Читать онлайн Песня сирены, автора - Холт Виктория, Раздел - ДВЕ ПАРЫ ПЕРЧАТОК в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Песня сирены - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 2.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Песня сирены - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Песня сирены - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Песня сирены

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ДВЕ ПАРЫ ПЕРЧАТОК

Как жаль, что мне не пришлось встретиться с Людовиком XIV, «Королем-Солнце», до того, как он вошел в последнее десятилетие своей жизни. Теперь он был уже совсем стариком, уже почти двадцать лет был он женат на набожной мадам Мантенон, и заботили его теперь скорей блага небесные, нежели земные. Ему было лет шестьдесят семь, и, значит, на троне он восседал почти шестьдесят два года. Несомненно, он был великим монархом.
Он воплощал в себе все, что мог пожелать от короля простой человек, и поэтому он был королем Франции. Свод правил при французском дворе был гораздо более суров, чем в Англии. Малейшая ошибка — и человек никогда больше не мог добиться фавора. Жизнь дворянина в этой стране была весьма и весьма рискованной.
Хессенфилд снова и снова инструктировал меня насчет того, что я должна буду делать. Он был на хорошем счету и, подобно всем остальным друзьям Якова, был благосклонно принят королем Франции, тем более, что в то время Людовика все больше беспокоили постоянные победы герцога Мальборо.
Я должна была быть представлена в самом роскошном дворце Европы, в детище Людовика, почти сравнившемся с ним по великолепию, — в Версале.
По этому поводу было сшито новое платье, и мадам Пантон была вне себя от волнения. Она суетилась, болтала без умолку, размахивала руками, впадала в отчаяние, радовалась и пару раз чуть не упала в обморок, когда ей показалось, что покрой моей юбки не совсем идеален.
Наконец, я была готова — я была в прекрасном прозрачно-голубом платье, весьма скромно украшенном бриллиантами, ибо, по словам Хессенфилда, ни в коем случае нельзя было задевать обилием драгоценностей чувства Людовика, которые, после того как в течение двадцати лет подвергались воздействию мадам Мантенон, разительно изменились.
— Но, с другой стороны, — сказал Хессенфилд, — мне больше следовало бы опасаться того, что я представляю ему тебя. Он будет восхищен твоей красотой! Это известный знаток красоты, правда, сейчас мадам Мантенон убедила его, что истинная красота на небесах, а отнюдь не на грешной земле. Да и он уже слишком стар. Интересно, стану ли и я таким же благочестивым, когда постарею?
— Такое происходило со многими, — напомнила я ему. — И чем больше они грешили, тем больше их желание отмыть свои грехи. Тебе надо стать очень набожным, чтобы у тебя это получилось.
— А тебе? — спросил он.
— Боюсь, со мной будет так же история.
— Будем послушничать вместе, дорогая! — сказал Хессенфилд. — А пока давай вернемся к твоему представлению этому «Заходящему Солнцу».
* * *
Версаль! Как он был прекрасен! Как впечатляющ! Я никогда ничего подобного не видела и не увижу. Мы отправились туда в карете, поскольку Версаль находился примерно в одиннадцати милях от Парижа. Сам городок был довольно невзрачным, наверное, поэтому Людовик и решил выстроить здесь один из самых прекрасных дворцов мира — чтобы контраст был более разителен. Мы проехали мимо соборов Сен-Луи и Нотр-Дам в квартале Сатори и свернули на запад, туда, где железные ворота и каменные баллюстрады отделяли дворец от площади д'Арм.
Я с изумлением рассматривала аллегорические статуи по сторонам дороги, статуи великих французских деятелей и огромную статую самого Людовика на лошади. Это было поразительное зрелище! Справа и слева раскинулись широкие крылья дворца, и не менее завораживающими, чем сам дворец, были волшебные сады, что окружали его, — цветы, чаши с орнаментом, статуи, широкие аллеи, мощные деревья и зеленая трава.
— Хватит глазеть, как селянка, — сказал Хессенфилд. — Самый лучший вид открывается из окон Зеркальной галереи.
Было невозможно запомнить все те чудеса, что я увидела там. Когда я уехала из Версаля, в моей голове кружились образы широких лестниц, прекрасных залов, картин, скульптур, гобеленов — настоящая сокровищница, обиталище, очень подходящее королю, который вознесся выше всех обыкновенных монархов и стал почти Богом.
Естественно, принимали нас здесь не совсем так, как в Сен-Жермене. Этот двор был отличен от двора короля Якова, которого, скорее всего, терпели здесь только потому, что королева, которую тот желал сместить с престола, была заклятым врагом самого «Короля-Солнце». Дело было и в герцоге Мальборо, который доставил Людовику много причин для беспокойства, чего не удавалось прежде никому. Даже представить себе было невозможно, что его можно заставить просить мира, но герцог Мальборо, казалось, имел все шансы на это. Таким образом, каждый, кто мог доставить хоть малейшие неприятности их врагу, радушно приветствовался здесь и обеспечивался необходимой поддержкой. Поэтому якобитов довольно любезно принимали в Версале.
Но, конечно, сам великой король Франции не слишком беспокоил себя теми, кто желал быть представленным ему. Все просители должны были представлять себя сами, ожидая в небольшой приемной, примыкающей к королевским покоям, — сквозь эту комнату король проходил, направляясь в другие залы дворца. Там каждый день терпеливо собирались все, кто надеялся предстать перед королем. Впрочем, он мог не выйти совсем, и тогда приходилось являться сюда и на следующий день. Но даже попасть в эту приемную считалось большой честью.
— Это первый шаг, — сказал Хессенфилд. — Но пока король не признает тебя, ко двору тебя не допустят Итак, мы проследовали к апартаментам Людовика, располагавшимся сразу за Зеркальной галереей, и вскоре очутились в небольшой приемной — «Бычий глаз», прозванной так из-за формы своих окон.
Там уже находилась группа людей, как и мы, изысканно одетых, которые ожидали появления короля, — если он появится этим утром.
Это было долгое ожидание. Я оглядела комнату и людей — все были крайне серьезны и сосредоточены, и ту во мне взыграл бес противоречия, и мне захотелось громко рассмеяться. Мне захотелось сказать им: «Почему мы должны толпиться здесь, раболепствовать и ждать милости одного человека? Мне наплевать, что он „Король-Солнце“. Мне наплевать на то, что его богатство выстроило подобный дворец! Почему я должна стоять здесь? Ради чего?» Я решила поговорить об этом с Хессенфилдом сегодня же ночью.
Но я знала, какой последует ответ: «Мы должны чтить расположение Людовика. Без его помощи нам вообще ничего бы не удалось сделать. Ведь это он желает посадить Якова на престол».
Да, это достаточно веская причина. А тем, другим, что нужно им? Продвижения по службе и остальные блага. Именно эти амбиции заставляли стоять их здесь, и они были готовы пресмыкаться в благоговении, когда сверкающее высочество предстанет перед ними.
Я заметила, что какая-то женщина наблюдает за мной. Она была поразительно красива, темные волосы ее были уложены в изысканной прическе. На ней было серое платье с серебряным отливом, в ушах качались жемчужные серьги, и ожерелье из жемчуга украшало шею. Она была очень элегантна. Ее лицо показалось мне знакомым, и я подумала: а не могла ли я встречаться с ней где-нибудь раньше?
Она еле заметно улыбнулась мне. Я ответила ей тем же.
Спустя несколько минут она тихо подошла ко мне.
— Это ожидание очень выматывает, — понизив голос, сказала она на английском с чуть заметным французским акцентом.
— Да, — ответила я.
— Я ждала здесь вчера: король не появился Будем надеяться, что сегодня он выйдет.
— Вы хорошо говорите по-английски, — заметила я Она пожала плечами:
— Мой дед родом из Англии.
Разговоры здесь не поощрялись, поэтому, пока одна из нас шептала, другая искоса следила за дверью, из которой в любой момент мог появиться король.
— Вы леди Хессенфилд? — спросила она.
Я кивнула.
— Вы делаете такое доброе дело… такое замечательное дело!
— Благодарю вас, но боюсь, моего участия здесь мало.
— Вы поддерживаете своего мужа, это уже похвально.
— Могу я спросить ваше имя?
— Элиза де Партьер Мой муж был убит под Бленхеймом.
— О., такое несчастье…
Вокруг нас воцарилась полная тишина Все взгляды были устремлены на дверь, ибо оттуда донеслись какие-то звуки.
Великой момент настал. Его Величество вот-вот должен было озарить нас своим светом.
С каким достоинством он шествовал! Да, он был уже старик, но великолепие его одежд так слепило глаза, что никто не замечал морщин на его лице, отчасти скрываемых кудрями роскошного парика. В темных глазах его сквозили ум и прозорливость. Было в нем что-то такое, что выделяло его. Была ли это уверенность в себе? Он был так уверен, что стоит выше всех остальных людей, что и вправду убедил всех в этом.
То тут, то там он останавливался, чтобы обменяться парой слов с избранными, озаряя их своим сиянием. Хессенфилд, крепко сжав мою руку, выступил вперед:
— Сир, позвольте представить мою жену. Темные глаза, живо блеснувшие меж морщин, медленно изучали меня. Я слегка вспыхнула и склонилась в реверансе. Взгляд короля прояснился, он слабо улыбнулся. Глаза его скользнули с моего лица на шею, а потом на грудь.
— Очень миленькая! — проговорил он. — Мои поздравления, милорд!
И он прошел дальше. Это был настоящий триумф. Король ушел. Утро в королевской приемной близилось к концу.
— Какая честь! — воскликнул Хессенфилд. — Я так и знал, что тебя непременно заметят: не часто он встречал таких красивых женщин, как ты.
— А любовницы, что у него когда-то были?
— Тс-с, он предпочитает не говорить об этом, но ни одна из них и вполовину не так красива, как ты. Слава всем богам, что он уже старик и больше заботится о своем месте на небесах.
— Осторожнее, ты рискуешь своим положением!
— Ты права, — прошептал он, пожимая мою руку. — Теперь ты вхожа во дворец. Король признал тебя.
По садам гуляли небольшие группы придворных, но Хессенфилд сказал мне:
— Давай уедем отсюда. Наша миссия завершилась полным успехом, а сейчас мне надо как можно быстрее попасть обратно, в Париж.
Когда мы уже садились в карету, к нам подошла какая-то женщина. Я сразу узнала элегантную мадам де Партьер, которая заговорила со мной в приемной. Она выглядела очень расстроенной.
— Мадам… не могли бы вы помочь мне? Я срочно должна возвращаться в Париж. Вы ведь сейчас туда направляетесь?
— Да, — ответила я.
— Какое невезение! — продолжала она. — Колесо моей кареты сломано… Она пожала плечами. — Я ничего не понимаю… но мой кучер говорит, что на починку его уйдет несколько часов… если вообще не весь день. А я непременно должна быть в Париже, — На ее лице появилось извиняющееся выражение. — Я подумала… подумала, может быть, вы возьмете меня с собой?
Подошел Хессенфилд. Она обернулась к нему:
— Я видела вас в приемной у короля. Я заметила мадам… да и кто ее не заметил? Я заговорила с ней… не смогла сдержаться. А сейчас… я прошу вас о небольшой услуге. Умоляю, позвольте мне доехать с вами до Парижа.
— Конечно, — ответил Хессенфилд. — Мы с удовольствием окажем вам подобную услугу!
Глаза мадам де Партьер наполнились слезами:
— Вы мне так помогли!
Итак, взяв с собой нашу новую знакомую, которая выглядела очень несчастной, мы возвращались в Париж. Там у нее было дом на улице Сен-Антуан.
— Ее муж погиб под Бленхеймом, — поведала я Хессенфилду.
— Мои соболезнования, мадам, — обратился к ней Хессенфилд.
— Вы так добры!
Она отвернулась и вытерла глаза. Немного погодя она продолжила:
— Так добры… так отважны! Я знаю, вы приехали сюда… став добровольными изгнанниками в вашей стране, чтобы бороться за свое дело. Это благородно!
— Мадам, — промолвил Хессенфилд, — вы прекрасно говорите по-английски.
— О, но акцент все-таки остается… и интонация… Забавно, но французы так никогда, наверно, и не смогут научиться правильному английскому языку.
— Как, впрочем, и англичане — французскому, — добавила я.
— Моя бабушка родом из Англии. Ее родители переехали сюда еще во времена Кромвеля. Тогда она была совсем маленькой девочкой, но ее семья познакомилась с семьей моего дедушки. Молодые влюбились друг в друга и поженились, и после Реставрации она решила остаться во Франции. Их дочь моя мать — учила английский… со своей матерью, а потом также моя мать научила меня… Вот почему я знаю ваш язык. Но, боюсь, он не всегда на должном уровне.
— Вы живете во Франции?
— Сейчас — да. Смерть моего мужа… как это сказать… поразила меня до глубины души. И сейчас я колеблюсь, оставаться мне здесь или нет.
— У вас есть дети? Она отвернулась.
— У меня сын, — сказала она, помолчав.
— Вы переедете к нему?
— Он мертв, — ответила она.
Я сказала, что мне очень жаль, и тут поняла, что мы задаем слишком много вопросов.
Потом мы заговорили о Версале, о чудесах дворца и садов, о рощах, водопадах и бронзовых статуях.
— Вы уже видели купальню Аполлона, — поинтересовалась она, — где Бог изображен на своей колеснице, запряженной четырьмя лошадьми?
Мы кивнули.
— Как бы мне хотелось побывать на одном из этих представлений на воде! — сказала она. — Я слышала, что это неземное зрелище.
— Я бывал на одном из таких, — отозвался Хессенфилд. — По воде плавали венецианские гондолы, украшенные цветами. Это было действительно прекрасно, особенно ночью, при свете фейерверков.
Потом Хессенфилд описал нам оранжерею и водопады. Он гораздо лучше был знаком с Версалем, нежели мы.
— Вы не только помогли мне добраться до дома, но еще и «показали» дворец! — воскликнула мадам де Партьер.
Она повернулась ко мне и взяла в руку одну из перчаток, которые лежали на сиденье.
— Это просто восхитительно! — заметила она. — Какая чудесная, вышивка, и эта нежная отделка жемчугами… Они прекрасны. Скажите, где вы приобрели такие перчатки?
— У меня замечательная портниха, — ответила я. — Она не позволяет мне ничего выбирать самой. Это она привезла эти перчатки и сказала, что они очень подойдут к сегодняшнему наряду.
— И была права. Я поинтересовалась, потому что думала, что на меня работают лучшие мастера Парижа по пошиву перчаток. Неподалеку от замка Шатле есть крошечная лавка, но владелец ее — настоящий гений. В его распоряжении пять девушек, которые шьют, но оформление полностью его, а это главное, и он настоящий мастер своего дела. Но ваши ничем не отличаются от тех перчаток, что я покупаю у него.
Она погладила перчатку и положила ее обратно на сиденье. Вскоре мы добрались до Парижа.
Хессенфилд сказал, что сначала мы завезем мадам де Партьер на улицу Сен-Антуан, а потом уже отправимся домой. Когда мы подъехали к ее дому, Хессенфилд вышел из кареты, чтобы помочь ей спуститься, но когда она поднялась и собралась было выходить, то вдруг издала возглас разочарования. Она наклонилась и подняла что-то. Это была моя перчатка, которая лежала на сиденье. Она смахнула ее на пол, когда вставала, и случайно наступила на нее.
Когда она подняла ее и осмотрела, мне показалось, что она вот-вот расплачется. На вышивке осталось грязное пятно, а несколько жемчужинок раскололось.
— О, что я натворила! — воскликнула она.
— Ничего, — сказала я. — Мадам Пантон починит ее, и она будет как новая.
— Но я испортила ee! Вы были так добры ко мне, и вот как я вам отплатила за это.
— Мадам, прошу вас, — вступил в разговор Хессенфилд. — Это такая мелочь… пустяк.
— Я никогда не прощу себе этого. После того, что вы сделали для меня…
— Умоляю вас, — сказала я, — не надо так расстраиваться. Это была чудесная поездка, и мы наслаждались разговором с вами.
— Да, конечно, — добавил Хессенфилд, — и мы не сделали ничего особенного. Мы все равно возвращались в Париж.
— Как вы добры ко мне.
Хессенфилд взял мадам де Партьер под руку и проводил до дома. Там она повернулась и печально улыбнулась мне.
— До свидания, мадам де Партьер! — сказала я. — Было большим удовольствием познакомиться с вами.
— До свидания! — сказала она. Так я побывала в Версале.
Я скучала по Мэри Мартон. Может, она и шпионила за нами, но в то же самое время она была такой прекрасной воспитательницей: Кларисса расспрашивала меня о ней.
От ребенка, обладающего пытливым умом, очень трудно отделаться неубедительными ответами, а сказать правду я ей не могла. Но я не раз думала о том, как бы она восприняла своим детским сознанием всю эту мешанину из шпионов и заговоров.
Очень помогла мне Жанна, постепенно она взяла уход за девочкой на себя. Кларисса полюбила ее, и на Жанну обрушился град вопросов, на которые, однако, всегда давались удовлетворительные ответы.
С Клариссой Жанна говорила только по-французски, и девочка теперь с великолепным акцентом говорила как по-английски, так и по-французски, и порой невозможно было сказать, какой стране она принадлежит.
— Это очень ей пригодится, — заявил Хессенфилд. — Нормальному французскому языку можно научиться, только если говорить на нем с самой колыбели.
С той поры как Жанна так естественно вошла в детскую, большую часть своего времени я начала проводить с ней, что шло на пользу и моему французскому, так как по-английски Жанна не могла сказать ни слова.
Жанна была довольно симпатичной девушкой, ей только что минуло двадцать. Она поделилась со мной, что была вне себя от счастья, когда ей удалось поступить на службу в такой прекрасный дом. До этого она была очень бедна, продавала цветы, и наша служанка порой покупала у нее их, чтобы украсить стол.
— Ах, мадам, — говорила она, — это был самый счастливый день в моей жизни, когда мадам Буланжер пришла ко мне впервые покупать цветы! Правда, она была суровой… и платила очень мало: она любила поторговаться. Тогда я жила с моей семьей… нас было так много. Это печальная сторона жизни в Париже, вы не знакомы с ней, мадам. Она не для вас. Это неподалеку от Нотр-Дама… за «Отелем Дье»,
l:href="#n_7" type="note">[7]
сразу перед Дворцом правосудия. Улицы там опасны, мадам… очень опасны! У нас комнатка на улице Мармузе… Хотя я любила те места… я часто стояла у водосточных желобов и наблюдала за текущей водой. Неподалеку там красильни, и краски их попадают в сточные канавы. Там были такие цвета, мадам: зеленые, голубые, красные… Такими же были мои цветы, мы частенько выпрашивали их у знатных господ, но я никогда не воровала… никогда, мадам! Моя мать сказала мне: «Не воруй, ибо эти деньги все равно не; принесут тебе добра, и ты закончишь свою жизнь в Шатле или форте Эвек, и судьба твоя будет неописуемо ужасной».
— Бедная Жанна, у тебя была такая печальная, жизнь!
— Но сейчас все изменилось, мадам. У меня хорошая работа, и мне нравится ухаживать за малышкой.
И она ухаживала. Она рассказывала ей истории о Париже, и Кларисса зачарованно слушала ее. Каждый раз она буквально замирала от восторга, глаза ее возбужденно сверкали — ничего она так не любила, как гулять по этим улочкам и слушать рассказы Жанны.
Жанна многое знала, я чувствовала, что могу положиться на нее, и была довольна этим.
Иногда вечерами, когда Кларисса уже спала, мы сидели с Жанной и разговаривали. Родители в детстве ей рассказывали множество разных историй. Больше всего ей нравилось рассказывать о знаменитом скандале с отравителями, который потряс Париж лет тридцать назад и благодаря которому всем стали известны такие имена, как Лавуазье и мадам де Бринвильер. Особенная шумиха поднялась, когда обнаружилось, что в этом участвовало множество известных людей, и одно из подозрений пало на любовницу самого короля, мадам де Монтеспан.
Бабушка Жанны хорошо помнила тот день, когда мадам де Бринвильер привезли из тюрьмы Консьержери, где ее подвергали жестоким пыткам, на Гревскую площадь, где и отрубили ей голову.
— Это было ужасное время, мадам, и не было в Париже аптекаря, который бы тогда не дрожал в страхе за свою жизнь! В знатных домах царила смерть: мужья убивали жен, а жены — мужей; таинственной смертью гибли сыновья и дочери, отцы и матери, от смерти которых можно было получить выгоду. Париж был в смятении. Это все из-за итальянцев, мадам… из-за их таинственных ядов. У нас уже были мышьяк и сурьма… но лучшие яды всегда поставлялись итальянцами: яды без вкуса и без цвета; яды, которые попадали внутрь человека с его дыханием… Это было настоящее искусство. Люди говорили о Борджиа и, о королеве Франции, итальянке Екатерине Медичи. Они владели секретами лучших ядов.
— Жанна, — заметила я, — у тебя какой-то нездоровый интерес к этим вещам!
— Да, мадам, а еще говорят, у замка Шатле живет один итальянец, который содержит лавку, клиенты которой — знатные люди… а в задних комнатах там происходят странные вещи. Он очень богат, этот итальянец.
— Сплетни, Жанна!
— Может быть, мадам, но каждый раз, когда я прохожу мимо лавки Антонио Манзини, я осеняю себя крестным знамением.
«Когда Кларисса подрастет, надо будет нанять ей воспитательницу-англичанку», — подумала я.
Но будем ли мы еще здесь, когда она подрастет? Может, мы все так же будем строить новые заговоры? Я не представляла себе этого, почему-то я не могла думать о будущем.
Возможно, наше будущее будет полно опасностей, но как я вернусь в Англию? Слишком все сложно и запутанно там. В Эйот Аббасе оставался Бенджи, мой муж, которого я бросила, в Эверсли — Дамарис, жизнь которой я разрушила, из-за секундной прихоти переманив ее возлюбленного.
«Ты не заслуживаешь счастья!», — подумала Я о себе.
Однако своей судьбой я была довольна. Я любила Хессенфилда, и эта пылкая страсть, которой когда-то мы загорелись, теперь перерастала в глубокую, нежную любовь… «Любовь на века», — сказала я себе. Поэтому я была счастлива в настоящем и о будущем думать не могла.
Но разве это так плохо — жить сегодняшним днем? Не заглядывать в будущее, не оглядываться на прошлое? Этому мне предстояло еще научиться.
Через несколько дней одна из наших служанок принесла мне два пакета один был адресован мне, а другой — Хессенфилду. Я открыла свой и обнаружила внутри пару прелестных перчаток. Они были прекрасны — из серой кожи, настолько мягкой, что казались шелковыми, их покрывала вышивка их жемчугов, и похожи они были на те, которые мне пришлось выбросить, потому что мадам де Партьер наступила на одну из них Я сразу догадалась, кто послал их, и была права: к пакету прилагалось письмо.
«Моя дорогая леди Хессенфилд!
Я немного задержалась со своей благодарностью вам. Простите, но это произошло не по моей вине. Много времени ушло на то, чтобы достать кожу, которая мне требовалась. Думаю, эти перчатки вам понравятся. Похожую пару я послала вашему мужу.
Я хочу поблагодарить вас за то, что вы были так добры ко мне и довезли до Парижа, когда с моей каретой случилась эта неприятность. Я была так благодарна вам тогда, а потом мне было так стыдно, что отплатила вам тем, что испортила ваши чудесные перчатки.
Надеюсь, мы возобновим наше знакомство, когда я вернусь в Париж. Сейчас я еду в деревню и задержусь, может быть, на месяц.
Дорогая леди Хессенфилд, прошу вас, примите эти перчатки и надевайте их время от времени, чтобы я чувствовала удовлетворение, что все-таки сделала для вас что-то в ответ на вашу любезность.
По возвращении из деревни я надеюсь повидаться с вами. Еще раз большое спасибо.
Элиза де Портьера».
«Какой очаровательный жест!» — подумала я. Перчатки были просто прелестными. Я примерила их, а потом бережно убрала, чтобы надеть при подходящем случае.
* * *
Двор при Сен-Жермене бурлил.
Никто не отрицал, что потеря оружия и амуниции, которая случилась из-за Мэтью Пилкингтона и Мэри Мартон, была сильным ударом по сторонникам Якова. Хессенфилд сказал мне, что французы становятся нетерпеливыми и обвиняют нас в том, что мы были слишком небрежными, позволив шпионам проникнуть в наш стан.
— Я принял весь удар на себя, — хмуро усмехнувшись, проговорил Хессенфилд, — а теперь я хочу доказать, что больше такого никогда не случится.
День летел за днем, — и каждую секунду тех дней я буквально смаковала. Как выяснилось позднее, я, наверное, уже тогда предчувствовала приближение беды.
Я думаю, всегда где-то в моей голове сидела мысль… страх… что это счастье не может продолжаться вечно.
Мы жили со страстью, ненасытно; думаю, Хессенфилд ощущал то же самое. Я помню, как однажды он сказал, что смерть всегда караулит за углом. Он вел опасную жизнь, и рядом с ним жила я, всеми силами цепляясь за настоящее.
Хессенфилд побывал в Версале, чтобы переговорить с одним из министров Людовика, который более благосклонно относился к проблемам Англии, нежели его коллеги, а оттуда он направился прямиком в Сен-Жермен.
Когда он вернулся, я не узнала его. Он был очень бледен, я никогда раньше не видела его таким. Более того, в его глазах, казалось, потух свет жизни. Я с беспокойством посмотрела на него.
— Неудача, да? — спросила я. — Тебя что-то беспокоит?
Хессенфилд покачал головой:
— Французы всем сердцем желают помочь нам. Они хорошо относятся к Якову.
Я взяла его за руку. Она была холодной и влажной наощупь.
— Ты болен! — в страхе воскликнула я. Хессенфилд относился к тем людям, которые обладали идеальным здоровьем, а слова «болезнь» даже не понимают. Мне всегда казалось, что, по его мнению, заболевший человек просто немного не в себе, что тот просто вообразил себе слабость, боли и прочее… если, конечно, дело не касалось ноги, руки или еще какого-то видимого глазу недостатка.
И я прекрасно его понимала, потому что и сама была такая, поэтому я очень встревожилась, когда он сказал:
— Думаю, мне надо прилечь.
Я помогла ему раздеться и лечь в постель. Потом я опустилась на стул рядом с кроватью и сказала, что скоро принесу ему вкусный обед. Он покачал головой: меньше всего он хотел есть.
— Ничего особенного, — уверял он меня. — Это быстро пройдет.
Он почти не говорил, просто лежал — по его словам, ему нужен был только покой.
Я очень волновалась и провела беспокойную ночь. Утром у него начался жар. Я послала за врачом, который пришел, осмотрел Хессенфилда, после чего глубоко вздохнул и пробормотал что-то насчет опасной лихорадки.
— Приложите двух мертвых голубей к пяткам, — посоветовал он, — может поможет. Я вышлю вам специальный бальзам, который тоже может пригодиться.
Я схватила доктора за руку.
— Что с ним? — спросила я.
— Лихорадка. Он поправится, — ответил тот. Но к полудню Хессенфилду стало еще хуже. Я ходила по дому, ничего не замечая: о подобном я никогда даже не думала. Я убрала его одежду, ту, в которой он ездил во дворец: камзол, бриджи, чулки и прекрасные перчатки — те, что прислала ему в подарок мадам де Партьер.
Я не покидала его ни на минуту, просто сидела у его постели. Он так отличался от человека, которого я знала: он побледнел, глаза постоянно были закрыты, щеки ввалились.
Жанна сказала мне:
— Мадам, я знаю аптекаря, у которого есть средства от всех болезней. Это тот итальянец, Антонио Манзини. Говорят, Он излечил многих.
— Я пойду к нему, но ты должна идти со мной, — ответила я.
— Оденьтесь потеплее, мадам. На улице прохладно.
Я открыла ящик, вытащила перчатки, которые подарила мне мадам де Партьер, надела их, и мы вышли на улицу.
Жанна повела меня сквозь путаницу улочек к аптеке, что находилась неподалеку от замка Шатле. Мы вместе вошли в лавку.
— Мадам очень беспокоится, — сказала Жанна аптекарю. — Ее муж болен.
— Болен? — переспросил мужчина. У него были темные кустистые брови и черные, пронзительные глаза. — Что с ним?
— Его свалила какая-то лихорадка, он стал непохож на себя, — объяснила я. — А до этого он был очень здоровым мужчиной.
Я положила свою ладонь ему на руку. Он странно посмотрел на меня и отодвинулся.
— У меня есть одно лекарство, которое излечивает лихорадку, но оно дорого стоит — Я заплачу, — уверила его я. — Если оно вылечит моего мужа, я дам вам все… все, что попросите. Жанна нежно обняла меня, а Антонио Манзини удалился внутрь своей лавки.
— Да простит меня мадам! — сказала Жанна. — Но обещать многое вовсе не обязательно. Заплатите цену, и хватит.
Я заплатила, что попросил Манзини, и он дал мне бутылочку. Мы поспешили обратно, и я прошла прямо в спальню Хессенфилда. Я сразу заметила, что ему стало еще хуже.
Торопливо я вылила на ложку несколько капель жидкости и заставила принять, после чего села у кровати Хессенфилда ждать чуда. Ничего не произошло.
К наступлению ночи состояние Хессенфилда ничуть не улучшилось.
Я просидела рядом с ним всю ночь. Перед рассветом я поднялась, и тут на меня нахлынула ужасная слабость. Я коснулась своей кожи. Она была холодной и влажной, несмотря на жар, что охватил меня. Тогда я поняла, что и я подхватила эту лихорадку или что бы там ни было и скоро тоже слягу.
«Нет, этого не должно случиться! — сказала я себе. — Я должна выдержать. Я должна ухаживать за Хессенфилдом. Я не могу доверить уход за ним постороннему человеку».
Я попыталась бороться с усталостью, но болезнь все больше и больше беспокоила меня. Я ощутила огромное желание лечь в постель, но не могла этого сделать. Я должна была перебороть эту ужасную слабость, охватившую меня.
Утром состояние Хессенфилда еще ухудшилось. Теперь он бредил в горячке. Он говорил о генерале Лангдоне… о шпионах… обо мне… о Клариссе, но фразы его мешались и были бессмысленными.
Тем временем я чувствовала, что болезнь побеждает и меня.
В комнату вошла Жанна. При виде меня глаза ее расширились от ужаса.
— Там внизу какая-то леди срочно хочет увидеться с вами, — сказала она. — Она говорит, что это очень важно, и хочет переговорить с вами с глазу на глаз.
Я прошла в маленькую комнатку и приказала провести ее сюда.
Она вошла. Это была мадам де Партьер, но выглядела она теперь совсем по-другому, нежели в тот раз. Я коснулась глаз, так как меня терзала ужасная головная боль, и я подумала, что меня подводит зрение.
— Мадам де Партьер… — едва промолвила я. Она кивнула.
А, вижу, вы не совсем хорошо себя чувствуете, Карлотта?
Я в удивлении посмотрела на нее Ее французский акцент исчез без следа, и она говорила по-английски, как истинная англичанка. Ее лицо, как я заметила, было мертвенно бледным.
— Лорд Хессенфилд очень болен? — спросила она. — Он умрет. Ничто ему не поможет Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это? — сердито перебила ее я.
— Сколько раз вы надевали перчатки? — спросила она. — Как я вижу, вы носили их Я нетерпеливо покачала головой — Это важно! — воскликнула она. Они несут смерть.
Я подняла на нее глаза, решив, что она сошла с ума. Я должна поскорее избавиться от нее, у меня не было сил говорить с ней сейчас. Я поднялась и направилась к дверям Вы носили их, — продолжала она. — Это видно, но скоро все кончится. Мы обречены — ваш муж, вы, и я тоже. Вот почему я пришла сюда. Я хочу, чтобы вы поняли, как. и почему до того, как мы умрем.
Мадам, вы выбрали очень неудачное время для визита! Мой муж серьезно болен.
Я знаю И вы тоже очень больны, вы пока что себе этого даже не представляете. Они несут смерть. И я не избегла той же участи. Я слишком долго держала их в руках Я схватилась за стул, иначе бы я не удержалась и упала.
Мадам, прошу вас, уходите, я позову слуг! У меня слишком много хлопот Скоро их будет еще больше, это касается непосредственно вас. Вы должны уже сейчас начать замаливать грехи.
— Грехи?
— У вас их немало… как и у милорда Хессенфилда… Много зла вы причинили и моей семье… и я решила отомстить.
— Пожалуйста, объяснитесь.
— Сначала в Версале мне показалось, что вы узнали меня, ведь мы уже встречались.
— В той приемной?
— Нет, в Эндерби-холле. Вы помните Элизабет Пилкингтон?
— Элизабет Пилкингтон?! Вы…
И я все вспомнила. Ее настоящее лицо совместилось с образом из прошлого. Тогда у нее были потрясающие рыжие волосы. Сменить их цвет не составляло особого труда. Она была хорошей актрисой, и роль знатной француженки она сыграла идеально.
— Я приехала посмотреть Эндерби-холл, и вы водили меня по нему. Я хотела узнать, что произошло с Бомонтом Гранвилем, и я действительно все выяснила.
— Бо? Но что у вас общего с ним?
— Он был моим любовником… долгие годы. Он очень любил меня, говорил, что женился бы на мне, если б я смогла родить ему сына. Он хотел детей… ему нужен был сын.
Я недоверчиво глядела на нее.
— Да, — продолжала она. — А вы положили конец нашим отношениям. О, не думайте, что я виню вас. Это была не ваша вина, вы просто попались под руку. У вас было все, в чем он нуждался: приятная внешность, очарование юности… и состояние. Это было главным. Если бы не деньги, Бо женился бы на мне, тогда у меня уже был красавец-сын… сын от него.
— Вы имеете в виду Мэтью?
— Да, Мэтью!
Только тогда я поняла, что меня привлекало в нем. Я и раньше часто думала, что он напоминает мне Бо, но считала, что это просто оттого, что все щеголи чем-то похожи друг на друга. Я подумала о пуговице, что нашла в Эндерби-холле, о том аромате мускуса… Конечно же, он — сын Бо, и вполне вероятно, что тот камзол с золотыми пуговицами раньше принадлежал его отцу.
— Я приехала в тот дом, чтобы выяснить, что произошло с Бомонтом, продолжала она, — Я была уверена, что, если б он бежал за границу, — что вполне могло произойти — как-нибудь он дал бы мне об этом знать. Наша близость продолжалась со дня нашей первой встречи, и, какие бы женщины ни присутствовали в его жизни, всегда рядом с ним была я. Он смотрел на меня, как на жену, но вы… Но теперь это неважно. Я хочу, чтобы вы знали, как все произошло. Я приехала, чтобы узнать, куда делся Бо… и сразу мне все стало понятно. Та собака раньше принадлежала ему, потом, когда Бо уехал, ее взял себе Мэтью. Собака нашла башмак Бо, поэтому она и умерла.
— Где?.. — прошептала я.
— Под землей, в том саду, куда не разрешалось заходить. Он был похоронен там мужем вашей матери.
— Я не верю в это! — задохнулась я.
— Он убил собаку, но Бо он не убивал. Это сделала Кристабель Уиллерби: Бо шантажировал ее, и она застрелила его, а ваш отчим похоронил тело, подумав, что это сделала твоя мать. Все встает на свои места, но вовсе не потому я здесь: вы не виновны в смерти Бо.
— Мне кажется, миссис Пилкингтон, вы просто выдумали все это. У вас галлюцинации, вы больны. Она пожала плечами.
— Это конец всем нам — вам да и мне тоже. Я хочу, чтобы вы не только узнали все, но чтобы еще и поняли. Мне хотелось, чтобы мой сын был счастлив. Он бы жил с вашей сестрой, она хорошая девушка. Сердце мое наполнялось счастьем, когда я видела, как они постепенно влюбляются друг в друга. Я хотела, чтобы он женился на ней: она очень отличалась от тех девиц, с которыми он встречался в Лондоне. Он понимал ее добродетель, она стала бы ему хорошей поддержкой… поддержкой, которую я так и не смогла предоставить ему. Я желала ему этого.
Она злобно взглянула на меня и схватилась рукой за сердце. Она задыхалась.
— Но вы все испортили, — продолжала она. — Он последовал вслед за вами сюда и был убит. Если б не вы, он сейчас был бы жив. Мой единственный сын! Он был для меня всем, вся моя жизнь замыкалась на нем, но вы заманили его сюда, а потом лорд Хессенфилд убил его… приказал, чтобы его убили, а тело выбросили в Сену.
— Вы ошибаетесь! — воскликнула я. — Все было совсем не так. Он был шпионом. Он приехал сюда вовсе не ради меня, он приехал шпионить за якобитами.
— Он приехал из-за вас: все остальное было предлогом. Он приехал только ради вас.
— Это не правда! Он был связан здесь с воспитательницей, работавшей в нашей семье. Его схватили… при нем оказались бумаги, которые доказывали, что он работает на Англию.
Она покачала головой:
— Я знаю моего сына. Он был очень похож на отца: он не отступал от своего. Ему нужны были вы, и он приехал сюда, чтобы забрать вас, а Хессенфилд приревновал. Он жестокий и безжалостный человек, и он убил его. Я слышала об этом. Мне сообщили, что это было crime passionne!.
— Вы ошибаетесь… ошибаетесь… Она снова пожала плечами.
— Это конец. Уже скоро — и для меня, и для вас. Вы должны умереть! Как только я встретила вас в том доме, я сразу поняла, что в вас есть нечто роковое. В такой красоте, как ваша, таится зло. Это не дар Господень, он исходит от самого дьявола.
Она окинула меня странным взором. Ее глаза блестели. «Она сошла с ума, — подумала я. — Смерть Мэтью повредила ее разум».
— Вы подобны той русалке из легенд, которая сидит на скале и поет, завлекая моряков к себе, в попасть в ее объятия означает смерть. Это… песня сирены: «Приди ко мне, и я дам тебе все, что ни пожелаешь». Такая песня, но на самом деле все по-другому. Вы несете с собой смерть!
— Что вы говорите, миссис Пилкингтон?! Она покачала головой.
— Из-за вас умер Бо. Если бы не вы, он бы никогда в жизни не попал в Эверсли, не стал бы шантажировать ту женщину и сейчас был бы жив. А я, может быть, вышла бы за него замуж, и Мэтью был бы с нами… Но появились вы, с вашей странной, безумной красотой, поэтому он начал преследовать вас, но вместо прекрасной невесты и состояния на его долю выпала смерть. А потом Мэтью тоже услышал вашу песню, и его выкинуло на скалы судьбы. Куда она его привела? К смерти в Сене. Мой сын… мой любимый сын… А ваш муж — сколько горя вы принесли ему? И даже ваш настоящий любовник, Хессенфилд, не избег той же участи. Он считал себя умным, мнил себя кормчим… но теперь смерть ждет его…
— Я должна просить вас уйти. У меня много дел…
— Да, готовить саван своему возлюбленному. Приготовьте заодно для себя… и для меня.
Меня охватил ужас, ибо я поняла, что она говорит правду, а она продолжала:
— Я составила план, как уничтожить вас. Теперь никто больше не пострадает от вашей руки. Трое человек погибли… и все из-за вас, хотя в смерти Бо я вас не виню. Вы сами смерти подобны, вы — сирена. Даже не желая того, одним своим присутствием вы несете гибель, и вы должны уйти. Я подстроила ту встречу, изменив внешность из опасения, что вы можете вспомнить меня. Но мы встречались лишь однажды, а я была одной из лучших актрис на лондонской сцене. Я разузнала все, что можно, про те давние процессы по делам отравителей; я говорила с людьми, которые помнили их… и я поняла, что мне надо сделать. Раньше я даже не представляла себе, что существуют такие яды, которые могут попасть в тело человека сквозь кожу. Но яды такие были… и есть… И если вы знаете, куда за ними пойти, и если вы готовы платить… В общем, я пошла, заплатила и получила две пары перчаток. Лорд Хессенфилд принял наибольшую дозу: он, должно быть, много носил свои перчатки. С вами дело обстоит иначе, я же мало дотрагивалась до них, но все мы обречены, хотя моя смерть будет не такой быстрой, как ваша. Противоядия не существует, а я все же держала перчатки в своих руках, в мою кровь попал яд так же, как и в вашу… Я уничтожила сирену и убийцу моего сына, но при этом уничтожила и себя…
Я неуверенно поднялась: это был бред сошедшей с ума женщины.
Я должна избавиться от нее, вернуться к Хессенфилду, вызвать докторов и рассказать им, что случилось.
Я вышла из комнаты. Она шла вслед за мной. Я поднялась в спальню.
Хессенфилд с побелевшим лицом неподвижно лежал на кровати… Он был мертв…
* * *
До этого момента я не верила ей. Я убеждала себя, что она лжет про яд: такое могло произойти тридцать лет назад, но никак не сейчас. Но мне довелось слышать подобные истории о ядах замедленного действия и об искусстве итальянцев в производстве смертельных веществ такого рода. В Париже еще оставались люди, творящие свои темные дела в потайных каморках и богатеющие на этом.
Я была в смятении: слишком многое свалилось на меня. Значит, все это время Бо покоился под землей неподалеку от Эндерби. И Ли, на которого я смотрела как на своего отца, похоронил его там, и в дело это была вовлечена моя мать. А Мэтью был сыном Бо.
Я не могла поверить этому, но то, что произошло, доказывало, что все настоящая правда.
Бо… все эти годы был мертв. Мэтью и я вместе! Неудивительно, что меня тянуло к нему. В конце концов, это был не просто порыв необузданной страсти.
Однако был еще один ужасный факт, который набрасывал пелену тьмы на все происходящее, и сейчас я думала о прошлом, потому что не могла спокойно взирать на настоящее.
Хессенфилд мертв. Я не могла смириться с этим. Он, который всегда был полон жизненных сил… теперь мертв… и все из-за какой-то пары перчаток. Он вскоре поднимется с постели, и рассмеется вместе со мной. Это была шутка. Шутка… подстроенная, чтобы доказать мне, как я люблю его.
О, как я любила его!
— О, Хессенфилд! — прошептала я. — Я бесконечно люблю тебя!
Я закрыла лицо руками. Какие они холодные… Лицо мое горело, но, несмотря, на это меня била дрожь.
И вдруг мною овладел приступ безумной радости.
— Я иду к тебе, Хессенфилд! Мы всегда говорили, что только смерть может разлучить нас… но даже у нее это не вышло.
Я опустилась рядом с постелью, пристально рассматривая его.
— Я ухожу вместе с тобой, Хессенфилд. Я не задержусь…
Смерть! Она была близка. Я уже слышала над своей головой шум ее крыльев. Странно думать, что у смерти могут быть крылья.
«Давний обман, — подумала я. — Но почему… почему?»
И тут у меня внутри все замерло. Ничего не видящим взором я уставилась перед собой. Я радовалась, тому, что ничто не разлучит нас с Хессенфилдом, а теперь я вспомнила — Кларисса, моя дочь… наша дочь… Когда мы умрем, что станет с ней?
Я судорожно сжала руки, чтобы они не дрожали.
— Мое дитя… моя девочка! Что же будет с тобой? Ты останешься здесь одна, кто позаботится о тебе?
Я должна что-то делать, должна немедленно что-то предпринять. Я поднялась. Комната закачалась вокруг меня.
— Поспеши! — громко сказала я себе. — Кто знает, сколько еще времени отпущено тебе?
И тогда я начала молиться. Не помню, чтобы я молилась раньше. По-моему, такие люди, как я, молятся лишь тогда, когда им что-нибудь требуется.
Вот и я подумала о молитве только тогда, когда мне что-то надо получить.
Вдруг меня как будто озарило, это было словно откровение свыше, и я поняла, как должна поступить. Я подошла к бюро и достала лист бумаги. — В этот ужасный час я вспомнила о своей сестре. Я вспомнила, как она и Кларисса подружились, когда я вместе с ней приехала в Эверсли. Между ними установился какой-то особый союз.
«Дамарис! — сказала я себе. — Это должна быть Дамарис!»
«Дорогая Дамарис!
Я умираю. К тому времени, как ты получишь это письмо, я уже умру. Лорд Хессенфилд, отец Клариссы, также мертв. Я беспокоюсь за Клариссу: она остается здесь, в незнакомой стране, и я не знаю, кто позаботится о ней, когда я покину этот мир.
Я была плохой, испорченной, но моя дочь в этом не виновна. Дамарис, я хочу, чтобы, ты забрала ее. Ты должна немедленно приехать сюда, увезти ее и воспитать, как воспитала бы свою дочь. Нет никого в этом мире, кому я могу доверить ее, кроме тебя. Здесь меня знают как леди Хессенфилд, а Клариссу считают нашей дочерью, каковой, впрочем, она и является. Я не могу рассказать тебе, как все получилось, это неважно. Лишь Кларисса имеет значение.
Здесь есть одна хорошая девушка, ее зовут Жанна.
Пока ты не приедешь, я оставляю Клариссу ей на попечение. Она очень добрая, раньше она присматривала за Клариссой и очень любит ее. Когда-то она продавала цветы и жила в ужасной нищете, но ей я верю больше, чем кому-либо здесь.
Дамарис, я вела себя ужасно. Всюду я оставляла за собой несчастья и беды. Я разрушила и твою жизнь, но на самом деле Мэтью был неподходящей парой для тебя, иначе бы он так не поступил. Тебе нужен другой муж.
Прошу тебя, сделай это ради меня… Нет, ради Клариссы. Пошли за ней кого-нибудь сразу, как только получишь это письмо.
Твоя сестра Карлотта».
Я запечатала письмо и послала за курьером, который возил срочные послания Хессенфилда в Англию.
— Возьмите это, — сказала я, — и доставьте как можно быстрее.
И снова я взмолилась Богу, но теперь о том, чтобы письмо дошло к Дамарис, потому что в действительности движение между двумя странами было очень затруднено, и подобные задания должны были выполняться с особой осторожностью. Часто курьеры не достигали пункта своего назначения, а после той операции с оружием, которая стоила Мэтью жизни, еще больше стали следить за теми, кто въезжает в страну. Но я молилась, чтобы Дамарис получила это послание и чтобы она приехала и забрала Клариссу.
Потом я послала за Жанной.
— Жанна, я умираю.
— Мадам… это невозможно.
— Лорд Хессенфилд уже мертв.
— О, мадам, но что же станет со всеми нами?
— Остается девочка. Жанна, я вверяю ее тебе, позаботься о ней. У меня есть сестра в Англии, я написала ей. Она пришлет кого-нибудь за Клариссой.
— А когда за ней приедут, мадам?
— Скоро… скоро, обязательно приедут. Я уверена в этом.
— Из Англии, мадам…
— Приедут, Жанна. Я обещаю тебе, дождись и заботься о ребенке. — Я схватила ее руки и умоляюще заглянула в глаза. — Жанна, это последнее желание и приказ умирающей женщины…
— Конечно, мадам.
Жанна выглядела очень испуганной, Но я знала, она сдержит свое слово.
Я сожгла перчатки — и мои, и Хессенфилда. Пока они горели, пламя обрело какой-то странный цвет. Я думала, что они долго будут пылать, но спустя несколько секунд перчатки уже обратились в прах. Потом я взяла перо и записала в дневник все, что произошло со мной. В заполнении его было какое-то успокоение.
Я сказала Жанне, чтобы она сохранила мой дневник и, когда прибудут люди от моей сестры, отдала его им.
Я хотела, чтобы Дамарис поняла, как все получилось: ведь часто понять — значит простить.
Я опустила перо, потом снова позвала Жанну и сообщила ей, где она сможет найти дневник. Она выглядела ошеломленной, но тем не менее внимательно выслушала все мои наказы. После того как она ушла, я не смогла больше противиться искушению и снова взялась за перо.
И тогда, в самом начале моего дневника, я написала:
«Это „Песня сирены“, которая совсем не хотели быть тем, чем она была, но так случилось, и та, кто обвинила ее в этом, оказалась права. Те, кто проходил мимо этой сирены, сворачивали со своего пути и иди прямо навстречу смерти. Кажется вполне справедливым, что Смерть завладеет ею, так и не дав ей допеть свою песню».




Часть четвертая
ДАМАРИС



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Песня сирены - Холт Виктория


Комментарии к роману "Песня сирены - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100