Читать онлайн Принц-странник, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.88 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Принц-странник - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Принц-странник - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Принц-странник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

Принцесса была необыкновенно счастлива. Едва она и верная ей свита ступили на французскую землю в порту Кале, ее дорогая и любимая Нэн сняла наконец свой горб, восторженно поцеловала свою воспитанницу и назвала ее не Пьером, не Питером, а возлюбленной принцессой! На девочку вновь надели красивые одежды, множество людей стремились поцеловать ей руку и высказать свое почтение — то есть делали то, чего ей так не хватало, пока она блуждала по дорогам в одежде бедняка. Ее приветствовали восторженные толпы, люди кричали, что для внучки великого Генриха Франция — родной дом, и все французы, мужчины и женщины, готовы обожать ее.
Как грациозно она кланялась и махала маленькими ручками! Как улыбалась, когда расправляла складки платья! Случайно обернувшись к Нэн, она увидела перед собой высокую и прекрасную, преисполненную счастьем госпожу, с которой она столько времени безуспешно пыталась сбросить нищенские грязные тряпки. Генриетта была счастлива; она еще не знала, что приехала во Францию в качестве просителя, и здесь была нищенкой в гораздо большей степени, чем на пути в Лувр.
— Скоро вам предстоит увидеть свою мать, королеву, — говорила принцессе Анна.
Девочка широко открыла глаза от удивления. Ее мать, королева Англии, была для нее не более чем звуком; всю свою недолгую жизнь она знала одну мать, милую, дорогую Нэн.
— Вы должны очень и очень любить ее, — разъясняла Анна. — Для нее будет большим счастьем увидеть вас, ведь вы единственная из ваших сестер и братьев, кто будет рядом с ней, скрашивая разлуку и даря частицу счастья.
— Почему? — спрашивала принцесса.
— Потому что другие не могут быть с ней.
— Почему не могут?
— Потому что вашим братьям Джеймсу и Генри надлежит оставаться рядом с вашей сестрой Элизабет, а ваш старший брат Чарлз не может прибыть во Францию, потому что ему приходится заниматься другими делами. Ваша старшая сестра Мэри в Голландии, поэтому она тоже не может быть рядом с вашей матерью.
Но Генриетта ничего не поняла из этих объяснений. Она знала только, что снова счастлива, что на ней яркая одежда и люди вновь называют ее принцессой.
С эскортом ее доставили из Кале в Сен-Жермен.
Новость о том, что маленькая дочь возвращается к убитой горем королеве, распространилась с быстротой молнии. Романтическая история о смелой воспитательнице королевской дочери, которая вывезла ребенка из раздираемой войной страны под самым носом у врагов, переходила из уст в уста. Поступок этот очень растрогал добросердечных французов; им непременно хотелось увидеть маленькую принцессу и приветствовать ее смелую наставницу. Поэтому люди собирались вдоль дороги Кале-Сен-Жермен, чтобы крикнуть» Счастливой дороги!»маленькой девочке и показать, как они рады видеть в своей стране внучку великого французского короля.
— Да здравствует маленькая принцесса из Англии! — приветствовали они ее. — Да здравствует внучка нашего великого Генриха! Да здравствует ее отважная наставница!
Принцесса улыбалась и принимала овации как должное, она уже успела позабыть про ужасное путешествие по английским дорогам. Анна чуть не падала от усталости, до нее, сбросившей груз тревог, с трудом доходило, что ее приветствуют жители Франции. Улыбаясь, она время от времени чувствовала себя сидящей на берегу Дувра или на чердаке трактира и наблюдающей, как принцесса выдает всему свету их тайну, а горб на ее спине предательски соскальзывает вниз.
Генриетта-Мария ждала четверку отважных в замке на окраине леса. Ей на время предоставили в распоряжение замок у Сен-Жермен-ан-Лэ, и она располагала собственными апартаментами в Лувре; кроме того, французская родня положила ей пенсию, и к моменту приезда дочери она жила при дворе на положении гостящей королевы.
Генриетта-Мария расположилась в салоне, окруженная слугами и горсткой английских эмигрантов, время от времени навещающих ее. На ней было платье из голубой парчи, отороченное оборками из тончайших кружев, обшитых жемчугом. Черные глаза блестели от слез, а обычно бледные щеки пылали. Это были счастливейшие мгновения ее жизни с тех пор, как пришлось покинуть Англию.
Когда ввели принцессу, она вскрикнула от радости и, отбросив все церемонии, бросилась к ребенку, стиснув в объятиях и прижав к расшитому жемчугом платью, слезы хлынули из глаз.
— Неужели ты все-таки со мной, моя малышка, — взволнованно говорила она по-французски, не подумав даже, что ребенок может не знать этого языка. — О, как я страдала! Крошка моя, дитя мое, и мне пришлось тебя оставить, спасаясь от этих нечестивцев! Но теперь ты снова со мной. Ты здесь, и мы до конца жизни больше не разлучимся. О, видит Бог, это моя дочь, младшая и самая драгоценная! Она снова со мной, хвала всем святым за это чудо! И в этот момент я воздаю хвалу Богу!
Она повернула заплаканное, но светящееся радостью лицо к Сиприену де Гамашу, своему священнику, стоявшему рядом.
— Отец Сиприен наставит моего ребенка на путь истинный. Моя дочь будет воспитана в истинной римско-католической вере. Возрадуйтесь все вместе со мной — ибо она не только вырвана из рук врагов — этих бюргеров-круглоголовых, которые собираются погубить ее отца, — но и спасена от врага более скрытого, она спасена для истинной веры!
Генриетта вырвалась из ее рук: жемчуга на материнском платье царапали ее. Повертев головой, девочка протянула руку Анне, стоявшей поблизости.
Королева перевела блестящие от слез глаза на воспитательницу дочери.
— А вот моя драгоценная леди Анна… моя любимая и преданная служанка! Нами никогда не будет забыто то, что вы сделали для нас. Весь Париж, вся Франция ни о чем другом не говорят, как о вашем отважном поступке. Вы действовали как верный и храбрый слуга, и я никогда этого не забуду.
Королева отпустила руку ребенка и шагнула к Анне, чтобы обнять ее, но та, изможденная долгой дорогой и тревогами предыдущих дней, упала в обморок. Теперь стало очевидным, что только исступленная решимость передать принцессу в руки матери и только матери придавала ей необходимые силы. Задача была выполнена, и пришло время заплатить за умственное и физическое перенапряжение, которое ей пришлось испытать.


В своих покоях в Сен-Жерменском замке Генриетта-Мария беседовала с племянницей — мадемуазель Монпансье. Генриетта-Мария была интриганкой по натуре; когда ей что-то было нужно от человека, она проявляла редкую настойчивость и упорство. Ей предстояло решить три проблемы: увидеть Англию умиротворенной, а мужа — в венке триумфатора, воспитать детей в римско-католической вере и, наконец, организовать для них подходящие браки.
С ее точки зрения эти желания были совершенно естественны. Ведь в брачном контракте между нею и мужем черным по белому записано, что дети должны воспитываться в вере матери. Но муж не сдержал слово: вся Англия восстала бы против него; слишком свежи были в памяти годы царствования Марии Кровавой-Тюдор, и страну переполняла решимость не допустить повторения тех ужасных дней.
Генриетта-Мария любила мужа и была предана семье, но, как стойкая католичка, она в первую очередь была предана религии. Сама судьба отдала ей в руки принцессу Генриетту, хотя бы один ее ребенок не будет осквернен лживым учением протестантов. Отцу Сиприену открылось широкое поле деятельности, и на данный момент — никаких препятствий, ибо Анна Дуглас, леди Далкейт, протестантка, наставница принцессы, серьезно заболела по приезду в Сен-Жермен и не могла участвовать в воспитании принцессы, не могла напомнить королеве о выборе Карла, следовавшего при крещении ребенка желаниям и воле своего народа. А ведь она бы напомнила об этом, мрачно подумала Генриетта-Мария, даже если бы для этого пришлось пойти на ссору с королевой. Анна поступила бы в соответствии со своим долгом, как она его понимала. Было бы совсем некстати ссориться с Анной сразу после ее триумфального прибытия во Францию. И вот — болезнь. Может быть, прав отец Сиприен, видя во всем промысел Божий: во-первых, дочь королевы привезена во Францию в столь юном возрасте, что душа ребенка еще не успела проникнуться еретической скверной, во-вторых, сразу по приезду протестантскую наставницу принцессы сразила лихорадка, и она, таким образом, уже не могла вмешаться в процесс воспитания. Отец Сиприен, не останови его королева, и в великом мятеже и гражданской войне увидел бы перст Божий: ведь не будь их, принцессу вряд ли удалось бы спасти от заблуждений ложной веры.
Генриетта-Мария не заходила так далеко в своих рассуждениях о воле Божией, но в любом случае она испытывала большое облегчение от мысли, что ее дочь теперь удалена от ереси и королева как царствующая особа может подумать о браках детей. Среди этих браков на первом месте стояла женитьба принца Уэльского Чарлза, наследника престола.
Он был еще мальчиком, шестнадцатилетним подростком, слишком юным для женитьбы, но принцы обычно женятся молодыми. Генриетта-Мария, у которой было семь пятниц на неделе, беспрестанно просчитывала все возможные на данный момент партии, отбрасывая одни варианты, оставляя другие. В том случае, если Чарлзу суждена жизнь в изгнании, ему лучше всего подошла бы богатая жена, но если он станет королем, речь должна идти о жене королевской крови. Но богатство и в этом случае не помешает: в пользе этого качества королеве пришлось убедиться, оказавшись в изгнании. Она не раз думала, что с ней могло быть, если бы в ней видели не дочь всеми любимого Генриха IV, а, скажем, всего лишь внучку повсеместно презираемого Генриха III. Впрочем, кто бы мог ответить на этот вопрос?
Королева пристально рассматривала сидящую перед ней девушку. Принц Чарлз находился на пути в Париж, и мадемуазель казалась ей наиболее подходящей партией для сына.
Мадемуазель де Монпансье, известная в стране не иначе как мадемуазель французского двора, приходилась Генриетте-Марии племянницей: она была дочерью брата королевы Гастона, графа Орлеанского. К сожалению, мадемуазель сильно задирала нос. Богатейшая из наследниц Европы, кузина юного короля Людовика XIV, она считала себя ко всему прочему еще и неотразимой красавицей, и хотя ухаживания принца Уэльского — пока, правда, в лице его матери — льстили девушке, но она не показывала виду и предпочитала держаться с равнодушием.
Вот и сейчас она небрежно расправила оборки роскошного парчового наряда, подчеркивающего ее великолепную фигуру, и каждый ее жест говорил: она обворожительна, молочно-розовый цвет ее лица восхитителен, а пышные светлые волосы и вовсе бесподобны. Для королевы не были секретом претензии племянницы слыть не только богатейшей наследницей, но и красивейшей девушкой Франции, и сейчас, воочию наблюдая ее замашки, Генриетта-Мария почувствовала, как закипает в душе бунтарский дух, миниатюрные ручки сжимаются в кулаки, а изящная ножка вот-вот готова топнуть.
— Мой сын скоро будет с нами, — сказала королева, сдержав себя. — Я с таким нетерпением жду этого дня.
— Ах, драгоценнейшая тетя, как это, вероятно, прекрасно в вашем положении изгнанницы, томящейся в чужой стране, узнать, что семья ваша ускользнула из рук этих варваров-мужланов.
— В чужой стране? — воскликнула королева. — Мадемуазель, я родилась в этой стране. Я любимая дочь покойного короля Франции.
— Какая жалость, что он умер, так и не увидев вас, — с ядом в голосе сказала мадемуазель.
— Ах! Его смерть была величайшей трагедией для страны. Я закипаю негодованием всякий раз, когда прохожу по Рю де ля Ферроньери, где сумасшедший монах пронзил его сердце кинжалом.
— Драгоценная тетя, вы так сильно переживаете по поводу того, что быльем поросло, хотя у вас столько поводов для переживаний сейчас.
Генриетта-Мария с раздражением взглянула на племянницу. Мадемуазель, надо отдать ей должное, умела наносить удар в самое больное место. Сейчас эта надменная юная красавица напоминала тете, что она, кузина короля, дочь монсеньора Франции — старшего брата короля, проявляла прямо-таки неслыханную любезность, тратя свое драгоценное время на беседу с бедной тетушкой-изгнанницей.
Когда это было необходимо, Генриетта-Мария умела подавить гнев.
— Мой сын очень вырос, он уже совсем мужчина. Говорят, он поразительно похож на своего деда — моего отца.
— Только внешне, надо полагать, ваше величество. Ваш отец, наш великий король Генрих IV, был не только величайшим из королей, но, как всем известно, и величайшим любовником Франции.
— Мой сын тоже будет любить глубоко и со всей страстью души. Есть в нем что-то, что заставляет так думать.
— Остается надеяться, что он не станет по примеру деда источником страданий для своей жены и не будет заводить такое же бесчисленное количество любовниц.
— О, нет, ведь в нем течет и отцовская кровь, а более благородного, более преданного человека, чем мой Карл, невозможно себе представить. Мне, его жене, вы-то уж можете поверить!
— Если так, то вам, дорогая тетя, и в самом деле невероятно повезло с мужем. Когда я стану выбирать мужа, я тоже буду искать в нем прежде всего такое качество, как верность.
— Ваша красота любого заставит быть верным.
— Только не такого человека, как ваш отец, мадам. Он изменил бы самой Венере. И коли ваш сын так похож на него…
— Фи, мадемуазель, он же еще мальчик!
— Юный настолько, что ему еще не время думать о женитьбе?
— Принц никогда не бывает слишком молод для брака.
— А может, пока дела у него не очень хороши, разумнее не спешить. Богатые наследницы охотнее отдают руку и сердце королю, восседающему на троне, нежели изгнаннику, который всю жизнь может прожить в тщетной надежде обрести утерянную его отцом корону.
Мадемуазель небрежно улыбнулась собственному ходу мыслей. Она размышляла о замужестве, но не о браке с юным английским принцем. Генриетта-Мария, слушая рассуждения кокетки, негодовала. Племянница явно мечтала выйти замуж, но не за кого-нибудь, а за своего царствующего кузена, короля Франции.
Людовик XIV, твердо решила для себя Генриетта-Мария, должен быть предназначен другой — а именно, ее дочери Генриетте.


Принцесса Генриетта — она вновь стала Генриеттой с момента возвращения к матери — сразу полюбила брата, стоило ему войти в детскую, где девочка находилась в обществе наставницы леди Далкейт, исхудавшей и бледной после перенесенной болезни, только что с удивлением узнавшей, что вся Франция чествует ее как героиню. Леди Далкейт, женщина серьезная и трезвая, не была расположена наслаждаться похвалой. Она поняла, что королева решила воспитывать ребенка в католической вере, а это противоречило воле короля Англии и его народа. Беспокойство было тем более сильным, что Анна ощущала свою косвенную причастность к новообращению девочки, поскольку именно она доставила малышку к матери.
Но крошка-принцесса не могла знать, какие баталии разыгрываются вокруг нее. Она знала, что у нее есть брат, которого она полюбила, как только он взял ее на руки и сказал, что помнит совсем-совсем маленькой.» Чарлз! Дорогой Чарлз!»— звала она тоненьким детским голоском, а он ласково называл ее своей маленькой сестренкой.» Но, — добавлял он, — Генриетта — слишком длинное имя для такого человечка, а они, как я слышал, хотят прибавить к твоему имени «Анна»в знак уважения к матери Людовика. Это уже чересчур. Моя кисонька… любимая моя, ты будешь моей Минеттой «.
— Минетта? — повторила девочка с восхищением.
— Это имя, которым буду называть тебя я и никто больше, и о нем будем знать только я и ты, моя сестренка.
— Минетта! — кричала она радостно. — Я Минетта! Минетта Чарлза!
Он поцеловал ее и разрешил потаскать себя за длинные темные кудри.
— Уж не знаю, когда снова увижу тебя, Минетта, — говорил он. — Допускаю, что, может быть, и никогда.
— Ты такой большой для брата, — замечала она.
— Это потому, что я самый старший. Мне было целых четырнадцать лет, когда ты родилась.
Она не все поняла и, засмеявшись, прижала его руку к своему маленькому тельцу, чтобы показать, как сильно его любит.
Он в ответ крепко обнял сестру. Как это замечательно быть с кем-то одной плоти и крови. Повторится ли вновь такая встреча, будет ли когда-нибудь вся семья в сборе, в этом он сильно сомневался. Он был еще мальчиком, но вместе с отцом участвовал в бою и знал, что события развиваются не в их пользу. Тихий, даже робкий, он предпочитал общество женщин, но не таких надменных, как его кузина мадемуазель де Монпансье, ему нравились девушки более безыскусные, в первую очередь те, которым он сам нравился, а он нравился, поскольку, не будучи красавцем, излучал обаяние.
Особенную робость принц испытывал здесь, во Франции, потому что знал, что над его французским произношением смеются. Чарлз первый был готов посмеяться над своим ужасным акцентом и никогда не пытался строить из себя человека более образованного, чем есть на самом деле, но все же он был слишком юн и слишком неуверен в себе, чтобы спокойно воспринимать иронические намеки в свой адрес. Он ни на минуту не забывал, что является наследником без престола и зыбкость будущего заставляла его быть особенно осторожным.
Тем более чудесно было находиться в обществе нежной и привязанной к нему крохи-сестренки, хрупкой, необыкновенно хорошенькой девочки с живыми, умными глазами Стюартов. До чего же хорошо иметь семью, решил Чарлз.
Чтобы побыть в обществе сестры, он убежал от своего компаньона и кузена принца Руперта, который отменно говорил по-французски и слыл отличным воякой, несмотря на поражение при Марстонской пустоши; убежал от матери с ее нескончаемыми жалобами и наставлениями о том, что ему следует ухаживать за кузиной, мадемуазель Монпансье.
— Я люблю тебя, сестренка, — шептал он, — и люблю гораздо сильнее, чем эту заносчивую мадемуазель.
— Чарлз, — пролепетала малышка, подергав его за волосы и убедившись, что кудри как заколдованные ложатся на прежнее место, — ты останешься со мной, Чарлз?
— Мне скоро придется уехать, Минетта.
— Нет! Минетта говорить» нет «! Он коснулся ее щеки.
— Что же, приказы Минетты надлежит выполнять!
Леди Далкейт вышла, оставив их двоих. Принц ей очень нравился и ее искренне радовала привязанность брата и сестры. Она подумала: может быть, удастся поговорить с ним о религиозных наставлениях ей? Он ведь знает волю своего отца. Но как пойти против королевы? Как можно сплетничать с принцем о его матери? Мальчик еще слишком юн для таких разговоров. Придется ждать. Если бы знать, что случится дальше?
— Ты был когда-нибудь маленьким? — спросила Генриетта брата, когда они остались одни.
— Да, я был маленьким, и при этом таким некрасивым, что даже мама стыдилась меня. Я был очень напыщенный, поэтому все думали, что я очень умный. Дорогая сестренка, если ты чего-то не знаешь по невежеству, смолчи, и сойдешь за умную. Все сочтут тебя глубокомысленной особой.
Генриетта не понимала, что имел в виду брат, но смеялась вместе с ним, и смех был полон радости. Он говорил с ней так, как не мог говорить с другими. Говорил о юности, об Англии, где когда-то был самой важной особой среди всех маленьких мальчиков, о том, как они играли с братом Джеймсом и сестрой Мэри в прятки: в промозглые, дождливые дни — в огромных залах Гэмптон Корта и Уайтхолла, а в хорошую погоду — в дворцовых садах, где прятались среди деревьев и незаметно крались друг за другом по аллеям аккуратно постриженных тисов. А больше всего на свете он любил смотреть на корабли, плывущие по реке, и, по его словам, целыми часами валялся на траве в Гринвиче, наблюдая за судами, которые проходили мимо с поднятыми парусами.
— Но, Минетта, ты же ничего не понимаешь в этих вещах, а я как дурак говорю и говорю с тобой, и все потому, что на деле я говорю сам с собой, а это очень глупо. От таких разговоров начинаешь себя жалеть, а жалость к себе — ужасная вещь, Минетта, это меч, погруженный в собственное тело, человек чуть поворачивает лезвие в ране и упивается болью, и это чистой воды безумство.
Он замолчал, потом улыбнулся ей.
— Еще, еще! — закричала принцесса.
— Ах, моя маленькая Минетта, что с нами станется… Каков будет наш конец?
Но не в его натуре было долго пребывать в унынии. Не веря в победу отца, он все-таки смотрел в будущее с беспечностью юноши. Он умел радоваться мгновению, а в данный момент он открыл, что у него замечательная сестренка, и что это так здорово — жить семьей.
— Драгоценная моя Минетта, ведь ты же не говоришь мне о том, что нужно отправляться ухаживать за этой гордячкой мадемуазелью, разве не так? Ты смеешься над моей сентиментальной болтовней, как будто она необычайно остроумна. Не удивительно, что я так люблю тебя, милая моя сестричка!
— Минетта тоже любит Чарлза, — сказала она, обвивая руками его шею.
Потом он рассказал ей о мистере Фосетте, который учил его и брата Джеймса стрельбе из лука. В голове промелькнули воспоминания об учителе французского, об учителе чистописания, о наставнике, заставлявшем его читать букварь, вспомнил он и о матери, душившей его своей привязанностью и ежечасно напоминавшей о важности и значительности его положения.» Никогда не забывай, Чарлз, что однажды тебе суждено стать королем Англии. Тебе надлежит быть таким же великим и славным монархом, как твой отец «.
Принц криво усмехнулся. Назвали бы теперь отца великим и славным королем англичане, делавшие все, чтобы избавиться от него? Наступит ли тот момент, когда они будут приветствовать принца Уэльского Чарлза в качестве своего короля — Карла II Стюарта?
— Бедная мама, — сказал он, — у меня такое чувство, что ей никогда не быть счастливой. Она одно из самых незадачливых созданий в этом мире. Как хорошо, что можно говорить с тобой, сестренка, не таясь, потому что ты слишком мала, чтобы понять.
Он поцеловал ее в волосы.
— Ты прелестна, и я люблю тебя. Ты ведь знаешь, мне гораздо приятнее быть с тобой, чем с самыми прекрасными леди двора, или с королем и королевой, или с мамой… в общем, со всеми.
Чтобы позабавить ее, он рассказал о деревяшке, которую всегда брал с собой в постель в ее возрасте.
— Напрасно они старались отобрать ее у меня, потому что я ни за что на свете не расстался бы с нею. Я любил свою деревянную палку и, признаюсь, хранил ее как сокровище, пока однажды ее не забрали у меня силой. Тут я понял, что давно вырос из таких игр. Когда-нибудь, Минетта, я расскажу тебе еще кое-что. Я расскажу о забаве, которая у нас была с братом и сестрой, и о том, как мы думали, что будем вечно смеяться и играть в игры, а потом внезапно стали взрослыми, все в один день. Им было тяжелее пережить это — ведь они моложе меня; Мэри — на год, Джеймс — на четыре, а маленькая Элизабет — на целых пять. Я был старшим, Генри был совсем еще ребенком, а маленькая Минетта даже не числилась в нашем семействе, потому что еще не появилась на свет.
— Минетта не появилась!
— Ты без себя не можешь представить существование мира вообще, правда ведь? Давай поиграем, Минетта! Я утомил тебя разговорами.
— Нет, давай говорить еще, — сказала она. Но тут появилась мадемуазель в сопровождении кузена, принца Руперта.
— Вашей маме не понравится, что вы проводите время в детской, играя с малышкой, — кокетливо сказала мадемуазель. Для себя она решила, что на этого мальчика с туманным будущим не стоит тратить время, но устоять не смогла — при всей молодости и неопытности было в нем что-то, что делало его более интересным, чем кузен Руперт.
— Вам придется простить меня, мадемуазель, — сказал Чарлз, — мой французский слишком убог, чтобы ответить вам на вашем языке.
Она веером ударила его по руке.
— И вам не стыдно, кузен? Вы не говорите по-французски?
— Это все моя нерадивость. Боюсь, я слишком много времени уделял верховой езде и стрельбе, тогда как следовало» учить французский, точно так же как и вы, мадемуазель, несомненно, предпочитали заниматься более приятными делами вместо того, чтобы учить английский.
Руперт перевел, и мадемуазель надулась.
— Что бы вы сказали, Чарлз, если бы я позволила вам нести мои цветы?
— Я бы сказал, что вы очень любезны, — ответил он через Руперта.
— Я бы разрешила проводить меня до кареты.
— Мадемуазель чрезвычайно добра.
— И, пожалуй, вы могли бы подержать лампу, пока я приведу себя в порядок.
— Ради Бога, скажите мадемуазель, что я сражен ее великодушием.
Мадемуазель повернулась к Руперту.
— А это не переводите. Я делаю все это только потому, что мне жаль этого бедного юношу. Я никогда не выйду за него замуж, как этого хочет его мать. Я целюсь выше… много выше!
— Я уверен, — сказал Чарлз, — что слова мадемуазель не лишены здравого смысла.
Руперт улыбнулся, он знал, что принц Уэльский понял каждое слово, и не говорит с мадемуазель по-французски только из застенчивости.
— Скажите ему, — приказала мадемуазель, — что он может прийти в мои апартаменты и сидеть возле моих ног, пока я буду беседовать со служанкой.
Когда Руперт перевел, Чарлз ответил:
— Мадемуазель невероятно великодушна, но у меня важное свидание с леди.
— Леди? — воскликнула мадемуазель.
— С моей маленькой сестрой, мадемуазель. С моей подружкой Минеттой.
Генриетта почувствовала, что прекрасная гостья недоброжелательно относится к ее брату.
— Уходите! — сказала она. — Вы не нравитесь Минетте!
— Я понимаю, — сказала мадемуазель, — девочка еще мала, но ее стоит поучить правилам хорошего тона. Ее следовало бы хорошенько высечь.
Услышав слово «высечь», Генриетта обхватила брата и с плачем уткнулась в его плечо.
— Никто тебя не обидит, Минетта, — сказал тот. — Никто тебя пальцем не тронет, пока Чарлз с тобой.
Мадемуазель засмеялась и, поднявшись, приказала Руперту проводить ее.
— Оставим мальчика играть с сестренкой, — сказала она. — В конце концов, он всего лишь мальчишка, и, совершенно очевидно, еще не вырос из детских забав.
Стоило им уйти, как на Минетту и ее брата вновь напало безудержное веселье.


Что ни день они были вместе, что ни день он приходил и разговаривал с ней, и хотя она далеко не все понимала из того, что он говорил, она знала, что он любит ее так же, как и она его.
Ей и в голову не приходило, что когда-нибудь все может измениться, пока однажды он не пришел к ней и не сказал, с грустью поцеловав:
— Минетта, мы всегда будем любить друг друга.
На следующий день он не пришел. Она с негодованием спросила, где Чарлз, и ей ответили, что он уехал. Она мучилась день и ночь, не ела, плохо спала, ей так хотелось, чтобы он вернулся.
Мама ласково обнимала ее.
— Мое дорогое дитя, ты еще очень мала, но есть вещи, которые необходимо знать и тебе. Твой отец сражается с плохими людьми, и твой брат поехал к нему на помощь. Потом, когда они победят плохих людей, мы все вернемся домой, и у тебя будет не один, а целых три брата, а кроме того еще и сестра.
— Не хочу трех братьев, — рыдала Генриетта. — Минетта хочет Чарлза.
И все последующие дни во дворце Сен-Жермен она оставалась печальной. Если бы кто-то спросил ее, отчего она такая грустная, она бы ответила:
«Хочу Чарлза». Все дни напролет она сидела на коленках у окна, высматривая его, ей казалось, что она ждет брата годы, но при этом она ни на час не забывала его.


Принцесса Генриетта лежала в постели в покоях Луврского дворца. Мать сидела у кровати, накинув на плечи три шали, надев на руки толстые перчатки. Погода стояла морозная, январская, и за стенами Лувра на узких парижских улочках французы сражались с французами. В стране полыхала гражданская война, именуемая Фрондой.
Маленькая Генриетта, которой исполнилось четыре года, дрожала от холода, и мать ее тоже дрожала, но к холоду примешивались иные причины. Как обмолвилась ее подруга мадам де Мотвиль, в этом году взошла несчастливая звезда для монархов.
Генриетта-Мария не особо вслушивалась в леденящие душу крики, то и дело доносившиеся сквозь стекла, мыслями она была в стране своего мужа, там, за Ла-Маншем, потому что король Англии стал узником парламента и теперь ждал суда. Она молилась о том, чтобы ей позволили свидеться с ним, но получила отказ. В случае приезда в Англию, — так ей было сказано, — она сядет на скамью подсудимых вместе с мужем, ибо парламент полагает, что на ней не меньше, чем на короле, лежит вина за преступление, именуемое Государственной Изменой.
Что происходит в Англии? Об этом ей было известно мало, поскольку немногим посыльным удавалось добраться до нее через охваченную гражданской войной Францию. Она попеременно осыпала упреками себя и других. То она негодовала на себя за то, что погубила не только собственную жизнь, но и жизнь мужа и детей, но тут же роптала на злодея Кромвеля и его разбойников-парламентариев, принесших столько несчастий ее семье.
И вот она, королева Англии, сидит без пищи и тепла в огромном пустом дворце, одна с ребенком на руках, с воспитательницей, отцом Сиприеном и парой слуг, которые страдают не меньше ее.
Трое ее детей были узниками парламента:
Джеймс, Элизабет и Генри. Мэри, слава Богу, удачно вышла замуж за иностранного монарха еще до того, как ситуация в стране вышла из-под контроля, и теперь смогла предоставить убежище брату Чарлзу и всем, кто смог ускользнуть. В эти тяжелые дни Мэри старалась помочь своей семье.
По приезду во Францию Генриетта-Мария поначалу держалась высокомерно, но мало-помалу пришлось сбросить спесь. К тому же она осталась без драгоценностей и серебра: пришлось послать все, что было, мужу в Англию. Если когда-то своим легкомыслием она в немалой степени способствовала падению мужа, то по крайней мере теперь она от всего сердца хотела помочь ему. Только сейчас, в разлуке, она поняла, как сильно любит этого честного и славного человека, лучшего из мужей и отцов, пусть даже при этом не самого мудрого из королей. А на какую помощь со стороны французских родственников она могла рассчитывать сейчас? Королевской семье пришлось покинуть Париж, маленький король заботами матери королевы был переправлен в Сен-Жермен, где оба они оставались весь период осады Парижа. Мадемуазель де Монпансье приняла сторону бунтовщиков-фрондеров, что для нее очень характерно: чего не сделаешь, чтобы привлечь к себе внимание! Поистине зловещая звезда зажглась в этом году на небе! Генриетта-Мария тщетно заклинала мадемуазель подумать, что она делает, но частенько сама задумывалась, не совершает ли она глупость, разделяя позицию королевы Анны. Ей трудно было усвоить, что жизнь и в той и в другой стране ушла далеко вперед, их народы по-новому начали смотреть на вещи, будущее открывало новые перспективы. Стюарты оказались столь же автократичны, как и Тюдоры, но не чувствовали настроения народа, а именно это чутье лежало в основе популярности, завоеванной великими монархами из династии Тюдоров — Генрихом VIII и Елизаветой I. Простой люд уже отказывался признавать священное право королей управлять всем; еще живы были те, кто помнил мятежи баронов в предшествующем столетии. Народ хотел вернуться к тем временам, когда власть короля была ограничена. Но как легко рассуждать о просчетах задним числом и, оглядываясь назад, говорить: если бы сделать так, то ничего бы и не было! Если бы Карл I и Генриетта-Мария не делали ошибок, они бы и сейчас благополучно царствовали в Англии и жили вместе в счастии и довольстве.
Но все повторялось в другой стране и с другой королевой — Анной Австрийской, королевой-матерью Франции. Мазарини и королева-регентша задавили народ непосильными налогами, и тот наглядно продемонстрировал, что эра безмятежной веры в право монархов управлять своими подданными кончилась. Франция разделилась на две части. Анна, такая же легкомысленная, как и Генриетта-Мария и столь же не от мира сего, в лицо смеялась Полю де Гонди, коадьютору Парижа, и поощряла насмешки других в адрес этого денди, чьи привычки плохо соотносились с сутаной, которую он носил как представитель церкви. Поль де Гонди, будучи сильной личностью, объявил, что хочет править Парижем и приготовился всерьез приступить к осуществлению своей мечты.
В конце июля, в разгар летней жары, парижане бросились баррикадировать улицы как раз напротив тех окон, перед которыми сидела сейчас английская королева и ее дочь. Огромные бочки, набитые землей и поставленные в ряд, перегородили проходы с дворцовой площади на узкие улочки. На охрану заграждений были откомандированы люди. Все это напоминало знаменитую «ночь баррикад» прошлого столетия, да и, собственно, являлось ее отголоском.
Война — «Фронда»— началась. Название представляло из себя типичный образчик чисто парижского юмора. Перед самым началом событий был принят закон, запрещавший парням-малолеткам околачиваться на улицах города и метать друг в друга камни при помощи популярных в то время рогаток и пращей, по-французски именуемых «фронда». Такие игрища не раз и не два заканчивались для их участников плачевно и давно вызывали беспокойство в обществе. Во время горячего обсуждения в парижском парламенте налогов, навязываемых ненавистным фаворитом королевы-матери, кардиналом Мазарини, президент парламента призвал собравшихся обратить внимание на условия, выдвигаемые Мазарини. Сын президента Башомон, слывший в Париже человеком светлого ума, заявил, что, когда придет его очередь говорить, он с удовольствием расстреляет из пращи оппонентов своего отца. Красное словечко было немедленно подхвачено, и прозвище «фрондер» прилипло к тем, кто выступал с критикой двора.
И вот теперь Париж был в опасности, и престол грозил обрушиться, как это уже произошло в соседней Англии. Пенсия Генриетты-Марии не выплачивалась с начала войны; у нее были на исходе запасы еды и топлива, а теперь, когда против нее ополчилась и зима, приходилось страдать от отсутствия элементарных удобств. И все же, успокаивая сейчас дочку, обнимая и прижимая к себе в попытке согреть, она думала не о том, что происходит за окнами, а о муже, которому предстояло предстать перед судом в Лондоне.
— Мама, — сказала маленькая принцесса, — мне холодно.
— Да, малышка, сейчас холодно, но, может быть, скоро мы согреемся.
— А мы не можем разжечь камин?
— Дорогая моя, нам его нечем топить.
— Я голодна, мама.
— Да, мы все голодны, драгоценная моя. Принцесса начала всхлипывать — она была не в силах понять, что происходит.
— О, Святая дева Мария, — пробормотала королева. — Как там Карл?
В комнату вошла Анна Дуглас, после смерти свекра получившая титул леди Мортон. Губы у нее посинели, прекрасные руки покрылись пятнами от мороза.
— Что случилось, Анна? — спросила королева.
— Мадам, месье коадьютор хочет видеть вас.
— Что ему нужно?
— Он хочет сказать об этом лично.
В дверях показался Поль де Гонди. Время было неподходящее для соблюдения церемониала, но он стал хозяином Парижа.
Но он пришел не как враг.
Коадьютор поклонился королеве, и та взглянула в лицо человека, ставшего на время королем Парижа. Это было лицо распутника, но человека, сильного духом. Полю де Гонди, с рожденья мечтавшему о власти над всем миром, с детства была уготована стезя служителя церкви, ведь его дядя был архиепископом парижским, и Полю предстояло со временем занять его место. Но юноша, не питавший слабости к духовной жизни, всячески пытался засвидетельствовать непригодность к ней беспрерывными кутежами и дуэлями. Убедившись в невозможности избежать посвящения в чин архиепископа, он решил сделаться образованным человеком, чтобы управлять Францией на манер Ришелье. Для начала он постарался взять верховенство над парижской чернью и, осуществив свое начинание, оказался в положении человека, облеченного властью.
Но сейчас, при виде несчастной королевы Англии, стойко переносившей мороз у постели дочери, при мысли о том, что произошло с ее мужем и остальными детьми, он проникся состраданием к бедной женщине.
— Мадам, — сказал он. — Вам приходится так страдать!
— Месье коадьютор, — сказала она, — если у вас есть для меня новости, молю вас поскорее сообщить их.
— У меня нет никаких новостей. Но я не хочу, чтобы обо мне говорили как о человеке, позволившем голодать дочери Генриха IV. Генриетта-Мария пожала плечами.
— Я уже шесть месяцев не получаю пенсию, а без денег никто не станет снабжать нас провиантом и дровами.
— Но это же ужасно!
— Л здесь, чтобы оберегать дочь. Сегодня слишком холодно, чтобы выпустить ее из постели.
— Мадам, я лично прослежу, чтобы вашей дочери не пришлось целыми днями оставаться в постели только потому, что во дворце нет для вас вязанки хвороста.
— Что вы можете сделать, месье?..
— Во-первых, прислать вам провизию и дрова, во-вторых, поставить в известность о вашем бедственном положении парижский парламент.
— Парламент! — Генриетта-Мария горько рассмеялась. — Парламенты ныне не очень-то жалуют королей и королев, месье!
— Мадам, парламент не позволит говорить о себе, будто он отказал в еде и тепле дочери и внучке Генриха IV.
Когда он ушел, королева заплакала.
— Почему ты плачешь, мама? — спросила малышка. — Этот человек был груб с тобой?
— Нет, любимая. Он был не груб, он был добр.
— Так чего же ты плачешь?
— Бывают времена, драгоценная моя, когда неожиданно проявленная доброта заставляет плакать. Ах, да, ты смотришь на бедную маму своими большими черными глазами и удивляешься моим словам. Но ты ведь еще столь многого не знаешь в жизни. Впрочем, ты учишься слишком быстро для такой малышки.
Поль де Гонди сдержал свое слово. В тот же день в Лувр завезли дрова и провиант, и вскоре парламент по его настоянию постановил выделить королеве в память о Генрихе IV 40 000 ливров.
В память о Генрихе IV! Генриетта-Мария невольно сравнивала отца с мужем. Она не могла помнить отца, но была о нем наслышана, видела портреты этого великого человека с чувственным ртом, крупным носом, веселыми глазами и неуловимым выражением распущенности в лице. Она помнила рассказы о неладах между матерью и отцом, о постоянных ссорах, о диких выходках матери, отличавшейся исступленным нравом. Ей легко было представить, как под воздействием циничных выходок короля исступленность мало-помалу перешла в сумасшествие. Генриетта-Мария слышала, что мать не раз била отца, но он при этом только хохотал, хотя она, по его собственным словам, была «ужасно сильной». Генриха IV неизменно величали самым уродливым человеком Франции, но одновременно не забывали добавить: «храбрейший из дворян». Его любили как никакого другого короля. Это был неисправимый развратник. Накануне гибели, пятидесяти шести лет от роду, ухаживая за семнадцатилетней Анжеликой Поле, он заявлял, что любовные победы приносят ему больше радости, чем победы, одержанные на войне. Но несмотря ни на что он оставался популярнейшим из королей, когда-либо правивших Францией.
Этот уродец, циник, человек поверхностной религиозности, готовый из кальвинизма переметнуться в католицизм, от гугенотов — к католикам, был героем Франции, и даже после его смерти те, кто восстал против королевского двора, в память о нем не позволили голодать и прозябать его дочери.
Когда Генриха IV заколол фанатик-монах, вся страна скорбела, а убийца короля умер по требованию народа страшной смертью. И вот в соседней Англии славный и благородный человек, глубоко религиозный, верный слову и старающийся во всем поступать по справедливости, может быть казнен своими гражданами, под крики народа «Да исполнится воля Господня!»


Наступил февраль того же трагического года. В голых залах Лувра стало чуть более уютно, чем в предыдущие месяцы. Но во дворце царила паника, слуги все знали, Анна тоже, однако никто не осмеливался поставить в известность королеву: она оставалась в неведении.
Генриетта-Мария последнее время чувствовала себя подавленно, но все-таки решила до конца сохранять надежду.
— Я часто думаю, почему нет никаких известий, — говорила она тем, кто окружал ее. — Но это и хорошо. Я знаю, люди любят короля, моего мужа. Возможно, он уже освобожден из заключения. О, как это несправедливо, что он должен томиться в тюрьме. Такой славный!.. Такой благородный!.. Лучший из мужей. Ни у одного из детей никогда не было более любящего отца. Как мы могли быть счастливы!
К середине февраля она уже не могла больше ждать. Раз Поль де Гонди выказал ей свое расположение, он не сможет отказать в такой мелочи. Она попросит послать человека в Сен-Жермен, где, конечно же, что-нибудь известно о муже. Когда она поделилась замыслом с прислугой, все поняли, что больше не смогут утаивать правду.
Анна попросила лорда Джермина, доверенного советника королевы, сообщить Генриетте-Марии трагичную новость.
— Потому что у вас получится лучше, чем у любого из нас, — сказала она. — Вы лучше представляете, как можно ее утешить.
Лорд вошел в покои Генриетты-Марии. С ней уже были маленькая принцесса, Анна Мортон и отец Сиприен. Джермин опустился на колени перед королевой.
— У вас новости из Англии? — оживленно спросила она.
Он поднял лицо, губы его дрожали, и она все поняла еще до того, как он заговорил. Ее глаза беззвучно молили ничего не говорить, не произносить роковых слов.
— Мадам, четырнадцатого января король, ваш муж, был казнен…
Она не проронила ни слова.
— Мадам… — Голос Джермина прервался рыданиями. — Мадам… Многие лета королю Карлу I!.. Да здравствует король Карл II!
Королева по-прежнему молчала. Анна легонько подтолкнула к матери маленькую принцессу. Королева судорожно прижала к себе дочь; она по-прежнему смотрела перед собой невидящим взором и не произносила ни слова.


Маленькая принцесса недоумевала. Ей было пять лет, она жила в огромном дворце Лувра; но обширные залы пустовали, а на улицах шла война. Она не могла понять причину порывистых объятий матери, ее бесконечных слез, ее бессвязных — как ей казалось — причитаний. Мать изменилась. Она облачилась в траур, беспрестанно плакала, называла себя несчастнейшей из королев, и маленькая принцесса плакала вместе с ней, хотя и не понимала причины собственных слез.
— Ах, как хорошо ты делаешь, что плачешь! — говорила королева. — Знаешь, если бы не ты, меня бы давно здесь не было. Мое место — в монастыре кармелиток; там я жажду найти приют, чтобы в молитве обрести силу вынести бремя этой жизни. Ах, моя малышка, я молюсь о том, чтобы тебе не довелось мучиться сомнениями, как твоей бедной матери. Найдется много людей, кто скажет, что это я довела короля до этого, его, славного и благородного человека! Скажут, что если бы он семь лет назад не попытался арестовать пятерых членов парламента, гражданскую войну можно было бы предотвратить. Я тогда настояла, чтобы он сделал это. Мне не верилось, что кто-то посмеет настолько противиться воле короля, что пойдет на развязывание войны. Я полагала, что мы можем править и без парламента. О, моя маленькая Генриетта, неужели это я, так любившая его, привела его на эшафот?
Генриетта не знала, что отвечать; она могла только взять свой платочек и вытереть слезы с маминых глаз.
И теперь, когда мать уехала в монастырь, она почувствовала лишь облегчение. Ее оставили на попечение Анны Мортон и отца Сиприена. Но эти двое все больше порождали в ней тревогу; их наставления часто противоречили друг другу. Она смутно сознавала, что между ними идет некая скрытая борьба, и триумф одного огорчал другого; в некотором смысле ее вовлекли в своеобразные военные действия.
— Как бы я хотела, чтобы приехал брат, — часто говорила она самой себе. — Все было бы хорошо, будь он здесь.
Она постоянно думала о нем; он всегда был добрый и любящий, он такой большой и умный, и все же не настолько большой и умный, чтобы за словами забывать о самой малышке.
И вот однажды Чарлз приехал в Лувр.
Он вырос с тех пор, как они виделись в последний раз. Теперь ее брат был молодым человеком девятнадцати лет. Но хоть он и стал на голову выше, волосы его были такие же черные, а глаза — такие же смеющиеся.
Когда Чарлз вошел в покои принцессы, леди Мортон и отец Сиприен пали ниц перед ним, а Генриетта подбежала и крепко обняла брата.
— Дитя мое, — неодобрительно сказала Анна, — ты забыла о знаках уважения к его величеству.
— Но это же Чарлз! — воскликнула девочка.
— Иди сюда и слушай. Тебе следует опуститься перед ним на колени. Он прежде всего твой король… А уж потом брат.
— Я король-бедняк, Минетта, — усмехнулся Чарлз, подбрасывая ее вверх. — Король без королевства, и в то же время любящий брат. Кого из нас ты выберешь?
Она не поняла его, да и не было нужды понимать, она знала, что он любит ее, об этом сказали его счастливые глаза, об этом сказали его ласковые руки.
Мать, прослышав о приезде сына, оставила монастырь и вернулась в Лувр. Горячо обняв его, она заплакала и заявила, что стала несчастнейшей из королев.
— Я ничего больше не жду от жизни. Я потеряла не только корону, но также мужа и друга. Мне не хватит жизни, чтобы выплакать все слезы по этому человеку — такому мудрому, справедливому, достойному любви.
Юный король улыбнулся своей обычной меланхолической улыбкой.
— В слезах проку нет, мама, — сказал он. — Мы должны смотреть вперед, как он того желал. Мы еще возьмем верх.
— Да, мой мальчик, да, мой Чарлз, мой король. Прослышав, что английский король в Лувре, королева-мать Франции пригласила его присоединиться к ее дворцу в Сен-Жермене.
— Я предостерегала королеву Анну, — сказала Генриетта-Мария, — ведь мой муж лишился короны и жизни оттого, что никогда не знал всей правды, и умоляла ее внять советчикам, пока не поздно, пока корону Франции не постигла участь английской короны.
Чарлз печально улыбнулся.
— Трудно учиться даже на своих ошибках, мама, не говоря об ошибках других.
Мать грустно улыбнулась в ответ. Даже когда Чарлз был еще ребенком, некрасивым, нескладным маленьким мальчиком, она чувствовала, что сын умнее ее. Теперь она надеялась, что не ошиблась. Ведь ему предстояло бороться за возвращение трона.
Генриетта-Мария слышала, что на этот счет уже строятся какие-то планы, поэтому вскоре Чарлз должен вернуться в Шотландию, где сможет рассчитывать на поддержку в случае выступления против Англии.
— Да будет с тобой Бог, мой дорогой сын, — сказала она. — Тебе понадобится его помощь.
— Это правда, мама, — ответил он, — но лучше умереть в бою, чем влачить жизнь в постыдном бездействии.
— До меня дошли сплетни о твоей жизни в Гааге.
— О нашей семье всегда ходили сплетни, мама.
— Речь шла о молодой женщине по имени Люси Уотер. Ты слышал о существовании такой?
— Да, мама, мы знакомы.
— Говорят, она глупа… хотя и красива.
— Не сомневаюсь, что авторы таких суждений весьма часто бывают глупы, и никогда — красивы.
— Чарлз! На этот раз с тобой говорит мать, которая наказывала тебя в детстве, когда ты не хотел принимать слабительного! Он нахмурился.
— То было лекарство, мама, оно никому не может понравиться. Люси не имеет отношения к слабительному.
— Женщина легкого поведения… всегда готовая оказать услугу своими ласками. Понимаю…
— А ты хотела, чтобы мне были по душе скупые на ласки женщины?
— Ты больше не мальчик, Чарлз. Ты — король.
— Это правда, мама, я король. Надеюсь, ты не хочешь сделать из меня монаха? Пойдем. Нужно приготовиться к отъезду в Сен-Жермен. Толпы на улицах распалены и готовы на все. Но не бойся, я смогу вас защитить. Я должен сказать Минетте, что мы уезжаем.
— Генриетта ребенок, она не поймет. Он взял сестру на руки.
— Минетте наверняка приятно узнать, что мы отправляемся в путешествие. Минетта, ты хочешь отправиться в путешествие?
— А ты едешь, Чарлз?
— Я беру тебя и маму. Генриетта улыбнулась.
— Конечно же, Минетта едет!
— Дорогая, народ на улицах может кричать что-то в нашу сторону, когда мы поедем через город. Ты ведь не испугаешься, если я буду с тобой?
Девочка отрицательно замахала головой.
— Никто не посмеет обидеть Минетту, если на ее защиту встанет сам король Карл. Ты ведь это понимаешь, правда?
Она обхватила руками его шею и поцеловала.
— Как сильно ты меня любишь, Минетта?
— На 40 000 ливров, — сказала она, вспомнив, что именно такую сумму выделили по настоянию Поля де Гонди матери.
— Сорок тысяч ливров? Это целая куча денег! Генриетта кивнула, счастливая и возбужденная.
— Но ты должен одолжить мне немного денег.
— Для чего, Минетта?
— Для серебряных шнурков к твоим туфлям.
Он поцеловал ее.
— А что я должен тебе взамен? Она немного подумала и сказала:
— Никогда не уезжать, вот что.
— Ах, Минетта, — вздохнул Чарлз, — если б я только мог! И если бы все любили меня так, как ты, каким бы счастливым человеком я стал!
И он подумал о Люси, очаровательной, веселой и нежной Люси, посвятившей его в такие радости любви, о существовании которых он даже не подозревал, и обещавшей и дальше открывать для него новые глубины. Некоторые злые языки называли ее шлюхой, но, тем не менее, он ее любил.
Он любил их обеих — Люси и Минетту, любил со всей полнотой чувства! Чарлз снова подумал о Люси, которая недавно забеременела.
— Я ношу твоего ребенка, Чарлз, — сказала она, — незаконного сына короля… Если только ты не женишься на мне и не сделаешь меня честной женщиной, а бастарда — наследником английского престола.
Он улыбнулся. Люси такая забавная и веселая. Он предвкушал тот момент, когда снова сможет радоваться ее ласкам.
Но сейчас с ним была его маленькая сестра, которую он искренне и нежно любил.
Она сидела рядом с матерью в карете, проезжая по улицам Парижа, где их в любой момент подстерегала опасность. Карету окружали толпы возбужденных мужчин и женщин, среди которых могли оказаться и такие, кому «мадам из Англии», как называли Генриетту-Марию, была должна кучу денег.
Минетта ощущала себя в полной безопасности; она ничего не боялась, ведь с ней ее старший брат, одна рука Чарлза лежала на дверце кареты, а другая — на рукоятке шпаги, чтобы поразить любого, кто посмеет приблизиться к матери и сестре.
Случайно повернувшись, он поймал на себе взгляд ее ясных глаз.
Ах, подумал он, если бы я мог быть уверен, что Люси любит меня не меньше милой Минетты!




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Принц-странник - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Принц-странник - Холт Виктория


Комментарии к роману "Принц-странник - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100