Читать онлайн Песня сирены, автора - Холт Виктория, Раздел - ПОДВАЛ ДОБРОЙ МИССИС БРАУН в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Песня сирены - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 2.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Песня сирены - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Песня сирены - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Песня сирены

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ПОДВАЛ ДОБРОЙ МИССИС БРАУН

Наверное, я всю жизнь буду в тени Карлотты. Она на семь лет меня старше, что и так уже несомненное преимущество, но дело не в возрасте: Карлотта сама по себе очаровательнейшее существо из всех, с кем сталкивала меня судьба.
Когда она входила в комнату, все разом оборачивались. Это происходило помимо воли, согласно какому-то непреодолимому импульсу. Мне лучше, чем кому-либо, известно это ощущение, поскольку я слишком подвержена ему и всегда его испытываю. Темные вьющиеся волосы и эти бездонные голубые глаза делали ее, конечно, ошеломляюще прекрасной, а когда одна из сестер столь мила, разве может сравниться с ней другая? Я не сомневаюсь, что не будь у меня такой сестры, как Карлотта, обо мне говорили бы как о приятной и очень даже симпатичной, но Карлотта была, и мне пришлось привыкнуть, что это ее называют «красавица». Я быстро сдалась и уже не принимала это чересчур близко к сердцу, чего опасалась, должно быть, матушка. А кроме того, я ведь тоже принадлежала к армии обожателей Карлотты. Я любила смотреть в эти глубоко посаженные глаза, когда они полуприкрыты веером невероятно длинных темных ресниц; в следующий миг они могли распахнуться и, если сестра не в духе, полыхнуть голубым огнем. Кожа ее была бледна и в то же время отливала нежным румянцем, живо напоминая мне цветочные лепестки — тот же цвет, тот же оттенок. У меня же кожа была «кровь с молоком», а прямые каштановые волосы, которые не очень-то просто завить, упрямо не желали лежать так, как мне хотелось. Цвет глаз вообще не определишь, я обычно говорила, что они такого же цвета, как вода. «Они такого же цвета, как ты, — заявила однажды Карлотта. — Своего у них нет, они становятся то одни, то другие, в зависимости от того, что сейчас к тебе ближе всего. Вот и ты так, Дамарис. Хорошая девочка: „Да, да, да“, — только от тебя и слышно. Вечно своего мнения нет, говоришь то, что тебе говорят другие». Карлотта подчас могла быть жестокой, особенно если кто-то или что-то выводило ее из себя. В таких случаях ей нравилось срывать злость на ком-нибудь, кто оказывался поблизости, обычно это была я. «Ты такая хорошая девочка», — постоянно говорила она мне, и в ее устах это слово звучало как самое презренное на свете.
Матушка всегда пыталась убедить меня, что любит меня так же, как и Карлотту. Я же была в этом вовсе не уверена, однако знала, что беспокою ее в гораздо меньшей степени, нежели Карлотта.
Однажды я услышала, как бабушка говорила матушке: «Ну, с Дамарис у тебя, по крайней мере, неприятностей не будет». Я сообразила, что и тут они сравнивают меня с Карлоттой.
Карлотта вечно впутывалась во всякого рода истории, вокруг нее постоянно происходили разные события, а она оказывалась всегда в самом центре их.
Все из-за того, что она была не только красивой, но и богатой. Она вскружила голову Роберту Фринтону, который жил в Эндерби-холле, да так, что он оставил ей все свое богатство. Затем пошли слухи, будто бы она собирается «удариться в бега» с неким Бомонтом Гранвилем. Я лично не видала его ни разу, но о нем много говорили, а имя его было у всех на устах, даже у прислуги.
Но это уже в прошлом, а сейчас она замужем за Бенджамином Стивенсом, милым Бенджи, в котором мы все души не чаем, а матушка в особенности, радуется, как малое дитя.
Рождество мы провели в Эйот Аббасе, и опять все крутилось вокруг Карлотты. Матушка настояла, чтобы мы не уезжали, покуда ребенок — маленькая девчушка, которую назвали Клариссой, — не появился на свет, и лишь после этого отпустила нас с отцом домой.
— Теперь, с рождением ребенка, — сказала матушка, — Карлотта угомонится.
— Угомонится! — с усмешкой воскликнул дед. — Да эта девчонка никогда не угомонится! Помяните моя слова, она всегда будет зажженной спичкой в стоге сена.
К Карлотте дед питал особые чувства, а меня он, казалось, вовсе не замечал. Матушка утверждала, что он и на нее внимания не обращает. Это лишь подчеркивало ту теплоту, с какой дед относился к сестре.
Матушка скоро должна была воротиться домой. Причин оттягивать возвращение больше не было, она увидела, как внучка благополучно появилась на свет, и убедилась, что Эйот Аббас стал для Карлотты после свадьбы с Бенджи родным домом, а Карлотта окунулась в мир своего детства, которое некогда провела здесь, будучи для всех дочкой Харриет.
Вчера от Стивенсов прискакал с письмами один из их грумов. Матушка извещала, что в конце недели собирается домой. Путешествие Оттуда занимало по обыкновению не так уж много времени — от силы две ночи придется провести на постоялых дворах, если не поспешить. Однако грумы умудрялись уложиться всего в два дня, причем каждый раз старались управиться в более короткий срок.
То утро выдалось искристое, сверкающее. Март, вопреки устоявшемуся мнению о себе как «о робком ягненке», рвался на свободу, подобно заправскому льву. Воздух был напоен весною. Длинная зима кончилась, ночи становились все короче и короче, и, хотя солнце светило еще не в полную силу, его лучи уже вовсю разгуливали по полям и деревьям. Я любила выезжать верхом в лес, любила наблюдать, как меняется все вокруг. А еще я была без ума от животных, если не считать наших собак и лошадей, я обожала разных птиц и вообще всех диких тварей. Они всегда приближались ко мне, будто понимая, что у меня и в мыслях нет причинить им вред, что я хочу им только помочь. Я знала, как нужно говорить с ними, как успокоить их. Отец утверждал, что этот дар у меня от рождения. Я ухаживала за кроликами и воробьями, а однажды на болоте нашла выпь. У нее была сломана лапка, и я не могла оставить ее в беде. Какая радость была видеть, как она выздоравливает!
Я любила жизнь в имении, но знала и то, что рано или поздно наступит час, когда мне придется уехать с семьей в Лондон, чтобы бывать на балах и, в конце концов, найти себе подходящего мужа. Сказать по правде, я страшилась этого; единственное утешение, что родители не собираются выдавать меня замуж насильно, столь велико их желание видеть меня счастливой.
В любом случае мне еще только тринадцать, и вся эта суета — дело будущего, хотя Карлотта, насколько я припоминаю, вряд ли была старше, когда по уши влюбилась в Бомонта Гранвиля. Но Карлотта и есть Карлотта.
— Она уродилась такой, сразу со всеми женскими хитростями, которые приобретаются в течение жизни, — говорил дед, — а воспользовалась пока, дай Бог, половиной из них.
Он сказал это с явным одобрением. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что уж я-то родилась, не наделенная ни Одной из вышеуказанных хитростей.
Но в то памятное мартовское утро меня ничто не заботило. Я наблюдала, как трудятся, устраивая гнезда, грачи, видела несколько куликов, которых мы иногда называем «жаворонками-бегунками». Они, действительно, немного похожи на жаворонков, и человек несведущий, не понаблюдавший их раньше, мог бы запросто их перепутать. Я любила смотреть, как они бегают по земле бегают, а не прыгают. Я слышала также крик выпи, точно прохныкал кто-то. Подходить ближе я не стала, гнездо, судя по всему, И так уже недалеко, а бедняжка очень беспокоится за свое потомство.
Я миновала Эндерби-холл. Тут никто не жил — чистой воды абсурд, как выражался отец. Такой большой дом, с обстановкой, и стоит без дела, а все из-за Карлотты, ее капризов. Этот дом достался ей вместе с остальным богатством от Роберта Фринтона. Одно время она подумывала о том, чтобы продать имение, но внезапно — очередной каприз, говорил отец, — изменила свое решение.
Не скажу, что Эндерби был уж очень мне по душе. Когда мы были маленькими, Карлотта как-то попыталась меня тут напугать. Она поведала, что однажды, будучи еще совсем крошкой, забрела сюда и заблудилась. Старшие, конечно, запаниковали, но вскоре обнаружили ее спящей в шкафу. На Роберта Фринтона это так подействовало, что с тех пор он стал называть этот шкаф не иначе, как «Шкаф Карлотты».
Она заманила меня сюда и попыталась запереть, но я догадалась, что у нее на уме, и единственный раз в жизни сумела ее перехитрить и улизнуть. «Глупая! — вскинулась она потом. — Я не собиралась бросать тебя тут одну! Я хотела лишь, чтоб ты поняла, что чувствует человек, оказавшийся взаперти в заколдованном доме». Она смерила меня взором, в котором таилась, как это часто у нее бывало, злоба. «Некоторые седеют за одну ночь! — объявила она. — Некоторые просто помирают со страху! Интересно, как бы ты выглядела с седыми волосами? Все, наверно, лучше, чем с бесцветными!»
Да, Карлотта иногда была безжалостна, но мое благоговение перед ней ни разу не пошатнулось. Я всегда искала возможность привлечь ее внимание и была безумно рада, когда это удавалось, пусть даже ценой кошмарных экспериментов, вроде того, которому она собиралась меня подвергнуть в Эндерби-холле.
Итак, я проехала мимо, вдоль границы владений, некогда купленных моим отцом и потом перешедших к Эндерби. Ныне вокруг поместья была возведена стена.
Я уже почти миновала Грассленд Мэйнор, имение Уиллерби, когда юный Томас Уиллерби заметил меня и позвал заглянуть к ним. Мне ничего не оставалось, как принять приглашение, а другого и не ожидалось. Томас-старший вообще обожал гостей, особенно если в этой роли оказывался кто-нибудь из Эверсли.
Я отвела лошадь на конюшню, и мы вместе с Томасом-младшим вошли в дом.
Томас-старший пришел в восторг, увидев меня. Мне пришлось поделиться с ним всеми-новостями, а он тем временем послал за вином и пирожными, которые я, чтобы его не обидеть, должна была отведать. Он любил щегольнуть своим гостеприимством.
Я сообщила, что матушка скоро вернется, и он заметил, как мы все, должно быть, рады пополнению в семье. Я созналась, что уже заждалась матушку. Вот она приедет, и тогда мы узнаем самые важные новости о ребенке и Карлотте.
Он сказал:
— А у меня тоже есть новости: я купил местечко неподалеку от Йорка.
— Ой, неужели вы все-таки решили уехать?
— Как ты, вероятно, знаешь, моя дорогая, я довольно долго колебался и, наконец, принял решение.
— А что будет с Грасслендом?
— Я продам его.
«Странно, — подумала я, — почему удача не улыбнется местам вроде Грассленд Мэйнор или Эндерби-холл? Неужели и впрямь существует такая вещь, как невезение, ведь эти дома, по всей видимости, так и притягивают к себе гнев судьбы? Даже семейство Уиллерби не избежало его, хотя одно время они жили счастливо. А потом жена Томаса умерла, родив малютку Кристабель. Все это так печально…»
— Вот такие дела, — сказал Томас-старший. — Быть может, твои родители помогут мне с продажей? Сам я не хочу оставаться здесь и ждать, пока все уладится… У меня ведь теперь есть новый дом.
— Мы с удовольствием покажем ваше имение всем живущим вокруг. Вы уже обсудили это с отцом?
— Нет, ждал, когда твоя матушка вернется. Ты говоришь, она скоро прибудет? Это хорошее известие. Придворные вести куда хуже.
— Даже так?
— Увы! Король, говорят, сломал ключицу.
— Надеюсь, это не очень серьезно?
— Какое-то время ему, по слухам, придется побыть в постели, — подал голос Томас-младший. — Он ехал верхом из Кенсингтона в Хэмптон-корт и упал с лошади. Та, говорят, запнулась, угодив ногой в кротовую нору — Я слышала, — добавил его отец, — что якобиты, напившись «до чертиков», поднимали очередной бокал за этого крота, который будто бы сослужил стране хорошую службу.
— Как жаль, что они радуются чужой беде! Ну, а лошадь? Она-то сильно пострадала?
— Чего не знаю, того не знаю, по-моему, это считается несущественным.
Пока мы пили вино, появился еще один гость. Это был мой дядюшка Карл из Эверсли. Он служил в армии и домой возвращался лишь на побывку.
— Кого я вижу!.. Привет, Дамми! — воскликнул он. Он вообще очень веселый, наш дядюшка Карл, и воображает, что тонко шутит, коверкая мое имя, а ведь ему прекрасно известно, как раздражает это мою матушку.
l:href="#n_2" type="note">[2]
 — А у меня новость: король скончался.
— Я думал, он всего-навсего ключицу сломал, — пробормотал Том Уиллерби.
— Очевидно, у него и раньше бывали приступы, но он в течение какого-то времени пытался сохранить свое недомогание в тайне, а сегодня в восемь утра скончался.
— Ну, а теперь начнется, — заметил Томас Уиллерби. — Пойдут круги по воде.
— Если вы имеете в виду якобитов, то совершенно с вами согласен. Они лишились последнего шанса, сегодня же Анна была провозглашена королевой. Так как, не выпить ли нам за новую власть?
Бокалы были наполнены, и мы выпили за здоровье нового монарха королевы Анны.
* * *
У Эверсли всегда были тесные связи с двором. Мой дед Карлтон Эверсли ходил в больших друзьях у Карла II. Потом он, правда, оказался замешан в мятеже Монмута и вместе с пресловутым Джеймсом,
l:href="#n_3" type="note">[3]
разумеется, попал в немилость. Хотя Вильгельм и Мария приняли его, он никогда уже не достигал тех вершин, что при Карле. Но как бы там ни было, присутствие наше на коронации представлялось само собой разумеющимся, и мы занялись необходимыми приготовлениями к отъезду.
На дворе уже стоял апрель. Дочери Карлотты исполнилось два месяца, так что ей о Лондоне думать не приходилось. Харриет тоже не поехала. Должно быть, она впервые в своей жизни пропускала такого рода событие, но, мне кажется, тут начал давать знать о себе возраст, все-таки она была на несколько лет старше моей бабушки.
Никогда еще из Эверсли не отправлялась столь большая компания: бабушка с дедом, мои родители, дядюшка Карл и я.
— Дамми, — заметил дядюшка Карл, — тебе будет весьма полезно увидеть хотя бы кусочек жизни.
— Она еще слишком мала, Карл, — сказала матушка. — И зовут ее, между прочим, Дамарис.
— А я разве спорю? — парировал дядюшка Карл. — Еще с тех пор, когда держал ее, совсем кроху, на руках, я помню, что нельзя называть маленькую Дамми «Дамми».
Матушка раздраженно щелкнула языком, но не рассердилась. Было в дядюшке Карле что-то невыразимо привлекательное. Он на несколько лет младше матушки, и иногда, вспоминая былые дни, она рассказывала мне, как безумно любил ее отец Карла и как, казалось, почти не замечал ее.
«Но пришло время, и все переменилось», — проговорилась она как-то. Я почувствовала недосказанность в ее словах, но когда спросила, что она имела в виду, матушка лишь сжала губы и ни единой фразой не обмолвилась больше на эту тему. «Тайны, — подумала я. — Семейные тайны. Вероятно, и я в один прекрасный день буду посвящена в них».
Итак, мы двинулись в Лондон. Отъезд наш сопровождала веселая суматоха. Если бы Эдвин был дома, он, несомненно, сыграл бы немаловажную роль в этой церемонии. Бабушка горевала, что он сейчас на службе, за границей. Мы, однако, восторга своего не скрывали.
— Если не веселиться на коронации, то когда же? — заметил дед. — У тебя появился новый монарх, и ты с чистой совестью можешь тешить себя мыслями о том, как хорошо будет теперь жить. Так что такой момент, как коронация, упускать нельзя.
Выехали мы в самом приподнятом состоянии духа, вся семья плюс шестеро слуг, да вдобавок три лошади с поклажей — надо же нарядиться, когда пойдем ко двору.
Я во все глаза смотрела на птиц. Я знала, где и кого можно увидеть: иволгу — на открытом пространстве, свиристелей — всегда возле деревьев, горлиц — в лесу. В это время года я любила слушать их веселое пение бедняжки так радуются, что зима, наконец-то, кончилась.
Я сказала матушке, что для меня счастье просто слышать птиц. Она ответила мне теплой одобрительной улыбкой. Позже я расслышала, как она негромко шепнула бабушке:
— Дамарис, я уверена, никогда не даст мне повода для беспокойства.
А бабушка ответила:
— Не зарекайся, Присцилла. Беда иногда приходит оттуда, откуда ее меньше всего ждешь.
— У вас сегодня странное настроение, матушка.
— Ты права, — согласилась бабушка. — Это, должно быть, оттого, что мы все едем в Лондон. Мне невольно вспоминается побег Карлотты.
— О, как я благодарна Господу, что все уже позади!
— Да, с Бенджи она в безопасности.
— И теперь у нее есть ребенок, а он способен образумить даже Карлотту.
Они замолчали и всю дорогу, покуда не показались серые стены лондонского Тауэра, не проронили больше ни слова.
Прибытие в Лондон — событие, всегда волнующее. На улицах бурлит жизнь, кругом шум, гам. Я никогда еще не видела столько народу, сколько в Лондоне, не похожих друг на друга людей, об образе жизни которых мы, деревенские, можем лишь догадываться. Тут были джентльмены в элегантных платьях, блистающих то ли настоящими, то ли фальшивыми алмазами; леди, напомаженные и напудренные; продавцы и их ученики, стоящие в дверях лавок и зазывающие прохожих купить товары на любой вкус. Тут была восхитительная река, по которой плавали самые разнообразные лодки и суда. Мне бы никогда не надоело смотреть на лодочников, покрикивающих гребцам: «Раз, и раз, и раз!» доставляющих пассажиров с берега на берег, либо предлагающих им увлекательное путешествие мимо достопримечательностей Вестминстера и Тауэра. Мне нравились песни, которые они пели, а когда не пели, то громко бранились между собой.
Матушка меня к реке и близко подпускать не хотела. Я слышала, как она говорила, что люди, едва ступив в лодку, напрочь забывают свои манеры и происхождение и даже представители высшего света допускают грубость, которая вряд ли приемлема в добропорядочном обществе.
Пусть Карлотта с какой угодно насмешкой называет меня «деревенской девочкой», я ничего не могла с собой поделать: Лондон меня очаровал. Здесь было много того, чего никогда не увидишь в деревне. Кареты на улицах, в которых восседали царственные дамы и кавалеры, ошеломляли меня ничуть не меньше, чем уличные сценки. Мне довелось увидеть в балаганчике на Чаринг-кросс героев кукольного представления, а на Чип-сайде на каждом шагу встречались шпагоглотатели и фокусники, проделывавшие свои трюки на потеху прохожим. Попадались гиганты и карлики, показывающие «представление всем на удивление»; продавцы баллад, распевающие свои песни хриплыми голосами, пока какой-нибудь доброхот не позовет их в дом и не накормит.
Самым главным аттракционом была, конечно, казнь через повешение в Тайберне, но вот чего-чего, а ее я смотреть никак не хотела, да если бы и захотела, мне б не позволили. Карлотта однажды видела, как вешают, и потом описала все это мне — не то чтобы ей очень уж это понравилось, а просто она иногда любила меня напугать.
Гранвиль взял ее на церемонию казни с той целью, чтобы, как он говорил, она поняла «почем фунт лиха». По ее словам, ужасно смотреть на то, как на специальной повозке доставляют к месту казни приговоренных; как она старалась не упустить ни одной детали, хотя глаза сами по себе зажмуривались. Она рассказывала, как несчастные, обреченные на такую смерть, произносят последние слова и каются…
Я сказала: «Перестань! Я не хочу этого слышать». Но она продолжала рассказывать, уснащая свой рассказ такими жуткими подробностями, что они, я полагаю, делали казнь еще более жестокой, чем на самом деле.
Во время других поездок в Лондон я вместе с родителями ходила на Мэлл
l:href="#n_4" type="note">[4]
— поистине замечательное место, которым не гнушались самые респектабельные леди и джентльмены. Они важно ходили, раскланиваясь с друзьями и знакомыми, и иногда останавливались, чтобы побеседовать либо условиться о встрече. Я любила Мэлл. Дед рассказывал, что он несколько раз играл тут в пэлл-мэлл с самим королем Карлом. Теперь здесь стояли цветочницы, девушки с корзинами апельсинов, которые они предлагали прохожим, можно было даже запросто столкнуться лицом к лицу с молочницей, приведшей сюда свою корову и продающей только что надоенное молоко, так что покупатели могли не сомневаться в его свежести. Гулять и наблюдать за людьми было очень волнующе. Это всегда приводило меня в восторг.
«А ты ночью на это взгляни», — подзадоривала меня Карлотта и рассказывала про кавалеров, которые рыскают в толпе в поисках девочек, способных удовлетворить их похоть. По ночам на Пэлл-Мэлл высыпают «дамы» в отрепьях и заплатках, а иногда в масках. Вот тогда бы здесь погулять… «Бедная маленькая Дамарис! Тебе этого никогда не позволят!» А когда я сказала, что и ей никто бы этого не позволил, она лишь расхохоталась.
Наверное, я никогда не смогу не думать о Карлотте, а здесь, в этом городе приключений, и подавно она будто стала еще ближе мне.
Мы остановились в городском доме Эверсли, что расположен в двух шагах от Сент-Джеймского дворца. Матушка заявила, что я должна как следует выспаться перед завтрашним днем: если хотим успеть к началу церемонии, то встать придется рано.
Проснувшись поутру, я с трепетом обнаружила, что лежу в незнакомой постели. Я подошла к окну и выглянула на улицу, где уже начал собираться народ. Люди собрались сегодня со всей округи. Было двадцать третье апреля, день Святого Георгия. Царило всеобщее возбуждение. «Каково сейчас королеве?» — подумалось мне. Что она чувствует, принимая корону, которая по праву не принадлежит ей? Англичане, конечно, никогда не посадили бы на трон католичку. Я слышала, как дед растолковывал, что к чему. И король Яков сохранил бы корону, сменив веру. Он отказался и в результате все потерял, а на небосклоне взошла звезда протестантов Вильгельма и Марии, ныне покойных, и вот теперь сестра Марии, Анна, — наша королева.
Якобиты возмущались, но народ, судя по настроению, был за Анну или, возможно, просто хотел праздника коронации.
В одиннадцать часов мы въехали и увидели Ее Величество, направляющуюся из Сент-Джеймского дворца в Вестминстер. Королева восседала на носилках, поскольку из-за водянки и распухших вследствие этого ног не могла ходить. Ей было тридцать семь лет от роду, возраст небольшой для таких мучений, но она родила столько детей, и никого из них не было уже в живых, последним умер Дюк Глочестер, на которого она возлагала все свои надежды, а это не могло не сказаться на ней.
Принц Георг Датский, преданный ей муж, шествовал перед носилками, следом за архиепископом Кентерберийским. Их свита являла собой грандиозное зрелище: кавалеры Ордена Подвязки, главнокомандующие армии, служители церкви в черных капюшонах во главе с Верховным распорядителем Англии.
Королева выглядела спокойной и удивительно прекрасной, несмотря на свою полноту, что вообще-то наводит на мысль о недостатке физических упражнений и чревоугодии; на голове у нее сиял усеянный изумрудами золотой обруч, и это украшение очень шло ей.
У нас были свои места в монастыре, куда мы и последовали за процессией, прокладывая себе дорогу среди толпы.
Был напряженный момент, когда Томас Теннисон, архиепископ Кентерберийский, представил королеву собранию и вопросил:
— Господа, я имею честь представить вам королеву Анну, бесспорную королеву нашего государства. Готовы ли вы вручить ей свои владения и судьбы и послужить, когда наступит день?
Мне показалось, что после этих слов наступила долгая неловкая пауза, но скорей всего пауза эта — лишь плод моего воображения: я слишком много слышала о якобитах.
— Да благословит Бог королеву Анну! — прокатилось по рядам.
После этого архиепископу надлежало еще трижды повторить свой вопрос, и, поворотясь лицом попеременно к востоку, западу, северу и югу, он сделал это.
Самый волнующий момент был, когда хор затянул:
— Возрадуйся же новой королеве, о, Господь! Пусть счастлива будет она, согреваема заботой Твоею! Даруй же ей благословение свое и возложи на голову корону злата чистого!
Когда я услышала, как слились в едином порыве голоса поющих, только тогда окончательно поняла, Анна избрана на царство, и заокеанский король отныне не властен над этой землей.
Грустно, однако, было видеть, что королеве потребовалась помощь, дабы приблизиться к алтарю, но когда она заговорила, голос у нее был громкий и чистый.
— Обещаешь ли ты употребить власть, данную тебе Господом, в согласии с заповедями Его и честно следуя Евангелию и протестантской вере, угодной закону?
— Обещаю! — молвила Анна твердо.
Этот ответ и хотели услышать от нее. Слишком свежа еще была в памяти людской участь ее отца, не пожелавшего принять протестантство и поплатившегося за это троном.
Вслед за тем началась церемония помазания в точном соответствии с древними обычаями. На пояс королеве повесили меч Святого Эдуарда, который она, подойдя к алтарю, должна была возложить. После этого ей были преподнесены шпоры, которые она также положила на алтарь рядом с мечом, а затем ей вручили кольцо и прочие атрибуты королевской власти.
Кольцо это, пояснил мне отец, называется Обручальным кольцом Англии, и на нем выгравировано изображение креста Святого Георгия. Когда надеваешь его на палец, то как бы само королевство вверяет тебе свою честь и достоинство, которые ты обязуешься защищать. «Это — как свадьба», — добавил отец.
Церемония целиком захватила меня, как и должно было случиться, и, когда королева заняла место в своем кресле, а настоятель Вестминстера принес корону, чтобы архиепископ Кентерберийский возложил ее на голову королевы, я с воодушевлением присоединилась ко всеобщему крику:
— Да хранит Господь королеву!
Здорово был слышать ружейный салют из бойниц монастыря и как ответил ему залп в Тауэре!
Затем я увидела, как придворные, ведомые супругом Анны, принцем Датским, засвидетельствовали новой королеве свою верность, опускаясь перед ней на колени и целуя ее в щеку.
Мы были приглашены и на обед, даваемый по случаю коронации. Мои родители сомневались, сможет ли присутствовать на нем Ее Величество, ведь церемония, должно быть, так утомила ее. Дед, однако, немедленно заявил, что королева будет там во что бы то ни стало, вне зависимости от усталости, иначе эти хитрые якобиты не преминут заметить, что эта королева не посмеет показаться на глаза на традиционном обеде.
Я наслаждалась каждым моментом. Восторг охватывал меня при мысли, что я могу видеть саму королеву. На мой взгляд, она выглядела вполне по-королевски и умело скрывала усталость. Ее муж мне тоже понравился такой добрый, милый и видно, что заботится о супруге.
Торжества заняли почти весь день. К восьми обед закончился, и королева, к огромному своему облегчению, которое ясно читалось у нее на лице, получила, наконец, возможность покинуть Сент-Джеймский дворец. Толпа на улице взвыла от восторга, когда показались ее носилки.
Обед в Вестминстере подошел к концу, но народ собирался гулять всю ночь напролет. Дед сказал, что нам нужно поспешить домой, пока улицы еще не запружены людьми.
— Если у вас есть желание посмотреть на все, что будет происходить, заметил он, — достаточно выглянуть в окна.
Так мы и сделали.
* * *
Назавтра утром я с матушкой и бабушкой отправилась в «Пиаццу», что в Ковент-Гардене, за покупками. Толпы гуляющих все еще праздновали коронацию. Матушке очень понравились фиалки — это были одни из ее любимейших цветов, и мы совсем уже было решили их купить, но отвлеклись, внимание наше переключилось на что-то другое, и мы про них забыли.
Я заметила, как в магазин вошла молодая женщина. Она была совсем еще юная и весьма пестро одетая, но что-то в ней напомнило мне Карлотту. Разумеется, сходство было мимолетное, она не шла ни в какое сравнение с сестрой. Вслед за ней вошел и остановился молодой человек. Я догадалась, что он давно идет за нею, и она, зная это, теперь ждет, что он ей предложит.
Конечно, я знала, что это весьма распространенный способ ухаживания и что женщины, как правило, ночью, подыскивают себе мужчин, но чтобы это происходило так откровенно, мне не приходилось видеть.
Парочка вышла вместе.
Случившееся в тот же день возымело на меня определенное действие. Мне опять вспомнилась Карлотта, потому, должно быть, что та женщина была на нее похожа. Я подумала, что будь Карлотта сейчас с нами, она наверняка не стала бы сидеть дома. Что она мне однажды сказала? «Дамарис, ты — зрительница. С тобой никогда ничего не случается, ты только наблюдаешь, как что-то случается с другими. А знаешь, почему? Потому что ты боишься, всегда хочешь чувствовать себя в безопасности, поэтому с тобой со скуки помереть можно». Жестокая Карлотта, она так часто причиняет мне боль! Иногда я даже диву даюсь, почему она столь много значит для меня?
Затем, однако, мысли мои перескочили на другое. «Вот был бы приятный сюрприз для матушки, — подумалось мне, — если б я достала ей фиалок». Действительно, почему бы мне не выйти на улицу и не купить их? Для этого и в «Пиаццу» возвращаться не нужно. На улицах полно продавцов цветов, даже больше, чем в обычные дни, а виновата в том коронация, торговцы норовят не упустить момент, когда в город нахлынуло столько народу.
Для меня это поначалу было немыслимо — выйти из дому одной, без спросу, но я будто услышала смех Карлотты: «Дойти-то всего до конца улицы!» Ясно, что меня не похвалят, но… но матушке будет так приятно, что я вспомнила про цветы.
Я уверена, что, не попадись мне на глаза та женщина и не подумай я о Карлотте, у меня так бы и не хватило смелости совершить этот поступок. Я накинула на плечи бархатный плащ, сунула кошелек в карман и вышла на улицу.
Ни одна цветочница не попалась мне на глаза до самого перекрестка, а едва я свернула за угол, как угодила в настоящее столпотворение. Сгрудившиеся вокруг мужчины в высокой черной шляпе люди выкрикивали в его адрес всяческие оскорбления.
Кто-то прижался ко мне сзади, но я была начеку и не отнимала руки от кошелька. Рядом со мной оказалась женщина, и я спросила:
— Что здесь происходит? Что он сделал?
— Продавал шарлатанские пилюли, — ответила она. — Говорил, будто бы они возвращают молодость, не дают волосам седеть и все недуги как рукой снимают. Якобы двадцатилетним опять становишься… Шарлатан он!
— И что с ним сделают? — запинаясь, произнесла я.
— Да что сделают — в реку бросят! Все к тому идет.
Я вздрогнула. Вдруг я заметила, что притягиваю к себе взгляды толпы, и от этого мне стало не по себе. И угораздило же меня выйти из дому одной. Надо побыстрей выбираться отсюда, найти фиалки и возвращаться.
Я сделала попытку пролезть сквозь толпу, но это оказалось не так-то просто.
— Эй, да кто тут толкается? — воскликнула женщина со свисающими на лицо сальными волосами.
— Я не толкаюсь, я… — запинаясь, выдавила я, — я просто смотрю.
— Просто смотришь, да? Эта леди, видите ли, на нас, простолюдинов, посмотреть пришла!
Я попробовала протиснуться мимо, но она не пустила и начала кричать мне в лицо оскорбления.
Не знаю, чем бы все это кончилось, если б не та женщина, что стояла возле меня. Одета она была бедно, но опрятно. Она взяла меня за руку и сказала:
— А теперь оставьте леди в покое, ясно вам?
Моя обидчица, видимо, не ожидала подобного вмешательства, да так и осталась стоять с открытым ртом, что позволило нам с моей спасительницей ретироваться. Вскоре мы выбрались из толпы.
Не передать словами, как я была благодарна этой женщине. Ведь я просто не знала, что делать и как отвязаться от той злюки.
Толпа между тем немного поредела. Я была вовсе не уверена, в каком конце улицы нахожусь. Пора отбросить мысль о фиалках и как можно скорее вернуться домой. Теперь-то я понимала матушку, которая не хотела, чтобы я выходила на улицу одна.
Моя спасительница улыбнулась.
— Тебе не следовало бы гулять одной, дорогая, — заметила она. — Вон у тебя какой прелестный бархатный плащ, того и гляди, кого-нибудь на дурное надоумит. Надо побыстрее отвести тебя домой. Что же заставило тебя выйти на улицу одну? С кем ты приехала?
Я рассказала, что приехала с семьей из провинции на коронацию и как выскользнула из дома, чтобы купить матушке фиалок.
— О, фиалки! — воскликнула она. — Фиалки! Я знаю женщину, которая продает самые лучшие в Лондоне фиалки, и, между прочим, это всего в двух шагах отсюда. В общем, если они тебе нужны, предоставь это «Доброй миссис Браун». Тебе несказанно повезло, дорогая, что ты меня встретила. Я знаю ту особу, что стояла у тебя за спиной, она бы в мгновение ока вытащила у тебя кошелек, если бы меня рядом не оказалось.
— Ужасная женщина! Я ведь ничего ей не сделала.
— Конечно, не сделала. Кстати, кошелек все еще при тебе?
— Да, — ответила я. Наслушавшись всевозможных историй про ловкость лондонских воров, я приучила себя постоянно держать руку на кошельке.
— Вот и прекрасно, слава Богу! Тогда мы купим фиалок, а потом, думаю, самое время будет отвести тебя домой, пока ты не потерялась, а?
— О, спасибо! Это так добросердечно с вашей стороны!
— Ну что ты, мне просто нравится делать людям добро, где это возможно, хотя бы капельку, поэтому-то меня и прозвали «Добрая миссис Браун». Мне же это ничего не стоит, а людям какая-никакая польза.
— Спасибо вам, А вы знаете, где находится дом Эверсли?
— Отчего же нет, дорогая? Разумеется, знаю. И вряд ли найдется в этой части города уголок, который был бы неизвестен «Доброй миссис Браун». Не бойся, я доставлю тебя в дом Эверсли, не успеешь ты произнести «королева Анна», и причем с самыми лучшими фиалками, которые только можно найти в Лондоне.
— Как мне выразить вам свою благодарность?
Видите ли, меня не хотели выпускать из дому.
— И правильно делали! Вспомни хотя бы, чего только что избежала? Это злой город, и в нем полно воров и проходимцев, дорогая, которые навострились облапошивать таких наивных деточек, как ты.
— И почему я не послушала матушку?
— Ну, разве не все девочки так говорят, когда влипнут в историю? А мать ведь плохому не научит.
Разговаривая таким образом, мы окончательно выбрались из толпы. Я понятия не имела, где мы, и не видела поблизости ни малейшего признака цветов. Мы свернули на узкую улочку с мрачными ветхими Домами.
— Кажется, мы идем слишком длинной дорогой? — выдавила я из себя.
— Уже близко, дорогая, доверься «Доброй миссис Браун».
Мы свернули в переулок. Прямо на мостовой сидели на корточках ребятишки, какая-то женщина выглянула из окна и бросила:
— Ловко сработано, миссис Браун!
— Чтоб Господь и тебе так помог! — ответила миссис Браун. — Сюда, цыпочка.
Она втолкнула меня в какую-то дверь, которая сразу же за нами захлопнулась.
— Что все это значит? — воскликнула я.
— Доверься «Доброй миссис Браун», — сказала она. Она крепко схватила меня за руку и потащила вниз по лестнице. Я оказалась в комнатушке наподобие подвала или погреба. Кроме меня тут были еще три девочки, одна моего возраста, две постарше. У одной на плечи было накинуто коричневое шерстяное пальто, и она щеголяла в нем перед остальными, а те хохотали. Но едва мы вошли, смех прекратился и девочки уставились на меня.
Теперь мне стало ясно, что мы попали отнюдь не домой, и все страхи, которые впервые закрались ко мне в душу, когда мы блуждали по переулкам, охватили меня с новой силой. Я, кажется, попала в куда более плачевную ситуацию, нежели когда схлестнулась с той каргой в толпе.
— Ничего не бойся, дорогуша, — сказала миссис Браун. — Если будешь хорошо себя вести, ничего плохого с тобой не случится. Делать людям плохо не в моем характере. — Она повернулась к девочкам. — Взгляните-ка на нее. Ну, разве не маленькая красавица? Вышла из дому, чтобы купить фиалок мамочке. Посмотрите, что на ней. Настоящий бархат! За него не одно пенни выручить можно… А ручку-то, гляньте, все время на кошельке держит, как мило с ее стороны! А отпусти она его, уплыл бы кошелечек, и так чуть не свистнули в толпе.
— Что все это значит? — воскликнула я. — Почему вы меня привели сюда?
— О, — заметила миссис Браун, — слышите, как красиво она говорит? Вам бы у нее поучиться, — обратилась она к девочкам постарше. — Черт меня побери, если б это не помогло вам в вашей работе! — Она расхохоталась. Удивительно, как быстро «Добрая миссис Браун» превратилась в «Злую миссис Браун».
— Что вы от меня хотите? Возьмите мой кошелек и отпустите меня!
— Прежде всего, — сказала миссис Браун, — мы хотим этот чудный плащ. Сними-ка его!
..Я, и пальцем не пошевелила, стояла: ни жива ни мертва, вцепившись в плащ.
— Давай, давай! — поторопила миссис Браун. — Ведь мы не хотим неприятностей, правда? Неприятности — это то, от чего я всегда стараюсь держаться подальше. — Она железной хваткой взяла мои руки и оторвала их от плаща. Еще секунда, и он полетел с моих плеч. Одна из девочек подхватила его и закуталась.
— Ну-ка, ну-ка, — одернула ее миссис Браун. — Не испачкай его, смотри. Ты же знаешь, как щепетилен на этот счет Дэйви Ему подавай прямо с плеча леди.
— Я вижу, вы привели меня сюда затем, чтобы отнять мой плащ? Теперь он у вас, позвольте мне уйти!
Миссис Браун повернулась к девочкам, — и они дружно рассмеялись.
— Какая симпатичная, а? — сказала миссис Браун. — Эдакое доверчивое маленькое создание. Должна вам сказать, она покорила сердце «Доброй миссис Браун». «Добрая миссис Браун» готова следовать за ней хоть на край света.
Я повернулась к двери. Ладонь миссис Браун легла мне на руку:
— Это еще не все, цыпочка!
— Я знаю, что не все, — заплакала я. — Вы хотите еще и мой кошелек?
— Ты ведь так старалась, чтобы сохранить его для нас в целости и сохранности. Грех не воспользоваться твоей предусмотрительностью, не так ли?
Все продолжали давиться хохотом, да так, что я испугалась. Я достала кошелек и бросила его на пол.
— Вот и хорошо. Наша гостья, оказывается, тоже не любит неприятностей.
— Теперь у вас есть и мой плащ, и мой кошелек. Позвольте же мне, наконец, уйти!
Миссис Браун пощупала материал, из которого было сшито мое платье.
— Замечательная ткань, — смотри-ка, — заметила она, — такую только богатые могут себе позволить. Давай-ка, дорогуша, снимай это!
— Но я не могу снять платье!..
— За нее это всегда делают служанки, — хихикнула одна из девочек.
— Сегодня мы будем ее служанками, — заявила миссис Браун. — Мои друзья должны чувствовать себя в гостях, как дома!
Происходящее все больше напоминало кошмар. Они стали стаскивать с меня платье.
— Что же мне делать? — закричала я. — Вы забрали всю мою одежду. Я… я же голой останусь!
— Ой, какая скромная маленькая девочка! Послушай, дорогая, неужели мы похожи на людей, которые хотят сделать из тебя потаскушку?
Взрыв хохота. Я буквально онемела от страха. Как бы я хотела повернуть время вспять и снова очутиться возле окна, не поддавшись на соблазн выйти из дома.
Нет, это действительно какой-то кошмар. Это не может происходить на самом деле. Такого вообще не бывает.
Меня раздели до сорочки. Как ненавистны были мне эти грязные пальцы, щупающие мою одежду. Мне была противна их радость — сколько денег можно загрести за то, что с меня сняли.
Я стояла, дрожа, и с ужасом осознавала, что даже если очень захочу сбежать, я не смогу выйти на улицу раздетой. И тем не менее я не в силах была терпеть больше эту жуткую комнату с грудами одежды, разбросанной на полу. Теперь-то до меня дошло, что для женщин, вроде миссис Браун, это дело всей жизни — заманивать ничего не подозревающих людей, главным образом детей, в свои берлоги и отнимать у них одежду.
— Ну вот и все, дорогая, — сказала миссис Браун. — Ты была просто очаровательна. А теперь послушай: я не хочу неприятностей. Ты понимаешь? Неприятность и миссис Браун — две вещи несовместимые.
— Вы — воровка! — произнесла я. — В один прекрасный день вас схватят и посадят в Тайберн за то, что вы делаете!
— А она не такая маленькая, как мы думали, а? — подмигнула она девочкам, млевшим от восторга. — Но мы осторожны, мы добры, по крайней мере, я. Я не хочу, чтобы меня называли «Доброй миссис Браун» просто так. Дайте-ка мне вон тот плащ, цыпочка, — кивнула она одной из девочек. Та протянула ей какую-то рваную тряпку, уже мало похожую на плащ. — Возьми, закутайся в это.
Я с отвращением посмотрела на тряпку.
— Да, дорогуша, он не из тех, которые ты обычно носишь, я знаю это. Но все лучше, чем идти голой, как-то приличнее.
Я завернулась в предложенный плащ, и на секунду отвращение, поднявшееся во мне, даже пересилило страх.
— Теперь слушай, дорогуша, сейчас мы выйдем отсюда. Я выведу тебя обратно на улицу, но учти, я не хочу неприятностей, не хочу, чтобы меня выследили. «Добрая миссис Браун» держится в стороне от неприятностей. Все, что ей нужно, — это платье богатых леди и джентльменов. Для них это не слишком большая потеря, у них есть еще, но для «Доброй миссис Браун» это означает, будет у нее сегодня что-то на обед или придется голодать. Сейчас я тебя выведу, и можешь кричать сколько угодно, что тебя обокрали, никто тут и ухом не поведет. Потом я уйду и предоставлю тебе самой искать дорогу домой. Я отпущу тебя, как почувствую, что это мне ничем не грозит. Поняла?
Я кивнула. Единственным моим желанием было выбраться отсюда как можно быстрее, не навлекая новых бед на свою голову.
Миссис Браун взяла меня за руку. Мы поднялись по лестнице. Непередаваемо то чувство облегчения, которое охватило меня, когда мы вышли на свежий воздух.
Все время, пока мы брели по узким улочкам, она разговаривала со мной. На нас никто не обращал внимания. Туфли у меня тоже забрали, так что я не могла босиком быстро идти по булыжникам.
Она только хихикала, когда я спотыкалась.
— Да, хорошие были у тебя туфельки, — заметила она, затем продолжила:
— Послушай меня, цыпочка. Можешь считать, что ты счастливо отделалась, всего-навсего лишилась одежды, а ведь могла лишиться куда большего, дорогуша. Миссис Браун преподала тебе урок. И угораздило же выбрать богатой маленькой девочке денек для прогулок в одиночестве! Нынче, дорогуша, в городе побольше прощелыг и проходимцев, чем обычно, а нас, признаться, и без этих залетных гостей хватает, видит Бог. Они все сюда слетаются на коронации, венчания королевские и прочие празднества и рта не разевают, между прочим. Вот и ты попалась, голубка моя, и благодари звезды, что угодила в руки «Доброй миссис Браун». Я не хочу неприятностей. Тебе ведь не сделали больно, правда? Я даже дала тебе плащ, чтоб накинуть на плечи. Тебя, разумеется, завалят вопросами. Ты расскажи, что, мол, это все «Добрая миссис Браун», но не говори, где я тебя нашла, поняла? Да ты и не захочешь обо мне рассказывать, не до этого тебе будет. Тебя так отчитают! Глупая маленькая голубка… Но они все равно обрадуются, что ты вернулась, обласкают тебя еще пуще, чем прежде. Благодаря, заметь, «Доброй миссис Браун». Ты ведь не захочешь ей напакостить после этого? Помни, сколько доброго она для тебя сделала. Представь, если б ты попалась этим пройдохам-сводникам, тебя бы уже наверняка продали какому-нибудь старику на забаву. Смотри, и к следующему разу будь готова. Но я надеюсь, следующего раза не будет, урок «Доброй миссис Браун» пойдет на пользу. Наконец, мы вышли из лабиринта улочек.
— Вот мы и прибыли, — сказала она. — Ты хочешь как можно скорее попасть домой, так ведь? Вон за тем углом будет как раз то место, где толпа собиралась утопить шарлатана. А откуда ты сюда пришла, ты и сама должна знать. Марш домой… быстро!
Она слегка подтолкнула меня, а когда я обернулась, ее рядом уже не было. Волна облегчения вновь окатила меня, и я бросилась бежать.
Да, она была права. Это та самая улица, с которой все началось. Если свернуть за угол, а потом пойти прямо, то я окажусь у дома Эверсли.
Я повернула за угол и с разбегу столкнулась с женщиной, которая прогуливалась вместе с молодым человеком. Она вскрикнула от отвращения и, видимо, выставила руку, чтобы меня оттолкнуть. Я растянулась на земле.
— Господи! — воскликнул молодой человек. — Да у Нее под плащом ничего нет!
— Охотилась, верно, за моим кошельком? — предположила женщина.
— Нет, что вы! — заплакала я. — Меня ограбили… взяли всю одежду!
Мой голос, очевидно, поразил их, и теперь, выбравшись из ужасной комнаты миссис Браун, я поняла, почему: он был под стать моему внешнему виду.
Молодой человек помог мне подняться. Должно быть, мы странно смотрелись со стороны, поскольку он был одет, что называется, «с иголочки». Я почувствовала даже слабый запах духов, который источало его платье.
Леди тоже была прекрасно одета и распространяла вокруг аромат духов. Да, слишком разителен был контраст.
— Что случилось с тобой? — поинтересовалась леди.
— Я пошла купить фиалок матушке, — захлебываясь, начала я. — В толпе ко мне пристала одна женщина, а потом подошла другая. Та, другая, сказала, что поможет мне купить цветы, а вместо этого отвела в ужасную комнату и заставила снять всю одежду, — Они торгуют этой одеждой, — сказал молодой человек. — Знаю я таких типов, обычно именно дети становятся их жертвами. Ты не ушиблась?
— Нет… Я просто хотела как можно скорее попасть домой.
— А где твой дом?
— Дом Эверсли знаете?
— Дом Эверсли. Так значит, вы одна из Эверсли? — проговорила женщина.
— Давайте мы вас проводим, — предложил молодой человек. — Там, я полагаю, уже места себе не находят.
Они пошли рядом со мной. Интересно, что думали прохожие, увидев элегантную пару в компании с босоногой оборванкой? Впрочем, особого внимания на нас не обращали, в Лондоне чего только не увидишь.
Я едва не разрыдалась от счастья, когда мы вошли, наконец, в дом. Джоб, один из слуг, воскликнул:
— Да вот же она! Вот госпожа Дамарис! Я поняла, что мое исчезновение уже обнаружилось. В прихожую выбежала матушка. Увидев меня в этом ужасном наряде, она несколько секунд не могла поверить, что перед ней ее дочь, но потом все-таки узнала и крепко обняла.
— Дитя мое, что с тобой приключилось? — спросила она. — Мы уже не знали, что и подумать!
Я не могла вымолвить ни слова и лишь крепче прижалась к ней — как хорошо было вновь оказаться рядом. Вместо меня заговорила леди, которая меня привела.
— С ней сыграли одну из злых шуток, которые здесь не так уж редки, объяснила она. — Украли одежду!
— Украли одежду! — эхом повторила матушка. Потом она перевела взгляд на тех, кто привел меня домой. От меня не ускользнуло, что, как только мать увидела молодого человека, она сразу изменилась в лице. На нем проступило, казалось, все сразу: и удивление, и неверие, и страх, и даже доля ужаса, Меж тем леди продолжала рассказ:
— Когда мы встретили ее, она бежала… Она буквально налетела на нас. А когда мы узнали, кто она такая, мы сочли своим долгом проводить ее до дому.
— Благодарю вас, — чуть заикаясь, выговорила матушка, затем снова повернулась ко мне и еще крепче прижала к себе. Появился отец.
— Наконец-то она дома! — воскликнул он. — Слава Богу! Но… ради всего святого, что же произошло?
Матушка ничего не сказала, и объяснять все пришлось моим провожатым.
— Что ж, это пойдет тебе на пользу, — заметил отец. — Ступай, дорогая моя. Дайте же ребенку избавиться от этого наряда. Ей надо как можно быстрее принять ванну.
Я подбежала к нему и обняла изо всех сил. Я никогда не любила его так, как в этот момент.
Матушку трясло, казалось, она пребывала в каком-то шоке, и отец взял инициативу в свои руки.
— Вы, должно быть, устали? — сказал он женщине и молодому человеку. Может, отобедаете с нами, отдохнете?
— В этом нет необходимости, — ответила женщина. — Вы и так столько пережили, лишние хлопоты ни к чему.
— Все равно проходите, прошу вас, — пригласил отец. — Останьтесь хотя бы ненадолго. Мы хотим выразить вам нашу благодарность.
— Лондонские улицы никогда не были безопасным местом, но сейчас это переходит всяческие границы, — произнес молодой человек.
— Присцилла, — попросил отец, — отведи Дамарис наверх и присмотри за ней, а я останусь с гостями.
Вместе с матушкой я отправилась наверх. Плащ был снят и отдан одному из слуг, чтобы тот его сжег. Рассказывая подробно, что со мной произошло, я вымылась с ног до головы и переоделась.
— О, бедняжка! — воскликнула матушка. — И угораздило же тебя выйти!
— Я все понимаю, но я ведь не хотела далеко уходить, только до конца улицы, чтобы купить фиалок.
— Когда я думаю, к чему это могло привести?.. Эта злая женщина!
— Она не такая уж злая, матушка. Она называет себя «Добрая миссис Браун». Она не сделала мне ничего плохого, просто хотела получить мою одежду и деньги.
— Это чудовищно! — вздохнула матушка.
— Она бедная, а это, как она сказала, ее способ зарабатывать себе на хлеб.
— Дорогая моя, какой ты еще ребенок! Вероятно, тебе сейчас надо отдохнуть.
— Я не хочу отдыхать. Я думаю, мне следует спуститься и поблагодарить тех людей, которые привели меня домой.
Матушка странно напряглась.
— Кто эти люди? — спросила она.
— Не знаю, я столкнулась с ними, когда бежала домой. Узнав, что со мной произошло и кто я, они во что бы то ни стало захотели меня проводить.
— Ну, хорошо, — сказала матушка. — Пойдем вниз, в гостиную.
Отец сидел с гостями и угощал их вином. Разговор шел о тех неприятностях, которые происходят в Лондоне во времена, подобные нынешнему. К ним присоединились дед с бабушкой. Им еще Не сообщали о моем исчезновении, и теперь они с ужасом слушали, что мне довелось пережить.
Когда я вошла, дед поднялся и горячо обнял меня, но по его взгляду я поняла, что его мнение о моих умственных способностях осталось прежним, если не ухудшилось.
— Вот ведь странное совпадение! — заявил отец. — Эта леди — та самая миссис Элизабет Пилкингтон, которая однажды хотела приобрести Эндерби-холл, а это — ее сын Мэтью.
— Да, и я была ужасно разочарована, когда услышала, что дом не продается.
— Это каприз моей внучки, — пояснил дед и губы его тронула усмешка. Дом принадлежит ей, а если власть над собственностью дана женщине, значит, «пиши пропало». Я всегда это говорил.
— Вечно ты придираешься к женщинам! — заметила бабушка.
— Однако это не помешало тебе угодить в мои сети! — парировал дед.
— Я вышла за тебя только для того, чтобы поставить на место.
— Ну вот, — резюмировал дед, — а мои взгляды так и не переменились до сих пор… Это сколько уже лет?
Это была их всегдашняя перепалка, каждый спешил продемонстрировать свой нрав, а на деле они в браке были так же счастливы, как и мои родители.
— Кстати о домах, — вспомнила бабушка. — Хоть Эндерби-холл пустует до сих пор, поблизости от него освобождается еще один дом: наши соседи уезжают.
— Да, — подтвердил дед. — Дом называется Грассленд Мэйнор.
— А вы по-прежнему подыскиваете дом в провинции? — поинтересовалась матушка.
— Моя мать проявляет очень большой интерес к тем местам, — заявил Мэтью Пилкингтон.
Слабый румянец проступил на щеках Элизабет Пилкингтон. Она обронила:
— Да, было бы любопытно взглянуть на этот Грассленд Мэйнор.
— А мы, со своей стороны, в любое время будем рады видеть вас в Эверсли, — вставила бабушка.
— Там очень холодно, насколько я знаю, — заметил Мэтью.
— Если вы имеете в виду восточные ветры, то они у нас действительно частые гости, — сказал дед.
— И, тем не менее, это очень интересное место, — молвила Элизабет.
— Земля римлян, — добавил Мэтью.
— Да, кое-что от них уцелело, — сказал дед. — Мы ведь живем недалеко от Довера, а там находится знаменитый маяк, старейший в Англии.
— Ты обязательно должна посмотреть Грассленд Мэйнор, — решил Мэтью Пилкингтон.
— О, я так и сделаю! — ответила его мать. Вскоре после этого они раскланялись и удалились, сказав, что их дом неподалеку, и выразив надежду, что они повидают нас еще до того, как мы тронемся в обратный путь.
— К несчастью, мы возвращаемся уже послезавтра, — заявила матушка.
Я быстро посмотрела на нее, поскольку никаких распоряжений об этом еще не было сделано. Бабушка хотела что-то сказать, но дед бросил в ее сторону предупреждающий взгляд. Я почувствовала, что тут кроется какая-то тайна.
— Ну, я в любом случае приеду посмотреть Грассленд Мэйнор, — сказала Элизабет Пилкингтон.
Когда они ушли, меня буквально засыпали вопросами. Что надоумило меня выйти одной из дому? Ведь предупреждали, и не раз. Чтоб этого больше не повторилось!
— Не беспокойтесь, — уверила я их. — Не повторится.
— Подумать только, как легко ты отделалась, — причитала матушка. — А ведь что могло случиться. Все равно, такой плащ был, такое платье…
— О, прости меня! Я поступила так глупо… Матушка обняла меня.
— Дитя мое, — сказала она, — пусть это послужит тебе хорошим уроком. Благодари Господа, что вернулась домой целой и невредимой.
— Хорошо, Пилкингтоны привели ее домой, — вставила бабушка.
— Я и так уже была почти дома.
— Тем не менее, — наставительно произнесла бабушка. — Ну разве это ни странно, что они хотят купить Грассленд Мэйнор, и разве не забавно будет, если они купят его?
— Есть в них что-то, что мне не понравилось, — сказала матушка, и вновь необычное выражение появилось у нее на лице, точно вуаль легла на его черты, дабы скрыть истинные чувства, обуревавшие ее.
— Весьма милые люди! — заключила бабушка.
— И к тому же с основательными намерениями приобрести это место, прибавил дед.
— Карлотта показывала им Эндерби-холл, — сказала матушка, — а затем вдруг решила не продавать его. Должно быть, они ей чем-то не понравились?
— Полно, это всего очередная прихоть Карлотты, — возразила бабушка, и Элизабет Пилкингтон тут ни при чем.
— Да, будет интересно, если ты нашла покупателей для Грассленда, Дамарис.
Я тоже подумала, что это было бы интересно. Я даже надеялась, что так оно и случится. А еще я подумала, что довольно приятно будет иметь соседями Пилкингтонов.
* * *
На следующий день явился Мэтью Пилкингтон. Когда он вошел, я была в прихожей и поздоровалась с ним первой. В руке у него был большой букет фиалок.
Он улыбнулся мне. Он был даже очень симпатичный, в общем-то, самый симпатичный мужчина из всех, кого я когда-либо видела. Вероятно, это впечатление сложилось у меня из-за его одежды. На нем были темно-красный бархатный камзол и великолепный жилет. Из кармашка выглядывал накрахмаленный белейший носовой платок. К кисти руки крепилась на ленточке трость. Мэтью носил туфли на высоком каблуке, которые делали его значительно выше и без которых он выглядел бы гораздо грузнее, носки его туфель чуть приподнимались кверху, а это, как я поняла сразу же по приезде в Лондон, было последним «криком» моды. В руке у него была шляпа темно-синего, почти что фиолетового оттенка. По сути, его одежда прекрасно гармонировала с цветами, так что у меня не осталось сомнений, что он выбрал их специально для этой цели. Но как бы то ни было, у фиалок было и другое, особое предназначение.
Я почувствовала, что краснею от удовольствия. Он низко поклонился, взял мою руку и поцеловал ее.
— Вижу, вы уже оправились после того приключения, а я зашел узнать о вашем самочувствии и принес цветы вашей матушке, чтоб она не осталась без подарка, за который вы мужественно заплатили такую цену.
— О, это так великодушно с вашей стороны, — сказала я, взяла букет и уткнулась в него, наслаждаясь ароматом.
— От лучшей лондонской цветочницы, — пояснил Мэтью. — Сегодня утром купил их в Ковент-Гардене, в «Пиацце».
— Матушке будет так приятно… Входите же. — Я пригласила его в маленькую зимнюю гостиную, которая сообщалась с прихожей.
Он оставил шляпу на столике в прихожей и последовал за мной.
— Значит, — начал он, — завтра вы возвращаетесь в провинцию? Очень жаль, моя мама так хотела бы пригласить вас в гости. Она жаждет услышать еще Что-нибудь про тот дом, который, как вы говорили, продается, — Это очень милый дом, — заметила я.
— Раз так, то почему же хозяева от него отказались? Никак не возьму в толк…
— Жена умерла при родах, а муж не может это забыть. Сам он родом с Севера, туда и уехал. Они были нашими большими друзьями и предложили показать их дом тем, кому он приглянется и кто захочет его купить. Ключи у моей бабушки.
— А тот, второй дом?
— Эндерби? Ну, он тоже хорош, но пользуется дурной репутацией, будто заколдованный.
— На маму он произвел большое впечатление.
— Да, но Карлотта, моя сестра, его владелица, решила его не продавать. А ей он перешел от предыдущего владельца, родственника.
— Следовательно, Эндерби сейчас пустует?
— Это-то и странно. Причуда Карлотты, как утверждает дед.
— А где ваша сестра?
— Она вышла замуж и живет в Суссексе. У нее теперь очаровательный ребенок. Скажите, а вы живете в Лондоне?
— У меня есть небольшое поместье в провинции, в Дорсете. Иногда я бываю там, иногда здесь, в Лондоне, с матерью. А сейчас я, разумеется, здесь, потому что война, и я, возможно, пойду служить.
Я нахмурилась. Моя матушка ненавидела войны лютой ненавистью и, видимо, заразила ею и меня.
— Это же глупо — вмешиваться в проблемы других стран, — сказала я. Какое нам дело до того, что происходит в Европе?
По сути, я слово в слово повторила то, что слышала от матушки.
— Не все так просто, — ответил он. — Людовик XIV, французский король, имел договор с нашим последним королем и нарушил его. Его внук, Филипп Анжуйский, стал королем Испании. Как видите, Франция начинает доминировать в Европе. Гарнизоны уже введены в испанские Нидерланды. А хуже всего, что этот Филипп известен еще как сын Якова II — Яков III. Война объявлена, и у нас есть сильные союзники в Голландии и Австрийской империи. На войну идти просто необходимо.
— Значит, вас могут забрать в армию… Мой отец тоже одно время был военным, но потом оставил службу — матушка была против. Он купил Довер-хаус в Эверсли, земли вокруг и стал заниматься с арендаторами — вместе с дедом, который совсем уже старенький сейчас. Да вы видели его… Мой дядюшка Карл служит в армии, и дядюшка Эдвин тоже. Отец теперь полноправный хозяин Эверсли.
— Я знаю, что у вас в семье сильны военные традиции.
Мы продолжали увлеченно беседовать, ничего не замечая, когда в комнату вошла матушка. Она отшатнулась в изумлении.
— Ой! — спохватившись, воскликнула я. — А у нас гость! Между прочим, он принес тебе фиалки.
— Как это мило — заметила матушка. — Благодарю вас.
Она приняла цветы и поднесла их к самому лицу.
— Мать попросила меня уговорить вас задержаться в Лондоне хотя бы на пару дней, мы бы позаботились, чтобы вы не скучали, — сообщил Мэтью Пилкингтон.
— Это, конечно, чрезвычайно любезно, — ответила матушка, — но мы уже сделали необходимые распоряжения насчет отъезда.
Она послала за вином, и Мэтью посидел у нас еще примерно час. Я видела, как не хотелось ему уходить, но в то же время чувствовала, что матушка не желает, чтобы он оставался. Надеюсь, он этого не заметил, а только я, потому что слишком хорошо знаю матушку.
Уходя, Мэтью сказал:
— Я верю, что мы вскоре увидимся.
— Я тоже, — тепло ответила я.
В этот же день матушка рассказала бабушке и деду о визите Мэтью.
— Вот уже и у Дамарис кавалер объявился, — сделала вывод бабушка.
— Чепуха, — отмахнулась матушка, — у нее еще «нос не дорос». Фиалки, во всяком случае, он мне преподнес.
— Предлог, ясное дело, — заметила бабушка. Услыхав, что о Мэтью говорят как о моем кавалере, я призадумалась. Мне он, похоже, пришелся по душе. Спасибо тому редкому случаю, сообразила я потом, что рядом не оказалось Карлотты, чтобы завладеть его вниманием.
В общем, мне весьма понравилось, что Мэтью числится у меня в кавалерах.
* * *
На следующий день мы прощались с Лондоном. Мы выехали из города через Темпльскую заставу, прокатившись напоследок по Чип-сайд, где проходу не давали лавочники, и Баклерсбери, где было трудно дышать от наполнявшего воздух смрада, исходившего от продуктовых лавочек и забегаловок. Увидев вздымающиеся над рекой серые стены Тауэра, я подумала о том, что приключилось со мной, когда я осмелилась выйти на эти притягательные, но страшные улицы, и о том, какое же все-таки счастье, что на пути мне не повстречалось никого более плохого, нежели «Добрая миссис Браун».
Я начала уже было подумывать, чем же отблагодарить ее за доброжелательность, которую она проявила по отношению ко мне. Более того, я вспомнила, что ведь это именно благодаря ей вошли в мою жизнь Пилкингтоны, а с тех пор, как Мэтью пришел к нам с фиалками, я стала слишком много думать о нем.
Матушка покатывалась со смеху, вспоминая о его, как она выразилась, щегольском появлении. Дед заметил, что нынче мода такая и что так поступают все современные молодые люди. Он полагал, что мода стала раскрепощеннее, нежели в его дни. «Мы чувствовали себя связанными по рукам и ногам. Да, именно связанными! Точно веревками замотаны!»
Бабушке очень понравилось, что Мэтью приходил еще раз. Она пребывала в убеждении, что он приходил единственно из-за меня. Она-то видела, что я всегда оставалась в тени Карлотты, но теперь поверила — и я это почувствовала, — что я и сама по себе чего-то стою.
Когда я начинала об этом думать, я неизменно радовалась, что Карлотты с нами не было. А потом у меня появились сомнения, увижу ли я Мэтью снова?
Итак, мы распрощались с Лондоном и отправились в провинцию. Одну ночь нам пришлось провести на постоялом дворе «Близ семи дубов», и уже на следующий день мы были дома.
Я убедилась, что за моими собаками и лошадью хорошо ухаживали, и совсем уже было собралась вновь окунуться в повседневную рутину, как вдруг поняла, что мне что-то мешает: я пережила приключение, которое на время выбило меня из колеи. Да, так оно и было. Не раз и не два мне снились кошмары, в которых я вновь оказывалась в ужасной комнатушке с тремя девчонками, которые ползли ко мне, направляемые «Доброй миссис Браун». Я просыпалась с криком, судорожно прижав к себе простыню. Однажды матушка услышала мой крик. Она присела на краешек кровати.
— Как мне хочется, чтобы мы никогда больше не ездили в этот проклятый Лондон, — сказала она.
Но вскоре мое уныние сменилось радостным возбуждением: Элизабет Пилкингтон приехала посмотреть на Грассленд Мэйнор. Едва увидев его, она тут же провозгласила, что он ей понравился, и к концу лета она уже окончательно переехала туда.
Мэтью ушел служить в армию, так что я его не видела, но с его матерью мы подружились и частенько наведывались друг к другу в гости Я помогала ей переезжать и покупать кое-какую обстановку для дома, поскольку она решила оставить за собой и дом в Лондоне.
— Я так привыкла к городской жизни, — сказала она мне, — что сил нет отказаться от нее полностью.
Она оказалась очень веселой и впечатлительной и много говорила о театре, о тех ролях, которые ей довелось играть. Она напоминала мне Харриет, тем более что они одно время знали друг друга, когда вместе играли в «Жене-провинциалке» Уильяма Уичерли. Деду она понравилась, и поэтому ее часто приглашали в Эверсли. Матушка тоже подружилась с нею, хотя Мэтью она, однако, недолюбливала, но он сейчас был в армии, а потому она, казалось, забыла о нем.
На Рождество мы опять поехали в Эйот Аббас. Кларисса стала уже большой: ей исполнилось десять месяцев, и она проявляла интерес буквально ко всему Она была светленькая и голубоглазая, и я полюбила ее безумно.
Матушка заметила: «Дамарис вырастет хорошей матерью». А я подумала о том, что больше всего на свете хотела бы иметь своего собственного ребенка.
Карлотта была ослепительна, как всегда. Бенджи обожал ее и был безумно счастлив, что он ее муж А вот, что было на душе у Карлотты, так сразу и не определишь: она вечно была непредсказуема. Чувствовалось в ней, однако, некое смутное беспокойство, причину которого я никак не могла понять. У нее росла прекрасная дочка; у нее был муж, готовый выполнить любое ее желание; она сама хорошела с каждым днем, имела превосходный дом; Харриет и Грегори души в ней не чаяли, для них она всю жизнь была как дочь. Так что же омрачает ее счастье?
Однажды я не смогла удержаться, чтобы не спросить ее об этом. Разговор состоялся на четвертый день после Рождества; я гуляла с охотничьей собакой Грегори и обнаружила Карлотту на утесе, глядящей на остров Эйот.
Я присела рядышком.
— Ты такая счастливая, Карлотта, — начала я, — у тебя есть почти все…
Она взглянула на меня в изумлении:
— Что я слышу от нашей маленькой Дамарис? Ты была таким славным созданием: довольная судьбой, помогающая всем — главным образом, животным, правда; доброта и довольство так и сияли у тебя на лице.
— Вечно ты надо мной шутишь, Карлотта.
— Возможно, это из-за того, что я никогда не была похожа на тебя.
— Ты… ты похожа! Ты просто не хочешь быть похожей.
— Не хочу, — призналась она. — Вот тут ты права, но какое приключение ты пережила в городе, бедняжка! Отняли одежду и выгнали на улицу голой. Бедная моя Дамарис!
— Да, это было ужасно, но я налетела на Пилкингтонов, и поэтому Элизабет Пилкингтон живет теперь в Мэйноре. Как странно, Карлотта, — одно событие повлекло за собой другое, которое при ином раскладе ни за что не случилось бы, да?
Она кивнула и сразу стала серьезной. Я видела, что она раздумывает над этим.
— Если бы я не вышла купить фиалок…
— Я поняла, — оборвала она. — Не надо мне повторять.
— Меня это просто поразило, вот и все. А кстати, почему ты вдруг решила не продавать Эндерби миссис Пилкингтон? — поинтересовалась я.
— У меня были на это свои причины. У нее ведь есть сын, да?
— Да… Мэтью.
— Он тебе понравился, правда?
— Откуда… откуда ты узнала?
Она рассмеялась и дружески толкнула меня в бок:
— Это твоя беда, Дамарис. Я всегда знаю, что ты собираешься делать: ты предсказуема. Из-за этого ты…
— Знаю, — пробурчала я. — Из-за этого я кажусь тупицей?
— Ладно, пусть это останется нашей маленькой тайной. Значит, этот Мэтью очень галантен?
— Он принес матушке фиалки. Она прыснула.
— Почему ты смеешься? — спросила я.
— Не бери это в голову, — ответила Карлотта. Затем посмотрела на море. — Ведь никогда не знаешь, что может случиться? Вон там, например, за морем, где Франция?
— Конечно, нет, — сказала я, сбитая с толку ее смехом. — А что в этом странного? Так со всеми бывает, не со мной одной.
— Вообрази, что ты перенеслась туда. Кругом царит неразбериха, все возбуждены до крайности; старый король умирает, а на его место приходит новый.
— У нас не король, у нас теперь королева.
— Они там так не думают…
Она обхватила колени, улыбаясь чему-то своему. Тут только я заметила, что у нее сегодня странное настроение, но Карлотта часто пребывает в нем.
Много дней спустя, катаясь верхом, я проезжала мимо этого утеса и вновь увидела на нем Карлотту, смотрящую в сторону Франции.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Песня сирены - Холт Виктория


Комментарии к роману "Песня сирены - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100