели в Отель де Бовэ под малиновым бархатным балдахином по правую и по левую руку от королевы Анны. Леди двора следили за празднеством из других окон, так же, как и кардинал Мазарини.
По улицам двигалась процессия: золоченые кареты, мулы с серебряными колокольчиками на шее, члены городского магистрата в красных мантиях, мушкетеры в голубых бархатных плащах, шитых серебром, группа белых лошадей в алых попонах, герольды с гербами на штандартах, старший конюший с королевским мечом в ножнах из голубого бархата и золотыми лилиями. Но весь этот блеск затмевался великолепием самого Людовика. Он выглядел еще красивее, чем обычно, и смотрел перед собой, гарцуя на гнедом рысаке под парчовым балдахином. Его лицо источало благосклонность, и народ буквально таял от жара верноподданнических чувств. Это был истинный король. Его наряд украшали серебряное кружево, жемчуг и розовые ленты, его шляпа держалась на голове при помощи огромной бриллиантовой броши, и величественные белые перья, закручиваясь, доставали ему до плеч.
За ним скакал Филипп в костюме с серебряной вышивкой, за Филиппом — принцы крови во главе с Кондэ.
Далее ехала невеста — маленькая Мария-Тереза — в карете с золотыми галунами. На принцессе была одежда золотых цветов, сверкающая драгоценностями, ослеплявшая всех, кто смотрел на нее. В этих великолепных одеяниях, обрамленная золотым блеском кареты, она показалась парижанам принцессой из сказки, и они, вне себя от восторга, прославляли ее красоту.
Вслед за каретой невесты двигалась группа принцесс Франции, возглавляемая мадемуазель де Монпансье. Та старательно улыбалась, пытаясь не выдать свое негодование и разочарование. Это она должна была ехать в золоченой карете невесты, этот день должен был стать днем ее триумфа. Улыбаться ей помогало легкое злорадство при мысли о Марии-Терезе: она мысленно снимала с нее драгоценный наряд, представляя, как Людовик обнаружит под ним маленькую девчонку без обаяния и мудрости, присущей дамам французского двора.
Великий брак французского короля и испанской принцессы! Ну, что ж, давай, Людовик, наслаждайся, если получится!
В этот момент король достиг балкона, на котором восседали две королевы и принцесса Генриетта. Людовик придержал коня, чтобы приветствовать королев и принцессу.
Генриетта, глаза которой засияли при виде прекрасного всадника, внезапно осознала свои чувства к этому человеку. Она словно повзрослела в одно мгновение. Ей, шестнадцатилетней девочке, стало ясно, что она любит приветствующего их двадцатидвухлетнего мужчину. Теперь стала понятной причина ее слез, неприятие его жалости. Не жалости она ждала от него…
Чарлз теперь король Англии, если бы он стал королем в прошлом году… Но Людовик никогда не любил ее и никогда не женился бы на ней. Да, но разве он любит эту маленькую Марию-Терезу?
В этот момент Людовик посмотрел в глаза Генриетте, заметил в них слезы, и легкое недоумение изобразилось на его лице. Откуда слезы, подумал он. О чем ей плакать? Ее брат взошел-таки на престол, и очень похоже, что Филипп женится на ней, и это будет блистательная пара — брат короля Франции и сестра короля Англии!
А какая она хорошенькая! Никогда раньше он не видел ее в таком красивом наряде. Теперь-то ему понятно, почему Филипп влюбился в нее. Ее красота не бросалась в глаза, как, например, у мадам Суассон и прочих дам, но она обладала каким-то особым очарованием, эта малышка Генриетта.
Филипп давал бал в Сен-Клу. Он имел все основания быть довольным собою. Сен-Клу — прекрасный дворец, и Людовик, выкупив его недавно у Харвара, инспектора по финансам, подарил его брату. Кроме того, в этом году умер дядя Филиппа Гастон, и с его смертью к Филиппу отошли герцогства Орлеанское, Валуа и Шартрское, так же как имения Вийе-Коттерэ и Монтагри.
Он был молод и красив, он был богат, его брат был королем, и теперь вокруг него вились многочисленные льстецы. И если бы ко всему прочему он родился на пару лет раньше, он был бы совершенно доволен.
Но сейчас он улыбался себе, готовясь вместе с ближайшими друзьями к балу. Его слуги в полный голос восклицали, что никогда ранее не служили более прекрасному господину, отдельные из друзей не краснея шептали ему, что не было на свете человека прекраснее его, что они не в восторге от этих розовых и золотых особ, преуспевающих в акробатике и прочих грубых забавах; им по душе более утонченный тип мужской красоты и живость ума они предпочитают крепости тела.
Повертев головой, он изучил состояние своего далматика: на месте ли сапфировая брошь? Не лучше ли, по мнению его дорогого де Гиша, будет одеть рубиновые ризы? После долгих споров решили остановиться на украшениях из изумрудов.
Сегодня вечером все это имело значение. Ему предстояло открыть бал, пригласив на танец принцессу Генриетту! Генриетта! Он тайком взглянул на де Гиша. Вот уж действительно умнейший человек на свете! Генриетта оказалась само очарование. Теперь он это понял. То и дело он поражался вспышкам ее остроумия и внезапному блеску глаз. Возвращение ее брата на трон самым благотворным образом подействовало на нее. Она не была больше некрасивой тихоней, забившейся в уголок. Она стала чрезмерно чувствительна к своему прошлому, и это была ее единственная проблема.
И теперь, сравнивая ее с маленькой Марией-Терезой, Филипп тихо посмеивался. Пусть та — дочь испанского короля, зато Генриетта — сестра царствующего короля. Между девушками нет разницы в происхождении, зато есть другие различия. И какое наслаждение для Филиппа однажды увидеть, как Людовик тоже обнаружит эту разницу!
— Ну! — сказал он. — Мне пора уже приветствовать гостей. Не забывайте, что это мой бал. Сегодня вечером я хозяин, принимающий его величество, моего брата, королев и… принцессу Генриетту.


Генриетту-Марию от волнения била дрожь. Отослав всех слуг, она осталась с дочерью.
— Моя дорогая, — сказала она. — Какая радость! Порою мне хочется себя ущипнуть и проверить, не сон ли это? Неужели это правда? Твой брат восседает на троне! О, как бы мне хотелось быть там и видеть его гарцующим по улицам Лондона. Боже, какая радость! Если бы его отец мог видеть, как его сына провозглашают королем!
— Тогда бы не Чарлз был королем, мама. Ах, умоляю тебя, не надо плакать. Все слишком хорошо, чтобы плакать!
— Это слезы счастья, моя дорогая. Слезы радости. Мне нужно срочно отправиться в Шайо и возблагодарить Бога и всех Святых за ниспосланное мне счастье. И еще, дорогая, я хочу отправиться в Англию. Чарлз хочет, чтобы мы туда поехали. Он хочет, чтобы мы все были вместе, хотя бы ненадолго. Это его желание, а точнее, его королевский приказ.
— Ах, мама! Поехать в Лондон! Как это было бы замечательно!
— Быть принятой в Лондоне как королева и вспомнить, как бежала из Англии столько лет назад!
— «Мама… — Умоляю тебя, смотри вперед, а не назад.
— Да, мне нужно смотреть вперед. Милая, ты сестра короля — царствующего короля. Мне известно, что идут разговоры о твоем замужестве.
— Да, — сказала Генриетта, и ее глаза и голос потускнели.
— Это приятно. Это была бы прекрасная партия. Вряд ли можно придумать что-то лучше.
— Филипп? — сказала Генриетта медленно.
— Да, наш милый Филипп. В детстве — участник ваших общих игр. О, как же счастлива ты будешь! Благодари Бога, милая моя дочь, остаток жизни ты проведешь, окруженная великими почестями. Ты станешь мадам двора. Ты сама еще не сознаешь размеров выпавшего тебе счастья, я это вижу по твоему лицу. Ты прекрасно знаешь, что в мире нет двора, равного французскому по изысканности, образованности, пышности. Думаю, я бы и не хотела жить нигде, кроме как здесь, да еще…
— При дворе короля Карла II Стюарта, — быстро закончила Генриетта.
— Глупое дитя! Как ты сможешь жить при дворе брата, выйдя замуж? Что за глупости приходят тебе в голову?
— Мне хотелось бы прожить жизнь, оставаясь сестрой Чарлза, мама.
— Пресвятая Богородица! Что ты городишь?
Тебе надлежит любить брата, это правда, но во всем нужна мера. К счастью, он, кажется, тоже решил позаботиться о том, чтобы приглушить ту чрезмерную любовь, которую вы испытываете друг к другу. Чарлз тоже доволен перспективой твоего замужества. Я слышала это от него самого.
— И что… он сказал?
Генриетта-Мария вплотную приблизилась к дочери.
— Он сказал, что если ты выйдешь замуж за месье, у него, Чарлза, будет при французском дворе друг, всегда помнящий про интересы Англии, которые суть интересы самого Чарлза. Он сказал, что одна его половина будет как бы находиться во Франции, в то время как другая останется в Англии. Он сказал, что всегда будет любить страну, где его милая сестра носит титул мадам. Он сказал, что залогом прочного мира между Францией и Англией мог бы стать брак, который для тебя предпочтительнее любого другого.
— Так, значит, он сказал все это?
— Ну, конечно же! И он прав. Какой это ответственный момент! Какая победа! Подумай, если его опять выдворят из королевства лет этак на десять, что тогда станется с нами? На какое еще замужество тебе стоит надеяться? Филипп — самый желанный жених во всей Франции. Есть еще только один человек, которого я желала бы видеть твоим мужем. Теперь об этом приходится говорить в прошлом времени, но воцарись твой брат на престоле чуточку раньше, кто знает, как повернулись бы события?
— Мама… Пожалуйста, не говори об этом.
— Почему же не говорить, глупышка? Мы одни. Кроме того, этого не видят только слепые. В конце концов, как ни прекрасно быть женой брата короля, еще прекраснее оказаться женой самого монарха.
Генриетта отвернулась. Ей не хотелось, чтобы мать заметила ее волнение. Как можно объяснить Генриетте-Марии, что ей страстно хочется быть королевой Франции, и вовсе не ради титула и почестей, а лишь потому, что быть королевой Франции означало стать женой Людовика.
Людовик внимательно следил за всеми перипетиями отношений между братом и Генриеттой. Они будут прелестной парой, сказал он жене. Та, разумеется, не поняла; она очень слабо владела французским.
Он сейчас улыбался всем в обычной благосклонной манере, принимал поздравления в связи с женитьбой, выказывал крайнее почтение своей молодой жене и даже себе не признавался в том, как чудовищно он разочарован. Людовик не анализировал свои чувства перед женитьбой, он исходил из того, что Мария-Тереза должна стать его женой, брак этот крайне выгоден для страны. Мазарини рассчитывал с его помощью обеспечить для Франции дипломатический выигрыш, мать убедила сына, что этот шаг будет означать исполнение самых заветных ее мечтаний. У Людовика были все основания остаться довольным своей невестой.
Но до чего же суров оказался испанский этикет! Какой невзрачной оказалась Мария-Тереза без своей мантии! Маленькая, смуглая и, вне сомнения, лишенная какой-либо привлекательности! Людовик, вкусивший аромат и шарм желанных и податливых дам своего двора, искусниц по части страстных утех, как ни пытался, не мог отыскать в супруге хотя бы каплю привлекательности.
Мария-Тереза нигде не оставляла своих церемонных манер, даже в спальне. Весь набор ее развлечений состоял, казалось, из еды, игры в карты и посещения церкви. Она оказалась на редкость прожорливой. При всей приверженности этикету и чопорности ее поведение за столом вызывало у мужа отвращение. Ее маленькие черные глазки неотрывно следили за блюдами, поданными к столу, и даже когда ее собственная тарелка была полна, она караулила взглядом любимые кусочки на большом блюде, словно опасалась, что их возьмет кто-то другой. Была еще одна вещь, сильно беспокоившая Людовика. Застенчивость и неуверенность, проявленные ею в первую брачную ночь, быстро улетучились. Она быстро избавилась от робости и скованности в постели, и он часто ловил на себе ее жадный взгляд и ощущал себя лакомым кусочком на блюде.
Она мало-помалу влюблялась в него, а он, чем дальше, тем больше находил ее непереносимо омерзительной.
Но пока он даже себе не смел признаться в этом.
Испанская партия была на руку Франции, стало быть, и женитьба была замечательной. На очереди была другая свадьба — между французским принцем и английской принцессой. Две блестящие свадьбы — это триумф политики Мазарини.
Филипп… и Генриетта!
Она изменилась с тех пор, как ее брат взошел на престол, и Людовик был рад этой перемене. Она стала менее робкой. Безобидная малышка Генриетта, ушедшая в себя от всех унижений, связанных с положением изгнанницы. Он вспомнил, как не пожелал танцевать с нею; сейчас он бранил себя за эту мальчишескую выходку.
В голубой бархатной мантии, украшенной жемчугом, она была очаровательна в танце.
Филипп тоже был на редкость красив, и при этом — как же он был страстен! Филипп, пылающий страстью… к женщине? Это казалось невероятным, но это было правдой.
Король взглянул на свою молодую жену. Она выглядела неплохо в одежде из серебряной ткани, украшенной драгоценностями. Он старался не смотреть в сторону Генриетты, но мать, сидевшая рядом, заметила его интерес к кузине.
— Филипп и Генриетта! — сказала она. — Какая хорошая пара!
— Лучший выбор, который в состоянии был сделать Филипп, — согласился король.
— Стало быть, он может быть уверен в согласии его величества на брак?
Мазарини и мать уже довели до сведения Людовика свое положительное отношение к подобному выбору, но последнее время король претендовал на самостоятельность в принятии решений, касавшихся государственных дел.
— Не вижу препятствий для союза, который способен лишь прибавить могущества Франции.
— Филипп опасается, что ты не дашь своего согласия, — сказала Анна.
— Он может не опасаться. — Людовик щелкнул пальцами и внезапно на него накатила волна гнева. — Он получит Генриетту. В конце концов, на нее никто другой еще не зарился.
— Это было до триумфального возвращения ее брата и твоего кузена на престол. Сейчас она — лучшая партия из всех возможных, мой дорогой.
— Она сама изменилась больше, чем ее положение при дворе.
— Она очень не похожа на свою мать, и я несказанно рада этому. Никогда прежде не видела Генриетту такой очаровательной. Она прямо-таки производит впечатление красавицы, и при этом так хрупка и невинна! Просто очаровательна! Филипп страстно стремится взять ее в жены, и это даже удивительно.
— Филипп может не беспокоиться, — сказал Людовик необычно раздраженным голосом. — Пусть женится на коже и костях этой Святой Невинности.
Анна с изумлением взглянула на него, но он уже галантно улыбался Марии-Терезе.


Мадемуазель бушевала.
Король женат, Филипп собирается жениться на Генриетте, а она-то всегда полагала, что, даже упустив Людовика, будет держать в руках его младшего брата.
Что произошло с ее юным кузеном? Эта страсть к Генриетте обрушилась на него так внезапно! А ведь еще вчера он выступал против своей английской родственницы.
Мадемуазель была уже немолода. Она упустила время для замужества. Если бы она не была» внучкой Франции»и богатейшей невестой континента, она бы не на шутку встревожилась.
Ей следовало, однако, выйти замуж, и ее избранник должен был соответствовать ее гордым устремлениям.
Существовал еще один вариант, который импонировал ей больше других — исключая, конечно, несостоявшийся брак с Людовиком. Конечно, ей хотелось бы стать королевой Франции, поскольку Франция была ее родиной и ее двор был для нее своим. Но стать королевой Англии, женой неотразимого повесы Карла II Стюарта — это по-своему не менее захватывающая перспектива. Знай она точно, что он вернется в свое королевство, она бы давно вышла за него замуж. Но, в конце концов, и сейчас еще не поздно, ведь король Англии по-прежнему не женат.
Она подошла к его матери и, поцеловав ее руку, попросила разрешения сесть рядом. Генриетта-Мария любезно разрешила сделать это.
Словно и не было никакого изгнания, подумала мадемуазель. Теперь она прямо-таки снисходит до общения со мной. Стоило бы дать понять этим Стюартам, что я по-прежнему полагаю себя вправе выступать впереди ее дочери, поскольку та как-никак пока еще не мадам Франции.
Глаза Генриетты-Марии любовно устремились на Генриетту.
— День триумфа для вашей дочери, мадам, — сказала мадемуазель.
— Я рада видеть ее такой счастливой.
— Разве она счастлива? Она, пожалуй, не производит такого впечатления. Вы полагаете, она стремится к этому браку… и к браку вообще?
— Это уже дело времени. Она, в конце концов, еще ребенок. К браку стремится Филипп… вовсю стремится! — Генриетта-Мария украдкой взглянула на племянницу. — Он стремится жениться на ней, как многие стремятся выйти за него замуж.
— Будем надеяться, она будет счастлива в браке.
— Какие в том могут быть сомнения, когда речь идет о таком высоком браке, мадемуазель.
— Теперь у вашей семьи, надо полагать, самый широкий выбор претендентов?
— Да, конечно, — сказала Генриетта-Мария. — Мой сын, король, теперь уже не будет проявлять прежней нерешительности.
— Поистине счастливицей будет та, кого он выберет!
— Было время, мадемуазель, когда вам не казалось, что его жена будет так уж счастлива.
— И не была бы таковой, оставайся он по-прежнему в изгнании.
— Он не забудет эти дни изгнания, я в этом не сомневаюсь. Не забудет тех, кто оставался его друзьями, и тех, кто был настроен к нему не очень-то дружелюбно.
— Здесь, при дворе, всегда было много тех, кто проявлял к нему симпатию и дружбу.
— Он многим обязан своей сестре Мэри.
— Очаровательная принцесса. Она показалась мне похожей на Чарлза.
— Так теперь вы находите Чарлза очаровательным?
— А кто находит его иным?
— Многие не находили в нем ничего хорошего в дни изгнания. Впрочем, разумеется, обаяние царствующего монарха для некоторых вещь очевидная, не то что обаяние нищего бродяги.
В мадемуазель начала закипать ярость. Уж не намекает ли королева, что она, де Монпансье, и здесь опоздала. Или она забывает о том безмерном состоянии, которое мадемуазель принесет своему будущему мужу? Не она ли сама слышала, что король Англии все еще страдает от нехватки денег?
Генриетта-Мария тоже вспомнила об этом и задумалась о том, как бы отнесся Чарлз к браку с этой женщиной. Следовало обуздать свою резкость, неразумно своим злорадством отпугивать ту, что еще вполне может стать ее невесткой.
Королева торопливо взглянула на Генриетту и немного успокоилась. Вот кому суждено заключить самый блестящий из возможных на сегодняшний день браков. Людовик женат, но его брат пока что свободен.
Мадемуазель проследила за взглядом своей тетки, и ее гнев перешел в легкую панику. Опоздала с Людовиком, опоздала с Филиппом. Что же, выходит, с Чарлзом может получиться то же самое?


Генриетта и ее мать готовились к поездке в Англию и вот-вот должны были отбыть из Франции. Генриетте страстно хотелось увидеться с братом, но в то же время она чувствовала себя сбитой с толку. Слишком много изменений произошло в ее жизни за столь короткое время. Переход из детства в мир забот взрослой женщины произошел внезапно и застал ее врасплох. Мысли о предстоящем замужестве не давали ей покоя, хотя как принцесса она сознавала свой долг и понимала, что любовь не играет сколь-нибудь значительной роли при заключении высоких браков.
Филипп ей нравится, твердила она себе непрерывно. Ну, было между ними в детстве несколько крупных ссор, но стоит ли к ним относиться всерьез? Он не всегда был добр к ней, но он был всего лишь мальчишкой, а теперь все по-другому — ведь он влюбился в нее. У нее не было сомнений в его любви, настолько явными были ее проявления. Он не сводил с нее глаз и совершенно очевидно гордился ею. Трогательно было видеть, как он смотрит в сторону брата, сравнивая Генриетту с Марией-Терезой, и сравнение явно было не в пользу последней. Смех, да и только! И все же ей скорее нравились эти выходки Филиппа. После стольких лет унижений ей было лестно осознавать, что такая важная особа любит ее.
Она не задумывалась о том, счастлив ли Людовик в браке, она вообще не думала о Людовике. Ей было радостно оттого, что она собиралась в Англию, где она сможет поговорить с Чарлзом, рассказать ему обо всем накипевшемся в душе, спросить его совета.
Ей понадобилась мать, и, придя в апартаменты королевы, она обнаружила Генриетту-Марию лежащей на постели и горько рыдающей.
— Что случилось? — воскликнула Генриетта, испугавшись.
Ее первая мысль была о Чарлзе. Не потерял ли он вновь недавно приобретенное королевство?
— Оставьте меня с королевой! — приказала Генриетта, и женщины из прислуги подчинились.
Встав на колени перед кроватью, принцесса посмотрела матери в лицо. Маленькие темные глазки были еле видны из-под разбухших век, но Генриетта сразу определила, что мать скорее разгневана, чем огорчена.
— Можешь сказать, что произошло? — спросила принцесса. — Мама, ну отвечай же, мне непереносима эта неизвестность.
— Все дело в этой женщине, приглашенной ко двору!
— Какой еще женщине?
— Как в какой? В этой шлюхе Энн Хайд!..
— Ты имеешь в виду?.. Подожди! Энн — это та, что дочь канцлера?
— Да, я имею в виду дочь этого пройдохи. Этот глупец Джеймс женился на ней. Твой младший брат осмелился тайно жениться на ней. Без моего согласия! Без согласия старшего брата-короля!
— Он… Значит, он любит ее.
— Любит ее. Она провела его как последнего дурачка. Он женился на ней в аккурат тогда, когда она должна была родить бастарда. А он, простачок, бедный глупыш, не мог такого допустить, и не только женился, но и признал ребенка своим.
— Мама, а почему же это не может быть его ребенок?
— Мой сын женился на безродной шлюхе! Боже, за что такие муки?
— Но после замужества она стала герцогиней Йоркской, мама.
— Если ты и дальше собираешься таким образом утешать меня, я заткну уши. Я так этого не оставлю! Слава Богу, мы можем поехать в Англию, чтобы предотвратить наихудшее развитие событий. Ты еще не знаешь самого главного: твой брат Чарлз собирается, как всегда, проявить снисходительность и допустить эту женщину ко двору как жену Джеймса.
— И что же? — спросила Генриетта. — Разве он должен поступить как-то иначе?
— Чарлз слишком мягок. Вокруг него всегда будут обретаться мошенники, пытающиеся сыграть на его слабостях.
— Нет, мама. Он просто добрый. Он просто подумал: они друг друга любят, они поженились, у них есть ребенок. Раз так, что ж, давайте веселиться вместе!
— Пресвятая Дева, почему я должна слушать подобные глупости из уст своей дочери? Благодарение Святым, что скоро мы окажемся в Англии и там я смогу остановить это безумие!
— Мама, если Чарлз хочет допустить жену Джеймса ко двору…
— Ему необходимо указать на его глупость. Он что, захотел потерять то, что только что приобрел?
Генриетта печально покачала головой. Как ей было сказать матери: нет, именно ты с твоим дурным характером и упрямым стремлением все делать по-своему довела дело до утраты своей короны. А вот доброта Чарлза наоборот делает его популярным в народе.
Никто не говорил таких вещей Генриетте! Ей позволялось неистовствовать и произносить напыщенные речи. И насколько был любим Чарлз, настолько все стремились по возможности не иметь ничего общего с его матерью.
Какая досада! Кажется, визит в Англию будет безнадежно испорчен. Сразу возникнут проблемы с Джеймсом, а кроме того, Генриетта не могла не размышлять о том, что произойдет, если мать и ее младший сын Генри встретятся вновь.
— Да, давно пора побывать при дворе твоего брата, — продолжала Генриетта-Мария. — Кстати, я узнала об этом от твоей сестры Мэри. У нас с ней одинаковый взгляд на все, что произошло. Она тоже негодует на то, что эта девчонка Хайд, ее фрейлина, осмелилась жениться на ее брате. Она теперь бранит себя; потому что девица была в ее свите, когда твой брат впервые обратил на нее внимание. Ей было известно, что они встречались, но она рассматривала эту неродовитую девку в лучшем случае как любовницу на несколько недель, не более того. Но жениться на ней, да еще признать ее бастарда!
— Пожалуйста, мама, не будем об этом! Давай подождем и посмотрим, что скажет Чарлз. В конце концов это его двор, и он сам решает, что ему делать.
Глаза Генриетты-Марии сузились.
— Он никогда не слушался советов матери.
— Мама, — сказала Генриетта. — Я думаю еще о брате Генри.
Лицо Генриетты-Марии потемнело еще больше.
— Ты можешь считать, что у тебя есть брат с таким именем, но у меня нет сына по имени Генри.
— Но, мама, ты же не можешь и сейчас продолжать отворачиваться от него.
— Я поклялась, что не взгляну на него до тех пор, пока он не откажется от своей ереси. У меня нет сведений, что он отказался от своих заблуждений.
— Пожалуйста, мама, он же всего лишь мальчик. Он поклялся отцу за день до смерти того не изменять вере. Ты обязана принять его таким, какой он есть. Ты обязана любить его. Ты обязана помнить, что он молод и хочет, чтобы родные любили его… и в особенности, чтобы его любила мать.
— Он знает, что для этого нужно сделать.
— Он так долго был в разлуке с тобой, так стремился к тебе, и вот…
— Ты начинаешь сердить меня, Генриетта. Я не хочу, чтобы меня огорчали все мои дети. Или ты хочешь, чтобы я нарушила свою клятву?
— А ты хочешь, чтобы он нарушил свою клятву, которую дал отцу? Бог простит тебя, если ты нарушишь клятву для того, чтобы сделать его счастливым.
— Ты ввергаешь меня в ужас, дочь моя. Неужели монахини из Шайо и отец Сиприен не научили тебя ничему лучшему?
— А разве не ты рассказывала мне о заповеди Божией любить друг друга.
— У тебя странные мысли, дитя мое. Послушай-ка меня. Я поклялась, что не взгляну на Генри, пока он не обратится в истинную веру, и я сдержу слово.
Генриетта отвернулась. О каком счастливом возвращении в Англию можно говорить после всего этого?
Но она напрасно беспокоилась о Генри и его будущем. Уже по пути в Кале их настигла весть о нем.
Генри, герцог Глостерширский, умер за день до того. Он болел оспой, но, казалось, переносил болезнь легко, и все надеялись на его скорое выздоровление. За ним присматривали королевские врачи, и они делали все возможное: обильно пускали кровь, усердно выхаживали, но, несмотря на все усилия, а может быть, благодаря им, болезнь завершилась смертью.
Генриетта пришла к матери. Та сидела, тупо уставившись в одну точку. Какой это ужасный удар для нее, подумала Генриетта. Ей никогда не забыть, при каких обстоятельствах она последний раз видела Генри.
Генриетта бросилась в объятия матери, и они вместе залились горькими слезами.
— Мама, пожалуйста, не надо убиваться, — сквозь плач говорила Генриетта. — Все, что ты делала, ты делала во имя веры. Ты была убеждена, что права, и нас, вероятно, нельзя осуждать, если мы верим в то, что делаем.
Генриетта-Мария, казалось, не слышала ее.
— Итак, — медленно сказала она, — я потеряла сына. Сперва Элизабет, сейчас Генри. Оба навек для меня утрачены, и оба умерли еретиками.
И она разразилась бурными рыданиями и стенаниями, причитая, что воистину она несчастнейшая женщина на свете.
Может быть, подумала Генриетта, это сделает ее более снисходительной к Джеймсу?
Но она ошиблась. Генриетта-Мария не могла сожалеть, что ей никогда больше не предоставится возможность нарушить свою ужасную клятву; она считала свои поступки правильными и единственно возможными для истинного католика. Все человеческие чувства в ней были подчинены поиску путей обращения своих детей в собственную веру. Вот и теперь она рыдала не оттого, что сын умер, а оттого, что он умер еретиком.


В Кале их встретил Джеймс с эскадрой кораблей — первое свидетельство ожидающих их почестей. Генриетта беспокойно наблюдала, как мать приветствует сына, но встреча прошла с полным соблюдением этикета и в то же время сердечно. Королева не ссорилась с сыном; а при условии отречения от Энн-Хайд была даже готова простить его.
Джеймс был хорошим моряком, но несмотря на это, им пришлось из-за штиля два дня тащиться через пролив; когда же они наконец прибыли в Дувр, их ожидал с блестящей свитой Чарлз.
Взглянув ему в лицо, Генриетта заметила разницу по сравнению с последней встречей. По возвращении на престол он стал еще беспечней, чем был, но цинизм — черта, приобретенная за годы скитаний, — остался в нем навсегда. С сестричкой Минеттой он держался по-прежнему нежно, заклиная не употреблять на каждом шагу «ваше величество», хоть он и восседает сейчас на троне.
С матерью он был любезен, вежлив и выказывал подобающую для таких случаев нежность. Народ, собравшийся поглазеть на встречу королевских особ, держался по отношению к Генриетте-Марии холодно-сдержанно; население Дувра состояло в основном из пуритан и квакеров и с недоверием взирало на католичку-королеву, зато юная принцесса их совершенно очаровала, и они громко приветствовали ее, чем доставили большое удовольствие Чарлзу.
— Видишь, мой народ во всем хочет сделать мне приятное, — шепнул он сестре. — Они будто бы понимают, что, приветствуя тебя, доставляют мне самое большое удовольствие, какое только возможно.
Он провел мать и сестру в Дуврский замок, где для них был подготовлен званый обед. Чарлз посадил мать по одну руку, сестру по другую.
— Меня прямо-таки переполняет счастье, — шепнул он Генриетте. — Скоро к нам присоединится Мэри, и тогда мы все будем вместе.
Генриетта вскользь упомянула о своем желании видеть среди них Генри.
— Будь он здесь, — сказал Чарлз, — мы бы заставили маму помириться с ним.
— Как он умер, Чарлз? — спросила она. — С разбитым сердцем? Ему хотелось перед смертью поговорить с мамой?
— Я был с ним, Минетта. Я поддерживал его, не давая отчаяться. Наверное, я богохульник, потому что сказал ему: если ты пойдешь навстречу матери, ты нарушишь слово, данное отцу, если же не нарушишь, то лишишься навсегда расположения нашей матушки. Правда на твоей стороне, брат. Не делай ничего во вред себе, и тогда в глазах Господа нашего ты будешь праведником.
— Ты хороший человек, Чарлз. Лучший в мире.
— Шутишь, Минетта. Самый большой распутник в мире или один из них, это точно! Сомневаюсь, есть ли на свете кто-то, кто мог бы сравниться по этой части со мной. Будь жив сейчас мой дед…
— Ты самый добрый в мире человек, а добро, как мне кажется, одна из главных добродетелей человеческих.
— Если я и добр, то только благодаря моей лености. Едва ли такую доброту можно назвать добродетелью. Нет, сестра, ты уж прости меня, но не надо видеть во мне нечто большее, чем я есть на самом деле, чтобы однажды не разочароваться. Люби меня за мои недостатки, это единственный способ любить такого человека, как я.
— Что за проблемы у Джеймса?
— Проблемы? Джеймс влюблен в жену, она в него. С каких пор это называется проблемой?
— Мама делает из этого проблему. Чарлз тяжело вздохнул.
— Она всегда ненавидела канцлера Хайда, — продолжала Генриетта. — И сказала на днях, что если его дочка войдет в одну из дверей Уайтхолла, то она выйдет через другую.
— Бедная мама! — сказал Чарлз. — Итак, она продолжает создавать проблемы там, где их в помине нет. Неужели она ничему не научилась и годы ссылки не вразумили ее?
Оказалось, что нет, и во время пребывания в Дувре, этой твердыне пуританизма, она настойчиво требовала того, чтобы в большом зале отец Сиприен де Гамаш отслужил Большую Мессу.
Чарлза терзали сомнения. Запретить мессу означало нарваться на неприятности. Разрешая же католическую службу, он рисковал вызвать раздражение среди местного населения.
Генриетта-Мария, эта маленькая сварливая женщина, восстала против дуврских пуритан! Он засмеялся напряженным смехом. Матери он боялся больше, и потому понадеялся, что под впечатлением пышного зрелища встречи, от которых народ успел отвыкнуть за годы правления пуритан, люди посмотрят сквозь пальцы на бестактность его маменьки. Он решил, что мудрее будет обидеть население Дувра, нежели попытаться перечить матери, которую еще предстояло примирить с женитьбой Джеймса.


Если не считать смерти Генри, омрачившей ее радости, и неясных тревог и страхов в связи с мыслью о предстоящем замужестве, это время показалось Генриетте самым счастливым в ее жизни. В вихре великолепных празднеств, подготовленных для нее братом, она всеми силами стремилась позабыть о прошлом и не думать о будущем.
Она открыла, что похожа на Чарлза. Как и брат, она обладала искусством отгонять прочь неприятные мысли. Так, она была очень огорчена за герцогиню Йоркширскую, которую отец держал под замком в своем доме, поскольку мать короля при каждом упоминании ее имени приходила в ярость, но, наслаждаясь обществом брата, она была готова забыть и о ней.
Мэри, принцесса Оранская, прибыла в Англию, и в ее честь были даны несколько балов и празднеств. Она, как и мать, клеймила Энн Хайд, и Чарлз, хотя его симпатии и лежали на стороне брата в силу природной лени не хотел утруждать себя длинными аргументами, споря с суровой матерью и старшей сестрой. Легче отложить вопрос о допущении герцогини ко двору в долгий ящик и предаться радости воссоединения с семьей, к чему он всегда стремился и наконец сумел осуществить.
Главный скандал двора касался герцогини. Говорили, что она шлюха, что герцог не отец ребенка, и казалось, не осталось ни одного плохого слова, не сказанного в ее адрес. Генриетту бросало в озноб от подобных сплетен, но она не знала, что ходят уже скандальные слухи о ней самой и брате Чарлзе. Ей и в голову не приходило, что придворные между собой обсуждали вопрос, что кроется за этой удивительной нежностью между королем и сестрой, и не слишком ли велики их чувства, чтобы быть всего лишь любовью брата и сестры.
Это был жребий Стюартов: где они, там скандал.
Даже если бы король ведал об этих слухах, он бы пальцем не шевельнул, чтобы опровергнуть их. Он был с одной стороны слишком ленив, с другой — слишком мудр, и всегда говорил, что никто не в силах остановить мысли людей, и не в меру бурное возмущение может быть воспринято как бесспорное доказательство вины.
Генриетта быстро рассталась с детством. Одним из свидетелей этого был Джордж Вильерс герцог Бэкингем. Почти такой же распутный, как и король, он обнаружил, что страстно влюблен в юную принцессу, и изо всех сил старался соблазнить ее. Он был на шестнадцать лет старше ее, опытен в искусстве соблазна — за плечами у него была огромная практика — как и его господин, являлся циником, только растерявшим за годы изгнания ленивую терпимость последнего. Бэкингем тотчас же разглядел в принцессе то, что привлекло к ней внимание сначала де Гиша, а затем и Филиппа.
Она не была пышнотелой, как большинство красавиц, похожих одна на другую, готовых идти на все, помани их только пальцем. Воздушная, утонченная, изящная, с веселым и в то же время невинным смехом, с умом, острота которого с каждым днем становилась все более очевидной, она была воплощением того специфического стюартовского шарма, что таился в ней и вдруг вырвался наружу. Теперь она с энтузиазмом танцевала, была весела, как все, источала живость и остроумие. Это была уже другая Генриетта.
— Господи Исусе! — восклицал Бэкингэм. — Она просто несравненна, эта маленькая принцесса. При виде ее я перестаю замечать достоинства других женщин.
Но все его ухищрения, изысканная галантность, обаяние и лоск не могли тронуть Генриетту. Она смотрела на него как на повесу и распутника. Чарлз был таким же, и она это знала, но Чарлз был любимым братом и никогда то, что она открывала в нем, не могло изменить ее любви к нему. Но влюбиться в жалкую тень собственного брата? Нет, ко всем остальным мужчинам она предъявляла совсем иные требования. Был только один человек, всецело удовлетворявший им. Такой человек должен быть хорош собой, обладать цельностью натуры и если не какой-то особой остротой ума, то добротой и порядочностью — в любом случае. Она встретила такого человека, но ей не следует о нем даже думать, потому что он не для нее.
А раз так — она развлекалась, слушала заверения Бэкингема в любви, флиртовала с ним, но ясно давала понять, что его желаниям в отношении ее не суждено осуществиться.
— Ты вынуждаешь бедного старину Джорджа Вильерса плясать как на раскаленной сковородке, — насмешливо заметил брат.
— Это ему только пойдет на пользу, потому что до того он, несомненно, заставил многих плясать вокруг себя.
— Мне жаль бедного Джорджа.
— А мне жаль его жену.
— Уверен, что Мэри Фэрфекс в состоянии сама постоять за себя.
— Подумать только, она вышла за него всего лишь три года назад. Какой ужас, что ей уже приходится наблюдать, как ее муж увивается за другими женщинами.
— Три года! — вскричал Чарлз. — Да это же целая вечность!., если ты в браке!
— Неужели ты не смог бы сохранить верность жене хотя бы в течение трех лет?
— Дорогая Минетта, я не поручусь и за месяц!
— Тут ты истинный циник. И тон этот задаешь всему двору.
— Может, и так. Только не переживай за дочь Фэрфекса. Она предназначалась Честерфилду, ты же знаешь, и только после оглашения имен жениха и невесты в церкви пришло известие, что она бежала с Бэкингемом. Так что скорее уместно сказать: бедный Честерфилд! Собственно, многие так и сказали. Не надо расточать жалость к другим в этих любовных играх, Минетта! Позаботься о том, чтобы никто не сказал однажды о тебе: бедная Генриетта!
— Чарлз, мне всячески намекают, что скоро придется выйти замуж.
— Это хорошая партия, Минетта. Я не вижу никого другого, за кого хотел бы выдать тебя замуж, поскольку Людовик уже вне игры.
— Я вся в сомнениях.
— В такие моменты все мы сомневаемся, дорогая.
— Я никак не могу понять, почему Филипп ни с того ни с сего решил вдруг жениться на мне.
— Ты очень привлекательная девушка, Минетта, а кроме того, ты сестра короля, ныне восседающего на троне. Ты — отличная партия для Филиппа, как, впрочем, и он для тебя.
— Мне хотелось бы суметь полюбить Филиппа.
— Некоторые сказали бы: это придет. Но между нами не должно быть фальши и недомолвок, Минетта, правда ведь? Ты не должна думать о любви в связи с предстоящим замужеством. А я — в связи с возможной женитьбой.
— Ты опять становишься циником, Чарлз.
— Есть некоторые, кто отворачивается от правды, когда она им не по нраву, и называют это цинизмом. Давай не будем записываться в их число, Минетта. Смотри правде в лицо, и ты увидишь, что если внимательно в нее всмотреться, то обнаружится, что не все в ней так уж плохо, как кажется с первого взгляда.
— Я должна выйти за Филиппа, Чарлз?
— Было бы неумно не сделать этого.
— Но, может быть, повременить. Я еще так молода.
— Мадемуазель де Монпансье тоже все время говорила себе, что слишком молода и может повременить, а теперь… теперь она не так уж молода.
— Она на многое пойдет, чтобы выйти за тебя сейчас.
— И увидит, что опоздала. Не бери ее в пример, Минетта. Выходи за Филиппа. Тогда мы будем недалеко друг от друга и сможем навещать друг друга. Это лучшее замужество, о котором ты можешь мечтать.
— Ты этого хочешь?
— Очень хочу!
— Тогда я выйду за Филиппа.
— И получишь славное приданое: сорок тысяч золотых и двадцать тысяч фунтов, чтобы не чувствовать себя нищей, когда отправишься в дом мужа. Я хочу, чтобы весь мир знал, что хоть я и самый непостоянный человек в мире, но есть та, которой я верен до конца — моя милая Минетта.
— Спасибо, Чарлз. Но умоляю тебя, давай больше не будем говорить о замужестве. Будем веселыми и счастливыми, пока мы вместе.
И она снова танцевала, и была счастлива, и забыла про Генри, про герцогиню Йоркширскую, про то, что скоро возвращаться во Францию, где ей придется выйти замуж за брата любимого ею человека.


Король настоял, чтобы мать и сестра не покидала Англию до Рождественских праздников. Рождество всегда отмечалось в Англии с большей пышностью, чем в любой другой стране, а нынешнее празднество обещало быть еще более грандиозным, чем когда-либо, ибо долгие годы такого рода гуляния согласно указу лорда-протектора считались грехом. Англичане вновь намеревались превратить Англию в страну развлечений и веселья, и весь декабрь на улицах царило великое оживление.
Принцесса Мэри с головой погрузилась в праздничные приготовления, взяв на себя балы и маскарады.
— Мы не должны подвести Чарлза, — сказала Мэри Генриетте. — Он намерен бросить вызов двору Людовика. В наших силах помочь ему приблизиться к этой цели. Не сомневаюсь, мы своего добьемся, хотя по части танцев англичане сильно уступают французам.
Генриетта согласилась и начала лихорадочно готовить балет. Здесь не было Людовика, танцующего с таким изяществом и очаровывающего зрителей своим царственным величием, но ей казалось, что они с сестрой смогут показать английскому двору кое-что, чего здесь никогда не видели. Как-то они сидели с Мэри и обсуждали, какие одеть костюмы, как распределить стихи и в каком порядке кого выпускать, и Мэри вдруг сказала:
— У тебя грустный вид, сестра.
И Генриетта под страшным секретом сказала:
— Разговоры о балете напоминают мне такие же разговоры с другим человеком. А еще они напомнили мне, что скоро придется возвращаться во Францию, а затем…
— Ты боишься предстоящего замужества?
— Да, Мэри.
— Мы все проходим через это в свое время. Мы заложницы наших браков, и нам ничего не остается делать, как подчиниться. О, Генриетта! Ты еще счастливее многих. Тебя по крайней мере не выдают замуж за незнакомца.
— Иногда мне кажется, что Филипп — незнакомец.
— Но ты же знаешь его с детства.
— Да, но мне казалось, что я знаю другого Филиппа.
— Это потому, что ты все еще видишь его маленьким, но ведь он теперь мужчина и будет твоим мужем. Я вспоминаю собственное замужество. Я была очень молода, но со временем полюбила своего мужа.
Генриетта обернулась, чтобы взглянуть на сестру.
— Это так замечательно, иметь семью, — сказала она. — Я часто думаю, как бы прекрасно мы могли жить, если бы дела нашего отца шли хорошо, и мы все могли бы оказаться вместе. Чарлз, Джеймс, Элизабет, Генри, ты и я. Я никогда не видела Элизабет. Я очень мало видела Генри. А теперь они оба уже умерли.
— Те, кто остался, должны оставаться хорошими друзьями при любых обстоятельствах, — сказала Мэри.
— И быть счастливы вместе, — сказала Генриетта. — Джеймс сейчас не очень-то счастлив, так ведь, Мэри?
Мэри погладила сестру по голове и сказала:
— Я слишком устала для того, чтобы продолжать разговор. Мне кажется, самое время немного отдохнуть.
Генриетта огорчилась. Она ожидала, что Мэри смягчится по отношению к Энн Хайд. Но Мэри была упряма, как и мать.
У двери старшая сестра слегка покачнулась, и Генриетте показалось, что ей действительно нездоровится, поэтому она помогла ей дойти до кровати и сказала служанкам, что их хозяйка нуждается в отдыхе.
— Ты слишком переволновалась, Мэри, — сказала она. — К утру ты почувствуешь себя гораздо лучше.
Но утром Мэри не стало лучше, и по Уайтхоллу разнеслась страшная новость: принцесса Оранская заболела оспой, смертельной болезнью, которая совсем недавно унесла из жизни ее брата.


Удрученная Генриетта-Мария находилась рядом со старшей дочерью. Генри умер. Мэри больна. Во дворце гуляет оспа. Обезумев от горя, она приказала младшей дочери удалиться.
— Но кто же будет ухаживать за Мэри? — спросила Генриетта.
— Только не ты! Тебе необходимо немедленно покинуть Уайтхолл. Это приказ короля. Я отправлю тебя в Сент-Джеймский дворец.
Появился король, лицо его стало мрачным. Он обнял Мэри и печально поцеловал ее в лоб.
— Какой-то мор напал на нашу семью, — сказал он. — Минетта, я хочу, чтобы ты немедленно оставила Уайтхолл.
— Мне кажется, Мэри потребуется забота и внимание родных.
— Мэри слишком больна, чтобы узнавать тех, кто за ней ухаживает, и тебе, моя милая сестра, не следует находиться рядом с заразной болезнью.
— Ты должна немедленно удалиться, — приказала Генриетта-Мария. — Даю тебе двадцать минут на сборы.
— И вы, мама, должны уйти с ней, — сказал король.
— Мое место рядом с дочерью, Чарлз.
— Ваша дочь больна. Сейчас не время для духовных проповедей и обращений в какую-либо веру.
— Постель больной — лучшее место для обращений, Чарлз.
— Мэри очень слаба. Ей много раз пускали кровь. Рядом с ней мои личные врачи. Она не в состоянии слушать ваши проповеди и уговоры.
Генриетта-Мария сурово взглянула на сына, но по напряженно сжатой линии рта ей стало понятно, что сейчас не тот момент, чтобы утверждать свою волю. Перед ней был маленький мальчишка, тот, что отказывался принимать лекарство. Слабый и податливый, в такие моменты он собирал волю в кулак и становился тверже кремня.
Они несколько секунд смотрели друг на друга, и мать отступила. Впрочем, он был слишком добрым, чтобы демонстрировать свою победу, а потому сказал:
— Оставайся в Сент-Джеймском дворце и присматривай за Генриеттой, мама. Мы никогда себе не простим, если с ней что-нибудь случится.
— Возможно, ты и прав, — согласилась королева.
Про себя она подумала: когда Мэри немного полегчает, я поговорю с ней и открою ей глаза. С этими мыслями она уехала, забрав с собой Генриетту, и весь Сент-Джеймский дворец нетерпеливо ждал новостей.
Новости не заставили себя долго ждать. Принцессе Оранской стало лучше. По мнению докторов, это был результат удачных кровопусканий.
Генриетта-Мария заставила младшую дочь встать рядом с ней на колени.
— Возблагодарим Пресвятую Деву Богородицу и всех Святых за это чудесное выздоровление. Мои молитвы услышаны! Я говорила: «Святая заступница, неужели мне суждено потерять одного за другим двух детей. Неужели ты допустишь, чтобы их обоих постигла такая страшная участь, чтобы оба они умерли еретиками?»И вот, Генриетта, дитя мое, молитва оказалась услышана. «Подари мне жизнь Мэри, — твердила я, — и я поднесу тебе ее душу!» Когда ей будет лучше… немного позже… я приду к ней и расскажу, что ее жизнь спасена моими молитвами, и потому ей следует посвятить свою душу Господу.
Генриетта стояла на коленях, не слыша слов матери. Слезы медленно текли по ее щекам.
— Спасибо, Господи! — прошептала она. — Спасибо, Господи, что мы не потеряли Мэри!


Король оставался у постели Мэри. Она просила чего-нибудь укрепляющего, чтобы можно было принять причастие.
Чарлз не мог сдержать слез. Он знал, что Мэри умирает.
Еще вчера они поверили, что состояние ее улучшается, но сегодня стало ясно, что надежда оказалась преждевременной.
— Чарлз, — сказала Мэри. — Ты здесь?
— Да, я здесь, Мэри.
— Не надо быть со мной. Это опасно.
— Я крепкий малый, Мэри.
— О, Чарлз, милый брат мой.
— Не говори, — сказал он. — Береги силы, чтобы бороться за жизнь.
— Борьба окончена, дело движется к концу. Ты плачешь, Чарлз? Не надо молитв. Мы, Стюарты, такие несчастливые. Мы не живем подолгу, не правда ли? Элизабет, Генри, теперь я. Осталось только трое. Трое и бедная мама. Отец… Тот давно уже ушел.
— Мэри, прошу тебя, береги свое дыхание.
— Я не боюсь смерти, Чарлз. Если я о чем-то и жалею, умирая, то только о своем мальчике. Чарлз, будь ему отцом.
— Хорошо, я сделаю все, что в моих силах.
— Мой маленький герцог Вильгельм. Он такой серьезный мальчуган.
— Можешь не волноваться, я буду за ним присматривать.
Она лежала, едва дыша, на подушках, глаза ее устремились на брата.
— Чарлз!.. Чарлз!.. Тебе нельзя быть здесь. Ты король!
— Я так мало видел тебя, Мэри. Как же я могу покинуть тебя теперь?
— Недолго нам оставаться вместе. Я была груба с женой Джеймса, Чарлз.
— Не думай об этом сейчас.
— Не могу не думать. Мне бы так хотелось быть более доброй. Она была хорошей фрейлиной, и вообще, она хорошая девочка, только я в своей гордыне…
— Знаю, знаю. Тебе казалось, что для Стюартов никто не может быть достаточно хорош.
— Ты дружен с ее отцом, Чарлз.
— Да, он хороший друг. Я неплохо отношусь и к его дочери тоже.
— Признай ее, Чарлз. А еще… дай понять матери, что я сейчас чувствую. Однажды и ее дни подойдут к концу. Не дай Бог ей чувствовать себя так, как я сейчас. Это ужасно, не любить кого-то и даже на смертном одре не иметь возможности ничего переменить в своих отношениях с этим человеком.
— Я постараюсь все переменить, Мэри. Не думай больше об этом. Я поговорю с мамой. И Энн Хайд узнает, что в конце концов ты стала ее другом.
— Спасибо, Чарлз! Спасибо тебе, мой милый брат.
Он ее уже не видел, вытирая слезы, катящиеся по щекам. Ей принесли причащение, и она с готовностью приняла его.
После этого, откинувшись на подушки, она тихо умерла.


Рождество в Уайтхолле было печальным, и подошли к концу приготовления к возвращению Генриетты-Марии и ее дочери во Францию. Филипп настоятельно требовал провести свадьбу как можно скорее.
Вскоре после смерти Мэри король пригласил мать на аудиенцию. Лицо его было жестким, и Генриетта-Мария заметила знакомую упрямую складку возле рта.
— Мама, — сказал он без вступительных церемоний, — я пригласил вас, чтобы вы признали жену Джеймса как вашу невестку.
Королева плотно сжала губы.
— Это приказание мне крайне затруднительно выполнить.
— Тем не менее вы это сделаете, — сказал король.
Она смотрела на него и видела упрямого мальчишку, затащившего в постель деревянную палку и упорно отказывающегося расстаться с нею, но сопротивляющегося не со слезами, как большинство детей его возраста, а с торжественной серьезностью человека, знающего, что однажды он станет королем. Он смотрел на нее тогда так же, как сейчас, и сейчас он говорит: «Тем не менее вы это сделаете». Она вспомнила, что сильно зависит от него и что ей следует уступить. Он вовсе не собирался унижать ее и наслаждаться победой, ему всего лишь нужен мир в семье.
— Доказано, — сказал он, — что сплетни о бедняжке Энн совершенно не соответствуют действительности. Джеймс любит ее, у них есть ребенок, провозглашенный мною наследником короны. Осталась одна формальность — ваше признание их брака.
Генриетта-Мария по-прежнему молчала.
— Ввиду того, что имело место ранее, — вновь заговорил Чарлз, — вам необходимо примириться с ней в присутствии всего двора. Мы и без того слишком невезучи, чтобы продолжать наносить раны друг другу, когда мы впервые за долгие годы собрались вместе. Мэри осознала это раньше нас, и на смертном одре плакала от того, что причинила боль Энн Хайд. До вашего отъезда из Уайтхолла состоится еще одна аудиенция, на которой Джеймс представит вам жену. Вы поприветствуете ее и сделаете это со всей полагающейся любезностью. Я не хочу, чтобы вы разъехались, так и не помирившись друг с другом.
Генриетта-Мария склонила голову: она была разбита. Но она умела достойно проигрывать — по крайней мере, на глазах посторонних, и когда Энн Хайд подвели к ней во время приема, она заключила ее в свои объятия и нежно поцеловала, словно между ними не было неприязни.


На следующий день они уехали во Францию. Пока корабль рассекал волны штормового моря, в душе Генриетты подспудно нарастал протест: не против угрозы смерти, которую сулили бушующие волны, а против предстоящего замужества с Филиппом, ставшим для нее чужеземцем.
Поездка в Англию стала водоразделом между детством и юностью. Она это осознавала и страшилась того, что готовил ей грядущий день.
От качки в душной каюте тело покрылось испариной, и в какой-то момент ей показалось, что она вовсе не на корабле, а порхает как бабочка от одной сцены к другой, и всегда рядом неотступно следуют два брата: Людовик и Филипп. Филипп обнимает ее и лукаво подсмеивается над ее верой в его любовь, а Людовик отворачивается и страстно смотрит то на мадам де Суассон, то на мадам де Бовэ, то на Олимпию и Марию Манчини — и множество других прекрасных и роскошных женщин. Он отвернулся от нее, он отказался с нею танцевать, и ей страшно от того, что Филипп хочет ею завладеть.
— Чарлз! — кричит она. — Чарлз! Спаси меня, разреши мне остаться с тобой!
Чарлз где-то близко, но она не может видеть его, и крики о помощи не достигают его ушей.
А потом голос матери сказал:
— Генриетта, мое сокровище. Они вернули корабли в бухту. Благодарение Богу, мы в безопасности! Тебе снился кошмарный сон. Капитан не рискнул продолжать плавание, и мы сейчас снова в Англии. Дитя мое, ты больна?
Генриетта закрыла глаза и смутно почувствовала, что ее переносят на берег. Две следующие недели она пролежала в Портсмуте на грани жизни и смерти.


Но она не умерла. Она наотрез отказалась от кровопусканий, которыми лечили ее умерших брата и сестру, а кроме того, ее болезнь оказалась не оспой, а всего лишь корью.
По мере выздоровления к ней возвращались и проблемы. Ей надлежало выйти замуж. Все королевские особы обязаны сочетаться браком, и Филипп — прекрасная партия. Реальный Филипп, надо признать, мало походил на видение из ее морского кошмара.
Как только она почувствовала себя достаточно хорошо для поездки, они пересекли пролив в спокойный день и по дороге в Париж состоялась встреча с королевской четой и с Филиппом, скакавшим во главе процессии. Генриетту встретили приветливые объятия Людовика, ничем не задевшие ее чувств. Она осознавала, что поездка в Англию не ослабила, а напротив, укрепила ее влечение к брату Филиппа.
Нечаянно она услышала его замечание матери, королеве Анне, что бедняжка Генриетта стала еще тоньше, чем была.
Ей самой он сказал:
— Теперь, когда вы в Париже, мы позаботимся об укреплении вашего здоровья, Генриетта. Мы приготовили в вашу честь несколько празднеств. Специально к вашему возвращению я поставил балет. Не желаете узнать его название?
Он как мальчик, подумала она, юный, тщеславный, жаждущий признания своих усилий и исполнения своих надежд.
— Ваше величество так милостив ко мне, — ответила она со слезами на глазах.
— Что же, вы будете моей гостьей на несколько коротких недель. Естественно, я просто обязан поприветствовать свою кузину по ее возвращении. Балет о двух влюбленных, надолго разлученных и жаждущих вновь соединиться. Я назвал его «Нетерпение влюбленных».
— Не сомневаюсь, это будет на редкость увлекательное зрелище, — сказала Генриетта. И король остался доволен.


От папы Римского пришло разрешение на брак; свадьба была уже подготовлена, но ее пришлось отсрочить, потому что скончался Мазарини. Людовик и мать настаивали на двухнедельном трауре при дворе, что, естественно, делало невозможным проведение свадебной церемонии. Бэкингем, сопровождавший принцессу и ее мать при отъезде из Англии, открыто ухаживал за Генриеттой, и Филипп ревновал. Двор развлекался вовсю этой картиной, и больше других — сам Людовик. Было так необычно видеть Филиппа, влюбленного в женщину, причем в женщину, которой предстояло стать его женой.
По настоянию Филиппа Чарлз отозвал Бэкингема домой, а Генриетта все это время провела в мечтах о том, что произойдет еще какое-то событие и свадьба вновь будет отложена.
Но ничего не происходило, и в конце марта в Лувре был подписан брачный договор, а днем позже в Пале-Рояле в присутствии короля, королевы и Генриетты-Марии состоялось венчание. На венчании присутствовал весь цвет французского двора, и хотя ввиду скоропостижной смерти брата и сестры невесты, а также кончины кардинала Мазарини не было обычных в таких случаях балов и представлений, страна была удовлетворена высочайшим браком, и все надеялись, что он упрочит мир между Англией и Францией. Кроме того, маленькая принцесса с ее романтической историей жизни стала любимицей Франции, и великий поэт Лафонтен даже написал стихи, в которых поведал историю ее исчезновения из Англии, долгие годы ссылки, закончившиеся блестящим браком.
Чарлз остался доволен, Людовик — тоже. Филипп выглядел совершенно счастливым, и только невесту не оставляли дурные предчувствия.
Итак, она была замужем: не прежняя принцесса Английская, робкая маленькая девочка, всеми унижаемая и игнорируемая, а мадам французского двора, самая важная дама во всей Франции после королевы Марии-Терезы и королевы-матери Анны.
Когда пришло время покинуть мать и отправиться с Филиппом в Тюильри, ее охватил страх.
Он был нежен с ней и никоим образом не домогался любви, так что она поверила в его благородство. В течение всего медового месяца он был добр, просил ее не бояться его, разве не было это верным признаком его любви к молодой жене?
Она постоянно напоминала себе, что все дети королей обязаны жениться или выходить замуж, и сейчас они исполняли эту обязанность. Если бы между ними в придачу ко всему возникла любовь, их можно было бы назвать счастливчиками, но такое происходило далеко не со всеми.
Филипп, думала она иногда, больше влюблен в себя, чем в нее. Ему нравилось, когда она восхищалась его одеждой и драгоценностями. Скоро она поняла, что с ним будет нетрудно жить. Он ненамного старше ее, и вообще, она, кажется, зря нагоняла на себя страхи.
Иногда она ловила на себе его взгляды — тревожные, испытующие, словно он отыскивал в ней что-то невидимое ей, и находил нечто, что непонятным образом пленяло его.
Однажды он сказал:
— Моя любимая Генриетта, ты очаровательна, но твоя красота не всем очевидна. Нужно уметь всматриваться, чтобы увидеть ее, и только тогда становится очевидной ее пленительная сила и ее непохожесть на красоту других, и тогда все остальные красавицы кажутся рядом с тобой жирными и вульгарными.
Она сказала в ответ:
— Ты любишь меня, Филипп, поэтому видишь достоинства там, где другим заметны лишь недостатки.
Он украдкой улыбнулся и чуть погодя добавил:
— Поскольку все эти достоинства принадлежат моей жене, а значит, мне, я хочу, чтобы и другие видели их и завидовали моему счастью.
За время медового месяца Генриетта повеселела; она поняла, что сделала важное открытие: ей нечего больше бояться Филиппа; он добр и не претендует на ту любовь, которую она все равно не в состоянии ему дать. Похоже было, что, как и она, он воспринимает их интимную близость только как долг, связанный с необходимостью произвести на свет ребенка. Самое главное: она больше не подвергалась унижениям. Филипп то и дело заводил речь о вечеринках и прочих зрелищах, которые они должны дать в качестве месье и мадам Франции, и она ощущала растущую готовность с головой уйти в их подготовку.
— Тебе следует повеселиться, Генриетта, — говорил он ей не раз и не два. — Ты страдала, живя в тени, но теперь над твоей головой засияли лучи солнца и ты раскроешься, словно цветок. Скоро ты в этом убедишься, и другие тоже.
Он продолжал:
— Не стоит нам оставаться здесь в уединении надолго. Мы не должны забывать, что мы — месье и мадам, и есть те, кого мы должны принять в первую очередь. Я имею в виду брата. Давай организуем грандиозный бал, только надо подумать, кого мы пригласим. Во-первых, в списке не будет Марии-Терезы. Бедная Мария-Тереза! Она в положении, о котором может только мечтать страна, но, готов бить об заклад, вид у нее сейчас непригляднее, чем когда-либо. Мы снабдим Людовика другой дамой. Кто бы это мог быть? Мадам де Суассон?.. Возможно… Но хватит о Людовике! Это будет твой первый выход в свет в роли мадам, и я хочу, чтобы он всем запомнился. Твоя мантия, какого она будет цвета? Цвета пергамента, я полагаю? Это подчеркнет твои темные глаза, так же как и пурпурная подкладка, проглядывающая в прорезях. Волосы твои будут украшены драгоценностями… Заруби себе на носу, Генриетта, ты больше не в изгнании. Ты — мадам, мадам двора, первая леди бала, поскольку ни моей, ни твоей матери не будет, как и бедняжки Марии-Терезы; ей предстоит лежать на постели, донашивая благословенного наследника Франции!
— Филипп, я почти не видела тебя таким возбужденным.
— Я весь в мыслях о твоем триумфе. Как я буду горд за тебя! Генриетта, дай мне возможность гордиться тобой! Сделай так, чтобы все мужчины умерли от зависти!
Она засмеялась и с восторгом отдалась приготовлениям к первому званому вечеру. Для услаждения королевского величества предполагалось организовать ослепительный балет. Она и Филипп… будут танцевать вместе. Их первый выход в свет перед лицом короля должен превзойти все, что было когда-либо раньше.
Она веселилась и дурачилась. Она писала стихи, распевала их, положенные на музыку, подолгу отрабатывала танцы; ее наряд должен стать самым прекрасным из всех, которые у нее когда-либо были. Поскольку жизнь сделала новый поворот, она собиралась с головой уйти в веселость, присущую ее натуре, но долгое время скрытую под спудом.
Филипп подолгу наблюдал за ее приготовлениями, аплодировал ей, целовал в конце репетиции.
— Все мужчины умрут от зависти ко мне этим вечером, — заявил он. — Все мужчины!
Веселая и оживленная как никогда прежде, она приветствовала появление Людовика, грациозно присев, когда король протянул ей руку для поцелуя.
Перед отъездом в Тюильри он пожелал жене спокойной ночи и подумал, до чего же она некрасива и бледна. Королева лежала на кровати, играя с фрейлинами в карты. Оторвав голодные глаза от блюда со сладостями, лежавшего у нее на постели, Мария-Тереза взглянула на него, и он в который уже раз ощутил себя лакомым кусочком, самым крупным и самым сладким из всех. На него вновь накатила дурнота, и он ощутил злость оттого, что дочь испанского короля оказалась непохожей на мадам де Суассон.
Теперь перед ним стояла Генриетта. Боже! Такая великолепная, такая красивая! Ему еще не приходилось видеть ее такой. Вся его жалость к маленькой кузине вмиг улетучилась, и осталось возбуждение, природы которого он не понимал.
— Пусть это будет моей привилегией, — сказал он, — открыть бал в паре с вами, кузина, а впрочем, нет, ведь вы отныне моя сестра!
И он взял Генриетту за руку.
Она одновременно ощутила восхищение при виде его красоты и отчаяние от мысли, что это ее брат, а не муж. Впрочем, сейчас он смотрел на нее, как никогда прежде не смотрел. Заиграли скрипки, и танцующие пары последовали за ними.
— Вы изменились, — сказал Людовик.
— Неужели, ваше величество?
— Замужество оказало на вас влияние.
— Ваше величество всегда видели во мне сестру изгнанного короля, а сейчас увидели в той же женщине сестру царствующего короля и… жену вашего брата.
— Генриетта, — прошептал он. — Я так рад, что вы — моя сестра.
Ее глаза вдруг наполнились слезами, и он увидел это. И тут внезапно все для него стало ясно. Так много женщин любят его, и вот еще одна.
Он был тих на протяжении танца, зато она вновь стала оживленной и красивой. Такой она оставалась весь вечер, и это было для нее началом новой жизни. Она знала, что все присутствующие в этом громадном зале не сводят с нее глаз и поражаются переменам, произошедшим с ней. Она почти слышала их голоса, видела в глазах немой вопрос: та ли это маленькая Генриетта, тихая крошка принцесса, всегда такая робкая, худенькая, в любую секунду готовая забиться в угол? Неужели замужество сделало ее такой? Неужели под тихой и скромной внешностью таились такое обаяние и жизнерадостность?
Людовик был совершенно увлечен. Он не замечал мадам де Суассон, он просто был не в силах отойти от Генриетты, и она почувствовала, как безрассудная смелость охватывает ее. Слишком долго она страдала от того, что король не находил ее привлекательной!
Он сказал ей:
— Теперь когда королева не вполне здорова, вы могли бы во многих вещах помочь мне. Нам нужна дама, которой можно поручить руководство двором. К сожалению, моя мать скорбит в связи со смертью кардинала, жена нездорова…
— Я сделаю все, чтобы оказаться хорошей заменой им, — прошептала Генриетта.
— Заменой? — сказал Людовик. — О… Генриетта!
— Ваше величество нашли меня изменившейся. Но разве я так сильно изменилась? Я такая же худенькая, как и раньше.
— Да, изящная, как веточка вербы.
— Или как кожа и кости Святой Невинности. Помните?
— Вы стыдите меня! — воскликнул Людовик. — Между тем я сейчас думаю, каким дураком, каким законченным болваном я был, Генриетта!
— Ваше величество!..
— Я думаю о том, что могло бы произойти. О том, что мог оказаться на месте Филиппа. Она прервала его:
— Ваше величество, что бы я только не отдала, чтобы видеть вас рядом с собой год назад!..
— Так вы…
— Вы сомневаетесь в том, что кто-то может видеть ваше величество и не полюбить?
— Что же нам делать? — сказал король. — Какое несчастье! Вы и я… и узнать об этом так поздно!
Она сказала:
— Мы, отпрыски королевских фамилий, несем на себе бремя государственных обязанностей. Но это не может помешать нам быть друзьями. Для меня достаточно находиться рядом с вами и как можно чаще видеть вас.
— Да, как можно чаще. Так оно и будет, Генриетта. Вы самое совершенное создание моего двора, и вы… жена Филиппа.
Весь вечер они провели вместе, и мадам в этот вечер была как никогда весела. Это самые счастливые мгновения в моей жизни, сказала она самой себе.
Филипп с бесконечным удовлетворением наблюдал за женой и братом: теперь он имел то, что желал Людовик. Это был достойный реванш за все унижения, которые он испытал в детстве.
Людовик хотел Генриетту, а Генриетта была женой Филиппа.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Принц-странник - Холт Виктория


Комментарии к роману "Принц-странник - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100