Читать онлайн Принц-странник, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.88 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Принц-странник - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Принц-странник - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Принц-странник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6

Анна Австрийская любила смотреть, как танцует ее сын — он делал это так грациозно и изящно! Ей нравилось устраивать частные вечеринки в своих апартаментах в Лувре, на которые приглашались немногие представители родовитейших семейств Франции. Сама она присутствовала на этих вечерах в домашнем платье, волосы упрятаны под чепец, что должно было подчеркнуть интимную обстановку вечера. В одном углу огромной залы сидели скрипачи, а в другом — она, окруженная друзьями. В центре залы танцевали молодые люди, пока она болтала с близкими людьми, в обязанности которых входило сообщать ей новые скандальные сплетни или восхищаться бесчисленными достоинствами ее сына.
На эти танцевальные вечера она часто приглашала и Генриетту-Марию с дочерью.
— Какая прелестная малышка, — говорила она. — Чем взрослее, тем очаровательнее. Сколько ей сейчас лет?
— Одиннадцать, — ответила Генриетта-Мария. — Да, она повзрослела. Трудно в это поверить, но прошло уже одиннадцать лет с того ужасного дня, когда…
Анна торопливо прервала:
— Людовик с таким удовольствием танцует. Что значит молодость! Людовик вообще никогда не устает. Такого ребенка, как он, не было на свете, — категорически заключила Анна и, хихикнув, добавила:
— Пожалуй, я начну верить, что Аполлон овладел мною во сне и это его сын!
— Скоро придется думать о его женитьбе, — сказала Генриетта-Мария.
— Мы постоянно думаем о его женитьбе. Это будет самая грандиозная свадьба на свете. Но кто, кто достоин стать супругой Людовика, вот в чем проблема, дорогая сестра!
— Это должна быть лучшая из невест, — с жаром сказала Генриетта-Мария. — Только лучшая и никакая другая.
Анна лукаво посмотрела на невестку. Если бы не трагические события в Англии, если бы молодому брату Генриетты был гарантирован трон, не было бы никаких препятствий для сына жениться на дочери английской королевы. Разумеется, при согласии на то самого Людовика.
Анна решила высказать свои мысли вслух.
— Людовик сам сделает выбор, в этом я не сомневаюсь. Помню, взяла его однажды с собой в монастырь кармелиток, и, когда он оказался в комнате для посетителей и монахини заговорили с ним, он даже не обратил на них внимания, заинтересовавшись задвижкой от двери. Он начал с ней играть, не замечая ничего другого. Мне пришлось отчитать его: «Оставь задвижку, Людовик!» Но он нахмурился и сказал: «Это хорошая задвижка. Королю нравится эта задвижка». Я говорю: «Славное поведение для короля — демонстрировать дамам свое дурное настроение и не отвечать им ни слова!»И вдруг лицо у него наливается краской, он топает ногой и кричит, да как кричит: «Не скажу ни слова, потому что хочу играть с задвижкой. Но однажды я скажу, и очень громко, что я думаю!»О, какой дерзкий мальчик он был! Да, Людовик пойдет своим путем, уж будь уверена.
И действительно он шел собственным путем. На частных вечеринках в покоях Анны Генриетта-Мария с трудом сдерживала радость, наблюдая, как растет и укрепляется дружба между ее дочерью и королем Франции.
Камердинер одевал Людовика для очередной вечеринки в материнских покоях.
Людовик был тих, одеваясь и улыбаясь своим мыслям, он не замечал привлекательного молодого человека в зеркале перед собой. В костюме из серебристого и черного бархата, расшитого золотыми лилиями, он выглядел как юный бог. Да он и ощущал себя богом. Вчера с ним произошло приключение, и произошло оно благодаря случайному стечению обстоятельств, как ему казалось. Дело было прошлой ночью, и виновницей его оказалась мадам де Бовэ, которая и раньше странным образом очаровывала его. Теперь он понял чем. Он в тот вечер танцевал с нею. Вечер был теплый, и что-то в ее облике заставило его сказать: «Мадам, мне хотелось бы знать вас лучше, чем теперь». Она рассмеялась и, пододвинувшись ближе, произнесла: «Я расцениваю это как приказ. Могу я прийти в ваши покои или вы в мои, сир?» Странно, но он вдруг начал заикаться как какой-нибудь нервный мальчик — это он-то, король! Она засмеялась необычным горловым смехом, от которого его сердце стало биться еще сильнее. «Я приду к вам, — сказала она. — Я буду в передней, когда стража уйдет спать и все успокоится».
Он помнил все очень смутно, поскольку был совершенно невинен. Так воспитывали его мать и Мазарини: они не хотели, чтобы он с подростковых лет давал повод для скандальных слухов, как это в свое время произошло с его дедом, Генрихом IV. Он был изумлен, что такое могло произойти. Она была взрослой, лет двадцати или больше, имела всего один глаз, но отличалась пышностью форм. И при мысли, что она могла бы сказать ему, его сердце забилось еще сильнее.
Так он и ждал ее в прихожей, приняв все необходимые меры предосторожности. Видел ли его кто-нибудь из гвардейцев, несущих охрану? Вероятно, да. Но, чуточку приглядевшись, они могли понять, что он не хочет, чтобы его видели, а воля Людовика XIV всегда была законом.
Теперь он вспоминал, как придумывал слова, которые скажет ей, но нужные слова не приходили в голову. На ней не было ничего, кроме мантии, которая соскользнула с плеч при появлении. Он задыхался; это напомнило ему момент, когда он в первый раз глубоко погрузился в воду, учась плавать. И тогда, и теперь он был до предела возбужден и напуган.
— Так, значит, мне выпала честь научить ваше величество этому сладкому греху? Он, заикаясь, бормотал:
— Мадам… мадам… А она сказала:
— Но вы же прекрасны. Мне предстоит соединиться с богом. Никогда и в мыслях не держала, что мне выпадет такое.
Он был смущен, зато она — нет. Она была добрейшей и нежнейшей из всех в этом мире.
А потом они лежали рядом, пока не пришел рассвет, и он сказал, что ей лучше покинуть его, но они будут встречаться еще. Так он уткнулся головой в подушку, сбитый с толку, смущенный и околдованный.
Он стал взрослым. Мальчик-король стал мужчиной.
Весь этот день он провел в мечтах о могуществе и утехах. Он не мог не знать, что любая красивая женщина, на которую он обратит внимание, будет, без сомнения, готова принять участие в приключении, подобном тому, что ему подарила прошлой ночь-то мадам де Бовэ…
Это было волнующее открытие.
С этими мыслями он и готовился к танцам, которые мать устраивала в своих апартаментах.
Когда он появился там, все встали и преклонили перед ним колени, все, исключая двух королев, сидевших друг подле друга. Он приветствовал их и поцеловал сперва руку матери, затем руку тетки.
— Мой милый, ты сегодня ослепителен, — сказала мать. — Эти покои еще минуту назад казались такими тусклыми, а ты вошел, и словно солнце осветило нас всех.
— Ваша мать выражает вслух то, о чем думают все присутствующие здесь, сир, — добавила Генриетта-Мария.
Она не спускала глаз с дочери. Ах, дорогая, думала она, тебе бы чуточку пополнеть! Ну нельзя же быть такой тоненькой! И как бы я хотела иметь больше денег для того, чтобы одеть тебя! Какое счастье, что мадемуазель удалена от двора, и теперь эта райская птичка не может, как обычно, ставить нас в глупое положение от нашего безденежья!
Она взглянула на невестку, на ее парчовое домашнее платье и чепец. Это был неофициальный прием. Генриетта-Мария вообще сомневалась, получат ли они с дочерью приглашение на настоящий бал или маскарад, они не пользовались расположением двора.
Людовик оглядел собравшихся. При его появлении заиграли скрипки, но никто не танцевал, ожидая, пока король откроет вечер. Согласно этикету, он должен был танцевать с дамой, занимавшей самое высокое положение. Поскольку ни одна из королев танцевать не собиралась, следовало пригласить на первый танец маленькую кузину.
Но Людовик, казалось, не собирался танцевать. Скрипки по-прежнему продолжали играть, а он стоял, улыбаясь своим мыслям. Он думал: «Если бы здесь была она, я бы подошел и пригласил ее на первый танец. Мне наплевать, что она не дама высокого положения, меня не интересуют титулы и звания. Меня волнует лишь то, что было между нами прошлой ночью. Это то, что я не забуду до конца жизни. Я дам ей богатство, когда это будет в моей власти, я дам ей титулы и все, что она пожелает. Потому что никто не смог бы быть более добрым, так чтобы, не замечая моей неопытности, сделать из простого мальчишки за одну ночь мужчину. О, восторг этой неожиданной встречи! Снова сегодня вечером? Почему он должен танцевать этот глупый танец? Он не хочет танцевать. Он хочет одного — лежать с ней в темноте… Разве не все, что он желает, должно исполняться?
Ее не было здесь, его милой, его мадам Бовэ. Возможно, и хорошо, что не было, так как он едва ли смог бы скрыть свою благодарную любовь к ней. Теперь он понял — и волна благодарности захлестнула его — что именно по этой причине ее нет здесь: она не хотела, чтобы он выдал себя! Она это понимала. Она была столь же нежна, сколь и мудра, она была скромнейшей и в тоже время самой сладостной женщиной на свете.
Он оглядел ассамблею. Он не будет танцевать с этой маленькой, худенькой кузиной. У него нет желания беседовать с этим ребенком сегодня вечером. Его обретенная мужественность овладела им. Сегодня вечером он был влюблен в женщин — всех зрелых женщин, понимавших толк в» сладостном грехе «. И он предложил руку герцогине де Меркер, старшей племяннице кардинала Мазарини, молодой, красивой матроне.
У Анны захватило дух.» Существовала одна вещь, всегда выводившая ее из состояния безразличия: нарушение этикета.
Это было невозможно! Людовик проигнорировал принцессу Генриетту. Королева встала и подошла к сыну.
— Мой дорогой, — прошептала она, — ты забываешься. Твоя кузина Генриетта здесь…
Король нахмурился: теперь он выглядел точь-в-точь как тот маленький мальчик, игравший щеколдой в монастыре кармелиток.
— Сегодня вечером, — сказал он, — я не желаю танцевать с крохотными девочками.
Генриетта-Мария почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Король пренебрег ее дочерью! Хорошо, Генриетта была еще молода, и она была такой худенькой — бедное, бедное дитя, конечно же, она ест недостаточно. Но потом, возможно, он сможет полюбить ее. А что делать сейчас? Это была настоящая катастрофа.
Она неуверенно встала и подошла к Анне Австрийской.
— Должна сказать вам, ваше величество, — сказала она. — Моя дочь не может танцевать сегодня. У нее боли в ногах. Для нее было бы очень нелегко танцевать сегодня. Я уверена, что его величество в курсе этого, и посему пригласил на танец герцогиню.
Анна ответила:
— Если принцесса не может танцевать, королю не следует танцевать сегодня.
Природная доброта, казалось, оставила короля. Воцарилась зловещая тишина. Все глаза были устремлены на королевскую троицу. Генриетта-Мария лихорадочно думала: сцена должна быть прекращена любой ценой! Иначе все это может закончиться их отлучением от двора.
Она твердо сказала:
— Моя дочь будет танцевать. Ну же, Генриетта!
Генриетта, красная от стыда и совершенно несчастная, подчинилась матери.
В первое мгновение король не шевельнулся, чтобы взять ее руку. Почему он, король, должен выслушивать распоряжения, в данном случае, с кем ему танцевать? Он больше не мальчик. Мадам Бовэ поняла это. Теперь это должен понять весь двор и весь мир тоже.
Он посмотрел на маленькую девочку рядом с ним. Он видел, как задрожали ее губы, прочел страдание в глазах. Он ощутил боль унижения в ее душе, и ему стало стыдно. Он ведет себя как испорченный мальчишка, а не как мужчина, которым он стал прошлой ночью.
Взяв руку своей кузины, он стал танцевать. Он не разговаривал с ней, но, видя, как она пытается сдержать слезы, легко пожал ей руку. Ему хотелось сказать: «Это не потому, что я не хочу танцевать с тобой, Генриетта. Это только из-за того, что я совершенно не настроен общаться с детьми».
Но он ничего не сказал, танец продолжался. Этой ночью принцесса Генриетта заснула в слезах.


Генриетта с матерью стояли в величественном Соборе Парижской Богоматери. Мать объяснила ей, что присутствовать здесь большая честь. Хотя надежд на восстановление королевской династии в Англии было очень немного, их все же пригласили на коронацию французского короля.
Надежд было мало, но Чарлз скитался по Европе, нигде долго не задерживаясь, пытаясь использовать любой, самый маленький шанс получить помощь от влиятельных монархов, имевших причины не любить лорда-протектора Англии. И всюду планы, планы, планы… Казалось, они никогда не станут реальностью. Тогда он вновь возвращался к игре в кости и своим женщинам. До Франции доносились слухи, что беспутство скитающегося английского двора приобретает беспримерный характер.
Генриетта ловила каждую весточку о нем, мечтая вновь увидеть любимое лицо. Каждый день она просыпалась с надеждой услышать какие-то новости о нем. В любом случае, бездельничая со своими друзьями, он, по крайней мере, не подвергал свою жизнь опасности.
В какой-то момент она нашла утешение своей разлуке с братом в волнующем общении с царственным кузеном. Но недавно все изменилось. Теперь она и ее мать большую часть времени проводили в уединении в Пале-Рояле, Шайо или Коломбо, прелестном домике около Сены, приобретенном Генриеттой-Марией для уединенной жизни. Там приятно было проводить жаркие летние месяцы. Жизнь протекала спокойно и тихо. Генриетта много училась, и ее образованность далеко вышла за рамки того, что требуется для леди ее ранга. Кроме как учиться, делать было нечего. Она еще больше похудела и по-прежнему росла слишком быстро, кроме того, она обнаружила у себя легкое искривление позвоночника. Сказать об атом открытии матери она не решалась: ей не хотелось добавлять новые заботя к бесчисленным горестям и печалям образцовой страдалицы. Генриетта знала, что мать хочет видеть ее полной, с румяными щеками и округлыми формами. Ей, дочери изгнанного из родной страны семейства, оставалась одна дорога — выгодно выйти замуж, но для этого следовало стать цветущей и прелестной, что сейчас казалось ей совершенно недосягаемым.
Иногда на нее находила страсть к работе, и тогда ее наставники и отец Сиприен не могли на нее нахвалиться. Ее знания росли, а ум оттачивался. В перерывах между занятиями она играла на лютне и клавикордах, а также практиковалась в пении. Она стала значительно лучше танцевать, используя «каждый случай, чтобы потанцевать одной или со служанками. Она хотела достичь совершенства, как это удалось Людовику. Ее стройность делала ее в танце особенно грациозной и изящной, а небольшой эффект позвоночника она научилась скрывать платьями, и только самые доверенные из служанок знали об этом недостатке.
Она во всем стремилась угодить матери, мечтая, что со временем станет самым блестящим умом двора; вот она сыплет остроумными репликами, и вот уже сам Людовик от души хохочет над аттической солью ее шуток. Эхо была чудесная мечта Она часто бывала с матерью в Шайо, и там ей удавалось развлечь королеву, пока та дожидалась настоятельницу монастыря и ее монахинь — дщерей Марииных. Те в один голос отмечали очарование, изящество и скромность девочки.
И вот теперь пришло приглашение принять участие в коронации. Генриетта-Мария была вне себя от радости.
— Выходит, про нас не забыли, — восклицала она. — Понимают они это или нет, но это было бы грубейшим нарушением этикета, не пригласить таких близких родственников!
Но Генриетта была уверена в том, в чем сомневалась мать, а именно: Людовик хотел видеть их на коронации, он, король, при всей надменности и высокомерии, больше всех при дворе переживал за них. Генриетта помнила, как он танцевал с ней и хмурился от неловкости за невольно нанесенное унижение. Ему было стыдно за свой поступок, и нетрудно было предположить, что он постарается загладить свою вину. Людовик принадлежал к тому типу мальчишек, которые, даже если им очень чего-то хотелось, даже если придворные подхалимы убеждали в безупречности его поведения, хотел тем не менее поступать так, как это правильно и его глазах.
Он был виноват перед маленькой кузиной и, чтобы загладить свой поступок, пригласил ее с матерью на коронацию. Вот и все, больше ничего, Генриетта была убеждена в этом.
Теперь в числе других они сопровождали Людовика в собор.
В шесть утра два епископа, а также каноннки-монахи прошли во дворец архиепископа, где расположился Людовик, и поднялись в спальню короля. Регент хора постучал в дверь серебряным жезлом.
— Что вам угодно? — спросил изнутри старший камергер.
— Нам нужен король, — сказали епископы.
— Король спит.
— Нам нужен Людовик, именуемый Четырнадцатым, сын великого Людовика Тринадцатого, посланный Богом для того, чтобы быть нашим королем Затем они вошли в спальню, где Людовик лежал в постели, делая вид, что спит. Он был одет в батистовую рубашку и красный атласный мундир, расшитый золотыми галунами, разрезанный в нужных местах, чтобы помазать его елеем. Поверх всего была одета серебристая мантия, голову венчала шляпа из черного бархата, украшенная перьями и бриллиантами.
Епископы и их свита помогли королю подняться и отвели его в собор. Когда он появился в их сопровождении, Генриетта была не в силах отвести взор от прекрасного юноши. Глаза присутствующих были прикованы к нему. Ему исполнилось шестнадцать, и восхвалявшие его не очень преувеличивали, заявляя, что его молодая красота не сравнима ни с чем.
Сопровождаемая швейцарцами процессия проделала путь к алтарю, где на турецком ковре стоял трон короля и скамеечка для молитвы, обтянутые пурпурным бархатом и украшенные золотыми лилиями.
Наблюдая церемонию, Генриетта думала о другом человеке, которого она действительно нежно любила. Если бы это происходило сейчас с ним, как бы замечательно это было! Если бы помазывали елеем ее любимого Чарлза и действие происходило не во Франции, а в Англии, говорила она себе, какой счастливой она могла бы себя чувствовать. Вместе с ним она обрела бы дом и жила бы при дворе, не испытывая унижений, ее не тревожили бы чувства к кузену Людовику; наслаждаясь каждодневным общением с королем Англии и его окружением, она навсегда позабыла бы об этих странных порывах и влечениях, которые пробуждал у нее один вид короля Франции.
Епископы начали вопрошать присутствовавших, хотят ли они, чтобы принц стал королем; после чего на ноги короля были одеты бархатные сандалии, а также широкое платье, долматик и огромная церемониальная мантия из пурпурного бархата, расшитая золотыми лилиями. Сейчас он выглядел действительно величественно. Освободив руку, чтобы с нее легче было снять перчатку, он дал одеть кольцо себе ни палец. Затем взял в правую руку скипетр, а в левую — жезл справедливости, после чего на голову была водружена большая корона Карла Великого, и его провели к трону принять почтение знатнейших людей королевства.
— Да здравствует король! — эхом разносилось по собору и парижским улицам.
Людовик XIV, король-солнце, был возведен на престол. Это была впечатляющая и волнующая церемония. Слезы текли из глаз Генриетты. Она молилась за короля Англии, но манящий образ французского короля незримо присутствовал в ее мыслях и молитвах.
До чего тяжкая и изнурительная вещь — изгнание, думал Чарлз. Какая это морока — переезжать с места на место в поисках гостеприимства! Но нужно уметь подавлять в себе такие чувства, пока ты — нищий.
— Эх, — сказал он однажды, глядя из окна своего дома в Кельне на реку, — хорошо еще, что я человек слабохарактерный, иначе при моем происхождении было бы и вовсе непереносимо терпеть такое положение. Во всем плохом есть что-то хорошее. Очень успокаивающая мысль, не правда ли, друзья мои?
И он улыбнулся канцлеру Эдварду Хайду; присоединившись к нему несколько лет назад в Париже, этот человек стал его самым доверенным советником. Королю нравился Хайд — мрачный, пожилой мужчина, не унижавшийся до лести, чтобы потом, после воцарения Карла, покрепче набить себе мошну.
Мысль эта развеселила Чарлза.
— Прочие, — сказал он, — хотят обеспечить себе будущее и льстят, не потому даже, что надеются поиметь от меня в дальнейшем, а просто потому, что лесть дешево стоит. Упреки стоят много больше. Вот почему я хочу, чтобы ты был со мной, мой друг Эдвард. И если придет тот счастливый день, когда я смогу вернуть себе все, что утратил, ты получишь хорошее вознаграждение за свои упреки, которые обрушиваешь на меня все эти годы изгнания. Эй! Разве ты чем-то недоволен?
— Я был бы гораздо больше доволен, если бы ваше величество не пренебрегало моими укорами. Я бы предпочел хвалить вас теперь, нежели в будущем.
— Если б все люди были такими же достойными, как ты, мой канцлер, — беспечно сказал король. — И если бы у меня было в распоряжении государство, дела которого стоили твоего совета! Но, увы! Как протекают наши дни? В тщетных надеждах и бесконечных развлечениях. Какие новые песни будем петь сегодня? А может быть, лучше перекинуться в кости? Да, со всеми ли хорошенькими женщинами здесь мы познакомились?
— Ваше величество, а не могли бы вы удовольствоваться одной любовницей? Это бы очень способствовало вашей респектабельности в глазах Европы.
— Я и довольствуюсь одной, пока я с ней. От всей души довольствуюсь. Одна оставляет меня, появляется другая, и я снова довольствуюсь одной.
— Если вы, ваше величество, будете больше времени посвящать себя государственным делам, у вас будет меньше времени на женщин.
— Государственные дела! О них можно только мечтать. Женщины! А вот ими можно реально обладать. Одна живая женщина в Кельне стоит миллиона воображаемых государственных бумаг в Уайтхолле!
— Ваше величество неисправимы!
— Нет, Эдвард, просто я покорен судьбе. Я вот что тебе скажу: у тебя при моем игрушечном дворе есть враги, всячески пытающиеся посеять рознь между нами. Вчера один такой шут сказал мне:
« Ваше величество, известно ли вам, что ваш уважаемый канцлер говорит о вас? О, это такие неуважительные слова! Он говорит, что вы распутник, растрачивающий время на порочные услады „. И как ты думаешь, Эдвард, что я ответил этому ябеднику? Я сказал:“ Неудивительно, что он однажды не выдержал и сказал вам, сэр, то, что повторяет мне по сто раз в неделю!»
Чарлз засмеялся и обнял канцлера за плечи.
— Вот так я думаю о вас и вашей честности. Но я способен оценить и другие вещи… Я могу любить не одних только красивых женщин.
— Давайте поговорим о государственных делах, — сказал Эдвард Хайд. — Было бы лучше, если бы ваша сестра принцесса Оранская отложила визит в Париж к вашей матери.
Чарлз покачал головой.
— Понимаю, Эдвард.
— Сейчас, когда мы начинаем переговоры с Испанией и Ормонд отправился с миссией в Париж, нежелательно, чтобы испанцы подумали, что узы, связывающие нас с Францией, укрепляются. Зная, что ваша мать и сестра подвергаются во Франции не слишком-то вежливому обращению, они будут благосклоннее к нам. Те, кто не ладит с Францией, всегда найдет распростертые объятия в Испании.
— Я поговорю с сестрой.
— Вы должны запретить ей поездку. Чарлз тяжело вздохнул.
— Я?.. Запретить Мэри?..
— Вы король Англии!
— Король без королевства, человек, имеющий дом благодаря Мэри. Все, что мы здесь имеем, — заслуга Мэри. Голландия была нашим убежищем до тех пор, пока не умер ее муж и она не потеряла влияние. Но даже сейчас мы живем на деньги, которые имеем благодаря Мэри. Если бы не она, я бы ходил сейчас раздетый и босой. И после этого вы советуете мне запретить Мэри поездку, которую она давно мечтала осуществить?
— Вы — король!
— Она подумает обо мне, как о неблагодарном негодяе.
— Не имеет значения, что она подумает, ваше величество.
— Не имеет значения! Моя сестра будет относиться ко мне как к неблагодарной дубине. Милый канцлер, вы изумляете меня! Минуту назад вы обвиняли меня в том, что весь мир смотрит на меня как на распутника. Теперь вы говорите, что это ничего не значит, если моя сестра сочтет меня неблагодарным.
— Ваше величество…
— Знаю, знаю! Мне понятна ваша точка зрения. Неблагодарность и прочие грехи — мелочь в глазах государственного деятеля, зато затащить в постель хорошенькую женщину на ваших глазах, Эдвард, и на глазах пуритан — это черный грех, а по мне, если ей это нравится, значит, все в порядке. Мы смотрим на мир разными глазами, и в главном правы вы. Я — тот, кто выбился из общего шага с окружающим его миром. Возможно, именно поэтому я сижу здесь, растрачивая время на азартные игры и женщин.
— Я советую вашему величеству поговорить с сестрой.
Чарлз наклонил голову.
— Кроме того, на месте вашего величества я бы прекратил отношения с Люси Уотер, впрочем, сейчас она себя, кажется, именует госпожа Барлоу.
— Но чего ради? Я люблю Люси! И у нас с ней прелестный малыш, к появлению которого на свет и я имею некоторое отношение.
— Она спит и с другими, ваше величество.
— Знаю.
— При дворе многие мужчины пользуются услугами этой женщины.
— У Люси есть что им предложить.
— Вы слишком легкомысленны.
— Я плыву туда, куда меня несет. В моем характере есть много хорошего, но силы и добродетели — нет.
— Эту женщину можно отослать в Англию.
— В Англию?
— Да, разумеется. Так будет лучше. Можно пообещать ей пенсию. Чарлз засмеялся.
— Ваше величество развеселилось?
— От мысли, что такое великодушное обещание будет исходить от человека, который ходит в изношенной рубашке и не может ее сменить.
— Есть те, кто поможет заплатить пенсию, чтобы избавить ваше величество от этой женщины.
— Бедная Люси!
— Она, без сомнения, будет рада вернуться на родину. Если испанский проект окажется успешным, мы уедем из Кельна. Ей самой не захочется оставаться здесь, когда все ее любовники уедут. Вы обещаете мне, ваше величество, что сделаете ей это предложение?
— Делай, что хочешь, Эдвард, только не заставляй ее силой возвращаться к пуританам.
— Тогда подпишите эту бумагу. Это документ о пенсии.
Чарлз поставил подпись. Бедная Люси! Он уже перестал желать ее с прежней страстью, и посещал лишь изредка, из лености и для разнообразия. Посещая ее нельзя было знать наверняка, не прячется кто-то из ее любовников в буфете в ожидании, пока королевская особа не удалится. Такая ситуация, разумеется, не способствовала страсти.
Но, подписав бумагу, он всерьез задумался о Мэри и о том, что он скажет ей.
Действительно ли испанцы помогут вернуть ему трон? Неужели это может осуществиться? Наступил момент, когда очередная необходимость действовать вывела его из летаргического сна и им опять овладела надежда.


Мэри, принцесса Оранская, как и брат, в полной мере обладала природной веселостью нрава, отличавшей Стюартов. Вдова, недавно потерявшая мужа, одинокая в не очень-то дружественной к ней стране, одолеваемая беспокойством за судьбу маленького сына, она, оказавшись рядом с братом, могла отмести в сторону все свои заботы и смеяться, танцевать, веселиться.
Она намеревалась отправиться во Францию и вся была погружена в мысли об этом. Загадывать далеко вперед было не в ее характере.
— Париж! — восклицала она. — Я слышала, там все только и делают, что предаются веселью! Я хочу насладиться всем этим. И больше всего мне хочется увидеть нашу мать, которую не видела тринадцать лет, и дорогую малышку Генриетту, которую вообще не видела. Бедная мама! Она всегда была такой нежной и любящей!
— К тем, кто подчиняется ее приказам.
— Чарлз, ты становишься циником.
— Реалистом, моя дорогая, не более того. Чем больше живу и скитаюсь, тем больше начинаю ценить правду. Попроси беднягу Генри рассказать о том, как нежно умеет любить наша мать.
Бедный малыш Генри! В его-то годы, и столько горестей!
— И целиком по милости матери!
— Ты не должен относиться к ней плохо только из-за того, что она — католичка.
— Мне ненавистна не ее религия, а бездушное отношение к брату. Мальчик был совершенно убит, когда Ормонд привез его ко мне.
— Да, Чарлз, ты вырвал его из рук матери. Представляю, как он разочаровался в ней. Я как раз хочу попробовать уладить эти дела. Столько лет я стремилась вновь увидеть мать! Чарлз засмеялся.
— Милая Мэри, — сказал он. — Ты очень добра.
— Взаимно, брат. Генри обжегся на чувствах матери, зато обожает своего старшего брата-короля, и так трогательно видеть, как он во всем старается походить на тебя.
— Это скорее не трогательно, а трагично. А кроме того, крайне опасно для его нравственности.
— Тебе надо постараться изменить свой образ жизни, брат.
— Я не могу сделать невозможное — даже для юного Генри.
Мэри засмеялась.
— Сейчас ты сама неумолимость. Итак, ты хотел передать мне просьбу от мистера Хайда. Ты собираешься запретить мне ехать в Париж, не так ли?
— Мэри, кто я, чтобы запрещать тебе что-то…
— Ты король и глава нашего дома.
— Ты — принцесса Оранская, мать наследника престола, а я всего лишь твой бедствующий брат.
— О, Чарлз, дорогой Чарлз! Не очень-то ты хороший адвокат в отношении самого себя. Все говорят, что ты непутевый, и я знаю, это правда, ты ленивый, это верно, но я люблю тебя.
— Если награда за беспутство — любовь, то я, возможно, и не такой уж законченный дурак.
— Ты запрещаешь мне ехать в Париж?
— Ничего я не запрещаю.
— Но ты просишь меня не делать этого?
— Это могло бы задеть испанцев.
— Послушай, Чарлз! Ты и мать поссорились из-за Генри. Для любой семьи это бедствие — ссора, а для нашей — это просто гибель. Я хочу утрясти все эти дела.
Чарлз засмеялся.
— Дорогая Мэри, — сказал он. — Тебе нужно сделать для себя хоть что-то приятное. Поезжай, если тебе так хочется.
— Я уверена в своей правоте и сомневаюсь, что испанцы помогут тебе вернуть престол. Они не станут бороться за твои интересы. Они всего лишь хотят продемонстрировать дружеское отношение к тебе в пику французам, с которыми в ссоре.
— Пожалуй, ты права.
— Между нами, Стюартами, не должно быть никаких трений. Мать как и прежде должна относиться к тебе с любовью, она должна полюбить Генри. О, Чарлз, порадуйся вместе со мной моей поездке. Вся моя радость будет отравлена, если ты останешься недоволен.
— Ну, если для твоего удовольствия достаточно моей улыбки, получай ее, милая сестра. Передай заодно поцелуй малышке Минетте.
Мэри горячо обняла его.
— Да, Чарлз, — сказала она. — Тебе известно, что ты мой любимый брат? Я готова пройти дальше, и когда маленькая персона, которую я оставляю в Голландии, подрастет, я скажу ему, что ты мой любимый человек.
— Я и в самом деле начинаю думать, — сказал король, — что далеко не такой дурак, каким всегда считал себя.
— Ты мудрейший из глупцов, проживающих на земле. Я возьму с собой дочку твоего канцлера в качестве фрейлины. Она очень милая девушка, эта Энн Хайд, и, может быть, ей удастся примирить мать с человеком, который, по ее мнению, настраивает сына против королевы.
— Ты нагоняешь на меня грусть. Мне хотелось бы поехать вместе с тобой в эту поездку во Францию.
— Что?! Ты положил глаз и на дочь канцлера тоже?
— Энн Хайд! Конечно же, нет!
— Тогда слава Богу! Представляю, как отец гордится добродетелью своей дочери.
— Я вовсе не строил планов в отношении Энн Хайд, — сказал Чарлз. — Я просто подумал, какая это была бы радость, снова увидеть Минетту.


Люси лежала в постели и лакомилась сладостями. Ей было слышно, как передвигается по комнате, делая уборку, Энн Хилл. Люси за эти годы чуть погрубела, но по-прежнему оставалась прекрасна. Рядом с ней на подушке несколько часов назад покоилась голова придворного; она не знала его имени, но любовником он оказался вполне приличным.
Ее одежда валялась на полу, там, где она ее бросила. Энн еще не дошла до этого места. Она была сердита на свою хозяйку, упорно придерживаясь мнения, что Люси не следует принимать джентльменов рангом ниже короля.
Но Люси нуждалась в любовниках; она могла вздыхать по королю, но тот не всегда был под рукой, и столько мужчин желали занять его место!
Теперь ее интересовало, придет ли этот светловолосый джентльмен сегодня ночью. Если не придет — найдутся другие.
Энн вошла в комнату и прищелкнула языком при виде одежды, валяющейся на полу.
— Не хмурься! — крикнула на нее Люси. — Ты становишься еще более безобразной.
— Если вы от этого сделаетесь красивее, то, пожалуйста, я — уродина, — проворчала Энн. — Этой ночью у вас был новый мужчина. Я никогда не видела его раньше.
— Он великолепен! — пробормотала Люси.
— А если…
— А если ко мне придет король, ты хочешь сказать? О, нет. — Люси вздохнула и на миг стала печальной. — Последнюю неделю он где-то приятно проводит время, и то же самое относится к будущей неделе, я в этом не сомневаюсь.
— Это плохо, — сказала Энн, тряся головой. — Очень плохо.
— Да? У меня не было времени задуматься над этим.
— А следовало бы! Это содом, и все здесь, кажется, по уши погрязли в нем!
— Это приятное времяпровождение, при котором нельзя оставаться одной.
— Если все происходит на глазах детей, значит, что-то здесь не правильно.
— Они слишком малы, чтобы понимать, что происходит.
— Мэри, может быть, и так, но Джимми нет. Он уже начинает кой о чем догадываться. Ему ведь скоро семь. Пришло время остановиться и подумать об их воспитании.
Люси уставилась застывшим взглядом в пространство. Она любила обоих детей, но особенно Джимми. Он был такой жизнерадостный, такой очаровательный и симпатичный мальчишка, кроме того, все визитеры, а в особенности король, много для него делали.
Остепениться и жить в тиши! Присматривать за Джимми! Это все равно что птице не петь весной или пчеле не собирать меда!
Энн продолжала:
— Поговаривают, скоро произойдут какие-то перемены.
— Неужели мы отправимся в Бреду?
— Если только не куда-нибудь в другое место.
— В другое место?
— Вы ни о чем, кроме того, кто будет вашим следующим любовником, не задумываетесь. Неужели вы не замечаете, что все они ждут чего-то? Однажды они все снимутся и уедут, и что же тогда будет с вами? Они отправятся сражаться вместе с королем, а вы останетесь здесь заниматься любовью с парочкой немцев.
— Ты сегодня не в духе, Энн.
— Все дело в этих слухах, — сказала Энн. — Скоро мы тронемся отсюда, я знаю, и мне бы хотелось вернуться домой.
— Домой?
— В Лондон. Я мечтаю снова оказаться в квартирке на Полз-уолк!
В глазах Люси появилась мечтательность.
— Да, — сказала она. — Всего лишь мечты! Мечты о том, чтобы пройтись по улицам и побывать на Варфоломеевской и Саутуоркской ярмарках.
— Вновь прогуляться по галерее у Королевской биржи и вдоль реки, — с тоской сказала Энн. — Второго такого места нет, не правда ли? Там все выглядит и даже пахнет по-другому. Во всех остальных местах пасмурно и безрадостно.
— Галерея у Королевской биржи, — прошептала Люси.
В комнату вбежал Джимми. На его наплечном ремне висел игрушечный меч — подарок отца.
— Я солдат! — закричал он. — Я за короля! А вы — за парламент? Тогда вы умрете, умрете!..
Он выхватил меч и замахнулся на Энн, ловко увернувшуюся от малыша.
— Война, война, одна война, — сказала Люси. — Повсюду война. Джимми, и тот мечтает о войне.
— Я капитан, — сказал Джимми. — Я не пуританин.
Он взобрался на кровать в поисках сладостей, которые всегда были у Люси под рукой, благо любовники исправно ее снабжали этой единственной в мире материальной вещью, признававшейся Люси в качестве подарка.
Сев на кровать и расставив конфеты как солдатиков, Джимми начал их поедать, запихивая в рот одну за другой.
— А папа придет сегодня?
— Не знаем, — сказала Энн. — Но если ты объешься этих конфет, у тебя заболит живот и ты не увидишь, когда он придет.
Джимми остановился на пару секунд и продолжил уминать конфеты. В этот момент он был поразительно похож на отца.
Вошел слуга и сказал, что какой-то джентльмен хотел бы увидеть госпожу Барлоу.
— Скорее! — закричала Люси. — Мне зеркало и расческу! Энн, живо! Джимми, тебе придется уйти. Ума не приложу, кто бы это мог быть?
— Если это отец, я останусь, — сказал Джимми. — Если сэр Генри, тоже останусь. Он обещал привести мне пони и покатать на нем.
Малыш спрыгнул с кровати.
— А может быть, он привел его?
Служанка сообщила, что это не король и не сэр Генри Беннет, а пожилой мужчина, незнакомый ей и не назвавший своего имени.
Люси и Энн обменялись взглядами. Пожилой мужчина, никогда не бывавший здесь раньше? Люси нравились только молодые любовники, и она скривила рот.
— Я накину вам на плечи шаль, — сказала Энн и незамедлительно сделала это.
Люси скривилась вновь и отбросила шаль, не желая прятать пышную грудь и плечи.
В комнату вошел Эдвард Хайд. При виде чувственно откинувшейся в постели женщины он невольно отступил на шаг назад. Нравы двора не переставали шокировать его. Он вспомнил о дочери и с радостью подумал, что принцесса Оранская увозит ее прочь. С кем только не приходится иметь дело, служа моему господину, размышлял он, и мысли его вернулись к тем дням, когда он направлялся во Францию, чтобы присоединиться к королю. Его корабль был захвачен корсарами, и он, ограбленный до последней нитки, оставался невольником, пока их в конце концов не освободили.
— О, это же мой лорд-канцлер! — сказала Люси.
Эдвард Хайд склонил голову.
— Вы впервые навещаете меня, — продолжала она.
— Я пришел по желанию короля.
— Я и не думала, что вы пришли по собственному желанию, — засмеялась Люси.
Канцлер нетерпеливо взглянул на Люси и быстро сказал:
— Вероятно, мы ненадолго останемся здесь, в Кельне.
— Ага! — сказала Люси.
— И, — продолжал Хайд, — мне поручено сделать вам предложение. Многие из нас живут здесь потому, что лишены возможности вернуться в Англию. К вам это не относится. Если вы того пожелаете, вы можете вернуться туда, обустроиться и никто не станет запрещать вам делать это.
— Неужели?
— Именно так. И это было бы самое мудрое решение с вашей стороны.
— Но на что я буду жить там?
— А на что вы живете здесь?
— Здесь у меня много друзей.
— Английских друзей. Англичане остаются друзьями, где бы они ни жили: дома или на чужбине. Король обязуется выплачивать вам пенсию в четыреста фунтов в год, при условии, что вы вернетесь в Англию.
— Это ради Джимми, — сказала она. — Он хочет, чтобы Джимми оказался в Англии; только из-за этого, руку даю на отсечение.
— Это само по себе было бы неплохим основанием для отъезда.
— Лондон, — сказала она. — Хотела бы знать, сильно ли он изменился.
— Почему бы не поехать и не убедиться в этом лично?
— Король…
— Он недолго будет оставаться в Кельне.
— Да, — уныло сказала Люси. — Уедет и заберет с собой самых галантных джентльменов.
— Поезжайте в Лондон, — сказал канцлер. — Там вы будете счастливее, и однажды, будем надеяться, все ваши здешние друзья присоединятся к вам. Что скажете? Четыреста фунтов в год и ручательство короля. Переезд вам устроят. Так что скажете, госпожа Барлоу?
— Я обдумаю ваше предложение. Он взял ее руку и нагнулся к ней.
— Прислуга проводит вас, — сказала она. Когда канцлер ушел, она подозвала Энн Хилл.
— Энн, — сказала она, — расскажи мне о Лондоне. Расскажи так, как ты это умеешь. Садись вот здесь на постели, поудобнее. Так, значит, тебе хочется поехать в Лондон, Энн? Тебе хочется домой?
Энн по-прежнему стояла, остолбеневшая. Она, казалось, ощущала кожей сырость воздуха, когда туман клубится над Темзой, слышала шум улиц, видела молочниц, бредущих по булыжной мостовой, различала остроконечные шпили ранним летним утром. И, наблюдая за ней, Люси почувствовала, как ее охватывает волнение.


В Пале-Рояле Генриетта-Мария и ее дочь ожидали приезда принцессы Оранской. Королева была в более приподнятом настроении, чем обычно в последнее время; французская королевская семья, по-прежнему пренебрегавшая королеввй-изгнанницей и ее дочерью, тем не менее готовила грандиозный прием для Мэри Оранской.
— Это честь, которая не может оставить нас равнодушными, — сказала Генриетта-Мария дочери. — Король, королева и месье выехали навстречу Мэри в Сен-Дени.
— Эта честь оказывается Голландии, а не нам, мама, — возразила Генриетта.
— Она, оказывается Мэри, а Мэри — одна из нас. О, хотела бы я знать, как там она. Бедная Мэри! Я хорошо помню ее обручение. Ей тогда было всего десять лет, и она венчалась с принцем в часовне в Уайтхолле, ему тогда едва исполнилось одиннадцать, совсем еще мальчуган. Это случилось тогда, когда твой отец вынужден был подписать смертный приговор лорду Страффорду, а на следующий день после свадьбы толпы бунтовщиков ринулись в Вестминстерское аббатство и…
— Мама, пожалуйста, не надо о прошлом. Думай о том, что происходит сегодня, о приезде Мэри. Это тебя развеселит.
— Да, конечно, это развеселит меня. Какая радость увидеть ее опять, мою маленькую девочку. Такая молодая, а уже вдова! Боже, сколько же еще напастей обрушится на нашу семью?
— Но теперь нас ожидает радостное событие, мама. Еще немного, и Мэри будет с нами, и я уверена, что ее приезд прибавит нам счастья.
— Но она венчалась по протестантскому обряду, — Генриетта-Мария нахмурилась.
— Пожалуйста, мама, не надо об этом. Мы будем все вместе… Давай радоваться этому!
Послышались крики и радостный гвалт. Появилась кавалькада.
Мэри скакала между Людовиком и королевой Анной; Филипп скакал по левую руку от брата. Это была действительно королевская встреча, и организована она была для Мэри.
Из-за всех этих церемоний Генриетта видела сестру главным образом издалека, но между балами и маскарадами, которые царствующая семья Франции устраивала для гостьи, у сестер было время поближе познакомиться друг с другом.
Генриетта убедилась, что Мэри на редкость душевна и сердечна и рада вновь оказаться с родными. Своей веселостью и способностью в любой ситуации шутить она напомнила Генриетте Чарлза. Мэри без конца говорила о своем маленьком сыне, которому исполнилось пять лет, о мальчугане Вильгельме-Уильяме Оранском, очередном Вильгельме Голландском, с грустью вспоминала мужа. Как она призналась Генриетте наедине, она сначала не хотела выходить за него замуж.
— Я была еще моложе тебя, Генриетта, подумай только об этом! Впрочем, он был перепуган не меньше меня, потому что был еще более , робким. А вскоре мы научились любить друг друга. А потом он умер от этого ужасного сифилиса. Какое это было потрясение для меня, Генриетта! Больше, чем что-либо другое в мире! Я лишилась возможности давать приют братьям, как делала до сих пор, более того, я потеряла мужа и защитника, отца моего маленького Вильгельма Голландского.
Генриетта плакала над горестями сестры, но гораздо чаще она имела возможность наслаждаться ее шутками и смехом.
Что ни день для Мэри устраивались празднества. Через два дня по ее приезду бал в честь нее дал даже юный Филипп. Бал был назначен в Саль-де-Гард, и Филипп лично следил за тем, чтобы освещение было наилучшим. В пышно украшенном зале король Людовик открыл бал танцем с Генриеттой. Мэри не могла танцевать, поскольку этикет, тщательно соблюдаемый Анной Австрийской, запрещал вдовам танцевать на официальных балах, только на вечеринках частного характера.
Людовик специально для нее поставил балет по мотивам сюжета о Психее, и никогда, по утверждению двора, король не танцевал с большим совершенством. Канцлер Сегье также дал в честь нее праздник, и галереи, которые дели в большую залу, были освещены тремястами факелами. Даже мадемуазель, отлученная от двора, пригласила принцессу Саранскую в свою загородную резиденцию в Шайо, где попыталась всех удивить великолепием приема. Украшенная бриллиантами, мадемуазель была блистательна.
— О, Генриетта, — сказала она кузине, — какая же ты худенькая. Ты, наверное, устала с непривычки от всех этих развлечений. Тебе скорее всего несладко в Коломбо, Шайо и Пале-Рояле.
— Вероятно, как вам за пределами Парижа, мадемуазель.
— О, я-то умею утешать себя. У меня здесь свой двор, как ты видишь, и я слышала, что скоро меня пригласят вернуться ко двору, что я с радостью и сделаю.
— Я рада за вас, мадемуазель, — сказала Генриетта. — Я понимаю, как это несладко, ощущать на себе неудовольствие короля.
— Не короля, а его матери. Какие бриллианты у твоей сестры! Они дадут сто очков вперед всему, что я до сих пор видела. Да, Генриетта, мне нужно кое-что сказать вам. Вам не следует идти на ужин впереди меня, мне принадлежит первенство перед вами.
— Моя мать говорит иначе, и вы не можете не знать, как важно соблюдать очередность в процессии.
— В былые времена короли Шотландии уступали место королям Франции. Ваш брат, имей он корону, был бы королем шотландцев, не так ли?
— И англичан, мадемуазель.
— Моя дорогая Генриетта, вам действительно следует уступить мне право идти на ужин впереди вас.
— Мать никогда не позволила бы мне этого. Так же, как и королева Анна.
Мадемуазель недовольно скривилась.
— Какая ерунда, — сказала она. — Сколько шума из-за сущих пустяков. Королева придаст слишком большое значение этому вопросу. Ладно, посмотрим, чья возьмет. Заметьте, что я бы совсем иначе смотрела на этот вопрос, будь ваш брат фактическим королем.
— Для французского двора он остается королем.
— В последнее время я начала в этом сомневаться. Но хватит об этом. Веселитесь, Генриетта. Мое бедное дитя, вы, вероятно, околдованы этим празднеством. Вам ведь приходится бывать только на частных приемах в Лувре, так ведь?
Мадемуазель оставила Генриетту и вернулась к обязанностям хозяйки.
— Как вам нравится французский двор, мадам?
— Я влюблена во французский двор, — ответила Мэри.
— Он очень отличается от голландского, не правда ли?
— О, разумеется! Возможно, по этой причине я так страстно влюбилась в него.
— Вам не нравится голландский двор?
— Поделюсь с вами своей мечтой, мадемуазель: как только мой брат восстановит свой трон, я перееду жить к нему.
— Ага! И когда же это произойдет?
— Каждую ночь я молю Бога, чтобы это произошло как можно скорее, — сказала Мэри страстно.
— Вы полагаете, что уживетесь с Чарлзом?
— С Чарлзом сможет ужиться любая женщина. В повседневной жизни он очень добросердечный человек.
Генриетта-Мария уловила, что речь идет о сыне, и глаза ее азартно вспыхнули. Мадемуазель, даже находясь в опале, все еще оставалась богатейшей наследницей Европы, а бедняга Чарлз так нуждался в деньгах!
— Ах, — сказала она, — я слышу, вы говорите о бедном короле Англии? Так вы хотите узнать, как у него дела, мадемуазель?
— Ваше величество читает мои мысли, — с холодной усмешкой сказала мадемуазель.
— Он, бедный дурачок, не перестает любить вас, — сказала Генриетта-Мария.
— Но он же истинный мудрец, — сказала мадемуазель, — поскольку не мешает чувству, о котором вы сказали, затмить его интерес к остальным женщинам.
— Он просил меня передать, что сожалеет об обстоятельствах, которые помешали ему перед отъездом из Франции попрощаться с вами. Эх, мадемуазель, если бы вы были замужем, вы бы давно стали хозяйкой собственной судьбы.
— Но и тогда бы король не отказался ни от одной из своих привычек!
— Вы бы делали все, что пожелаете. Его сестра, кажется, только что говорила вам о его мягком, сердечном характере. С ним просто невозможно поссориться!
— Значит, вы, мадам, достигли невозможного!
— Это потому, что он переживает из-за нашей ссоры. Если вы выйдете за него замуж, к нему вернется его обычное настроение и он помирится со мной.
— Если король не может найти общий язык с вами, мадам, вряд ли он сможет найти его со мной.
Сверкающие глаза мадемуазель устремились на Людовика, который начинал танцы. Генриетта-Мария проследила за ее взглядом. Она с трудом сдержала раздражение. Это же просто смешно! Мадемуазель была старше короля Франции на одиннадцать лет! То ли дело ее Генриетта!..
Генриетта-Мария поняла, что придется отложить в долгий ящик свое заветное желание — женить Чарлза на мадемуазель, как застопорились ее мечты в отношении Генриетты и Людовика. Зато рядом была Мэри, ее старшая дочь, такая же дружелюбная, как и ее брат, стремящаяся во всем жить в согласии с родными. Каждый день дочь посещала англиканскую церковь, но, может быть, Генриетте-Марии удастся спасти для будущей жизни еще одну заблудшую душу?
— Доченька, дорогая, — сказала она. — Я попрошу тебя завтра утром нанести вместе со мной визит в Шайо. Я уверена, что отдых в успокаивающей атмосфере этого места придаст тебе новые силы.
Мэри усмехнулась. Чарлз не ошибался в отношении матери, подумала она. Она была безупречной матерью до того момента, когда дети подчинялись ей. Но, твердо подумала Мэри, меня ей обратить в католичество не удастся.
— Да, мама, — сказала она. — Я с удовольствием съезжу в Шайо, но на мессу там не останусь. Мне в это время надо посетить англиканскую церковь.
Генриетта-Мария нахмурилась.
— Не следует закрывать от доброго совета уши и сердце, Мэри. Следует выслушать обе стороны.
— Это верно, мама. Поэтому, я надеюсь, ты посетишь со мной англиканскую церковь после того, как мы нанесем визит в Шайо.
— Это абсолютно невозможно!
Все тело Генриетты-Марии, казалось, ощетинилось от оскорбления. Глаза наполнились слезами.
— Не перестаю думать, что, будь отец жив, все бы шло по-другому, — сказала она.
Мэри ощутила острую жалость к ней. Бедная мама, подумала она. Как это грустно! Потерять мужа, которого очень любишь, а потом без конца упрекать себя за то, что невольно приблизила его ужасный конец. Вот отчего она с таким исступлением лелеет свое горе. Все ее дети стали разочарованием ее жизни: Чарлз в ссоре с ней; Генри она поклялась никогда больше не видеть; Джеймс, ее любимчик, станет для нее очередной головной болью, так как его властно прибрала к рукам при первой же встрече Энн Хайд, дочь королевского канцлера. Что скажет мать в случае брака сына с дочерью канцлера-пуританина? Впрочем, до этого еще может быть и не дойдет, и остается надеяться, что она не отречется от Джеймса, как сделала это в отношении Генри. Я разочаровываю ее своим нежеланием обращаться в католичество. Нет сомнения в одном: маленькую сестренку она обожает. Похоже, Генриетта — единственная из людей, кто вообще способен нравиться ей. Представляю ее действия: откуда-то из-под земли появятся отец Сиприен и аббат Монтагю и возьмутся за меня. Дорогая мама, прости, но я не могу изменить своей вере, даже ради тебя.
Но эти аргументы так и не пришлось использовать: через несколько дней пришло известие о болезни маленького Вильгельма Голландского, опасались черной оспы.
Вне себя от горя Мэри без промедления отправилась в Голландию.


Чарлз скакал в Бреду. Кто знает, как долго он там пробудет? Шесть лет минуло с того времени, когда его нога ступала по земле Англии, а сколько еще лет предстоит пробыть в изгнании? За это время он привык блуждать в мире фантазий и строить планы, которым не суждено осуществиться.» Мне так мало везло со времени сражения у Вустера, — говорил он своим друзьям, — что я ныне ни на что уже не рассчитываю «.
Он простился с Люси и сыном: теперь они будут в Лондоне, и ему хотелось верить, что они там будут прилично питаться. Что Люси везде будет чувствовать себя хорошо благодаря своим вездесущим любовникам, заботящимся о ней, он не сомневался, зато не имел представления, как будет платить ей обещанные четыреста фунтов в год. Его кошелек был пуст.» Я щедрый мужчина, — часто говорил он. — Я люблю одаривать, и если даже единственное, что я могу дать, это красивые, но беспочвенные обещания, мне их следует раздавать «.
Печальная Люси попрощалась с ним и остальными — она их всех покидала. Чарлз подержал на руках маленького Джимми. Он очень любил мальчугана. Будь это сын его и мадемуазель, или Гортензии Манчини, или успевшей овдоветь герцогини Шатийонской — любой женщины, на которой он мог в своем положении жениться, его радости и удовлетворению не было бы предела. Какая жалость, что такому чудесному пареньку, как Джимми, суждено до конца жизни оставаться бастардом.
— Что ты будешь делать в Лондоне, Джимми? — спросил он.
— Сражаться за короля! — твердо ответил мальчик.
— О, мой дорогой мальчик! Лучше было бы для тебя держать свои чувства за семью замками.
— Я сумею распорядиться моим мечом, папа. Смерть!., смерть!., смерть!.. Я отрублю Кромвелю голову.
— Позаботься лучше о себе, малыш. Это будет лучшая служба королю, которую ты можешь сослужить.
Джимми не слушал. Он стиснул в пальцах меч и думал о том, что будет делать в Лондоне.
— Тебе придется обуздать нашего маленького роялиста, Люси, — сказал Чарлз. — Боюсь, мы были слишком откровенны в его присутствии.
И вот они уехали, а он скачет в Бреду. В маленьком городке к нему присоединилась сестра Мэри.
Она покинула французский двор в отчаянии от известия о болезни сына. Но теперь она получила радостную новость: ее маленький сын уже выздоравливает, и подозрения на оспу, к ее величайшему счастью, не подтвердились.
Освободившись от страха за жизнь ребенка, Мэри вновь была весела. Она заявила, что не может проехать мимо Бреды, не повидавшись с любимым братом.
Они крепко обнялись, и он заставил ее подробно рассказать о впечатлениях от посещения французского двора. В особенности его интересовали новости о Минетте.
— Интересно, кто кого любит больше, она тебя или ты ее? — сказала Мэри.
— Расскажи, у нее все в порядке?
— Да, она очаровательный ребенок, только растет слишком быстро и жизнь при дворе для нее и для матери складывается не слишком-то счастливо. Особенно старается добавить перчику мадемуазель: при каждой встрече она пытается утвердить свое превосходство и права на первенство.
— Узнаю мадемуазель!
— Я думала, ты собираешься на ней жениться.
— Ты знаешь, это мамина мечта. Что касается меня, я бы женился на ней, при наличии у нее ответного желания. Никаких чувств к ней я не питаю, но она занимает слишком высокое положение, чтобы отворачиваться от такой невесты.
— Бедный Чарлз! Твой кошелек совсем пуст!
— Почти что.
— Я привезла тебе двадцать тысяч пистолей.
— Мэри, ты ангел! Однажды я верну тебе, обещаю. — Он смущенно засмеялся. — Все, что я могу положить сегодня к твоим ногам, — это обещания и авансы.
— Однажды ты станешь королем Англии, я в этом не сомневаюсь, Чарлз. Англичанам в тягость пуританские нравы. Ведь в каком они положении? Не мне тебе объяснять, как любят они веселиться. А что сейчас? Театры закрыты, никто не поет, никто не танцует, остается созерцать собственные грехи и вымаливать их прощение. Ни англичанин, ни англичанка такого вытерпеть не в силах, они ведь больше всего на свете любят развлечения и зрелища! Скоро им приестся вся эта пуританская тоска: однажды они решили, что не будут терпеть католических правителей, придет время, и они точно так же сметут пуританизм. Англичанам не нравится, когда религию смешивают с развлечением.
— Начинаю понимать, — сказал Чарлз, — что всю жизнь я себя вел как образцовый англичанин.
— Ну, разумеется! И скоро вся Англия осознает это, и тогда она будет умолять тебя вернуться. Именно так: встанут на колени и будут умолять вернуться.
— Им не придется делать этого. Им достаточно поманить пальцем, бросить приветливую улыбку бедному Карлу Стюарту, и он сию же секунду окажется целиком и полностью к их услугам. Давай теперь поговорим о родных. Мы ведь так редко встречаемся.
— Право, я предпочла бы более легкий предмет для беседы. Я немного расстроена из-за Джеймса и Энн Хайд. Думаю, я брала ее с собой в последний раз.
— Джеймс?.. И Энн Хайд?
— У него фантазии в ее адрес. Она хорошая девочка, Чарлз.
— А Джеймс… Он не так хорош? Мэри вздохнула.
— Я думаю только, что скажет по этому поводу мама.
— Бедная мама! Не хватало, чтобы она зареклась видеть еще одного своего сына.
— Она питает такие честолюбивые планы в отношении вас. При мне она шагу не давала ступить мадемуазель, пытаясь склонить ее выйти за тебя замуж.
Чарлз застонал.
— Нет! Только не это!
— Ответы мадемуазель были крайне двусмысленны и многозначительны. Чарлз, мне кажется, тебе нужно хоть немного вскружить ей голову… Быть может, она и выйдет за тебя, когда ты вернешь себе трон.
— Имеются сотни женщин, желающих выйти замуж за короля Англии, Мэри. Но рассуждая о Чарлзе-изгнаннике, они почему-то находят его непривлекательным парнем.
— Не правда, — сказала Мэри нежно. — Даже с пустым кошельком и дырявыми карманами ты — самый обаятельный мужчина в Европе. Единственное препятствие, которое мешает мадемуазель принять твою руку и сердце — ее гордыня.
— Верно! И я благодарен, что ее гордыня защищает меня от нее.
— И, конечно же, мама мечтает о браке Людовика с Генриеттой.
— Вот это было бы славно. Это и моя заветная мечта. Дорогая, бесценная Минетта и король Франции! Как ты думаешь, хочет ли она сама этого? Мне бы так не хотелось видеть ее несчастливой.
— Людовик великолепен, он само телесное совершенство, хотя, возможно, несколько глуповат по меркам Стюартов. — Они вместе засмеялись. — Но прекрасен и не лишен сердечности. Думаю, Генриетта любит его. Она сравнивает его с тобою. Во всяком случае, когда она говорит о ком-то из вас, у нее одинаково перехватывает дыхание. В ее глазах — ты совершенство. Я ей говорю:» Как блестяще танцует Людовик!», а она мне:» Но не так хорошо, как Чарлз!»Я говорю:» Людовик, без сомнения, самый привлекательный мужчина Европы!», а она:
« Возможно, я не судья, но у него нет ума Чарлза «. И так везде и всегда, на каждом шагу Чарлз и только Чарлз.
— Милая Минетта! Я напишу ей и побраню за то, что она меня любит слишком сильно. Впрочем, едва ли она любит меня больше, чем я ее. Если мне суждено стать королем, я перевезу всю родню домой, чтобы все мы были вместе. Вот к этому я стремлюсь больше всего.
— Но, — задумчиво сказала Мэри, — сомневаюсь, чтобы на нее не подействовали чары Людовика. Думаю, она все же влюблена в него. Он очаровательный парень и у него хороший характер. Такое впечатление, что он не покупается на лесть и всегда делает то, что считает нужным.
— Сомневаюсь, что он женится на Генриетте, пока я в роли изгнанника. Ах, Мэри! Если я вернусь на трон, какие грандиозные изменения произойдут!
Вот тут уж без всяких сомнений моя маленькая Минетта станет королевой Франции! Каким замечательным событием для обеих наших стран это будет! Какой альянс! Я полюблю Францию еще больше, если ее королевой будет Минетта!
— А королевой Англии — мадемуазель!..
— О, вот в этом я сомневаюсь. Очень сомневаюсь! Существует одно серьезное препятствие, мешающее нам соединить руки у алтаря. Пока я в изгнании, она не выйдет за меня замуж, а когда я верну себе корону, я не возьму ее в жены. А теперь давай выпьем за будущее. Будем надеяться, что наши мечты сбудутся.
— Первым нашим шагом будет восстановление престола в Англии.
— Первым шагом! Шутка сказать! Хотя кто знает, может быть, однажды это и осуществится.


По возвращении в Лондон Люси обнаружила, что за ее отсутствие город неузнаваемо изменился.
Люди теперь одевались в серую одежду и сами выглядели серыми, угрюмыми и подавленными, либо источали бесконечное и непереносимое самодовольство. Уличные певцы куда-то исчезли, не было больше стихийных карнавальных шествий, столь обычных в былые годы. Одни только публичные дома по-прежнему процветали, и их обитательницы по-прежнему щебетали из раскрытых окон, переговариваясь друг с другом.
Люси нашла комнату над цирюльней невдалеке от Сомерсет Хауса. Цирюльник с радостью пустил к себе госпожу Барлоу, как она назвалась. О ее связи с королем, о том, что кареглазый мальчуган — сын Чарлза, никто не знал. О детях заботилась Энн Хилл, и она рассказала хозяину, что ее хозяйка настоящая леди, которая жила за границей и давно мечтала вернуться в родные места.
У них оставались кое-какие деньги, и несколько дней Люси могла лежать в комнате, глядя на улицу, но вскоре она вновь ощутила потребность в любовнике.
Каждый день Энн открывала новые и новые перемены, происшедшие с Лондоном. Таверны оказались закрытыми, травля быков собаками запрещена, парки, исключая Малберри-гарден, не работали, давно уже не проводились в церквях рождественские богослужения, не устраивались танцы на улицах в день первого мая.
— Зачем мы вернулись? — стонала Люси. — В Кельне и Гааге было в сто раз веселее!
Через несколько дней после приезда она тщательно оделась и выбралась на улицу. Все смотрели на нее, настолько она отличалась от других женщин и казалась иностранкой. Вскоре она нашла и любовника — высокопоставленного офицера —» железнобокого» из конницы Кромвеля, но связь с ним ее не удовлетворила. Сознавая греховность своего деяния, он проскальзывал в цирюльню с наступлением сумерек, занимался любовью под покровом темноты и покидал ее еще до рассвета. Люси была хороша собой и полагала, что красоту не следует прятать под покровом ночи, и все больше убеждалась, что напрасно вернулась в Лондон.
В конце концов она заявила любовнику, что сыта по горло его осторожностью и постоянным страхом за совершаемый грех. После этого у нее вошли в привычку прогулки по Малберри-гарден: парк был, конечно, не тот, что раньше, но все же оставался местом, где можно посидеть, полюбоваться ландшафтом, подышать воздухом под деревьями и, при случае, поймать любовника.
Ей не удалось найти любовника в Малберри-гарден, но однажды к столику, за которым она сидела, подошла женщина с явным намерением присоединиться к ней.
— Я увидела, как вы сидите здесь, — сказала она, — и мне захотелось присоединиться к вашему обществу. В наши дни редко можно встретить в Малберри-гарден такую леди, как вы.
— Ох уж эти дни! — опрометчиво сказала Люси. — В былое время все здесь было по-другому.
— Вот и я про то же! — обрадовалась ее собеседница. — Былые денечки! Неужели они так никогда и не вернутся, как вы полагаете?
— А вам бы хотелось, чтобы они вернулись?
— А кто бы не хотел? Я так любила развлечься, повеселиться. А теперь ничего этого нет, одни молитвенные собрания день за днем, все дни напролет. Вы бы не хотели закусить со мной?
— Спасибо, — сказала Люси, обрадованная неожиданному обществу.
Женщина была одета скорее броско и совершенно не походила на пуританку. Они ели пирог с мясом, запивая его рейнским.
— Вы чудесная женщина, — сказала Люси новая подруга.
Люси улыбнулась, оценив комплимент.
— И, ручаюсь, пользуетесь успехом среди мужчин.
— Разве они еще не все покинули этот город? — с иронией спросила Люси.
— Нет. Далеко не все. Они время от времени навещают мой дом возле Ковент-гарден. Вы обязательно должны навестить нас.
— С удовольствием!
— А почему бы не пойти прямо сейчас?
— Я с семьей, и меня будут ждать.
— Семья? Вы не шутите?
— Сын и дочь. Я оставила их с прислугой.
— А где вы живете?
— У Сомерсет Хауз, над цирюльней.
— Нелегко найти достойную квартиру для такой леди, как вы!
— О, я довольна своей квартирой, смею вас заверить!
— Догадываюсь.
— Зато вы ни за что не догадаетесь, где я проживала еще недавно!
— Вы жили за границей?
— Да. В Гааге, в Париже и в Кельне.
— Там были другие англичане, не так ли?
— Вы угадали.
— Настоящие джентльмены, я в этом уверена.
— И какие джентльмены, вы рот раскроете, если узнаете!
— Меня ничто не удивит, если речь идет о такой прекрасной женщине, как вы.
— Вы очень любезны.
— Всего лишь правдива. — Женщина подняла стакан и сказала:
— Пью за здоровье того, чье имя не может быть здесь произнесено!
Люси осушила свой стакан, и слезы показались на ее глазах.
— Храни его Бог! — сказала она.
— Вы говорите с таким чувством, мадам…
— Еще бы: на свете нет равного ему, никого, вообще никого!..
— Вы были знакомы с ним?.. И в Гааге, и в Париже?..
— Еще бы!..
Женщина покачала головой и сказала:
— Никому другому об этом не рассказывайте. Это небезопасно для вас.
— Спасибо. Вы правильно сделали, что напомнили мне об этом.
— Хорошо иметь подругу. Надеюсь, мы еще встретимся. Мы обязательно должны встретиться снова. Вы посетите мой дом завтра?
— Если это не будет обременительно для вас.
— Конечно же, приходите! Завтра вечером, к примеру. Мы всласть повеселимся! Как вас зовут?
— Барлоу. Госпожа Барлоу.
— Госпожа Барлоу, надеюсь, мы будем отныне подругами. Мне кажется, мы с вами самой судьбой сведены в этом угрюмом городе. Меня зовут Дженни. Так меня и зовите: Дженни. Это звучит более приятельски.
— А меня зовите Люси.
— Люси! Какое милое имя, и вы так славно говорили со мной! Немножко не по-лондонски.
— Да, потому что я родом из Уэльса.
— Барлоу! Это валлийская фамилия?
— Да. Точно так же, как и Уотер — моя девичья фамилия.
— Уотер, вы говорите?..
— Да. Это моя фамилия до замужества за мистера Барлоу.
— Люси Уотер, только что приехавшая из Гааги… Вы придете ко мне завтра, а уж я подготовлюсь к вашему визиту.
Люси вернулась домой, ни о чем дурном не думая. Что ж, завтра она пойдет к Дженни. Будет занятно провести время в веселой компании!
Люси провела в гостях веселый вечер. Наутро она проснулась в чужой спальне и, открыв глаза, слегка смутилась.
Энн, конечно же, поймет, что она осталась на ночь, и не станет искать ее по улицам в поздний час, так что дети будут под присмотром, и за это нечего беспокоиться. А вот любовник, с которым она провела ночь, не вполне устроил ее. Ему не хватало приятных манер джентльменов двора, и вообще он был груб с ней этой ночью.
Вторым, еще более неприятным открытием, было то, что дом Дженни оказался ничем иным как обычным публичным домом. Она начинала осознавать это вскоре по приходу, но к тому времени уже слишком много выпила и чувствовала себя слишком расслабленной, ну и, конечно, было бы не очень вежливо — взять и уйти.
Лежа в постели, она думала, что любовник ей не понравился, и сама любовь, как ее понимали в заведении Дженни, была совсем иного рода, чем та, которой она наслаждалась в недавние времена. Ей было присуще привередничать при выборе любовников. Одни ее притягивали как магнит, другие вызывали отвращение, и она привыкла иметь за собой право выбора. Здесь было все иначе, и речь шла о похоти, покупаемой за деньги, а для этого Люси была недостаточно испорченной женщиной.
Теперь ей стало ясно, отчего Дженни была так мила с ней в парке и почему так упорно стремилась заманить к себе в дом. По счастью для Люси, любовник уже ушел и не мог портить настроение и дальше.
Итак, она поднимется, оденется, поблагодарит Дженни за гостеприимство и ускользнет, чтобы больше никогда здесь не появляться. Она уже оделась, когда в дверь постучали.
— Войдите! — сказала она. Появилась Дженни.
— Доброе утро, Люси! Клянусь, ты выглядишь утром даже лучше, чем при свечах прошлым вечером. Тебе было удобно в этой комнате?
— Да, спасибо. Вполне.
Дженни засмеялась.
— Ты, как я заметила, всласть нарезвилась с этим джентльменом.
— Повеселилась? Боюсь, я вчера слишком много выпила. Я не привыкла много пить.
— Да? В любом случае тебе это шло, имей в виду.
— А теперь я должна поблагодарить вас и уйти.
— Люси!.. Ты придешь снова?
Люси была уклончива. Про себя она полагала, что если бы не выпила столько вина и не устала от столь долгого отсутствия любовников, с ней никогда бы не произошло того, что случилось прошлой ночью.
— Возможно, и приду, — ответила она.
— Люси, тебе здесь будет очень удобно. Я могу дать тебе новую служанку, которая станет прислуживать одной тебе. Эта комната над цирюльней неподходящее место для такой леди, как ты.
— Я очень уютно устроилась, а кроме того, за моими детьми там присматривают.
— Ты можешь взять детей сюда. Мы будем жить дружной семьей в этом доме.
Женщина говорила, задыхаясь от волнения. При всей своей недалекости Люси поняла, что вела себя безрассудно. Вне сомнения, разговоры о жизни короля на континенте и его любовницах доходили и до Лондона, и она по глупости и неосторожности раскрылась этой женщине и, возможно, еще больше наболтала этой ночью.
Ей захотелось убежать.
— Ну, а теперь до свидания!
— Но вы придете еще?
— Я… я подумаю.
Женщина прищурилась. Она не собиралась так просто терять Люси.


Энн была воплощением укоризны. Она догадывалась, что Люси провела ночь с мужчиной, и, хотя ничего не сказала, была испугана. Радость по случаю возвращения в Лондон у нее еще быстрее, чем у Люси сменилась пониманием того, что Лондон уже не тот, чем восемь лет назад.
Явилась Дженни, сначала подшучивала, потом перешла к скрытым угрозам. Она намекнула, что человек, таинственно пересекший Ла-Манш и имевший близкие отношения с врагами Республики, должен иметь надежный кров, где он был бы под защитой хороших друзей.
— Мне очень хорошо и здесь, — сказала ей Люси.
— Так не может продолжаться вечно, — возразила Дженни. — А среди друзей вам будет весело.
— Я не стану жить в вашем борделе, — твердо сказала Люси.
— Вы можете очутиться в гораздо более серьезном месте, чем мое учреждение, Люси Уотер.
— Никогда, — беспечно ответила Люси.
— Вы скоро измените свое мнение.
— Никогда! — воскликнула Люси, и губы ее твердо сжались.
Женщина ушла, и Люси снова забралась в постель, уплетая сладости. Дженни приходила еще два раза, она пыталась задобрить Люси, но тщетно.
Через несколько дней в комнате над цирюльней появились двое мужчин. Это были строго одетые служащие Республики со зловещими лицами. Они спросили госпожу Барлоу.
— А по какому поводу, — спросила с порога Энн.
Мужчины ответили, что женщина, снимающая эту комнату, недавно приехала с континента и является шпионкой Карла Стюарта.
Люси поднялась с постели навстречу им, так что легкая накидка упала с плеч. Но это были не джентльмены двора, которых тронула бы ее беззащитная красота. Пришельцы начали обыск комнаты и в одной из коробок нашли документ за подписью короля о выплате четырехсот фунтов в год Люси Уотер.
Один из них сказал:
— Госпожа, соберитесь и немедленно следуйте за нами. — Он повернулся к Энн. — Вы тоже. Мы переведем вас в другое место.
Перепуганная Энн собрала хозяйку и детей, заинтересовавшихся, куда их поведут.
— А куда мы идем? — спрашивала маленькая Мэри, — Мы будем гулять?
— Подожди немного, и все увидишь сама, — сказала ей Люси.
— Мама, — крикнул Джимми. — Ты не хочешь с ними идти? Если нет, я их всех порублю моим мечом!
Мужчины смотрели на малыша, не улыбаясь. Джимми сразу же возненавидел их. Он привык к ласке и восхищению. Он выхватил меч из ножен, но Энн, стоявшая рядом, успела поймать его за руку.
— Сейчас, господин Джимми, делай то, что тебе скажут. Так будет лучше для твоей мамы и… для всех нас. То же самое сказал бы тебе папа.
Джимми затих. Что-то в лице Энн заставило его остановиться и задуматься; он увидел, что мать тоже серьезна, и это была уже не игра.
Не прошло и получаса, как они покинули цирюльню и были отконвоированы к берегу реки, где их ожидала баржа.
Они медленно плыли по реке, и вскоре Джимми увидел громадную серую крепость на берегу.
— Это Тауэр! — закричал он.
— Точно, — подтвердил один из мужчин. — Хорошенько посмотри, как он выглядит со стороны, мой мальчик. Возможно, ты никогда больше не увидишь ничего, кроме его внутренних стен.
— Что это значит? — закричала Люси.
— Только то, что мы помещаем вас в вашу новую квартиру, госпожа, новую квартиру в Тауэре. Самое подходящее место для друзей Карла Стюарта, которые приезжают в Лондон, чтобы шпионить на него.


Люси очень страдала. Строгая тюремная жизнь была не по ней. Она привыкла к комфорту. В тюрьме она сильно похудела, хотя большую часть времени сидела у зарешеченного окна, глядя на церковь Святого Петра, и каждый раз, когда слышала колокольный звон, ее охватывал озноб.
Энн присматривала за ней как могла, но она тоже была слишком напугана и подавлена. Энн помнила тот день шестнадцать лет назад, когда парламент отрубил голову королю, и боялась, что их ждет нечто подобное.
Тюремщик не разговаривал с ними. Он молча приносил им отвратительную тюремную еду, и они ели в своих камерах. Теперь у Люси больше не было конфет, но что еще хуже — не было любовников.
На Джимми то и дело нападали приступы гнева. Самоуверенный и немного избалованный мальчик, он требовал, чтобы его освободили.
Он кричал тюремщику:
— Однажды ты об этом пожалеешь! Мой отец узнает о твоих делах! Я убью тебя моим мечом, и когда мой отец-король опять…
Тюремщик слушал его со священным ужасом. Он не слыхал таких отчаянно смелых речей со времени окончания гражданской войны и никогда даже представить себе не мог, что под его присмотром окажется сын Карла Стюарта, пусть даже и незаконнорожденный, а оттого проникался значимостью своей миссии — охранять таких пленников.
У охранника был сын-подросток, помогавший ему в работе. В Люси просыпался интерес к жизни, когда она смотрела на этого симпатичного паренька, но все попытки очаровать его она делала вполсилы и пока что не добилась результата. Она скучала без своих лент и кружев, сладостей и удобных квартир, и их отсутствие ввергало ее в равнодушное безучастие. Всегда отменно здоровая, она начала замечать у себя всякого рода мелкие недомогания.
Тем временем молодой человек начал отвечать на ее знаки внимания, и в отсутствии отца он, смущенно улыбаясь, обменивался репликами с очаровательной заключенной, а однажды даже принес несколько конфеток и голубую ленту повязывать волосы.
Однажды ночью я найду их в объятиях друг друга, раздраженно думала Энн. Неужели она падет так низко.
Но до этого дело не дошло. Вскоре властям стало ясно, что Люси никакая не коварная шпионка, а всего лишь одна из любовниц Карла Стюарта. Ее стражи резонно рассудили, что если будут держать под замком всех его любовниц, то не останется места для всех прочих преступников. Единственным преступлением этой женщины, если уж на то пошло, была ее глупость и беспутство, и переводить провиант на любовницу Карла Стюарта и его бастарда было по меньшей мере слишком высокой для них честью. А посему разумнее всего выслать ее туда, откуда она явилась, и запретить впредь появляться в Англии.
Так через несколько месяцев после возвращения в Англию Люси вместе с Энн и детьми вновь оказалась на корабле, плывущем в Голландию.


Генриетта-Мария с дочерью вновь удалилась из Парижа и лишь изредка появлялись на частных приемах.
Было очевидно, что никогда еще звезда Стюартов не опускалась так низко. Кромвель, закончив свою «битву с лордами», послал своих «железнобоких» на помощь маршалу Тюрену, воевавшему с испанцами, этими, по словам лорда-протектора, «наемниками Римского Вавилона». Англия воевала в союзе с Францией. Как в этих условиях королевское семейство Франции могло бы оказывать знаки внимания врагам своего союзника — лорда-протектора? Все, что оставалось делать Генриетте-Марии и ее дочери, — оставаться в забвении, пока представителям семейства Стюартов еще можно было вообще показываться во Франции. В этой отчаянной ситуации Чарлз, Джеймс и Генри объединились с испанцами. Прошел даже слух, что Чарлз ранен в сражении в Испании, но он оказался ложным. Через несколько месяцев он высадился в Дюнкерке, который находился тогда в руках испанцев, а затем перешел к французам.
Все это время Генриетта-Мария была в состоянии лишь лежать в постели и горько плакать. Напрасно Генриетта пыталась утешить мать: королева видела, что все ее надежды и планы разрушены.
Когда Генриетта получила приглашение присутствовать на празднике, устраиваемом канцлером Сегье, она не хотела туда идти, но мать настояла на обратном.
— Что бы там ни происходило, — сказала она, — ты все еще принцесса. Ты должна держаться с высоко поднятой головой, и король с королевой никогда не забудут о своих обязанностях перед тобой, я в этом уверена.
Но затем Генриетте-Марии пришлось пожалеть о своей настойчивости, потому что присутствовавшая на празднике мадемуазель именно в этот день решила взять реванш.
Когда приглашенные гости переходили из бального в банкетный зал, мадемуазель намеренно неторопливо опередила Генриетту.
Такое событие не могло остаться незамеченным, и на следующий день весь двор обсуждал новость. Этикет при дворе был предметом культа; лично королева Анна придавала ему огромное значение. Мазарини и королева пригласили мадемуазель к себе и потребовали объяснений. Мадемуазель держалась высокомерно. Она сказала, что была уверена в своем праве идти впереди принцессы.
— Она дочь короля, мадемуазель, — сказала Анна твердо.
— Ваше величество, короли Шотландии всегда стояли на ступеньку ниже королей Франции, а Карл Стюарт даже не король Шотландии. Он король только на бумаге.
— Это возмутительно, — сказала Анна. — Я недовольна вами.
— Ваше величество, я вовсе не хотела раздувать из этого скандал. По правде говоря, я просто взяла ее за руку, во время перехода из зала в зал, и многие могли подумать, что мы идем вместе.
Филипп, который слушал, изучая перстни на пальцах, вдруг крикнул:
— А даже если мадемуазель и прошла впереди принцессы Англии, то она только правильно сделала. Это просто в голове не укладывается, что мы позволяем людям, которые живут на наших хлебах, идти впереди нас. Что до меня, то пусть бы они лучше поискали себе пристанище в какой-нибудь другой стране.
Людовик, вполуха прислушивавшийся к дискуссии, вздрогнул, услышав протестующий вскрик матери.
Людовика мало волновал вопрос, шла одна его кузина впереди другой или нет, его волновали более важные вещи. После того как мадам Бовэ посвятила его в таинство сладкого греха, он решил, что это самое чудесное развлечение на свете, и за это он будет благодарен мадам Бовэ до конца дней. Он и раньше и теперь ощущал к ней особую нежность, но сейчас его желания распространялись куда дальше. У кардинала Мазарини были три прелестные племянницы: Олимпия, Мария и Гортензия. Людовик поначалу был страстно влюблен в Олимпию, но та недавно вышла замуж за графа Суассона, и поэтому он переключил свои чувства на Марию, решив жениться на ней. Помимо прочего она была племянницей кардинала. Людовик мало интересовался худенькой малышкой-кузиной и целиком был погружен в свои чувства по отношению к Марии.
В то же время он переживал за Генриетту. Она и ее мать ныне оказались не в фаворе из-за политической ситуации, в которой были совершенно не виноваты. Филипп поступал не правильно, отзываясь о них в таком пренебрежительном тоне, тем более, что сказанное им наверняка дойдет до ушей королевы-изгнанницы и ее дочери.
Поэтому Людовик поддержал мать, сделав Филиппу выговор, и тот в величайшем раздражении удалился, чтобы пожаловаться своему любимцу де Гишу, как брат объединился с матерью, чтобы сообща унизить его и услышать в ответ заверения де Гиша, что он — самый очаровательный из принцев, хотя его и угораздило родиться на два года позже брата.
Людовик ушел, погруженный в мечты о Марии Манчини. Любовь! Какая это утеха! Какое наслаждение! Он, конечно же, не собирается погрязнуть в ней по уши, как это делает его кузен Чарлз Английский. Людовик и в этом должен быть всех совершеннее. Он должен жить согласно принципам, ведь он не изгнанник. Вот почему он должен убедить мать и кардинала дать согласие на его женитьбу на Марии. Тогда он сможет законно наслаждаться любовью, и она будет намного приятней, потому что при этом он не уронит своего достоинства.
Мария! Прекрасная, очаровательная Мария! Но если подвернется случай и он не забудет, он проявит доброту и великодушие к маленькой Генриетте.


В своей спальне в Версале Людовик пробудился навстречу новому дню. Его первые же мысли были о Марии. Он намеревался упросить мать дать согласие на женитьбу: это надлежало сделать немедленно, не откладывая в долгий ящик. Мария сейчас торопила его. Мария любила его, но ей также не терпелось стать королевой Франции.
Утро Людовика в Версале включало в себя целый ритуал. Едва проснувшись, он читал молитвы, перебирая четки, и, заслышав его голос, присутствовавшие проходили к его ложу; среди них — аббат де Перефиз, в обязанности которого входило читать ему святцы. Иногда аббат читал вместо священных книг отрывки из книги, которую он писал, — книги о деде Людовика.
Когда аббат заканчивал чтение, камердинеры Ла Порт и Дюбуа выходили вперед, они одевали на него халат и отводили к стульчику, где он имел обыкновение сидеть с полчаса. Затем он возвращался в спальню, где его уже ожидали государственные мужи: он имел с ними непринужденный разговор в той изящной манере, которая делала таким приятным общение с ним. Продолжая беседу, он умывался, чистил зубы, затем начинались молитвы. После этого причесывались его красивые волосы под общие возгласы восхищения, и он облачался в светлые бриджи и батистовую рубашку — одежда для утренних гимнастических упражнений. В них он был великолепен, но этим утром показал меньшую ловкость, чем обычно, из чего окружающие могли заключить: король о чем-то раздумывает. Он не сумел приземлиться в седло «коня»с обычной ловкостью, хотя церемониймейстер, видя его настроение, из предосторожности не стал поднимать снаряд на обычную высоту. То же самое произошло во время фехтования; Людовик не продемонстрировал присущего ему отменного хладнокровия. Даже во время строевых упражнений с пикой и мушкетом он был отрешен и задумчив. Но никто ни в чем не попрекнул его. Даже если он допускал ошибку или сбой, всегда следовал дружный хор восхищения. Далее следовали балетные танцы, к которым он всегда питал особую страсть. Сейчас он представил себя танцующим с Марией и, хотя игнорировал инструкции Бошана, лучшего учителя балетного танца в стране, танцевал с истинным вдохновением. . Вспотев от танца, он вернулся в спальню, чтобы сменить одежду перед завтраком.
После всего этого он пошел в апартаменты кардинала Мазарини для беседы о государственных вопросах.
Кардинал Мазарини! Этот человек приводил Людовика в особое волнение, ведь он, будучи дядей Марии, был для короля особенно важной персоной.
Он ждал, не перейдет ли кардинал к вопросу о его женитьбе, наверняка этот великий человек будет на стороне короля и будет счастлив увидеть свою племянницу на троне королевы Франции. При этом, однако, Людовик не вполне доверял Мазарини и не рискнул заговорить с ним, не выложив прежде свои планы матери.
Он отправился к ней сразу же после беседы с кардиналом. Было одиннадцать часов утра, а она все еще лежала в постели — Анна никогда не поднималась рано.
Ее лицо просветлело при виде сына. Каждое утро ей казалось, что он становится еще красивее; он был, казалось, одним из тех романтических героев, о которых так занимательно написала мадам де Скюдери; и вовсе не удивительно, что все писатели того времени видели в Людовике романтический идеал, ведь не сделают героем человека, если в нем при рождении не проявилась королевская натура.
Это был один из тех часов в распорядке дня, которым Анна могла наслаждаться в полной мере. Лежать в кровати и принимать проявления сыновьего долга со стороны любимого мальчика; смотреть, как он грациозно подает ей сорочку; болтать с ним, пока она поглощает свой невероятно обильный завтрак, принесенный ей в постель, все это было поистине великим наслаждением.
Ее радовало, что он физически столь совершенен. Какая в том проблема, что он не вырос книжным червем или, покинув ее, ударился в спортивные игры, уделяя книгам редкий час, не говоря уже о дне.
— Мне нужно кое о чем поговорить с тобой, мама, — сказал он.
— Ты хочешь, чтобы мы остались одни. Он кивнул. Она махнула рукой, и в несколько секунд комната опустела.
— Ну, мой любимый мальчик?
— Мадам, дело вот в чем: я больше не мальчик, и думаю, мне пора жениться.
— Миленький, это верно. Я думала о твоем браке непрерывно еще с колыбели.
— Теперь я нашел ту, которую хочу сделать королевой Франции. Я люблю ее, дорогая мама. Я не могу жить без Марии.
— Марии?
— Марии Манчини.
— Мой сын! Ты шутишь?
— Это не шутка. Говорю же тебе, что люблю ее!
— О, да, ты любишь ее. Это понятно. Это не первый случай, когда ты любишь. Но женитьба… женитьба величайшего из королей мира, мой мальчик, это не вопрос, к которому так легко можно подойти.
— Я не мальчик. Мне двадцать и я мужчина.
— Да, ты не мальчик и тебе следует жениться. Но тебе необходимо взять в жены женщину, достойную тебя.
— Я люблю Марию.
— Ну и люби Марию. Она почтет за честь быть твоей любовницей.
— Это другая любовь, мама. Мария слишком хороша, и я слишком сильно люблю ее…
— Счастливица Мария! Мой сын, нет ничего на свете, ради чего тебе стоило бы огорчаться. Пусть у тебя будет Мария. Она твоя. В любом случае. Но при чем здесь женитьба? Зачем же унижать себя при этом, Людовик? Ты — король Франции, и такого короля еще не было на троне! Почему же ты не выбрал для себя невесту королевской крови?
Анна была так расстроена, что не могла даже есть вкусные котлеты, которые так любила.
— Дорогой мой, ты можешь любить Марию, но у тебя есть обязательства перед страной. У тебя должна быть невеста королевского происхождения. А я-то грешным делом решила, ты хочешь сообщить мне о своем намерении жениться на своей кузине Генриетте.
— Генриетта! — Глаза Людовика расширились от отвращения.
— Тебе не нравится Генриетта?
— Но это же всего лишь маленькая девочка!
— Ей уже четырнадцать лет.
— Она смирная и… Я воспринимаю ее как маленькую девочку. Я не люблю маленьких девочек. Я хочу женщину… такую, как Мария.
— Значит, мы найдем такую женщину, как Мария, но при этом королевского происхождения. Но если бы ты женился на Генриетте, влюбился в нее, несмотря на нынешнее положение ее брата, мы могли бы рассмотреть эту идею. Видишь ли, дорогой, ты сын короля и тебе следует сохранить чистоту линии. Твои дети должны быть королями, понимаешь ли это, мой милый? Генриетта — принцесса, и у вас с ней общий дед, великий Генрих IV. Правда, из-за печальных событий в ее стране людям может и не понравиться такой брак… Что же, в Европе есть и другие королевские дома, которые ныне благополучно процветают. Когда мы заключим мир с Испанией, ты сможешь жениться на дочери испанского короля.
Людовик почувствовал, что его любовь сталкивается с чувством долга. Он ни на минуту не забывал об ответственности своего положения и не мог не понять, что не имеет права на мезальянс. Он должен быть безупречен во всем, и в вопросе брака — тоже.
— Но я люблю Марию, — настойчиво повторил он. — И ни на ком другом не хочу жениться.
— Но, дорогой, я не сомневаюсь, что ты выполнишь свой долг. Немного погодя ты забудешь Марию, и еще так много женщин будут любить тебя! Поверь, мальчик мой, та, которую ты изберешь в жены, не станет препятствием для твоих утех. Дай Франции королевских сыновей, и так много, сколько считаешь нужным. Ты сможешь наслаждаться отцовством, и не будет во всей Франции женщины, которая не станет гордиться рождением сына королевской крови, даже если он окажется незаконнорожденным.
— Но я считаю не правильным такое поведение.
— То, что неприлично для простого человека, прилично для короля. Никогда не забывай, любовь моя, о своем блестящем предназначении. Тебя нельзя осуждать, как обычного человека. О, мой дорогой, не отворачивайся от матери из-за того, что она не может позволить тебе то, что не может позволить! С какой бы радостью я ответила тебе согласием, если бы это было возможно! Мое единственное желание — выполнять все твои желания. Посмотри, как я люблю тебя. Я не могу даже завтракать, так я огорчена за тебя.
Он нагнулся и поцеловал мать в щеку.
— Ты не сердишься на меня, дорогой? — спросила она с беспокойством.
— Разумеется, нет, — ответил Людовик. — Я все понял, но только, мам, не проси меня жениться на Генриетте, я не могу этого сделать.
— Почему ты так настроен против нее?
— Наверное потому, что я жалею ее. Я не люблю жалеть девушек. Я хочу восхищаться ими, а не жалеть. И она слишком много учится. Нет! Кто угодно, но не Генриетта!
— Какая упорная неприязнь по отношению к бедной девочке, Людовик! Откуда такое отрицательное отношение?
Людовик покачал головой. Он сам не понимал своих чувств к кузине. Он защищал ее от унижений и нападок, но был уверен в одном: что никогда не женится на ней.
Опечаленный, он покинул мать и отправился на манеж, где вскоре забыл о всех проблемах, гарцуя верхом на лошади, подхватывая кольца на пику на полном скаку.
Он был дока по этой части, и хотя радостно-одобряющие крики ласкали его уши, в какой-то момент он задумался о том, что скажет Марии, и вновь воспоминание о высокой худой фигуре Генриетты испугало его.
Вскоре после беседы с сыном запаниковавшая Анна пригласила ко двору вдовствующую герцогиню Савойскую, дочь Генриха IV. У вдовы была дочь, принцесса Маргарита, маленькая смуглая девочка, сразу понявшая причину приглашения к французскому двору и поэтому очень нервничающая.
Людовик встретил ее с подобающей учтивостью, на которую был мастер, но не смог скрыть чувства отвращения. Чем больше он смотрел на женщин, тем больше влюблялся в Марию.
— Я не женюсь на кузине Маргарите, — сказал он матери. — Я не могу поддержать такую идею.
— Тебе необходимо хоть немного присмотреться к ней, — сказала Анна. — И вскоре ты привыкнешь.
— Дорогая матушка, женитьба на ней — не моя идея.
— Так ты отвергаешь и Маргариту, и Генриетту?
— И ту, и другую, — сказал он твердо. Кардинал был не прочь женить короля на племяннице, но он же понимал все негативные стороны такого альянса. При таком попрании традиций королевского двора Франции он должен был ожидать, что против него поднимутся не только дворяне, но и простой народ. Они обвинят его в попытке утвердить свою родственницу на престоле, как всегда обвиняли во всех бедах, выпавших Франции. Он хорошо помнил сражения времен Фронды, свою непопулярность в те дни и не мог не понимать, что брак принесет ему больше неприятностей, чем пользы.
— Сир, — сказал он королю, — если вы решитесь на этот шаг вопреки моему совету, мне не останется ничего, кроме как отказаться от своего поста.
Людовик ходил мрачнее тучи; он чувствовал, что ничего не способен сделать в данной ситуации. Из головы не выходила Генриетта: ведь объяви он о намерении взять ее в жены, никаких возражений не последовало бы.
Теперь ему хотелось, чтобы в прошлом он учился более прилежно и стал в результате более образованным. Отменно гарцевать и вольтижировать, превосходить всех остальных в охотничьем искусстве — все это было очень хорошо, но сейчас требовалось другое. Если бы он больше времени посвящал книгам, то сумел бы опровергнуть доводы кардинала, лучше разобрался в своих чувствах; ему стало понятно, что правильно выбранные слова — неотразимое оружие, но он им, увы, не умел пользоваться.
Кузина Маргарита уехала в Савойю, и кардинал решил удалить от двора свою племянницу. Людовик не протестовал; он знал, что шаг этот предпринят в интересах короля Франции, и страдания Людовика-человека здесь ничего не значат.
Он сам себе объявил, что сердце его разбито, но немного погодя среди камеристок матери нашел даму, ублажавшую его с большим искусством, так что вскоре он преисполнился к ней той же беспредельной благодарностью, которую раньше испытывал к мадам де Бовэ.


Дворцовые сплетни дошли и до Коломба, где тогда находилась Генриетта. Ее прислуга судачила о страсти короля к племяннице кардинала и о приезде его кузины Маргариты.
— Она такая маленькая и некрасивая… Неудивительно, что она не понравилась Людовику.
— Это была бы такая удачная пара, — прошептала Генриетта.
— О, да, но он не сумел найти для нее места в своем сердце. Он ведь такой красавчик… такой романтичный, созданный для любви и страстей!
Генриетта представляла себе бедную некрасивую Маргариту, не сумевшую покорить сердце короля, и от всей души сочувствовала ей, понимая, как, должно быть, расстроена бедная девочка.
И принцесса тихонько всплакнула: за Маргариту и… за себя.
Люси устала, но находила силы бродить по улицам Парижа. Она теперь то и дело болела, и все эти перемены произошли за несколько последних месяцев. При малейшей нагрузке она задыхалась, и, что хуже всего, она знала, что подхватила болезнь, которая даст ей прожить от силы полгода.
Бывали мгновения, когда ее сознание начинало путаться, прошлое овладевало ею, знакомые по прежним временам мужчины и женщины обступали ее и говорили с ней. Особенно часто наведывался отец. Он говорил: «Мы в два счета выдадим замуж эту девочку». А мать кивала головой в знак согласия.
Такая уж судьба мне предписана от рождения, говорила Люси самой себе. Моей вины тут нет. Случилось то, что должно было случиться. Жить так было для меня столь же естественно, как и дышать. Если бы я родилась такой же некрасивой, как Энн Хилл, я бы и жила по-другому. Кто может кинуть камень в такую, как я? Наша ли вина, что мы рождаемся на свет с красивым телом и жаждой физической любви, противостоять которой не хватает ни сил, ни воли? Одни рождаются со склонностью к умственным занятиям, становятся мудрыми, пользуются всеобщим восхищением, другие достигают совершенства в искусстве войны и возносятся к славе; а те, кто любит, — а любить, это значит давать и получать удовольствие, эти две вещи неразрывно связаны между собой, — в конце концов приходят к такому печальному концу.
Ей нравилось бродить мимо новых домов на Королевской площади и площади Дофина, где она не замечала цветущих фруктовых деревьев и цветов, растущих в садах и ближних лугах. Она видела лишь мужчин, проходящих мимо нее. Они едва глядели на нее нынешнюю — все те, кто так пылко добивался в недавнее еще время ее взаимности. Она бродила по Парижу, по южному и северному берегу Сены. Она бродила от Балаганной площади до Сен-Антуанских ворот, от Храмовых ворот до Марсовых ворот, и не находила ни одного мужчины, готового стать ее любовником хотя бы на четверть часа.
Ко всему прочему она сильно опустилась, осунулась, щеки обвисли, под все еще прекрасными карими глазами образовались мешки, волосы потеряли блеск, и больше не было денег купить цветные ленты, чтобы украсить их.
Ее отменное здоровье начало серьезно сдавать еще во время заключения в Тауэре, но тогда она не особо обращала на это внимания и по приезде в Голландию была все еще миловидной. В Голландии она по-прежнему не знала отбоя от любовников, но не замечала, что один сменял другого слишком быстро, и они становились менее любезными, менее галантными.
— Мне не нравится эта страна, — говорила она верной Энн. — Я ненавижу скуку и ветер.
И они направились в сторону Парижа, перебираясь из города в город. Энн подрабатывала в богатых домах, иногда в садах, а нередко даже на полях. Люси занималась тем единственным, к чему имела склонность. И в конце концов они оказались в Париже! Но как все изменилось! Она надеялась найти там короля, потому что слышала о его пребывании там во время скитаний. Он не покинет меня, думала она, он поможет мне хотя бы ради Джимми. Но в Париже ходили слухи о том, что король Англии больше никогда сюда не приедет, потому что Франция дружна с его врагами. Королеву Англии и принцессу Генриетту в столице почти не видели; они присутствовали на отдельных официальных приемах, но в целом предпочитали не показываться на людях.
Итак, Люси оказалась в Париже и искала любовников, которые обеспечили бы существование ее и детей, но в итоге ощутила себя слишком старой и больной, чтобы бороться и дальше.
Она сидела на берегу Сены и смотрела на воду. Уж лучше бы она осталась в Лондоне. Дженни, содержательница публичного дома, была права, не стоило пренебрегать ее советом. Что ждет таких, как она, Люси, когда они стареют, становятся больными и не способными вызвать желание у мужчин?
Она сидела, грезя о любовниках. Двоих она помнила лучше всего: первого, потому что он первый. Она вспоминала рощицу, сумерки, отсветы на небе, крики «круглоголовых»и неожиданное осознание своего призвания. Она никогда не забудет первого любовника и никогда не забудет Чарлза Стюарта.
— Чарлз, — прошептала она, — где ты сейчас? Ты самый возвышенный из всех, будь же и теперь выше их и помоги мне!
Она подумала о детях. Что будет с ними, когда она умрет?
Ее охватила паника при мысли, что скоро ей придется умереть. Она знала многих, кто болел этой болезнью, и видела, как смерть подкрадывалась к ним. Это был закономерный итог присущей ей неразборчивости в удовольствиях, неизбежный результат того, что она выбирала в любовники кого попало.
Ей пора возвращаться в убогую комнатенку на узкой мощеной улочке; надо побыстрее добраться туда и поговорить с Энн. Энн — хорошая женщина, она практична и к тому же души не чает в детях. Когда Люси умрет, Энн предстоит отвезти детей к отцам и убедиться, что они хорошо устроены.
Люси заставила себя встать на ноги и, шатаясь, побрела вдоль реки. Когда она оказалась у той части города, где находилась ее квартирка, жена рыбника, у которого Энн покупала остатки, окликнула ее:
— Вы слышали новость? Вам это должно быть интересно, ведь вы — англичанка. Кромвель умер.
— Кромвель?.. Умер?..
— Да, умер и погребен. Это значит, в вашей стране следует ждать перемен.
— Может быть, и так, — сказала Люси на своем медленном, ломаном французском, — но меня там не будет, чтобы увидеть все это.
Она по ступенькам поднялась на мансарду и, обессиленная, легла на солому.
— Это означает, что наступят перемены для него, — прошептала она.
Когда пришла Энн, Люси все еще лежала. Энн была взволнована, а Джимми, едва войдя, закричал:
— Кромвель умер, умер Кромвель!
— Да, — сказала Люси, — Кромвель умер. Энн, кое-что нужно сделать не откладывая. Я хочу, чтобы ты уехала немедленно… с детьми. Выясни; где находится со своим двором король, и направляйся к нему. Расскажи ему, что случилось со мною.
— Мы поедем все, — сказала Энн.
— Куда мы поедем? — потребовал объяснений Джимми.
— Мы собираемся к королевскому двору, — сказала ему Энн.
— К королевскому двору? — воскликнул Джимми.
Стиснув руку сестры, он начал вытанцовывать по мансарде. Он был от рождения такой крепкий и здоровый, что жизнь в нищете не отразилась на нем.
— Энн, — тихо сказала Люси. — Возможно, король сейчас собирается в Англию. Кто знает? Ты должна как можно быстрее разыскать его. Не давай себе передышки, пока не найдешь его и не передашь ему детей. Он сделает все, что нужно.
— Да, — сказала Энн, — он сделает все, что нужно. С Божьей милостью мы никогда больше не покинем его.
— Энн, уезжай скорее. Уезжай сейчас же.
— А вы?
— Думаю, я сумею позаботиться о себе.
— Я не оставлю вас. Я никогда не оставлю вас. Люси слушала крики Джимми: «Кромвель умер, мы отправляемся, чтобы увидеть короля! Мэри, ты — Кромвель! А я — король! Я убью тебя! Умри!»
— У вас жар, — сказала Энн Люси.
— Уезжай завтра же, Энн. Это все, что я хочу… Во имя детей!..
— Я никогда не оставлю вас, — сказала Энн, и слезы потекли по ее щекам. Люси отвернулась и сказала:
— Всему приходит конец. У всего есть конец. Я прожила счастливую жизнь. Пусть она будет счастливой и для Джимми с Мэри. Вот увидишь. Он хороший человек, Энн… Веселый, хороший человек.
— Второго такого нет на свете, — сказала Энн.
— Да, — согласилась Люси. — Нет ему равных на этом свете.
Она еще долго лежала и грезила, что он рядом с ней, и держит ее за руку, уговаривая не бояться. Жизнь была веселой, радостной, и не надо сожалеть о том, что она подходит к концу.
— Утром, Чарлз, — прошептала Люси. — Утром Энн отправится к тебе, чтобы передать тебе детей. Джимми, который точно твой, и Мэри, чтобы они были под присмотром. Ты сделаешь это, Чарлз, потому что… потому что ты Чарлз… и другого такого нет на свете. Утром, Чарлз…
Всю ночь она пролежала в бреду, голова у нее горела, сознание мутилось. Ей казалось, что она слышит голоса на улицах, крики: «Кромвель умер! Да здравствует король! Боже, храни короля!»
— Боже, храни его! — прошептала Люси. Утром Энн с двумя детьми отправилась на поиски королевского двора, так как бедная Люси больше уже не нуждалась в ней.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Принц-странник - Холт Виктория


Комментарии к роману "Принц-странник - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100