Читать онлайн Отравительница, автора - Холт Виктория, Раздел - ГЛАВА ТРЕТЬЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Отравительница - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Отравительница - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Отравительница - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Отравительница

Читать онлайн


Предыдущая страница

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ярость и страх переполняли душу Катрин. Франциск де Гиз прибыл в Фонтенбло в сопровождении короля Наварры и маршала де Сент-Андре; герцог заставил ее и короля вернуться в Париж, где их поместили в Мелун. С ними обращались в соответствии с их положением, однако им дали ясно понять, что они не имеют права покидать Мелун без сопровождения.
Катрин полностью раскрылась. С ученицы Макиавелли сорвали маску. Письма, которые она посылала Конде, были перехвачены и прочитаны людьми, которые не должны были их видеть — в этих посланиях Катрин объясняла, сколь невыносимо положение королевы-матери и юного монарха Карла под властью триумвирата, и умоляла Конде спасти ее. Она обещала ему свою поддержку; поймав ее на слове, Конде развязал в стране гражданскую войну — войну, о которой герцог де Гиз постоянно говорил Катрин, что она вызвана двуличием королевы-матери.
Он объявил, что она не является настоящим католиком. С одной стороны, она вступила с ними в тайный сговор, имевший целью отречение Антуана де Бурбона от реформистской веры; с другой стороны, она интриговала вместе с Конде. Именно она поощряла гугенотов в такой степени, что они осмелились взяться за оружие.
Гугеноты, в свою очередь, заявили, что она обманула их, что она — лживая и коварная женщина; успокаивая реформистов сладкими речами, она якобы вступила в направленный против них союз с католическим испанским королем.
Катрин тщетно пыталась оправдаться в глазах герцога и кардинала, Антуана и испанского посла. Она уверяла их, что они неправильно поняли зашифрованные письма к Конде. Она признавала, что они содержали обещание помощи, но истинный их смысл был совсем иным. Тут, давая объяснения, Катрин смутилась. Ей пришлось признать, что она питает симпатию к галантному принцу Конде.
Глаза герцога были холодными, безжалостными; кардинал скривил тонкие губы; испанский посол не выбирал выражений и был весьма груб; это сильно напугало Катрин, поскольку свидетельствовало о том, что ее больше не считают важной персоной.
О ней и Конде поползли слухи. Люди говорили, что она без ума от него, хочет «жениться на принце» и сделать его королем Франции в ущерб своим детям.
Катрин удивлялась самой себе. Она вела себя крайне безрассудно по отношению к этому человеку, что было непохоже на нее. Но теперь, осознав угрожавшую ей и детям опасность, она захотела погубить Конде — вместе с де Гизами, Антуаном и прочими. Какой дурой она была, поставив на первое место свое увлечение галантным принцем! Можно ли сравнить радость, получаемую от любви, с той, что давала борьба за власть?
Она в страхе ждала какого-то ужасного поворота судьбы. Больше всего она боялась герцога де Гиза. Его нельзя оставлять в живых. Когда на троне был Франциск, де Гиз являлся самым могущественным человеком во Франции, и сейчас он быстро восстанавливал это свое положение. Но как трудно будет умертвить его! Это необходимо сделать, но не с помощью яда. Если герцог умрет от отравления, люди обвинят в этом Катрин. Они будут шептаться об итальянке и ее шкафчике с ядами. Однако он должен уйти из жизни. Он являлся ее главным врагом; он наконец понял, что имеет дело не со слабой женщиной, а с коварной интриганкой, чье поведение было непредсказуемым.
Тем временем в стране бушевала гражданская война; Конде одерживал победы. Он захватил Орлеан, Блуа, Тур, Лион, Валенсу, Руан и многие другие города. Королевство раскололось. Католики, тревожась все сильнее, просили помощи у испанского короля.
На какую безопасность для себя и детей могла рассчитывать Катрин? Ей не доверяли ни католики, ни гугеноты. Теперь ее ненавидела вся страна — как после гибели дофина Франциска. Она уверяла себя, что ей просто не повезло. Катрин не понимала, что она проявила скорее коварство, нежели ум, и ошиблась в окружавших ее людях, потому что судила о них по себе самой.
Гугеноты набирали силу по всей Франции. Они шагали по дорогам страны, распевая свои песни, высмеивавшие Антуана де Бурбона, еще недавно считавшеюся одним из их лидеров: «Франт, который часто меняет свои цвета». Они презирали предателя, не доверяли королеве-матери. Но если над Антуаном они смеялись, то ее они ненавидели.


Антуан лежал под Руаном. Он получил серьезное ранение в сражении за этот город. Несколько недель гугеноты удерживали его, отбивая атаки войска, возглавляемого Антуаном. Даже сейчас, находясь на походной кровати, он слышал доносившееся из-за городских стен пение: «Франт, который часто меняет свои цвета…»
Они презирали его; они насмехались над ним, даже зная, что он находится рядом со своей армией. Антуан де Бурбон, предатель, жалкий щеголь, который поменял костюм ради своего удобства.
Антуан упал духом. Его мучила болезненная рана; он постоянно переворачивался с боку на бок. Рядом с ним, по обе стороны от его кровати, находились личные хирурги короля Наварры. Внезапно он с усмешкой осознал, что и в этом проявил свой характер двурушника: один врач был иезуитом, другой — гугенотом.
«Это смерть», — подумал Антуан. Перед ним мелькали картины прошлого. Иногда он бредил. Порой ему казалось, что он ощущает теплое дуновение беарнского ветра, что Жанна, сидящая рядом, обсуждает с ним домашние дела, как это бывало в начале их брака.
В лагере с Антуаном находилась женщина; она последовала сюда за королем и заботливо ухаживала за ним. Сейчас она сидела у постели раненого, подносила бокал вина к его губам. Он чувствовал аромат ее духов, ощущал близость нежного, податливого тела Прекрасной Распутницы, скрывавшегося под дорогим парчовым платьем. Он взял руку Луизы и поцеловал ее. Она на самом деле любила его, она родила ему сына не потому, что он был королем. Почему Жанна не приехала, когда его ранили? Это было ее долгом.
На лице Антуана выступил пот — он злился на Жанну; слезы заполнили его глаза, потому что он разочаровал ее, не оправдал представлений Жанны о нем.
Последний раз он видел жену в Сент-Жермене, куда она приехала, чтобы повидать сына. Она не знала о том, что в тот миг Антуан был готов отказаться от всего обещанного испанским королем и своего места в триумвирате. Да, неуверенно сказал себе Антуан, он едва не убежал с Жанной в Беарн. Но затем он передумал — этого следовало ожидать от Предателя; он распорядился задержать ее в Вендоме.
Она отказалась от него, напомнил он себе. Уехала в Беарн и принялась оттуда поддерживать реформистов. Она послала подкрепление войскам Конде. О, его брат! Что думает о нем теперь Луи? Они были так близки. Но религия, как это часто случается, разорвала узы крови, сейчас братья сражались друг против друга.
Он жестоко отомстил Жанне, когда маленький Генрих оказался в Сент-Жермене на грани между жизнью и смертью. Тогда за мальчиком ухаживала Луиза. Он заболел оспой; услышав об этом, Жанна ужасно встревожилась. Она умоляла Антуана и королеву-мать отдать ей сына. Но Катрин отказала Жанне. Она заявила: «Это наш единственный рычаг для давления на мать мальчика». Однако Катрин разрешила отправить Генриха на попечение герцогини де Феррара; это было все, чего добивалась Жанна. Если бы Антуан проявил настойчивость, он мог бы договориться с королевой-матерью и отправить сына к Жанне. Иногда он собирался поступить так, но, когда королева-мать ясно заявляла о своих желаниях, было легче уступить им, нежели спорить с ней.
Слезы резали его глаза. Он грустил, страдал от боли. Врачи уверяли, что рана не смертельна. Он увидит взятие Руана.
— Луиза! — позвал он; женщина тотчас подошла к нему. — Пусть звучит музыка, давай устроим веселье, танцы — иначе я сойду с ума.
Она обрадовалась перемене в его настроении. Позвала самых остроумных мужчин и женщин, сопровождавших его армию, — друзей Антуана по двору. Луиза легла на кровать рядом с ним, обняла его. Звучала музыка, люди танцевали, рассказывали последние сплетни двора. Антуан чувствовал себя плохо, но благодаря такому отвлечению он мог обманывать себя мыслями о том, что так же полон жизни, как и его гости.
Врач уговаривал Антуана:
— Ваше Величество, вы нуждаетесь в отдыхе. Надо дать ранам зажить.
— В отдыхе! — воскликнул он. — Я не хочу отдыхать. Бездействие вынуждает меня думать, а я не желаю думать. Я хочу слышать смех и шутки. Видеть, как танцуют мои друзья. Слышать их пение. Замолчите, или я велю вырезать вам язык. Не мешайте мне жить, как я желаю.
Развлечения продолжались. Он не отпускал от себя Прекрасную Распутницу.
— Почему бы и нет? — говорил он. — Моя жена не приезжает ко мне. Мужчина должен жить. Мужчина должен любить.
— Нет, Ваше Величество, — заявили доктора. — Ваше состояние не позволяет делать это.
— Пошли вы к черту! — закричал Антуан. — Я знаю, как мне развлечься.
Его армия взяла Руан. Он объявил о своем желании быть внесенным в город в паланкине вместе с Луизой. Он хотел позабавиться, спросить гугенотов, готовы ли они и теперь петь песню о франте!
Его поместили в паланкин, но он не увидел город, поскольку потерял сознание, не добравшись до стен.
Придя в себя, он обнаружил, что снова находится в лагере.
Над ним склонился Лауро.
— Ваше Величество, вам следует приготовиться к встрече с вашим Господом.
— Значит, это так? — сказал Антуан и задрожал, вспомнив о своем состоянии. Он велел очистить палатку от всех, кроме врачей, священника и любовницы.
Открыв глаза, он растерянно посмотрел на оставшихся.
— Я… я…
Ему было трудно говорить.
— Я принял католическую веру, но сейчас, когда мой конец близок…
Ему казалось, что улыбающаяся Жанна пристально смотрит на него своими карими глазами. Я не виноват, Жанна, мысленно произнес он. Я любил тебя. Сначала. Если бы мы были простыми людьми… если бы могли жить в Беарне… вдвоем обрабатывать землю, сажать тутовые деревья, растить их, мы были бы счастливы. Я был бы весел, ты была бы благоразумной супругой. Тебе не следовало отпускать меня от себя. Но ты, королева, сделала меня королем. Я испытывал слишком сильный соблазн. Я стал желать большей власти. Я не знал, чего я хотел. Метался из стороны в сторону.
Наконец он произнес:
— Теперь, когда конец близок, моя душа возвращается к протестантской вере.
— Покайтесь, — поторопили его. — Подумайте о ваших грехах, Ваше Величество. Покайтесь, чтобы войти в Царство Небесное.
Он посмотрел на говорившего и узнал его.
— О, Рафаэл, — медленно промолвил Антуан. — Ты служил мне двадцать лет и лишь сейчас впервые предупредил своего господина о его прискорбных ошибках.
Антуан начал думать о своих грехах, мысленно перечислять их, просить у Бога прощения.
— О, Господи, — сказал он, — если я поправлюсь, я пошлю лютеранских миссионеров проповедовать Евангелие по всей Франции.
Антуан услышал чей-то шепот:
— Уже поздно говорить это.
Да, он понимал. Уже поздно.
— Жанна, — простонал он, — почему ты не пришла? Ты должна была совершить путешествие и находиться возле меня.
Он умер не сразу. К нему пришел его брат, кардинал Бурбон; Антуан попросил этого человека вымолить для него прощение у другого брата, Луи, принца Конде, которого он горячо любил, пока между ними не встала религия.
— Я умру гугенотом! — воскликнул Антуан, думая о Луи и Жанне. — Пусть люди считают меня неискренним. Я хочу умереть в согласии с верой Лютера!
Было решено перевести его в более удобные покои; туманным ноябрьским днем Антуана подняли на борт корабля и повезли по Сене в сторону Сент-Мора. Это было ошибкой, потому что качка усиливала боль; когда его спускали на берег, он понял, что настал последний момент.
Де Гизы послали монаха прочитать молитву; будучи не в силах возражать, Антуан слушал ее. Когда монах смолк, Антуан пробормотал: «Аминь».
Из-за этого де Гизы сказали, что он умер католиком; если бы перед самой смертью он объявил себя гугенотом, это сочли бы естественным поступком Предателя.
В своем укрытии, в Беарне, Жанна получила известие.
Она тупо уставилась в пространство. Это ничего не значит для меня, убеждала себя женщина. Между нами все было кончено. Когда он отказался отдать мне сына, я поняла, что никогда больше не смогу относиться к мужу с любовью.
Однако она должна думать не об Антуане-двурушнике, неверном муже, но о жизнерадостном принце, присутствовавшем на крещении короля Франциска, о ее возлюбленном в серебряном галеоне, похитившем сердце Жанны. Она должна помнить Антуана — возлюбленного и мужа.
По щекам вдовы короля Наварры покатились слезы.


Катрин находилась в ее любимом замке Блуа. Жизнь здесь стала немного более безопасной, чем несколько месяцев тому назад. Города, захваченные гугенотами, постепенно освобождались; она сама уже не была пленницей де Гизов. Она знала, что так и было недавно, хотя они старались замаскировать этот факт.
Теперь она внушила им ощущение безопасности; ей следует сохранять его в де Гизах. Она должна действовать крайне осторожно. Она сделала выводы из важного урока. Она всю жизнь получает горькие уроки, но этот вряд ли забудет.
Катрин радовалась тому, что Франциск де Гиз поглощен войной. Она чувствовала себя лучше в его отсутствие. Сейчас он сражался за Орлеан. Кто знает, что может случиться с ним! Да, он был величайшим воином Франции, но и главным врагом Катрин.
С герцога де Гиза мысли Катрин перескочили на ее сына Карла, короля Франции.
Карл взрослел. Ему исполнилось только тринадцать лет, но этот возраст уже считался немалым для королей из рода Валуа. Скоро придется женить его. Катрин мрачно улыбнулась. Мальчик все еще думал, что он получит в жены Марию Шотландскую. Хотя, возможно, его воспоминания о ней стали смутными. Он менялся. Это следовало ожидать. Он не мог оставаться прежним. Он должен расти. Карл был странным мальчиком с неоднозначным характером. В нем присутствовали черты безумца, они усиливались с годами, нервные припадки случались все чаще.
Однако он, несомненно, обладал умом. Он мог иногда проявлять красноречие, но был излишне впечатлителен. Катрин видела, что лицо мальчика приходит в движение от эмоций, переполнявших Карла во время проповеди или чтения нравившихся ему стихов; его губы подергивались, из глаз текли слезы. Он сам сочинял стихи и из скромности называл их никчемными. Карл проводил много времени в обществе Ронсара. Он дружил с музыкантами — например, со скромным юным слугой герцога Баварского, искусно игравшим на лютне. Король Франции сделал этого мальчика своим хорошим приятелем. Король не отказывал себе в радостях; он мрачнел, хмурился, если кто-то, даже мать, отвлекал его от музицирования или чтения стихов. Он просиживал до глубокой ночи с писателями и музыкантами и бывал в эти часы очень счастлив. Тогда не было следов безумия — только отсутствующий, зачарованный взгляд. Катрин заглядывала к Карлу, окруженному друзьями, и заставала их беседующими тихими, серьезными голосами возле коротких оплывших свечей. Король смотрел на неожиданного гостя и не узнавал свою мать, присутствие которой в любых других обстоятельствах он всегда остро ощущал.
В такие часы воспитатели не могли ничего поделать с ним.
Потом это настроение проходило, и Карла охватывала глубокая меланхолия. Иногда он проводил в постели весь день. Это было верным признаком приближающегося безумия. В полночь его вдруг переполняло неистовое веселье, он будил друзей — не поэтов, а других — и требовал, чтобы они следовали за ним. Он заставлял их надевать маски и брать в руки горящие факелы. Его вид тогда внушал тревогу — глаза Карла сверкали сквозь маску, рот дергался, им овладевало безумие, страсть к насилию. Он выбирался с компанией из дворца и шел в дом одного из своих приятелей, которого избивали до потери сознания. Такое времяпрепровождение мало подходит тринадцатилетнему королю Франции, думала Катрин.
Если не было вечеринки с бичеванием, он охотился с таким безрассудством, что никто не мог сравняться с королем. Он хлестал коня и собак с той же яростью, что и друзей. Более безобидным проявлением безумия была игра в кузнеца — он бил по железу до изнеможения.
Затем Карл снова превращался в нормального человека; он становился мягким, любящим, податливым; всегда казалось, что, придя в себя, он почти не помнил о своих ужасных выходках.
Что следует делать с таким сыном? Катрин не ломала голову над этим. Она знала ответ. Она не хотела, чтобы Карл оставался на троне, когда Генрих сможет занять его. Поэтому она смотрела сквозь пальцы на приступы сумасшествия. Скоро периоды спокойствия станут более короткими, потом исчезнут совсем. Кем будет тогда Карл Девятый Французский? Маньяком! Маньяков следует ликвидировать; им нельзя иметь потомство. Это даже к лучшему; кое-кто ждет освобождения французского трона.
Вопреки стараниям воспитателей Карл почти не проявлял склонности к сексуальным извращениям. Он не был похотлив и влюбчив. Он не походил ни на Марго — за этой распутницей требовался глаз да глаз — ни на юного Генриха де Гиза, ни на маленького грубияна Генриха Наваррского. Эти трое скоро станут настоящими сластолюбцами. Нет! Он отличался от них, а также от своего брата Генриха. Его чувство к Марии Стюарт было вполне нормальным, здоровым; похоже, что искусное наставничество извращенцев не дало желаемого результата.
Ничего! Карл становился все более неуравновешенным; каждый приступ безумия отнимал у него физические и душевные силы.
Раздумья Катрин о короле были прерваны прибытием гонца. Она увидела, как он въехал во двор — топот копыт тотчас заставил ее подойти к окну.
Что-то готовилось. Гиз взял Орлеан. Это было причиной того, что везде виднелись цвета де Гизов. Она разыграет великое ликование — необходимо, чтобы католики считали ее их единоверцем. Она вернет себе их уважение, они снова поверят ей, доброй католичке.
Она спустилась, чтобы встретить гонца; его лицо было мрачным; он явно принес весть не о победе.
— Какие новости? — спросила Катрин.
— Печальные, мадам, — ответил он. — Мой господин герцог ранен. Он при смерти.
Марго находилась рядом с матерью. Эта девочка не ведала, что такое сдержанность. Она бросилась к гонцу, вцепилась в его рукав.
— Он жив! Он не должен умереть! Генрих этого не вынесет. О, мадам, моя мама, мы должны послать… хирургов… мы должны…
— Успокойся! — приказала Катрин, и Марго в страхе перед матерью забыла о своем волнении за отца мальчика, которого она любила.
— Расскажите мне все, — попросила Катрин.
— Мадам, мой господин герцог объезжал с инспекцией войска перед возвращением в замок к жене. Сражение закончилось, и он был без доспехов. И тут из-за забора выстрелили. Мой господин упал без сознания на землю. Мы доставили его в замок, но он истекает кровью… мадам.
— Мы должны послать хирургов! — закричала Марго. — Немедленно. Да, немедленно. Нельзя терять время.
— Убийцу поймали? — спросила Катрин.
— Да, мадам.
— Кто он?
— Полтро де Мерей.
— Важно лишь то, успеем ли мы спасти герцога, — закричала Марго.
— Я немедленно отправлю к нему хирургов, — сказала Катрин. — Возвращайтесь к герцогу и передайте ему, что помощь близка. Я пошлю моих лучших хирургов, спасти герцога.
Марго повисла на руке матери.
— О, спасибо… спасибо тебе. Мы должны спасти герцога.
Катрин сжала руку дочери так сильно, что Марго едва не закричала. Сдержавшись, она позволила увести себя.
Катрин отвела ее в свои покои и заперла в приемной. Марго легла на диван и заплакала. Отец Генриха ранен, возможно, он умрет. Она боялась матери — Катрин считала дурным тоном проявление чувств и могла сурово наказать дочь. Но сейчас Марго думала лишь о Генрихе, которого безумно любила, о его преданности отцу, о горе, которое постигнет мальчика, если герцог умрет.
Катрин говорила со своим хирургом тихо, почти не раскрывая рта. Он знал, что от него требуется в отношении герцога де Гиза. Он должен был поехать к великому воину и помочь ему так, как это сделала бы королева-мать, если бы обладала нужным умением и могла бы отправиться к раненому вместо врача.
Хирург поклонился и ушел. Вскоре он уже скакал во весь опор в Орлеан.
Катрин подошла к дочери и собственноручно высекла ее.
— Тебе уже десять лет! — сказала она. — Ты ведешь себя, как невоспитанная крестьянка.
Марго не смела уклоняться от ударов матери, как она делала с другими. Она лежала, вздрагивая от боли, но душа девочки не ощущала ее; Марго молча молилась: «Святая Дева, не дай отцу Генриха умереть. Ты не можешь причинить такое горе Генриху. Герцог не просто его отец, он — величайший человек Франции. Святая мать, спаси герцога».
Катрин не молилась ни Богу, ни Святой Деве. Но она тоже думала о герцоге. Видела перед собой его красивое лицо со шрамом, искаженное гримасой страдания; в надменных глазах человека, которого она считала своим главным врагом, таилась близкая смерть.


Марго ехала верхом рядом с красивым юношей, который был теперь главой дома Лорренов, и беззвучно плакала.
Он был так красив, этот Генрих де Гиз; светлые вьющиеся волосы являли разительный контраст с его мужественным лицом и отличной фигурой. В нем уже проявлялись черты мужчины, которым он обещал стать. Марго хотела утешить его, сказать ему, что принимает беду Генриха как свою собственную, что так будет всегда.
— Говори об этом, Генрих, — сказала она. — Говори, мой дорогой. Тебе станет легче.
— Почему это должно было случиться с ним? — спросил Генрих. — Думаю, тут пахнет заговором. Я не успокоюсь, пока не увижу убийцу мертвым у моих ног.
— Убийца умер ужасной смертью, Генрих. Его подвергли пытке. Приятно сознавать, что убийца Меченого мертв.
— Мой отец не был отмщен так, как это сделал бы я, — сердито заметил Генрих. — Этот жалкий простолюдин был лишь орудием других. Я не считаю, что месть состоялась. Я знаю, что он сказал под пыткой. Знаешь, кого он обвинил?
— Колиньи. — Глаза Марго сверкнули. — Доброго, набожного Колиньи! Именно его обвинил Полтро де Мерей.
— Этот негодяй — истинный убийца моего отца. Мерей сказал, что Колиньи заплатил ему за убийство. Для меня этого достаточна.
— Но Колиньи сказал моей матери, что он дал ему эти деньги на покупку коня, а не в качестве платы за убийство, — заявила Марго.
Генрих вонзил шпоры в бока лошади и ускакал вперед, чтобы скрыть от Марго свои слезы. Он никогда не забудет, как несли отца; его великого, благородного отца, которого он боготворил. Он не мог думать о том, как некогда самоуверенный, грозный человек лежал на носилках, истекая кровью, не в силах четко говорить. Генрих поклялся тогда: «Я не успокоюсь, пока не увижу перед собой труп убийцы. Я буду презирать себя, если не добьюсь этого». Это было торжественным обещанием. Кто его враг? Он мог догадаться об этом. Гаспар де Колиньи, добродетельный человек, якобы давший Полтро де Мерею деньги на покупку коня.
Хитрый дядя Генриха, кардинал Лоррен, серьезно поговорил с мальчиком.
— Генрих, мой племянник, не забывай о том, что это означает для тебя… для нашего дома. Ты — его гла-ва. Ты горяч, молод и несдержан. Гаспар де Колиньи — главный враг нашего рода. Он — лидер еретиков. Генрих, мой дорогой племянник, мы должны защищать нашу веру и наш дом. Кто знает, может быть, когда-нибудь принц Лоррен сядет на французский трон. Вдруг это будешь ты, мой племянник? Твой отец был великим человеком, сильным и отважным. Могущественнейшим во Франции. Сказать тебе, почему? Потому что он обладал редкой выдержкой и осторожностью; он знал, когда следует действовать, а когда, и это важнее, — нет. Мы должны следовать его примеру. Подражай во всем отцу. И тогда, племянник, кто знает? Валуа? Бурбоны?
Кардинал засмеялся.
— Дорогой племянник, кажется, ты такого же мнения об этих принцах, что и я.
— Дядя, — сказал юный Генрих, — вы правы; но я хочу одного — отомстить за отца.
— Ты отомстишь за него наилучшим образом, сделав то, что он ждал от тебя. Будь спокоен — когда придет время, мы не пощадим убийцу. Оно еще не настало, но, клянусь тебе, ты успеешь увидеть труп адмирала у твоих ног. Ты сможешь пнуть его.
Генрих закрыл лицо руками, забыв о мести, забыв о короне, помня лишь человека, которого он любил сильнее, чем кого-либо на свете, включая Марго, и которого потерял навеки.
Марго подъехала к нему.
— Генрих, — крикнула она, — не стесняйся своих слез. Посмотри! Я тоже плачу. Я люблю тебя, Генрих, твое горе — мое горе. Мы поженимся, и так будет до конца наших дней.
Он сжал ее руку; они поехали рядом.
— Ненавижу Колиньи, — сказал Генрих, не в силах прекратить разговор на эту тему.
— Я — тоже, — промолвила Марго.
— Он признал, что слышал, как обсуждали план убийства. Признал, что, будучи осведомлен о нем, ничего не сделал. Правда, это похоже на Колиньи? Он такой правильный, добродетельный… не может соврать.
— Он ханжа и еретик! — заявила Марго.
— Он сказал: «Слова, которые я произношу в свою защиту, не означают, что я сожалею о смерти господина де Гиза. Провиденье не могло лучшим образом послужить королевству и Церкви Божьей; оно сотворило благо для меня лично и моего дома». Таковы были его слова.
— Он умрет за них, — сказала Марго.
— Да, умрет! Пусть мне придется ждать этого годы, но именно моя рука вонзит кинжал в его сердце.
Юную пару узнавали на улицах города. Пожилая торговка закричала:
— Да здравствует молодой герцог де Гиз!
Другие подхватили крик: «Гиз! Гиз!»
Их лошадей окружила толпа. Марго с гордой улыбкой смотрела на людей. Она видела в их глазах восхищение эффектной фигурой юноши; он обладал красотой, которой поклонялись парижане. Возможно, они думали об их короле, подверженном безумным припадкам, или о его брате Генрихе, который мог когда-нибудь стать королем. Да, Генрих был красив, но он имел удлиненные, хитрые глаза Meдичи и говорил в итальянской манере; этот женственный юноша носил серый, бусы и экстравагантные наряды. Возможно, они думали о Эркюле, маленьком принце со следами оспы на лице. Это были дети итальянки, хоть их отцом и являлся славный король Генрих. Но этот мальчик с мужественной красотой внушал парижанам любовь и восхищение. К тому же его горе трогало их. Его отец — кумир Генриха — был недавно убит. Люди радовались, видя юного де Гиза в обществе принцессы из королевского дома. Со слезами на глазах и любовью в сердцах они приветствовали молодого герцога де Гиза и принцессу Марго.
Генрих унаследовал у отца умение вести себя в подобных ситуациях.
Он снял шляпу и обратился к толпе:
— Добрые люди Парижа, дорогие горожане, всегда любившие и уважавшие моего отца и наш дом…
Его голос слегка дрогнул, и кто-то крикнул:
— Да хранит тебя Господь!
— Мой отец, — продолжил Генрих, — мой благородный отец лежит теперь в могиле; но знайте, что я не позволю убийце оставаться на свободе.
Толпа ликующе зашумела. Чувствительные парижане восторгались их маленьким герцогом.
— Власть — в ваши руки! — кричали они. — Да сохранит вас Господь. Вся власть — Лорренам. Гиз! Гиз!
Многие подходили к мальчику и целовали ему руку, словно он был королем Франции.
Когда они с Марго въехали за ограду дворцового парка, Генрих слегка улыбался, Марго ликовала; эпизод, ослабил его душевную боль.
— О, Генрих, — воскликнула она, — как они любят тебя! Кто знает, может быть, когда-нибудь мы станем королевской четой Франции.
Поднявшись в свои покои, девочка застала там мать.
Катрин улыбалась, но Марго не доверяла ее улыбкам. Однако это была радостная улыбка — Катрин считала, что ее положение улучшилось. Антуан Наваррский умер; Франциск де Гиз умер; она могла не тревожиться по поводу этих людей; это было громадным облегчением. Монморанси находился в плену у гугенотов, Конде — в руках католиков. Да, ее дела определенно повернулись к лучшему. Если бы кто-то устранил кардинала Лоррена и испанского посла, исчезли бы последние люди, знавшие Катрин слишком хорошо для ее спокойствия.
— Ну, дочь моя, — сказала она, — ты насладилась прогулкой с королем Парижа?
Марго не знала, что ответить. Она ожидала наказания, но оно не последовало. Королева-мать продолжала улыбаться своим тайным мыслям.


Двор Франции торжественно продвигался к испанской границе, где король Карл и королева-мать должны были встретиться с Элизабет Испанской и посланником Филиппа, хитрым герцогом де Альвой.
Они путешествовали медленно; свита состояла почти из тысячи мужчин и женщин; каждого знатного человека сопровождал отдельный эскорт. Везли домашнюю утварь, включая кровати и кухонную посуду, а также запас продовольствия и туалеты для торжественных церемоний. Катрин и два ее сына, Карл и Генрих, нуждались в большом гардеробе; тщеславная Марго, не успев повзрослеть, уже становилась законодательницей моды и также взяла с собой много вещей.
Генрих Наваррский ехал с ними, часто возле Марго. Почему, думала Марго, это был не любимый ею король Парижа, а другой Генрих, юноша с настороженными черными глазами и заросшей по безобразной неракской моде головой, который не замечал, что его руки порой бывают грязными, и временами переходил на грубый беарнский диалект?
Марго смотрела на него почти презрительно, но он не обижался. Она ничего для него не значила. Он интересовался девушками, но если он не нравился Марго, то были другие, которым он нравился. Его не интересовало, к какому классу они принадлежат; он одинаково относился к крестьянкам, торговкам, принцессам, всех их Генрих Наваррский считал просто девушками. Если он не по вкусу Марго, французской принцессе, то она является редким исключением.
Король Карл был молчалив в пути. Он начал понимать, что никогда не женится на Марии, королеве Шотландии. Она стала для него всего лишь воспоминанием — красивым, но далеким, почти нереальным; мать пыталась устроить его брак с королевой Англии. Он не хотел жениться на этой женщине, поскольку слышал о ней много плохого. По слухам, она была злой, грубой мегерой. Но мать сказала, что это чепуха. Он — король Франции; если он женится на английской королеве, то станет также королем Англии. Ей придется жить во Франции, он сможет потребовать этого. Они назначат наместника Англии, так что жизнь Карла мало изменится, просто у него будут две короны, а не одна.
Карлу не хотелось вступать в этот брак, но мать считала его хорошим, значит, он должен состояться. Иногда ему казалось, что мать хочет видеть на троне его брата Генриха. Все, что делал Генрих, было правильным. Из всех детей Катрин только один Генрих не боялся ее; она обожала его, хотела, чтобы он получил в жизни все. Возможно, она желала устранить Карла, отправить его в Англию, чтобы брат Генрих поднялся на французский трон! Карл не был в этом уверен, но его мучили подозрения.
Он хотел воспротивиться браку с англичанкой. Английская королева тоже, кажется, не желала этого союза, как и ее посол, долго беседовавший с Карлом и Катрин. Ехавший в составе огромной процессии Карл все еще слышал голос матери, вкрадчивый и настойчивый, видел холодное лицо английского посла.
«Первым препятствием, по-вашему, является возраст моего сына. Но если королева Элизабет смирится с ним, я смирюсь с возрастом королевы». — сказала его мать, и Карл произнес то, что ему велели: «Я надеюсь, что нашей госпоже мой возраст понравится так же, как мне нравится ее». Английский посол заявил, что королева никогда не согласится жить во Франции. «Ее королевством может управлять наместник», — заметила мать Карла. «Англичане не будут подчиняться наместнику, к тому же наместники, как считает моя королева, часто становятся слишком самоуверенными». «О, — вздохнула Катрин, — моя дорогая сестра Элизабет уже называет себя королевой Франции, но сейчас это только слова. Этот брак сделал бы ее настоящей королевой Франции». Посол напугал Карла, обратившись к нему с английским акцентом, придававшим французскому языку комичное звучание; он словно стыдился языка своих собеседников. «Если бы вы были старше на три-четыре года, если бы вы видели королеву и были влюблены в нее, я бы не удивлялся этой спешке». Карл, чувствуя на себе взгляд матери, ответил: «Но я на самом деле люблю ее». Английский посол улыбнулся и заявил с прямотой, которой так гордятся британцы: «Ваше Величество, юноша вашего возраста не может знать, что такое любовь». Карл пришел в ярость.
Он обрадовался, когда беседа закончилась. Его ждала приятная встреча с сестрой. Он не видел ее пять лет. Тогда она грустила, уезжая из родной Франции в чужую страну, к мужу, которого она никогда не видела.
Браки людей королевской крови часто сопряжены с трагедией, особенно для принцесс; выходя замуж за иностранцев, они теряют родину, национальность. Его сестра Элизабет была теперь испанкой.
Он надеялся, что переговоры с Англией закончатся безрезультатно. Кто знает, может быть, когда-нибудь состоятся переговоры с Шотландией. Тогда он сможет сказать честно: «Я люблю королеву Шотландии».
Они ехали дальше, останавливаясь по дороге в разных замках, где в их честь устраивались банкеты, балы и маскарады.
Марго получала от этого удовольствие, сожалея лишь об отсутствии Генриха де Гиза. Однако она могла, не таясь, поддразнивать Генриха Наваррского. Она покритиковала его манеру ездить верхом.
— Ты делаешь это, как крестьянин, — сказала она ему.
— Я обгоню тебя.
— Когда-нибудь мы посоревнуемся.
— Давай сейчас, — предложил он.
— Сейчас я не хочу.
— Послушай, ты сама сказала это. Давай проверим.
— И нарушим процессию? У тебя манеры крестьянина. Тебя не учили этикету в Нераке?
— Я учусь тому, что мне полезно. — Генрих Наваррский сверкнул глазами.
Отдохнув в очередном замке, они отправились на охоту; Генрих напомнил Марго о брошенном ему вызове.
Марго заколебалась, оценивая силу мальчика. Он понятия не имел о галантности. Генрих де Гиз не сделал бы такого предложения принцессе.
— Я не хочу скакать с тобой наперегонки. Ты мне не нравишься.
Генрих рассердился; он заявил, как настоящий прямодушный уроженец Беарна:
— Тебе придется полюбить меня, потому что когда-нибудь я стану твоим мужем.
— Не смей говорить мне такие вещи.
— Я всегда буду говорить правду.
Марго лукаво улыбнулась; она знала, что одной из целей этого путешествия к испанской границе было возобновление переговоров о ее браке с доном Карлосом, а также о женитьбе ее брата Генриха на вдовствующей сестре короля Филиппа. Но Генрих Наваррский и его суровая мать не знали об этом. Марго не напрасно была наполовину Медичи; она умела великолепно подслушивать, особенно когда говорили о ней.
Она не выдала своей осведомленности. Пусть он думает, что когда-нибудь станет ее мужем. Это забавляло Марго. Пусть он дрожит, представляя, какие проблемы обрушатся на него тогда!
— Значит, ты полагаешь, что женишься на мне?
— Это решено.
— Посмотрим. Все равно еще пройдут годы.
— Но браки принцев и принцесс готовятся заранее, когда партнеры еще очень молоды.
— Вам, месье Наваррский, оказана большая честь, если достигнута договоренность о вашей женитьбе на французской принцессе. Даже если она не состоится сам факт соглашения для вас весьма лестен.
— Мне оказана честь? — Кровь залила его лицо. — Если ты — принцесса, то я — принц.
— Мой отец был великим королем, Генрихом Вторым Французским.
— Мой отец был королем Наварры.
Марго запела: «Франт, который меняет свои цвета».
Генрих повернулся к девочке; он ударил бы ее, если бы она не ускакала и не присоединилась к свите своего брата Карла. Оттуда Марго показала Генриху язык.


Катрин шагнула на палубу корабля, который должен был перевезти ее на другой берег реки. Ее окружало великолепие, подчеркивавшее важность события. По пути к реке были возведены арки, оплетенные зеленью. Располневшая Катрин с трудом переносила жару. Она побледнела от волнения, ее глаза казались более крупными и выпученными, чем обычно. Это была встреча не просто с девятнадцатилетней дочерью, которую Катрин не видела пять лет, а с королевой Испании, супругой человека, внушавшего королеве-матери страх. Дочь? Она не любила никого, кроме сына Генриха. Но Катрин гордилась дочерью, ее положением жены самого могущественного в мире монарха. Другая ее дочь, Клаудия, которую она навестила во время путешествия по Франции, мало значила для Катрин. Послушная, очаровательная Клаудия была всего лишь женой герцога Лоррена; встреча лицом к лицу с королевой Испании — совсем другое дело.
На противоположном берегу реки уже находились королева Испании и ее спутники. Филипп не соизволил приехать; он занимался более важными делами; его представлял великий герцог Альва.
Летний зной был невыносимым; несколько солдат Катрин задохнулись в своих доспехах, ожидая прибытия королевы Испании.
Катрин тепло поздоровалась с дочерью; Элизабет держалась сухо, официально, строго; за пять лет французская девочка превратилась в испанскую даму. Однако даже в первый момент официальной встречи Катрин заметила, что Элизабет не забыла полностью страх, который внушала ей когда-то мать.
Они торжественно пересекли реку и на следующий день прибыли в Байонн. Такого величественного зрелища горожане еще не видели. Элизабет ехала между ее братом Генрихом и кардиналом Бурбоном, за ними следовала сотня мужчин. Знатные жители Байонна в алых одеждах, держа над королевой Испании балдахин, проводили ее в собор; послушав там музыку и молитву, она отправилась в королевский дворец, где разместился юный король Карл. Катрин отметила, что испанская свита ехала на ослах; дворяне были одеты в обычные цивильные костюмы; она поняла, что Филипп Испанский хотел унизить ее; отсутствием должного уважения он говорил ей о том, что ему не нравятся последние шаги Катрин в отношении партии гугенотов; посол держал его в курсе всех событий.
Карл подарил сестре коня с седлом, украшенным драгоценными камнями и жемчугом; после обмена прочими подарками начались турниры, балы, маскарады и банкеты, которые должны были продолжаться несколько дней. Крестьяне развлекали именитых гостей и их свиту народными танцами; уроженцы разных областей страны играли на музыкальных инструментах, популярных в их родных краях. Провансальцы музицировали на цимбалах, выходцы из Шампенуа и бургиньонцы демонстрировали свое искусство игры на гобое, пуатевинцы использовали волынки. Подчеркивалось все испанское; во время увеселений звучала испанская музыка, исполнялись испанские танцы; Ронсар заранее сочинил стихи, воспевавшие величие Испании.
Но две стороны собирались не только танцевать и нахваливать друг друга. Эти празднества служили крышей для встречи соперников по политической игре — Катрин с юным королем Карлом представляла Францию, а Элизабет с искушенным герцогом Альвой — Испанию.
Герцогу Альве было пятьдесят пять лет; этот изящно сложенный мужчина обладал величественным достоинством испанского дона. Его худое желтоватое лицо напоминало лицо мертвеца, но Катрин видела проницательные глаза герцога и хитрость, скрывавшуюся за ними. Она знача, что ей потребуется большая изворотливость, что Карл не сумеет быть полезным в их игре умов.
Они встретились вчетвером, и Катрин рассердилась на испанскую королеву. Она не любила детей, не подчинявшихся ей; похорошевшая Элизабет с густыми темными волосами, унаследованными от отца, черными глазами и ослепительно белой кожей больше походила на испанку, чем на француженку; она была прежде всего женой Филиппа Испанского, а уж потом дочерью Катрин Медичи. Элизабет ненавидела «еретиков» так же сильно, как и ее супруг; было странным видеть гримасу ненависти на лице девушки всякий раз, когда звучало слово «гугенот».
Элизабет заговорила с Катрин о религиозных распрях во Франции, но королева-мать не хотела обсуждать эти вопросы с дочерью, ставшей не менее ревностной католичкой, чем ее сиятельный муж.
— Твой супруг подозревает меня в сочувствии к гугенотам.
— Какие основания вы, мадам, имеете для того, чтобы думать, что король не доверяет Вашему Величеству? — спросила Элизабет. — Только злонамеренные люди могли подбросить вам такие мысли.
Катрин вздохнула. Она сама была искусной лицемеркой.
— О, дорогая дочь, ты совсем стала испанкой, — сказала королева-мать.
— Вы боитесь войны с Испанией. — Элизабет словно не расслышала замечания Катрин. — Если это так, почему бы вам не поговорить с герцогом? Для этого он и находится здесь — чтобы вы могли прийти к соглашению, которое обеспечит мир между нашими странами.
Катрин повернулась к герцогу и заговорила о брачных союзах, которые она хотела заключить. Принцесса Марго — просто прелесть, они сами могут в этом убедиться; Дон Карлос будет, несомненно, очарован ею. Второй брак свяжет узами сестру Филиппа Хуану и принца Генриха. Да, верно, Хуана несколько старовата для Генриха, но различие в возрасте не является препятствием, когда речь идет о государственном браке.
Герцог Альва тонко улыбнулся.
— Я заметил, что вы не коснулись религии, мадам. Она должна стать главным предметом нашей беседы.
Не имея иного выхода, Катрин заговорила о том, что происходило во Франции в течение последних лет; она излагала собственное видение событий; но Альва настаивал на своей версии, отличавшейся от точки зрения Катрин.
— Какое средство, — произнесла наконец Катрин, — разрешит наши проблемы? Назовите его.
— Но, мадам, — уклончиво сказал Альва, — кому это известно лучше, чем вам? Разве не вы должны сказать, что следует сделать? Говорите, и я передам ваши пожелания Его Величеству.
— Его Величеству лучше, чем мне, известно все происходящее во Франции! — недовольно заявила Катрин. — Скажите мне, каким способом он предлагает подавить движение гугенотов.
— Нет надобности применять другие, — сказал Альва. — Решительных шагов окажется достаточно. Изгоните секту из Франции.
— Почему бы моему брату, королю Карлу, не подвергнуть порке всех, кто восстанет против испанского бога? — вставила Элизабет.
Карл испуганно посмотрел на мать, которая произнесла резким тоном:
— Он делает все возможное.
Она увидела фанатичный блеск в глазах дочери и герцога Альвы. Чтобы уйти от разговора о религии, она снова упомянула ранее предложенные браки, но Альва остановил ее. Отбросив обычный этикет и испанскую церемонность, он прямолинейно заявил:
— Мадам, мы должны решить религиозный вопрос. Обдумайте его; мы вернемся к этой теме позже. Я сообщу вам пожелания Его Величества; думаю, вы согласитесь с ними.
Спустя некоторое время в тихой галерее байоннского дворца между герцогом Альвой и Катрин состоялся серьезный разговор. В затененном помещении было сравнительно прохладно. Альва в строгом испанском костюме и Катрин в длинном черном платье прохаживались взад-вперед; полы их одежд хлопали при ходьбе, точно крылья огромной птицы.
— …Головы Конде и Колиньи, мадам, должны быть отсечены от их тел, — тихо сказал Альва. — Многие могут последовать за Конде, но он — плохой человек. Пока мы не избавимся от него, нам будет угрожать опасность со стороны еретиков. Адмирал Франции также должен умереть. Он — прирожденный лидер, который умеет привлекать людей на свою сторону. Он — великий воин, а вы позволяете ему вести за собой ваших врагов!
— Господин герцог, как я могу убить такого человека?
— Мадам, господин де Гиз был могущественным человеком, однако его застрелил убийца, подосланный Колиньи. Пока вы колеблетесь, Колиньи действует решительно. Не объясняются ли ваши колебания симпатией к гугенотам?
— Вы наслушались клеветы обо мне. Я не люблю гугенотов. Я — истинная католичка.
— Я сомневаюсь, что Ваше Величество способно вершить правосудие, пока оно отправляется руками вашего канцлера, Мишеля л'Опиталя… гугенота!
— Он — не гугенот, господин герцог.
— Вы — единственный человек во Франции, который так считает. При жизни вашего мужа Мишель л'Опиталь слыл протестантом; пока он является канцлером, гугеноты будут в милости. Мой католический король хочет знать, что вы предлагаете для решения этих проблем. Именно для этого я прибыл с королевой в Байонн.
Катрин могла произнести в ответ лишь следующее:
— Я — верная католичка. Вы не должны сомневаться в этом.
— Вашему Величеству придется доказать свою преданность католицизму.
— Я сделаю это. Но… моим способом. Я не стану ввергать мою страну в гражданскую войну. Подобные дела осуществляются медленно, постепенно и осторожно. Я полагаю, что мне удастся под тем или иным предлогом собрать в одном месте всех влиятельных гугенотов, их лидеров и тысячи последователей.
— И тогда, мадам?..
Глаза Катрин сверкнули.
— Тогда, мой герцог, я предложу католикам поймать их врасплох и расправиться с ними.
Герцог кивнул.
— Его Католическое Величество нуждается в подобном доказательстве вашей верности католицизму.
Катрин продолжала говорить так, словно не слышала его:
— Это произойдет в Париже, поскольку этот город верен мне и является католическим. Да, нужен предлог… пока я еще не придумала его. Придется подождать. Все должно произойти как бы само собой, непреднамеренно, естественно… внезапное истребление еретиков ревностными католиками. Все главные лидеры обязательно должны умереть — Конде, Колиньи, Рошфуко… они и их последователи, парижские гугеноты.
— Я сообщу о вашем плане Его Католическому Величеству.
Она поднесла пальцы к губам.
— Не доверяйте эту тайну бумаге. Она предназначена лишь для ушей нас двоих и Его Величества. Не знаю, когда это станет возможным, но даю вам слово — это произойдет. Я должна дождаться удобного случая… идеального момента. Возможно, он настанет скоро. Его Величество король должен до этого времени доверять мне.
— Если ваш замысел осуществится, — сказал Альва, — я не сомневаюсь в том, что Его Величество признает вас в качестве своего друга. Тогда он никогда не захочет воевать с вами.
— Он увидит это, — сказала Катрин. — Я прошу лишь терпения и сохранения тайны.
Альва был так доволен беседой, что остальное время потратил на обсуждение предлагаемых браков; наконец для двух сторон пришло время попрощаться.
Королева-мать нежно поцеловала дочь. Что касается Карла, то расставание заставило его горько расплакаться. Ему казалось ужасным положение принцессы королевских кровей, вышедшей замуж и уехавшей из родного дома в чужую страну, к незнакомым людям. Он не мог сдерживать слезы, хотя и знал, что они шокируют таких строгих поборников этикета, как испанцы. Мать и священники холодно посмотрели на короля.
— Но я ничего не могу с собой поделать, — сказал Карл. — Мне нет дела до того, что она — королева Испании. Прежде всего она моя сестра. Я помню, как я любил ее; я не хочу расставаться с ней.
Карл не отрывал взгляда от берега; сестра и ее свита уехали. Он плакал так горько, словно, как сказали позже люди, его съедало предчувствие того, что он больше никогда ее не увидит.


Катрин ошиблась, думая, что ее беседа с герцогом Альвой, состоявшаяся в галерее, никем не подслушивалась.
Юный Генрих Наваррский испытывал угрызения совести. Он был надолго разлучен со своей матерью, но помнил ее наставления. Он воспитывался вместе с маленькими принцами и принцессами французского королевского дома. Изредка он видел мать — например, когда они ездили в Байонн; он знал, что она мечтала забрать его к себе в Беарн и воспитывать в духе ее веры. Но это было запрещено королем Карлом, а значит, и королевой-матерью. Генрих, как и все, боялся Катрин и старался не попадаться ей на глаза. Она не была с ним излишне строга; она даже давала понять, что ее забавляет его остроумие. Иногда ему казалось, что она сравнивает его с Карлом и Эркюлем. «Этот маленький Генрих Наваррский весьма занятный и смешной», — говорила Катрин. Или: «Видела бы сейчас Жанна своего Генриха!» Она громко смеялась, и он понимал, что сделал что-то, способное вызвать осуждение у матери. Его охватывала грусть, пока он не забывал об этом моменте.
Он с огорчением думал, что он не очень хороший мальчик. Он подражал принцам, важничал, произносил бранные слова, слушал и рассказывал грубые анекдоты. Мать предпочла бы, чтобы он оставался в неведении относительно многих вещей, о которых он знал; в то же время он не учился тому, что она сочла бы полезным и необходимым. Он уже понял, что обладает чем-то, пробуждающим у лиц противоположного пола большой интерес к нему. Женщины любили ласкать и целовать его; по правде говоря, они нравились ему не меньше, чем он — им. Генрих мечтал, чтобы ему поскорее исполнилось четырнадцать и он стал настоящим мужчиной.
Когда мать увидела его в последний раз в Масоне, во время путешествия к границе, она испытала большее потрясение, чем прежде. Он подслушал, как она делилась своими опасениями с королевой-матерью, которая, рассмеявшись, сказала: «Вы хотите, чтобы он вырос ханжой и скромником? Он — принц, который будет жить среди мужчин и женщин. Пусть он взрослеет. Пусть становится мужчиной… не в наших силах предотвратить это».
И мать сказала ему:
— Генрих, сын мой, старайся не подражать распущенным людям, которых ты видишь вокруг себя. Это порочный образ жизни. Всегда помни, что ты — гугенот.
Он кивнул, желая нравиться ей, сожалея о том, что он такой, какой он есть, что ему нравятся многие дурные вещи.
— Меня заставляют ходить к мессе вместе с принцами, — сказал он.
— Знаю, мой сын.
— Я делаю это вопреки моему желанию, но помню то, что ты говорила мне.
— Они могут посылать тебя к мессе, но не могут заставить твою душу участвовать в ней.
— Да, мама. Это им не удастся.
Она отчасти удовлетворилась этим, и Генрих захотел показать матери, как сильно он любит ее и как хорошо помнит все, чему она учила сына.
Он был умным мальчиком и проявлял интерес ко всему окружавшему его; он понимал, что иногда матери угрожала серьезная опасность. Он знал также, что все происходившее с матерью способно серьезно отразиться на нем самом. Времена были опасными, он ничего не пропускал мимо своих ушей.
Папа римский отлучил его мать от церкви, он хотел объявить Генриха и его сестру незаконнорожденными на том основании, что брак Жанны с Антуаном является недействительным из-за ее первого замужества. Также имел место заговор с целью похищения его матери и выдачи ее инквизиции; Жанну хотели посредством пыток обратить в католицизм и в конце концов сжечь на костре. Этот замысел не был осуществлен из-за того, что слух о нем достиг ушей королевы Испании. Элизабет хоть и была католичкой, но все же не могла допустить, чтобы ее близкую родственницу постигла такая участь; она вовремя предупредила Жанну.
Генрих хотел, чтобы его мать знала о том, что он никогда не забывает ее и остается верен реформизму, хоть и вынужден ходить к мессе и сильно похож на французских принцев.
Он был знаком с некоторыми методами шпионажа во дворцах; маленькому мальчику не составляло труда спрятаться в огромной галерее, где, как ему стало известно, королева мать должна была совещаться с герцогом Альвой.
Генриха взволновало это приключение, он представлял, что с ним случится, если его поймают. С отчаянно бьющимся сердцем он спрятался в чулане, накрыл себя старой одеждой, которую нашел там, и, прижав ухо к двери, подслушал обрывки короткой беседы между Катрин и Альвой. Потом Генрих выбрался из чулана и отправился к человеку из его свиты по фамилии Калиньон; мальчик рассказал ему то, что узнал.
Де Калиньон назвал Генриха ловким маленьким дипломатом; позже в тот же день он показал мальчику шифрованное письмо, которое он немедленно отправил королеве Наварры.
Генрих ликовал. Он чувствовал, что теперь он имеет право ругаться, важничать и целоваться с кем угодно, к своей радости. Ловкому дипломату простительны маленькие пороки.


Овдовев, Жанна полностью посвятила свою жизнь делу гугенотов. Энергичная от природы, она нуждалась во всепоглощающем занятии, которое позволило бы ей забыть горечь семейной жизни. Теперь она наконец освободилась от Антуана, от вечных мыслей о нем, которые долго мучили ее. Жанна связывала все свои надежды с детьми; наибольшее беспокойство вызывал Генрих, ее наследник. Он был очаровательным мальчиком, но очень напоминал своего деда и ее дядю, короля Франциска Первого. Сходство бросалось в глаза; в Генрихе уже ощущалась чувственность, присущая этим мужчинам. Если бы она могла присматривать за ним лично — о чем Жанна мечтала, — эта черта беспокоила бы ее меньше. Его мужское начало было бы направлено в нужное русло. Но что может случиться с таким ребенком в аморальном дворе Валуа? Жанну тревожил цинизм королевы-матери. Катрин сочтет шалости Генриха забавными, обрадуется им, будет поощрять их.
Славная маленькая дочь Жанны не вызывала у нее подобных волнений. Катрин была хорошенькой и умной, однако послушной, домашней. Ею можно было гордиться. Жанна, конечно, гордилась и Генрихом — гордилась им и тревожилась за него.
Жанна знала, что после смерти Антуана она оказалась в опасности. Поскольку гражданская война временно затихла, преследование Жанны осуществлялось другими методами — более коварными, подлыми, хотя ей не угрожала физическая расправа.
Ее отлучили от церкви. Велика беда! Папа римский внушал ей презрение. Но, вспоминая о том, что она едва не оказалась в лапах инквизиции, Жанна невольно вздрагивала. Она не была трусихой, но знала кое-что о пытках святых отцов. Иногда ей снилось, что она попала к ним, что безжалостные глаза палачей смотрят на нее; она видела грубые руки, сжимающие раскаленные щипцы, слышала треск хвороста у ее ног.
Везде таилась опасность. У Жанны отняли сына; их королевство было в опасности. Если бы Франции стало выгодным поддержать Испанию, Жанна потеряла бы свою землю; она оказалась бы в мрачных подвалах инквизиции. В этом вопросе Катрин, как ни странно, являлась ее союзницей; она защищала Жанну от испанцев; но королева Наварры ни на мгновение не забывала о том, что это объяснялось личным интересом Катрин, не желавшей дальнейшей аннексии наваррских территорий испанцами.
Жанна похолодела, думая о замысле объявить ее детей незаконнорожденными, схватить ее и увезти в Испанию. Она постоянно ощущала неприятное внимание испанцев. Она немного знала о характере мадридского тирана, правившего большой империей. Однажды он просил руки Жанны, но брак не состоялся. В глазах его Католического Величества смерть стала бы недостаточным наказанием для Жанны, совершившей дерзкий проступок. Подобное отношение он проявлял также к Элизабет Английской. Он желал полного краха Жанны Наваррской и Элизабет Английской, поскольку обе они отвергли его руку.
Заговор потерпел неудачу, но лишь случайно. Жанну хотели бросить в темницу Святой Инквизиции, а ее детей заточить в испанскую тюрьму. Умертвив королеву и ее потомство, испанцы захватили бы Нижнюю Наварру. В этом заговоре, кроме Филиппа Испанского, участвовали многие другие люди, в том числе распутный, хитрый кардинал Лоррен Жанна горячо верила в то, что Господь на ее стороне, поскольку некто Диманш, гонец, посланный с сообщением в Испанию, заболел и в бреду раскрыл тайный план. Это долетело до ушей Элизабет Испанской, которая пренебрегла возможным гневом мужа — никто другой не поступил бы так, — и вовремя предупредила Жанну; королева Наварры успела укрепить границу и предотвратить осуществление замысла.
В каком враждебном мире она жила! Многие жаждали ее гибели.
В конце концов она победит. Она была уверена в этом. Фанатизм занял в сердце Жанны место, которое еще недавно занимали любовь к мужу и жажда семейного покоя.
Теперь ничто не имело значения, кроме Веры; Жанне казалось не важным, каким путем она и ее сторонники дойдут до цели. Главное — достичь ее.
Франциск, герцог де Гиз, был убит. Колиньи заявил, что он не платил Полтро де Мерею за убийство герцога. Но если бы он и сделал это, что с того? Что значит подобная ложь, произнесенная во имя праведного дела? Что такое убийство? Если Колиньи поспособствовал смерти врага, все настоящие гугеноты должны только радоваться.
Жанна постепенно менялась. Ее любовь к искренности слабела. Горькие унижения, разочарования, несчастья, опасности… и Вера… сделали глубоко порядочную женщину фанатичкой, улыбкой реагировавшей на убийство.
И теперь прибыло сообщение о том, что подслушал ее маленький Генрих в галерее Байонна. Планировалось массовое убийство гугенотов — бойня более грандиозная, чем все предыдущие.
Не теряя времени, Жанна написала Колиньи и Конде; она предупреждала их о том, что услышал ее сын во время беседы королевы-матери и герцога Альвы. Она знала, что это приведет к новым смертям; весьма вероятно, что опять разгорится кровопролитная война.
Это не имеет значения. Важна лишь борьба за дело гугенотов. Пусть ее сын продолжает жить при развратном дворе Валуа, пусть он обретает дурные привычки. Где еще он сможет так эффективно шпионить?


Принцесса Элеонора болела в замке Конде; она знала, что конец близок.
Ее муж уже не был пленником католиков, она могла вызвать его, но не спешила сделать это. Она с грустью думала о нем, о начале их совместной жизни, о его жизнелюбии и оптимизме, о том, как Луи учил ее быть такой же, как он. Они могли жить счастливо, как и Жанна с Антуаном, если бы не их положение в этой неспокойной стране.
Она и ее муж когда-то значили все друг для друга; она пробудила в нем желание сражаться за Веру. Она всегда знала, что ему недостает ее религиозности, что прежде всего он был воином, нуждавшимся в приключениях. Но, приняв ее Дело всей душой, он хранил верность ему. В отличие от брата Конде не отрекся от веры и обязательств перед собственной женой. Бедная Жанна, как она, должно быть, страдает! Какому унижению подверг ее Антуан!
В замке Конде постоянно молились. Рядом с Элеонорой находились ее дети; она просила Господа о том, чтобы они жили честно и достойно. Она пыталась выкинуть из головы мысли о Луи и его красивой шлюхе, Изабелле де Лимей.
Почему он изменил ей? Как он мог проявить такую слабость, зная, что Изабелла — шпионка королевы-матери? Какими чарами околдовала его эта женщина в подобных обстоятельствах? Он не был в отличие от Антуана глупцом. Возможно, именно любовь к приключениям, к опасностям придворной жизни сделала ее мужа легкой жертвой интриг королевы-матери.
Катрин Медичи сознательно разрушила счастливую семью — не только принцессы Конде, но и Жанны Наваррской. Бедный Луи! Он так красив, женщины находили его неотразимым. Так было всегда — даже в большей степени, чем с Антуаном. Возмущение народа принцем Конде вызвала не только его связь с Изабеллой де Лимей — кроме нее, были и другие женщины. Кальвин писал Конде, Колиньи умолял его одуматься. Луи вечно хотел сделать это, он сожалел о своей слабости; но затем — бокал вина, веселая песня, пара ярких глаз, и он снова попадал в женские сети.
Она не спала от волнений; ее переполняли недобрые предчувствия; однажды утром, когда она появилась из своих покоев, стало ясно по выражению ее лица, что она обрела покой; она поняла, что скоро навсегда избавится от земных тревог.
Она отправила гонца к принцу с известием о том, что ее дни сочтены; она велела вестнику передать новость деликатно, осторожно, чтобы уберечь Конде от внезапного потрясения.
— Вы должны сказать ему, — промолвила Элеонора, — что меня переполняет одна надежда. Я верю, что наши души останутся связанными. Скажите также принцу, что я прошу его воспитывать наших детей в духе моей веры, в страхе перед Гневом Господним.
Когда Конде принял гонца и узнал о болезни жены, он сильно опечалился. Этот человек с нетвердым, переменчивым характером целиком погрузился в отчаяние. Он поспешил в замок Конде; там он бросился на пол у кровати жены и стал осуждать себя и свое поведение.
— Ты должна жить, моя любимая; тогда я смогу доказать тебе, что для меня не существует никого, кроме тебя. Дай мне шанс показать, как глубока моя любовь к тебе.
Его слезы были искренними, но она также знала, что через неделю его настроение может измениться. Такими уж были Луи и его брат Антуан; поэтому не только их жены и дети обречены на страдания, но и подвергается опасности великая Вера.
Элеонора погладила его волосы.
— Мой дорогой, — сказала она, — ты дал мне огромное счастье. Я не хотела бы, чтобы ты был другим. Смогла ли бы я любить тебя тогда?
— Ты заслуживаешь больше любви, чем моя. Я — подлец. Скажи мне это. Скажи, что ненавидишь меня. Я это заслуживаю. Я заслуживаю того, чтобы оставаться несчастным до конца жизни.
Он был так красив со слезами на щеках и отброшенными назад волосами, говорил так убежденно, искренне. Но много ли времени пройдет, прежде чем он будет клясться в вечной верности Изабелле де Лимей или мадам де Сент-Андре? Не скоро ли они, да и другие тоже, услышат срывающиеся с этих красивых губ признания в любви?
Очаровательный Конде, непосредственный в эмоциях, неистовый в битве! Почему эти Бурбоны, наделенные обаянием и привлекательной внешностью, так ненадежны? Не в характерах ли этих мужчин таится причина поражений Реформизма во Франции? Они не могли оказывать сопротивление женщинам, даже известным как шпионки королевы-матери.
Но что толку сожалеть об этом сейчас? Кончина Элеоноры была близка.
— О, моя дорогая! — воскликнул Луи. — Моя дорогая жена! Да будет благословен тот миг, когда Господь соединит наши души на небесах!
— Не кори себя, моя любовь, — сказала Элеонора. — Заботься о детях и помни, что я любила тебя. Помни о наших счастливых днях. Помни застенчивую, чопорную девушку, на которой ты женился и которую научил смеяться. Обещай заботиться о наших детях, и я обрету покой.
Она велела привести к ней ее сына и попросила его чтить короля Карла, королеву Наварры, своего отца и дядю Гаспара.
— Никогда не предавай Веру, которую я открыла тебе.
Мальчик заплакал; она попросила мужа увести его и оставить ее ненадолго одну. Когда они ушли, она с улыбкой откинулась на подушки, ее губы зашептали слова молитвы: «Господи, моя зима прошла, наступает моя весна…»
Когда Конде понял, что она мертва, он не смог скрыть своего горя. Ему казалось, что его измены всплыли в памяти, чтобы посмеяться над ним. Он помнил многое, вызывавшее у него стыд.
— О, какой я негодяй! — стонал Луи.
Его маленькая дочь подошла к нему и попыталась утешить отца. Он взял ее на руки и сказал:
— Постарайся, дорогая, походить на маму. Если это тебе удастся, я буду любить тебя еще сильнее. Говорят, что девочки наследуют черты отца, но ты должна брать пример с матери. У нее не было недостатков, пусть она станет твоим идеалом.
Он провел недели траура в замке Конде; он не отпускал от себя детей и постоянно говорил об их матери; он заявлял, что хотел бы начать жизнь сначала, повернуть назад стрелки часов.
Но настроения Конде менялись часто; самобичевание и так длилось дольше обычного. Его ждут дела, так он сказал. Он больше не может оставаться с семьей.
Его ждала Изабелла — соблазнительная и красивая, как никогда прежде. Он поделился с ней своей решимостью стать лучше, исправиться. Изабелла слушала его с сочувствием. Она знала, что ей не составит труда похоронить новые намерения самого очаровательного грешника Франции.
Вернувшись ко двору после поездки в Байонн, Катрин обнаружила, что вражда между Колиньи и Гизами стала опасной. Юный Генрих де Гиз, которого она считала просто мальчиком, обретя новое положение и ответственность, похоже, стал мужчиной. Несмотря на молодость, он был главой дома и не мог ни забыть, ни простить убийство отца. Катрин понимала, что, как и всегда, подобная взаимная ненависть была не просто следствием ссоры двух семей; тут проявлялось противоречие двух религий, как и во время конфликтов между Дианой де Пуатье мадам д'Этамп в годы правления Франциска Первого; они стали искрами, от которых разгорелось пламя гражданской войны, бушевавшее по всей Франции.
Катрин отправилась с визитом к Гаспару де Колиньи в его шатильонский дом, где он наслаждался временным уединением в кругу семьи. Здесь, находясь с женой и детьми, окруженный домашним теплом и покоем, Гаспар казался совсем другим человеком. Катрин понимала, что эти радости, которым он предавался с явным удовольствием, были смыслом его жизни, но он имел свое Дело, свою Веру; если бы его призвали сражаться за них, он бы немедленно покинул семью. Он был еще одним фанатиком.
При первом удобном случае Катрин раскрыла Колиньи цель ее приезда. Она подошла к нему, когда он трудился в саду. Он любил сады и создал в Шатильоне настоящее произведение искусства.
— Господин Колиньи, — сказала Катрин, оставшись наедине с адмиралом, — вы причинили нам серьезные неприятности, вступив в отношения с убийцей, которого звали Полтро де Мерей!
Лицо Колиньи окаменело. Действительно ли он организовал этот выстрел, сваливший Франциска де Гиза с коня на землю? Гаспар явно не был похож на убийцу, но разве не мог он убить ради Веры? Да, решила Катрин, он способен сделать это, заручившись в душе прощением Господа. «Я совершил это ради тебя, Господи…» Имея право с чистой совестью произнести подобные слова, он мог решиться на все; Катрин уже не сомневалась в этом.
— По-моему, — сказал Колиньи, — то дело было закрыто.
— Боюсь, я не могу этим удовлетвориться. Я хочу поговорить с вами о нем. Де Мерей был вашим человеком, верно?
— Да, он был моим человеком.
— Вашим шпионом, месье?
— Он работал на меня.
Катрин улыбнулась, и Колиньи продолжил:
— Мадам, чем вызван ваш интерес? Разве я не ответил исчерпывающе на все вопросы?
— Это просто мое личное любопытство, только и всего.
Катрин надеялась, что он пожелает обсудить с ней убийство Гиза. Было бы интересно сравнить их точки зрения.
— Вы слышали о том, что этот человек намерен убить герцога, и ничего не предприняли?
— Верно.
Катрин кивнула. Несомненно, он намекнул де Мерею о том, что хотел бы видеть Гиза мертвым, но не пожелал сам взять грех на душу. Возможно, Колиньи предложил деньги этому человеку, чтобы тот нес бремя вины в глазах Господа. Методы этих людей вызывали у нее смех. Де Мерей, говоря с Колиньи о планах убийства герцога, безмолвно спрашивал: «Мой господин, вы одобряете это?» Молчание Колиньи означаю согласие. Вероятно, снова подумала Катрин, эти люди не слишком сильно отличаются от меня.
— Я приехала, однако, не для того, чтобы говорить о событиях прошлого, — сказала Катрин, — юный Гиз — отчаянная личность. Боюсь, что в нем мы обрели второго герцога Франциска. Он еще молод, но поэтому еще более безрассуден и дерзок. Он объявил войну вашему дому; хотя нам известно, что вы непричастны к убийству герцога Гиза, — ваше чистосердечное признание о том, что вы знали о намерениях преступника, полностью обеляет вас, — этот горячий молодой челочек придерживается иного мнения. Вы понимаете, адмирал, что эта враждебность мне не по душе. Я желаю мира нашему королевству.
— Что вы хотите от меня, мадам?
— Я не могу допустить, чтобы мой адмирал подозревался в убийстве. Я предлагаю устроить банкет в Амбуазе, — нет, лучше в Блуа; там я объявлю о вашей невиновности. Вы лично вместе с Гизами будете почетными гостями. Я хочу, чтобы вы продемонстрировали взаимные дружеские чувства, обменялись рукопожатиями и поцелуями мира. Пусть все видят, что вы — друзья, что дом Гизов не подвергает сомнению вашу невиновность в трагической гибели их родственника.
— Мадам, это невозможно. Мы только что воевали друг с другом, находились в разных лагерях.
— Поэтому это следует сделать, адмирал. Я не хочу, чтобы этот несдержанный юнец говорил о своих подозрениях, подстрекая сторонников. Сейчас мы обре ли мир — правда, неустойчивый — и должны сохранить его.
— Вы думаете, что, пожав мне руку и поцеловав меня в щеку, Генрих де Гиз станет моим другом, мадам?
— Я хочу показать всем, что между вами нет вражды. Вы должны сделать это. Я настаиваю. Приказываю, наконец.
Колиньи поклонился.
— Вы приедете в Блуа и сделаете то, что я хочу? — спросила Катрин.
— Это ваш приказ, мадам.


Внушительный замок Блуа возвышался над деревней. Его окна-амбразуры смотрели на широкую Луару, обрамленную холмами и виноградниками Турейна. Местные жители испытывали растерянность; все знали, что королева-мать устроила в замке банкет с целью примирения Колиньи и Гизов. Это внушало беспокойство, поскольку, если в замке вспыхнет сражение, оно перекинется на близлежащие селения. Гугеноты с дрожью вспоминали о резне в Васси, где Франциск де Гиз убит многих их единоверцев во время богослужения, когда они стояли на коленях. Католики были готовы поддержать юного герцога.
Люди видели красивого, удивительно похожего на отца Генриха де Гиза, скакавшего верхом возле замка. Он внушал страх гугенотам и вызывал ликование католиков. Местным жителям попадался на глаза адмирал — человек с суровым лицом. Он тоже обладал красотой, однако совсем другой, нежели самоуверенный, дерзкий Генрих де Гиз. Колиньи считали добрым и сильным мужчиной, но если он причастен к убийству отца мальчика, сегодня в замке могла начаться резня.
Катрин осталась довольна своими приготовлениями. После обмена дружескими поцелуями юный герцог перестанет угрожать адмиралу. Прибытие Колиньи в Блуа покажет Генриху, что адмирал хочет дружить с ним. После того как Колиньи обнимет герцога, он должен будет видеть в нем не сына своего старого врага, а просто мальчика, потерявшего отца.
Еще один человек занимал мысли Катрин в этот день — овдовевший принц Конде. Говорили, что Луи глубоко скорбит по принцессе, хотя жил он весело, как прежде. Катрин смутилась, вспомнив свое былое легкомыслие; когда-то она слишком часто с нежностью думала об этом мужчине. Как легко было наделать глупостей из-за него! Больше безумие не повторится. Король Генрих изменял ей только с одной любовницей, Катрин знала, кто ее враг.
Мудрость сделала ее более сильной. Да, уроки приносили ей горечь, но она усваивала их на всю жизнь. Никаких нежных чувств. Мужчины существуют не для того, чтобы любить ее, но чтобы служить ей.
Люди собрались в Блуа, чтобы послужить Катрин. Ей удобно, чтобы они были друзьями… хотя бы внешне. Она не хотела новых гражданских войн, опасных для нее и детей. Она не должна сожалеть о том, что распутство Конде наносит ущерб репутации его партии; слабость Конде увеличивает силу Катрин. Именно так следует использовать мужчин, не для короткого эротического удовольствия. Она перестала думать, что любовник смог бы доставить ей наслаждение. Она радовалась пришедшей с годами мудрости, которая погасила тягу к тому, что в лучшем случае было преходящим. Теперь она держалась обеими руками за то, что должно отныне стать главной любовью ее жизни — за власть.
В огромном зале Блуа собрались мужчины и женщины, занимавшие самое высокое положение. Солнечный свет проникал в помещение сквозь цветные стекла окон-амбразур, заставляя сверкать роскошные туалеты гостей, расшитые драгоценными камнями. Катрин решила лично объявить о невиновности Колиньи и приказать мужчинам расцеловаться в знак дружбы.
Анна д'Эст, вдова Франциска де Гиза, держалась возле сына. Несомненно, ей не было нужды являться в столь глубоком трауре. Катрин мысленно рассмеялась. Бедная Анна! Кроткая, как ягненок. Она обрадуется примирению, если ее сын и деверь пойдут на него. Анна ненавидела кровопролития. Катрин помнила, как она протестовала против резни в Амбуазе. Она не выносила, когда людей пытали и казнили у нее на глазах. Такая женщина казалась неподходящей супругой Меченого, однако говорили, что он любил ее за доброту, что их брак был относительно счастливым. К тому же ее титул служил для честолюбивого герцога компенсацией за мягкотелость. Катрин чувствовала, что на этом демонстративном трауре настояли ее сын и деверь.
Герцог Генрих, уже заявивший всем в своей надменной манере о том, что он является главой великого дома Гизов и Лорренов — самого грозного и могущественного, в стране, — не отходил от матери. Марго неприлично пялилась на него; за это она будет позже наказана. Встречаясь взглядами с Катрин, Марго невинно улыбалась, но глаза королевы-матери становились холоднее, когда она наблюдала за дочерью; Катрин знала, что способна вызвать дрожь в теле Марго, еще мгновение назад трепетавшем от близости красивого, самоуверенного Генриха де Гиза.
Там же присутствовал кардинал Лоррен, чья несравненная красота уже была отмечена печатью порока. Говорили, что его жажда разврата не знала насыщения; эротические запросы этого человека удовлетворялись так же часто, как и потребности его желудка. Его любовницам не было счета. Расшитая великолепными бриллиантами кардинальская мантия привлекала всеобщее внимание. Распущенный церковник поклонился Катрин и смерил ее надменным взглядом.
— Добро пожаловать, господин кардинал, — сказала Катрин. — Я рада видеть ваше благочестивое лицо.
— Могу я набраться смелости и сказать, что рад видеть ваше честное лицо? Мадам, вы — свет нашего двора. Ваши блестящие добродетели — пример каждому; ваша искренность — укор всем нам.
— Вы льстите мне, кардинал.
— У меня и в мыслях нет ничего подобного, дорогая мадам.
— А я не стану льстить вам, дорогой кардинал. Я лишь скажу, что вся Франция должна подражать набожности и душевным качествам такого богоугодного человека, как вы.
Она повернулась, чтобы поприветствовать другого гостя. Когда-нибудь этот распутник, думала Катрин, выпьет бокал вина, отведает жареного павлина или коснется великолепного бриллианта — и не станет господина кардинала!
Но какая польза от таких мыслей? Она должна постоянно сдерживать свое желание уничтожить известных людей. Франциск де Гиз умер. Она должна довольствоваться этим. Кто знает, к чему могла привести кончина кардинала?
Если какая-нибудь дама из Летучего Эскадрона становилась слишком дерзкой, если государственный деятель не первой значимости проявлял несговорчивость, следовала простая процедура. Но работать с выдающимися личностями необходимо тайно, двигаясь окольными путями, не оставляя следов. Она должна повременить с ликвидацией кардинала.
К ней приближался Колиньи. Прочитать мысли этого человека было так же легко, как книгу. Сейчас его лицо было суровым, оно ясно говорило: я здесь не по своей воле. Я не ищу дружбы католиков Гизов. Мне приказали явиться сюда. Я дал слово, что приеду, и сдержал его.
— Добро пожаловать, адмирал, — сказала Катрин — Рала видеть вас здесь.
— Я подчинился вам, мадам.
Катрин попыталась придать своему лицу то выражение искренности, которое стало предметом насмешек кардинала. Но прямодушный, честный Колиньи сильно отличался от хитрого Лоррена. Адмирал не усомнился в искренности Катрин.
— Простите слабой женщине ее желание видеть мир в королевстве, дорогой адмирал.
Он поклонился.
— Я стремлюсь к одному: выполнять волю Вашего Величества.
Адмирал проследовал дальше, и Катрин поглядела вокруг себя. Она не видела среди собравшихся герцога д'Омаля, хотя он получил приказ явиться сюда.
Королева-мать обратилась к герцогине де Гиз:
— Мадам, я не вижу здесь вашего брата д'Омаля.
— Да, мадам. Его тут нет.
— Почему?
— Мадам, у него жар.
Катрин сузила глаза.
— Жар гордыни! — сердито произнесла она и подозвала к себе юного Генриха де Гиза. Как он красив! Что за мужчина из него вырастет!
— Я огорчена отсутствием твоего дяди Омаля, — сказала она.
— Я сожалею о том, что Ваше Величество огорчены.
— У него жар? — спросила Катрин.
— Мадам, он не получил от вас приказа явиться сюда.
— Я сказала, что хочу видеть всю вашу семью.
— Мадам, он решил, что, поскольку Ваше Величество хотели, чтобы наша семья была представлена здесь, вам понадобятся только я и кардинал.
— Я хотела, чтобы д'Омаль приехал сюда, — сухо заявила Катрин. — Жар — это не оправдание.
— Мадам, — сказал юноша, — членам нашей семьи неприятно демонстрировать дружеские чувства по отношению к их врагам.
— Осторожно, Генрих, — сказала Катрин. — Я велю выпороть тебя за дерзость. Ты еще не стал мужчиной. Недавно ты находился в детской. Не забывай это.
Многие присутствующие отметили, что лицо юною герцога заалело.
— Мой дорогой герцог, — продолжила Катрин более мягким тоном, — тебе полезно помнить о твоем возрасте и необходимости проявлять послушание.
Генрих холодно поклонился и отошел от королевы матери.
Будет ошибкой, подумала Катрин, усадить Колиньи и де Гизов за столом рядом друг с другом; она на всякий случай разделила их другими гостями. По завершении банкета королева-мать встала и обратилась к собравшимся:
— Дамы и господа, вам известно, с какой целью я пригласила вас сюда. Я хочу положить конец недобрым слухам; любой слух — дурная вещь, но особым злом является ложный слух. Мы оплакиваем безвременную кончину нашего дорогого и любимого герцога Франциска де Гиза, величайшего воина, убитого рукой подлого преступника. Это был гнусный поступок; мы выражаем наши искренние соболезнования безутешной семье погибшего и скорбим вместе с ней по человеку, которого мы любили, как родного брата. Но со дня его смерти стали распространяться слухи столь же низкие, как и совершенное кровавое злодеяние. Среди нас есть человек — один из лучших, уважаемый всеми, — которого называли соучастником этого преступления.
Дамы и господа, подобные слухи — большое это. Они оказались клеветой. Сам убийца назвал их лживыми. Поэтому я вызвала сюда многоуважаемого адмирала Франции и другого человека, вероятно, сильнее всего пострадавшего от этого трагического происшествия. Я имею в виду, разумеется, сына герцога Франциска, герцога Генриха де Гиза, нынешнего главу дома Гизов, который, я знаю, умножит честь и славу своего рода, как это делал прежде его отец. Адмирал Гаспар де Колиньи и Генрих де Гиз, подойдите ко мне.
Они медленно приблизились к королеве-матери: губы бледного адмирала были сурово стиснуты, лицо герцога горело, он держал голову высоко поднятой.
Катрин встала между ними.
— Дайте мне вашу руку, адмирал. И вы тоже, господин герцог.
Она соединила их правые руки. Кисть Генриха была вялой, безжизненной; его левая рука лежала на рукоятке шпаги.
Воцарилась тишина; враги смотрели друг на друга; было очевидно, что им не по душе церемония, которую королеве-матери нравилось считать актом примирения. Катрин не могла понять мужчин. На месте Колиньи она бы обняла Генриха де Гиза, надеясь убедить зрителей в своем искреннем стремлении к дружбе. Будь она Генрихом де Гизом, она приняла бы объятия Колиньи и в то же время думала бы о том, как его уничтожить. Слабостью Катрин была ее неспособность понимать других людей.
— Я хочу, чтобы вы показали нам, что вы — друзья, что вражда закончилась поцелуем дружбы.
Колиньи подался вперед, чтобы поцеловать Генриха в щеку, но юноша, стоя прямо, заговорил так отчетливо, что все присутствующие его услышали:
— Мадам, я не могу целовать человека, чье имя упоминалось в связи с трагической смертью моего отца.
Катрин хотелось ударить это самоуверенное молодое лицо, приказать страже бросить юношу в темницу, где его гордый дух будет сломлен. Но она сочувственно улыбнулась, как бы говоря: «Ох уж эта юношеская гордыня!»
Она похлопала Генриха по плечу и сказала что-то о его недавней утрате, о рукопожатии, которое будет принято всеми как убедительное подтверждение дружеских чувств, которые герцог питает к адмиралу.
По залу разнеслось негромкое бормотание. Церемония превратилась в фарс. Катрин не подавала виду, что понимает это. Глядя на высокую, горделивую фигуру юноши, на его горящее лицо, она поняла, что на смену умершему Франциску де Гизу пришел другой подобный ему человек, который будет долгие годы мучить и тревожить ее.
Катрин знала, что поднявшийся шум был знаком одобрения. «Герцог умер. Да здравствует герцог!» — думали люди.


Король Франции был счастлив, как никогда в своей жизни. Он влюбился, и его чувство не осталось безответным.
Он познакомился с Мари во время одного из путешествий по королевству. Она была такой же юной и застенчивой, как он. Сначала она не знала, что он — король Франции. Это придавало роману особое очарование. Она любила Карла, а не его положение. Он впервые познал взаимность любви.
Мария Шотландская превратилась в сон. Прелестная, юная, чистая, неземная Мари Туше, дочь провинциального судьи, была реальностью. Она захотела убежать от своего возлюбленного, узнав, что он — король Франции.
— Дорогая Мари, — сказал он, — это не имеет значения. Ты любишь меня, Карла. Ты должна продолжать любить меня, потому что я нуждаюсь в любви больше, чем кто-либо во Франции.
Он мог говорить с ней о приступах черной меланхолии, о том, что, когда они заканчивались, он испытывал потребность в совершении актов насилия.
— Теперь, когда у меня есть ты, моя дорогая, возможно, я избавлюсь от таких состояний. Меня преследуют страхи, особенно по ночам, Мари; когда это случается, мне хочется кричать, видеть, как льется кровь. Это смягчает тяжелые настроения.
Она утешала, успокаивала его. Они предавались любви. Он поселил ее во дворце. Мать знала о его любви к Мари.
— Значит, ты все-таки мужчина, мой сын! — В ее голосе прозвучало мрачное изумление.
— Что вы хотите этим сказать, мадам?
— Только то, мой дорогой мальчик, что ты — мужчина.
— Мама, вам нравится Мари, да?
В его глазах таился страх. Катрин улыбнулась, заглянув в них. Он знал: если окажется, что Мария не нравится королеве-матери, она не задержится во дворце, и он утратит покой и радость, которые дарила ему девушка. Его руки задрожали в ожидании ответа матери.
— Мари? Твоя молоденькая любовница? Я почти не обратила на нее внимания.
— Как я рад!
— Чему? Ты рад, что твоя избранница не привлекает к себе внимания ни остроумием, ни красотой?
— Мадам, — сказал он, — те, кого вы не замечаете, находятся в большей безопасности.
Она пристально посмотрела на него и увидела на лице Карла упрямое выражение, которое замечала раньше. Он не позволит ей легко отнять у него любовницу. А почему она должна это делать? Какой вред могла причинить крошка Туше? Она — пустое место и не представляет опасности.
— О, наслаждайся ею, мой сын, — сказала Катрин. — Обязанности короля тяжелы, но у него есть и привилегии. Ни одна женщина не может отказать монарху.
— Ты плохо думаешь о Мари, — пробормотал он. — Она не знала… кто я. Она полюбила меня.
Катрин похлопала сына по плечу.
— Твоя мама просто подразнила тебя. Иди и наслаждайся своей маленькой Туше без всяких задних мыслей. Мне нравится твоя скромная подружка.
Он поцеловал руку Катрин; она осталась довольна им; он по-прежнему подчинялся ей; это было все, чего она хотела.
Они не сумели сделать из него извращенца. Однако маловероятно, что он произведет на свет потомство. Пусть эпизод с крошкой Туше послужит любопытным тестом. Если ребенка не будет достаточно долго, значит, Карла можно женить без риска к удовлетворению французов.
Генрих взрослел. Ему уже исполнилось семнадцать. Через несколько лет он созреет для престола. Она должна приглядывать за Карлом. Он не должен думать, что он — нормальный молодой человек, раз завел любовницу. Он не совсем психически здоров; нельзя позволять ему забывать об этом.
Карл изменился. Мари воодушевляла его, делала более уверенным в себе, слушала жалобы Карла на мать, отдававшей во всем предпочтение Генриху.
— Он для нее дороже правого глаза, Мари. Иногда мне кажется, что она хочет видеть его на троне.
— Этого ей не добиться, — с провинциальной рассудительностью сказала Мари. — Пока трон принадлежит тебе.
В обществе Мари он чувствовал себя настоящим королем.
Однажды к нему явился один из приближенных и сказал, что с ним хочет поговорить королева Наварры, прибывшая ко двору.
Он тепло встретил ее, потому что любил спокойную, невозмутимую Жанну; она обладала качествами, которых недоставало ему; он мечтал их обрести. Да, она была гугеноткой. Мари Туше призналась ему, что склоняется к этой вере. Он запретил ей говорить кому-либо об этом, однако стал испытывать расположение к гугенотам, которого не замечал за собой ранее.
Жанна, войдя к королю, поцеловала его руку.
— Вы хотите сказать мне что-то, дорогая тетя, — произнес Карл. — Попросить маму присоединиться к нам?
— Ваше Величество, умоляю вас не делать этого-я хочу поговорить с вами наедине.
Карл почувствовал себя польщенным. Люди обычно желали присутствия королевы-матери, потому что они знали, что ни один важный вопрос не решался без нее.
— Тогда начинайте. — Карл ощутил себя королем.
— Ваше Величество, вам известно, что через несколько дней я покину Париж и отправлюсь в Пикардию. Я была долго разлучена с моим сыном и думаю, что пришло время представить Генриха его подданным в Вендоме, через который, я поеду. Я прошу вас милостиво разрешить ему сопровождать меня.
— Но, моя дорогая тетя, — сказал король, — если таково ваше желание, Генрих непременно поедет с вами.
— Значит, вы даете разрешение, Ваше Величество?
Он увидел радость на ее лице; его глаза наполнились слезами. Как приятно иметь возможность делать людей счастливыми, удовлетворяя их незначительные просьбы. Для Карла не имело значения, останется или нет при дворе шумный сластолюбивый Генрих Наваррский.
— Вы получаете мое разрешение, — торжественным тоном заявил он.
— Я благодарю Вас от всего сердца, Ваше Величество.
Она схватила его руку и поцеловала ее.
— Дорогая тетя, я счастлив, что смог порадовать вас.
— Вы дали слово, — сказала она, — и я знаю — ничто не заставит вас нарушить его. Ваше Величество, я могу уйти, чтобы сообщить эту чудесную новость моему сыну?
— Конечно, идите, — ответил Карл.
Когда она ушла, он улыбнулся и подумал о том, что иногда быть королем весьма приятно.


Катрин шагала взад-вперед по комнате, а Карл с жалким видом смотрел на мать. Сейчас он был не королем, а просто провинившимся мальчиком.
— Как ты додумался, — спросила Катрин, вышедшая из равновесия, — позволить этой хитрой волчице похитить наследника наваррского трона из-под твоего носа? Можешь ли ты надеяться на успешное усмирение гугенотов, если отпустишь нашего ценнейшего заложника? Ты едва не отдал его. Без всяких условий. Просто так! «Я хочу получить сына, — сказала она, — моего маленького Генриха. Ему нужна его мама!» И ты, как дурак, ответил: «Вы можете забрать его, дорогая тетя. Он всего лишь мальчик…» Глупец! Идиот! Он — заложник. Наследник Наварры… в наших руках! Если бы Жанна Наваррская осмелилась угрожать нам — я имею в виду тебя и твоих братьев, — я бы пригрозила ей, что убью или заточу в темницу ее драгоценного сына. А ты, дурак, хотел отдать его. Я не допущу этого. Мальчик останется здесь. И впредь не смей ничего делать без моего разрешения. Не удовлетворяй ничью просьбу без моего согласия.
— Но она — его мать. Она просила меня со слезами на глазах. Они долгое время находились в разлуке. Я не мог отказать ей.
— Ты не мог отказать ей! И кто-то еще слышал, как ты давал разрешение?
Карл молчал.
— Так ведь? — спросила королева-мать.
— Да. Другие слышали.
— Глупец! Подумать только, что у меня такой сын! Твой брат Генрих никогда не совершил бы такого промаха. Но я отменю твое решение. Наваррец не покинет двора. Его мать уедет одна. Перестань заикаться и дрожать, подпиши приказ.
— Но я дал слово.
— Ты немедленно подпишешь это.
Карл пронзительно закричал:
— Я устал слушать о том, что Генрих сделал бы это, что Генрих сделал бы то. Генрих не является королем Франции. А я — являюсь. И когда я говорю…
— Подпиши это, — сказала Катрин. Она подтолкнула его к креслу и сунула перо в руку Карла. Он бросил взгляд через плечо; ее лицо было рядом — очень бледное, с огромными глазами. Он задрожал еще сильнее. Почувствовал, что она видит его насквозь.
Он начал писать.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь ты исправил свою ошибку. Я знаю, что ты совершил ее по доброте души, но помни, что я всегда рядом, что я люблю тебя и готова дать тебе совет. Не принимай важные решения, не проконсультировавшись со мной. Я думаю только о твоем счастье… — она приблизила к нему свое лицо, — и безопасности. Карл, мой дорогой сын, своим поступком ты мог разжечь новую гражданскую войну. А если твои враги одержат победу? Что тогда? Вдруг тебя возьмут в плен? Тебе не понравится лежать в темнице… рядом с камерой пыток… среди крыс… до тех пор…
— Умоляю, прекрати, — попросил король. — Ты права. Ты всегда права. Наваррец должен остаться. Я под писал приказ. Ты не отпустишь его. Не отпустишь.
Она кивнула.
— Вот теперь я вижу моего мудрого маленького короля!
Но совладать с Жанной было труднее, чем с Карлом. Женщины смотрели друг на друга с взаимной ненавистью, которая существовала всегда, то слабея, то разгораясь вновь.
— Моя дорогая кузина, я не могу отдать вам мальчика. Я отношусь к нему, как к моему сыну. Кроме того, если ему предстоит жениться на моей дочери, он должен расти рядом с ней. Вы знаете, мы всегда стремились дать молодым людям возможность полюбить друг друга… что и произошло с этой парой. Мое сердце радуется, когда я вижу их вместе.
— Мадам, — ответила Жанна, — все, что вы говорите, верно. Но мой сын слишком долго живет при дворе, ему пора вспомнить о своем королевстве.
— Мы проследим за чем, чтобы он не забыл его. Нет, мадам, я слишком люблю мальчика, чтобы расстаться с ним.
— Я тоже с люблю его, — не сдавалась Жанна. — Если бы я не чувствовала, что ему следует посетить свои владения, я бы с радостью оставила его на ваше попечение.
Катрин улыбнулась.
— Я оставлю Генриха здесь, мадам, потому что я знаю, что для него полезно. Вы недавно приехали в Париж и поэтому не видите происходящее здесь так ясно, как я. Мне известно, что для Генриха лучше находиться со своими кузенами и усваивать манеры двора. Должна признать, что, когда он появился тут впервые, я немного удивилась. Он держался, как дикарь. Теперь он стал значительно лучше. Я бы не хотела, чтобы он превратился в сельского простолюдина.
Катрин заметила, что краска гнева залила лицо Жанны.
— Мадам, — сказала королева Наварры, — можете не беспокоиться на сей счет. Мой сын получит лучших воспитателей.
— Но их легче найти в Париже, нежели в Беарне. Моя дорогая кузина, я настаиваю на том, чтобы он остался здесь.
Но упорная Жанна не сдалась на этом.
Позже, когда Карл и Катрин оказались среди придворных, Жанна осмелилась вернуться к этому вопросу.
— Я не могу поверить, — сказала она, — что мне помешают забрать сына.
— Мадам, мы уже все обсудили, — заявила Катрин.
— Король, — настаивала Жанна, — великодушно обещал мне, что мой сын вместе со мной покинет Париж. Многие подтвердят это. Я уверена, Ваше Величество, что ваша отмена этого решения была шуткой, потому что несдержанное слово короля способно уронить его достоинство.
Карл слегка покраснел. Присутствие людей придало ему смелости.
— Вы правы, мадам, — произнес он. — Обещание будет выполнено, потому что я дал его.
Катрин, потерпев поражение, снова почувствовала себя униженной. Она не могла возразить в таком обществе. Ей захотелось немедленно убить Жанну и Карла. Вместо этого она кротко улыбнулась.
— Пусть будет так, — промолвила королева-мать. — Король сказал свое слово. Мадам, я полагаюсь на вас в том, что мир и согласие во Франции не окажутся в опасности.
Жанна поклонилась.
— Ваше Величество, вы делаете мне честь, прося моего содействия в решении государственных проблем. Я никогда не предам моего короля.
Помолчав, она добавила:
— Только угроза гибели моего собственного дома способна заставить меня изменить мое отношение к Его Величеству.
На следующий день Жанна покинула Париж; рядом с ней ехал ее сын.


Катрин оказалась права, когда она объясняла своему сыну, какую глупость он совершил, отдав Жанне их самого ценного заложника. Во Франции снова вспыхнула гражданская война.
Королю пришлось вместе с двором бежать из Мо в Париж — ему угрожали войска Конде; эти события потрясли Катрин сильнее, чем любые другие происшедшие за последние месяцы. Убийства французских протестантов католиками и католиков — протестантами заставляли ее лишь пожимать плечами, но мысль о том, что королевский дом Валуа окажется в опасности, всегда внушала ей ужас. Она знала, что Колиньи собирался похитить короля и поставить на его место Конде.
Для Катрин настали горькие дни. Королева Англии, герцог Савойский, маркиз Бранденбургский помогали Конде деньгами и солдатами. В отчаянии Катрин обратилась к испанцам, но, хотя эта страна желала оказать королеве-матери поддержку, Филипп Испанский за все требовал плату. Катрин боялась его больше, чем Конде. Поэтому она подписала мирный договор в Лонжюмо. Но Катрин по-прежнему трепетала от страха перед тем, что может случиться, если гугеноты захватят короля. Несмотря на достигнутое соглашение, затевались новые заговоры и контрзаговоры. Катрин готовила похищение Конде и юного Генриха Наваррского. Конде, снова вступивший в брак, чудом избежал пленения; был отдан приказ поймать его и организовать новое истребление гугенотов католиками. Опять началась война; Жанна, ее сын, Конде и Колиньи сделали свою штаб-квартиру в Ла Рошели оплотом гугенотов.
Катрин испытала за это время лишь одну большую радость — ее сын Генрих завоевал на поле брани репутацию прекрасного воина. Это было неожиданно и поэтому особенно приятно. Кто мог подумать, что щеголь Генрих с его любовью к нарядам и драгоценностям, всегда окруженный красивыми и женственными юношами, проявит себя как отличный солдат!
Генрих обладал умом. Это признавали даже его враги. Он был остроумным и любил искусство. Его красоту французы называли «иностранной». Удлиненные темные глаза выдавали его итальянское происхождение; белые, правильные формы руки были самыми красивыми при дворе; он обожал украшать их сверкающими бриллиантами. И этот женственный Генрих стал умелым полководцем! В нем проснулось честолюбие, он с нетерпением ждал своего восхождения на трон. Как и его мать, он подсчитывал, как долго проживет Карл.
Катрин пережила недавнюю потерю своей дочери Элизабет, умершей при родах. Она любила ее меньше, чем Генриха, но гордилась положением Элизабет, радовалась, видя ее на испанском троне. Но дорогой Генрих служил утешением для Катрин. Она ликовала как никогда, замечая, что он прислушивается к ней больше, чем к кому-либо, делится с матерью всеми его замыслами, редко совершает что-то, не посоветовавшись предварительно с ней. Генрих был компенсацией за все ее страхи и испытания.
Мать Генриха Наваррского, наблюдая за своим сыном, не замечала подобной близости с ним. Ему исполнилось лишь четырнадцать, но годы, проведенные при французском дворе, сделали его мужчиной. Он пользовался немалой популярностью; граждане Ла Рошели, видя юношу, всегда бурно приветствовали его. Черты Генриха, тревожившие Жанну, вызывали у людей улыбку.
В свите Жанны находилась юная Корисанда д'Андуинс. Она была чуть старше Генриха. Девушка недавно вышла замуж за сына графа Грамонта, человека, которого Жанна глубоко уважала, она также считала свою дружбу с ним весьма важной для дела реформистов. Но молодой Генрих, пренебрегавший приличиями и брачными законами, влюбился в Корисанду.
Он повсюду следовал за ней; Жанна узнала об их тайных свиданиях. Весь город Ла Рошель обсуждал роман беарнского наследника и мадам Корисанды.
Жанна с беспокойством угадывала по многим признакам, что за человек вырастет из ее мальчика. Она укоряла его. Он был добродушным и ленивым. Он с очаровательной легкостью согласился с Жанной, но объяснил, что это любовь. Он пожал плечами с изяществом, приобретенным, очевидно, при французском дворе. Его мать была старомодной, провинциальной, не понимавшей многого. Любовь важнее всего. Мать не должна бояться за него, он способен повести людей на битву; но что касается любви — «Мама, это дело двоих любовников».
— Ты хочешь сказать, что эта женщина уже стала твоей любовницей? — повысила голос Жанна. — Ты еще мальчик!
— Отнюдь! — Он гордо поднял голову.
В Жанне взыграли пуританские установки; однако, посмотрев на живое юное лицо Генриха и осознав его развитую чувственность, она поняла, что протестовать бесполезно. Ответственность лежала на их отцах и ее дяде, Франциске Первом. Они были мужчинами, сильными или слабыми воинами, и всегда стремились получать от женщин то, что им было нужно.
— Как, по-твоему, отнесутся гугеноты Франции к распутству их лидеров? — спросила Жанна.
Он снова пожал плечами.
— Французы, католики или гугеноты, всегда понимали, что значит любить.
С этими словами он покинул ее, чтобы поспешить на свидание с грешной Корисандой.


Марго подрастала; она сама заметила это раньше других.
Между братьями Валуа не было мира. Карл ревновал мать к Генриху, считая, что она выделяет его. Король всегда чувствовал себя неуютно в присутствия брата. Генрих постоянно наблюдал за Карлом. Король как-то доверительно сказал Мари Туше, что Генрих не был французом, которого можно понять. Он скорее являлся итальянцем; все французы относились к ним с недоверием.
Генрих вернулся домой после успешной кампании похорошевшим и более честолюбивым, чем прежде. Он заметил, как повзрослела Марго со дня их последней встречи. Он видел в ней черты, отсутствовавшие у других членов семьи. Марго совсем недавно простилась с детством, ее формы еще не развились полностью, однако было легко видеть, что в этой тщеславной маленькой головке таится немало разума.
Генрих решил использовать это. Он знал, что Карл всегда будет его врагом, и пожелал сделать Марго своей союзницей.
Он пригласил ее прогуляться возле Фонтенбло; Марго с радостью согласилась. Она догадалась, что услышит нечто важное, раз разговор должен был состояться под открытым небом. Она была всегда готова к авантюре и интриге.
Шагая с сестрой по зеленой аллее парка, Генрих обнял ее за плечи — этот жест обрадовал Марго, не хуже Карла знавшей об исключительном отношении матери к Генриху. Именно из-за него она всегда стремилась заслужить расположение брата. Марго боялась матери больше, чем кого-либо на свете, однако при этом искала ее одобрения. Дружба с любимцем Катрин сулила милость Катрин.
— Возможно, ты замечала, — сказал Генрих, — что из всех моих братьев и сестер сильнее всего я люблю тебя.
Марго счастливо улыбнулась; если Генрих относится к сестре подобным образом, то и мать, очевидно, весьма расположена к ней.
— Мы провели вместе много славных дней, — заявил Генрих, — но сейчас мы уже не дети.
— Да, Генрих. Мы уже не дети. Ты — великий воин. Ты создал себе имя.
Он сжал ее руки и, приблизив свое лицо к Марго, сказал:
— Марго, мое могущество зависит от расположения королевы-матери.
Марго согласилась с ним.
— Я часто нахожусь в отъездах, далеко от двора. Войны продолжаются. Мой брат король всегда возле матери. Он льстит ей и во всем слушается ее.
— Но она никогда не будет любить никого так, как тебя, Генрих. Это было всегда.
— У меня есть много врагов, готовых поссорить меня с мамой… когда я не могу защитить себя.
— Карл думает лишь о занятиях любовью с Мари Туше и охоте на диких зверей.
— Он сеет не только любовь, но и ненависть; он не всегда будет довольствоваться охотой на диких зверей. Однажды он заберет у меня мое воинское звание и сам поведет армию. Я хочу иметь здесь, при дворе, человека, способного заступиться за меня перед королевой-матерью. Ты, дорогая сестра, — мое второе «я». Ты предана мне и умна. Сделай это для меня. Всегда находись возле матери — даже когда она ложится в постель и встает с нее. Слушай разговоры, старайся передавать мне их содержание. Заставь ее доверять тебе. Ты понимаешь?
Глаза Марго сверкнули.
— Да, понимаю, Генрих.
— Я поговорю с ней о тебе. Скажу маме, как я люблю тебя. Скажу, что ты — моя любимая сестра, мое второе «я». Ты не должна слишком бояться ее. Отвечай смело, когда она обращается к тебе. Помогая мне, ты поможешь себе.
Генрих снова обнял Марго за плечи и посмотрел ей в глаза; он увидел там то, что хотел увидеть. Генрих был героем войны; юная впечатлительная Марго была готова обожать его, стать рабыней брата, работать на Генриха против короля.
Генрих отвел сестру к Катрин и сказал матери о том, как он любит Марго и какую роль попросил ее играть при дворе ради него. Катрин привлекла дочь к себе и поцеловала в лоб.
— Значит, ты будешь охранять интересы брата, дорогая Марго?
— Да, мадам.
— Тебе придется поумнеть и стать серьезной. Ты должна будешь следить за своими братьями… и их друзьями.
— Я буду это делать, мама.
— Хорошо, моя дочь, я помогу тебе. Генрих, мой сын и твой брат, дорог мне, как жизнь. Тебе тоже?
— Да, мадам.
Катрин обняла сына; когда холодные руки матери коснулись Марго, девочка ощутила себя членом их троицы; положение было особенно интригующим, потому что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову назвать эту троицу святой.


Марго радовалась тому, что она становится взрослой. У нее появились новые занятия. Она играла в шпионку с тем азартом, на который была способна. Неутомимая девушка всегда находилась возле матери, часто появлялась в обществе короля и по-прежнему обожала отсутствующего брата.
Но в характере Марго присутствовала черта, о которой забыли ее брат и мать. Если она, Марго, должна повзрослеть, это проявится не только в ее поведении. Она была постоянно занята своим гардеробом, стала первой модницей при дворе, носила то золотистый парик поверх своих длинных темных волос, то рыжий. Наряды, которые вводила в моду Марго, были соблазнительными, рассчитанными на то, чтобы пробуждать чувственность в мужчинах.
При дворе появился Генрих де Гиз.
Он тоже вырос; они были теперь мужчиной и женщиной, а не мальчиком и девочкой. Оставшись при первом удобном случае наедине с Марго, он сказал ей о своих чувствах.
— Я всегда любил тебя, — заявил он, гуляя с девушкой в саду.
— А я… тебя, Генрих.
Марго не могла оторвать своих рук от роскошного камзола, золотистых вьющихся волос и бороды. Марго была не единственным человеком, считавшим, что никто во Франции и даже в мире не может сравниться с Генрихом де Гизом; люди говорили, что в присутствии Гизов другие мужчины становятся неинтересными, жалкими.
— Мы поженимся, — сказал Генрих. — Я знаю, что это можно устроить.
— Это необходимо устроить, — согласилась Марго.
Он взял ер руки и покрыл их жаркими поцелуями, которые разожгли в Марго огонь.
— Сделать это сейчас будет сложнее, чем при жизни моего отца, — предупредил ее Генрих.
Марго, нетерпеливая и полная желания, оказалась в его объятиях.
— Однако это должно произойти, — сказала она.
— Марго… я не в силах ждать свадьбы.
Марго засмеялась.
— Я тоже!
— Где мы можем остаться одни?
Любовная интрига-флирт была делом восхитительным, но интрига, соединенная со страстью, казалась Марго самой прекрасной вещью на свете. Могла ли она отдавать всю свою душу шпионажу в пользу ее брата Генриха, когда она имела возможность стать любовницей другого совершенно неотразимого Генриха?
Марго не составило труда найти для них уединенное место.
После этого для Марго потеряло значение все, кроме страстных свиданий с любовником. Она была ненасытной. Она не могла сполна насладиться Генрихом. Она обнаружила, что для нее на всей земле важен он один. Ради него она могла умереть. Она заявила, что не выйдет ни за кого другого. Их встречи участились; Марго нуждалась в них все больше и больше. Чувственная, исключительно страстная, она открыла для себя нечто, без чего уже не могла обходиться.
Она была нетерпеливой. Хотела немедленно выйти замуж. Генрих проявлял большую осторожность. Он был не менее страстным, чем Марго — они идеально подходили друг другу, — но если для Марго существовала только любовь, Генрих обладал еще и честолюбием. Он был не только любовником Марго, но и герцогом де Гизом, главой могущественного дома Лорренов; воспитание не позволяло ему забывать это. Даже занимаясь любовью с Марго, он невольно помнил, что она — принцесса дома Валуа, поэтому их брачный союз будет для него весьма удачным.
— Мы должны действовать осторожно, — сказал Генрих.
— О, Генрих, дорогой, кого нам остерегаться?
— Мы не должны терять головы, Марго; ничто не должно помешать нашему браку. До этого момента мы не можем быть совершенно счастливыми. Ты только подумай, что будет означать для нас брак… мы соединимся навеки.
Она пылко поцеловала его.
— Я не позволю тебе покидать меня. Буду ездить с тобой в лагерь. Не думай, что я отпущу тебя одного!
— Нет, — сказал он. — Мы не должны расставаться. Это — наша главная цель. Марго, ты так нетерпелив… Нам следует подождать… наблюдая за событиями… действовать осмотрительно. Что, если нас попытаются разлучить?
Она прижалась к нему всем телом. Она не думала ни о чем другом, кроме сиюминутного желания. Он засмеялся, но испытал легкое смущение. Марго была идеальной любовницей, он обожал ее; но иногда Генрих думал о том, какую неистовую страсть, какую чувственность он пробудил. Он не знал девушки, способной сравниться с веселой юной принцессой, обладавшей яркими темными глазами, горячими, нежными губами, ласковыми руками, неутолимым желанием страсти. Он сам был молод и силен, но все равно Марго поражала его.
Она не желала обсуждать что-либо всерьез. Хотела иметь его… сейчас, немедленно. Ну и что такого, что они в саду? Кто заглянет в это местечко? Кто осмелится осудить принцессу Марго и герцога де Гиза?
— Моя дорогая, — сказал Генрих, — я хочу тебя так же сильно, как и ты — меня, но еще я хочу, чтобы мы поженились. Я мечтаю о прочном союзе… крепком и нерушимом… который продлится до конца нашей жизни.
Она провела пальцами по его волосам.
— Конечно, Генрих, он будет таким.
— Королева-мать и король не любят меня.
— Но ты — принц, а я — принцесса; у меня есть только ты один.
— Знаю. Знаю. Но осторожность нам не повредит, моя дорогая!
Но она не слушала его. Она засмеялась Генриху в лицо, и он, не менее горячий, чем Марго, уступил ей.


Влюбленные думали, что никто не замечает их чувств, но они ошибались. Одним из важных людей, видевших, что происходит между принцессой Марго и молодым герцогом де Гизом, был дядя Генриха, кардинал Лоррен.
Он радовался такому ходу событий. Он сам прошел через многие эротические авантюры и постоянно ломал голову, изобретая новые любовные ухищрения, способные увлечь его. Он был готов отдать многое любому красивому и молодому человеку — мужчине или женщине, — который открыл бы ему нечто свеженькое. Роман между его племянником и принцессой не огорчил кардинала, даже несмотря на то, что Генрих вел себя глупо; Лоррен счел своим долгом предостеречь Генриха.
Он позвал юношу в свои покои; убедившись в отсутствии за шторами шпионов и средств для подслушивания, кардинал поделился с герцогом своими соображениями.
— Ни одно дьявольское приспособление старой змеи, королевы-матери, не дотянулось до нас, племянник, так что мы можем говорить без опасений. Я замечаю, что ты наслаждаешься сладостной интрижкой с принцессой Марго.
Генрих вспыхнул.
— Если вы хотите сказать, что я люблю ее, то это так.
Кардинал поднял свою изящную белую руку и посмотрел на рубины и сапфиры, украшавшие ее.
— Я хочу поздравить тебя. Она, должно быть, восхитительная любовница! Тебе повезло.
Генрих сухо поклонился. Зная о репутации дяди, он не хотел обсуждать с ним Марго и читать мысли, скрывавшиеся за его похотливыми глазами.
— Я бы предпочел не обсуждать мои отношения с принцессой, — сказал юноша.
— Но именно это мы и должны сделать. О, пойми меня правильно. Не подумай, что я собираюсь расспрашивать тебя о тех захватывающих ощущениях, которые доставляют тебе удовольствие. Я могу представить себе, насколько они приятны, поскольку полагаю, что даже при этом дворе вряд ли найдется другая дама, столь же одаренная в области величайшего из всех искусств. Но ты молод, чувствителен и влюблен, ты не желаешь говорить о своей любовнице с человеком моей репутации. Видишь, я понимаю тебя, мой племянник. Я читаю твои мысли. Поговорим о практической стороне дела; забудем на время о романтическом аспекта. Племянник, я горжусь тобой. Если бы ты сделал принцессу своей женой, а не любовницей, мы бы гордились тобой еще сильнее. Больше всего на свете, дорогой мальчик, мы хотим объединения домов Лорренов и Валуа. Этот брак был бы идеальным.
— Верно, — сказал юный герцог. — Я искренне желаю его заключения.
— Я хочу помочь тебе в этом, но не подумай, что ты можешь пойти к королю и королеве-матери и сказать им: «Я предлагаю руку и сердце принцессе Марго». Все не так просто. Змея имеет другие планы для ее любящей дочери.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы разрушить их.
— Да, да. Но разумно, осторожно. Вы с принцессой не должны появляться на людях, демонстрируя своим видом и жестами, как славно вы проводите время вдвоем.
— Но… мы этого не делаем!
— Ваши лица и улыбки свидетельствуют об этом. Они говорят о том, что Марго уже не девушка. Марго объявляет всему свету о тех удовольствиях, что она испытала и собирается испытать… даже если этого не делаешь ты. Это не должно продолжаться. Я не могу сказать, знает ли королева-мать о происходящем или она слишком поглощена государственными делами; но если она осведомлена о вашей связи, умоляю тебя проверять свою пищу и вино. Всегда заставляй слугу пробовать их. Никогда не покупай перчатки, книги или одежду у незнакомых тебе людей. Катрин и ее итальянцы овладели за свою жизнь большим числом хитростей, чем мы, французы, — за много веков. Будь осторожен, приятель. Катрин ведет переговоры о браке Марго с принцем португальским. Поэтому сейчас она не одобрила бы ваш брак.
— Относительно замужества Марго велось много переговоров. Сначала с Генрихом Наваррским, потом с доном Карлосом, теперь с принцем Португальским.
— Какие-то переговоры могут наконец увенчаться успехом.
— Я не допущу этого.
— Послушай, мой племянник, приятно быть галантным и благородным в присутствии любовницы. Ты должен быть откровенным со своим дядей, искушенным в государственных делах. Ты хочешь жениться на принцессе Марго. Я вместе со всей нашей семьей помогу тебе в этом. Прошу тебя быть осторожным. Постарайся временно скрывать твои намерения — пока не придет час, когда станет тактически правильным заявить о них во всеуслышание. Дорогой мальчик, ты близок мне, как родной сын — даже еще больше, поскольку ты — глава нашего дома. Мои братья, твои дяди, обсудили этот вопрос со мной; мы сошлись в том, что ничего не будет способствовать усилению нашего дома так, как твоя женитьба на принцессе. Но ты должен проявить осторожность. Мы не хотим увидеть тебя мертвым. Твои братья, Карл и Луи, не обладают твоими качествами. Ты должен прислушаться к нашему настоятельному совету: продолжай наслаждаться свиданиями с любовницей, привяжи ее к себе покрепче, но действуй тайно. Более того, будет неплохо, если для отвода глаз ты приударишь за другой дамой. Это не составит для тебя большого труда — я слышал, что при французском дворе нет второго такого молодого человека, как герцог Генрих де Гиз. Немногие женщины способны устоять перед ним. Думаю, тебе было несложно добиться успеха с мадемуазель Марго. Мой мальчик, ты обладаешь обаянием, красотой, властью и титулом. По существу, у тебя есть все. Не растрачивай попусту это богатство, используй его к своей выгоде. Принцесса Клевская бросает на тебя томные взгляды, она интересуется тобой. Если ты поухаживаешь за ней, это будет выглядеть вполне естественно, потому что она — достойная невеста.
— Я не собираюсь жениться на ком-либо, кроме Марго.
— Конечно, ты хочешь жениться только на ней; мы желаем того же. Но поухаживай немного за принцессой Клевской для королевы-матери и ее шпионов. Не позволяй Катрин думать, что у тебя виды на Марго; я боюсь, что она этому не слишком обрадуется. Мой дорогой, когда королева-мать решает, что какой-то человек стал для нее помехой, его ждет смерть.
— Такой спектакль вызывает у меня отвращение.
— Ну, ну! Кто ты — глава великого дома или одержимый любовью юнец? При необходимости объясни все Марго. Думаю, она не охладеет к тебе, если ты посмотришь на кого-то другого.
Кардинал положил руку на плечо Генриха.
— Ты можешь обрести большое будущее, — шепнул он. — Взгляни на сыновей Катрин: на маленького безумца Карла, на извращенца Генриха, на Эркюля, этого напыщенного пижона. Генрих Наваррский? Ленивый, никчемный мужлан. Я вижу в его характере черты, которые сделают Генриха воском в руках женщин. Конде? Он проживет недолго, поверь мне. Он погибнет в каком-нибудь сражении или от рук королевы-матери. Мой герцог, между нашим домом и троном стоят многие, я знаю это, но парижане любят тебя не меньше, чем они любили твоего отца. Я слышал их крики на улицах. Париж думает и решает за всю Францию.
Генрих отодвинулся от кардинала; в ушах юноши звучали голоса парижан. Король… король Франции! И Марго — его королева!
Кардинал улыбнулся, глядя на вспыхнувшее лицо Генриха.
— Почему бы и нет? — сказал он. — Женитьба на принцессе Валуа поспособствует этому. Мой мальчик, не погуби свой шанс легкомысленным поведением. Оставайся государственным мужем, даже находясь с любовницей.


Марго была вне себя от ревности; Генрих обнаружил, что ему нелегко успокоить девушку.
Как он смеет глядеть подобным образом на Катрин де Клев? Она, Марго, видела его улыбку и то, как ответила на нее эта дама.
Он попытался объяснить:
— Марго, я люблю тебя, как никого на свете. Хочу только тебя. Но люди заметили нашу любовь, это опасно.
— Кто? Кто? — спросила она. — Какое мне до этого дело? Они заметят, что ты обманываешь меня с этой тварью. Ненавижу ее. Добьюсь, чтобы она покинула двор. Я не могу поверить в то, что ты можешь так обходиться со мной.
Генрих почувствовал, что он должен пылко позаниматься с ней любовью, заверить Марго в том, что он любит только ее. Позже, когда она неподвижно лежала возле него, он решил объяснить ей ситуацию.
— Мой дядя, кардинал, знает о нашей связи.
— Он — похотливый церковник! — сказала Марго.
— Согласен, дорогая. Но он весьма мудр. Он говорит, что для нас небезопасно демонстрировать людям нашу любовь.
— Небезопасно? Он — трус. Он носит кольчугу под мантией. Он боится, что его пырнут кинжалом, поскольку знает, что заслуживает этого.
— Мы должны вести себя умно, моя любимая принцесса. Наши сердца разобьются, если что-то встанет между нами.
Она заплакала и прижалась к нему.
— Поклянись мне, что ты не любишь ее.
— Я люблю только тебя, Марго. Я должен немного поухаживать за ней, потому что кое-кто узнал о нашей любви. Нам необходимо думать о будущем. Твоя мать ведет переговоры с принцем Португальским. Что, по-твоему, произойдет, если станет известно о нашей близости?
— Не знаю; меня это не интересует. Я хочу лишь одного — чтобы она продолжалась. Я боюсь матери… ужасно боюсь. Что-то в ней пугает меня. Но я готова пережить ее гнев; я готова пережить все ради нас, Генрих.
Он мог лишь ласкать ее, бормотать нежности, клясться в вечной верности, уступать страсти Марго.
— Пойми меня, — сказал наконец Генрих. — На карту поставлено наше будущее. Когда ты видишь меня улыбающимся принцессе Клевской, помни, что мое сердце принадлежит принцессе Марго.
— За каждую улыбку, которую ты даришь ей, ты должен награждать меня двумя. Если ты целуешь один раз ее руку, ты должен двадцать раз поцеловать мою.
Она обняла его за шею и прильнула к нему.
— Генрих, любовь моя, я обожаю тебя.
— И ты поймешь? Ты знаешь, что все мои действия имеют целью наше безопасное будущее, что я мечтаю лишь о союзе с тобой?
Она притянула его лицо к своему, ее поцелуи из нежных превратились в горячие, жадные.
— О, Марго, Марго, — сказал герцог де Гиз, — во всем мире нет девушки, подобной тебе.
Она засмеялась.
— Если бы все женщины походили на меня, на на земле не было бы войн, политических игр. У людей не осталось бы времени на что-либо, кроме любви. Но тогда все мужчины должны были бы походить на тебя, разжигать в женщинах огромное желание — а таких, как ты, больше нет, мой любимый.
Трудно сохранять благоразумие с такой девушкой; находясь возле Марго, Генрих забывал о короне, которую мог обрести только с помощью искусной дипломатии.


Марго, поглощенная любовным романом, совсем забыла о другом Генрихе, которому она обещала стать его шпионкой.
Вернувшись с войны, Генрих застал ее изменившейся; он, как и кардинал Лоррен, понял, что произошло. Он рассердился на Марго за то, что она забыла о своих обещаниях, но, когда он узнал имя ее любовника, простое недовольство переросло в ярость.
Он был достаточно умен, чтобы понимать натуру сестры. Она могла стать ловкой шпионкой, но была создана для любви. Возлюбленный стал для нее всем; ради любимого мужчины она могла предать всех, даже брата.
Не составляло труда видеть, чего добивался де Гиз. Он хотел чего-то большего, нежели Марго, а именно — союза с королевским домом. И Марго, маленькая дурочка, не понимала, что дом де Гизов и Лорренов являлся главным врагом дома Валуа.
Генрих разыскал сестру.
— Дурочка! — закричал он. — Предательница! Что у тебя с Генрихом де Гизом?
Марго широко раскрыла свои прелестные темные глаза и удивленно посмотрела на брата. Возлюбленный объяснил ей, что в интересах будущего брака они должны держать сейчас их отношения в тайне.
— Я тебя не понимаю, — сказала девушка.
Генрих взял ее за плечи и тряхнул.
— Ты была с ним…
— С чего вы это взяли, месье? И уберите от меня ваши руки. Не приносите ко двору ваши армейские манеры.
Генрих негодовал; Марго должна была быть его человеком. Теперь она полностью принадлежала Генриху де Гизу.
— Ты игнорируешь мои интересы, — обвинил он сестру.
— Не произошло ничего такого, о чем я должна сообщить тебе.
— Твое внимание было приковано к Генриху де Гизу.
— Ты наслушался беспочвенных сплетен.
Генрих покинул Марго и отправился к матери.
— Тебе известно о романе между Марго и Гизом?
Катрин знала о нем. Она подслушала через свои трубы некоторые беседы любовников. Бесстыдная Марго вызывала у Катрин смех. Шпионы королевы-матери, прятавшиеся в потайных местах, сообщали ей подробности свиданий юной пары. Катрин казалось, что ее дочь выросла распутницей, легкомысленной, страстной девушкой, преследовавшей Генриха де Гиза точно так, как она делала это в детстве.
— Мой дорогой сын, скоро сюда приедет Себастиан Португальский; он станет мужем твоей сестры.
— А пока ты разрешаешь ей вести себя так, как она ведет себя с Генрихом де Гизом?
— Уже поздно останавливать ее.
— Скандал…
— С именем Марго всегда будет связан скандал. К тому же она уедет в другую страну, куда не долетят сплетни. Я ясно дала понять моим осведомителям, что им следует держать язык за зубами.
— Значит, наши любовники будут пока что по-прежнему наслаждаться друг другом.
— Еще ни одна парочка не наслаждалась друг другом сильнее!
Из горла Катрин вырвался вульгарный смех.
— Ты вернулся, мой дорогой, я рада тебя видеть.
— Мама, она должна была работать на меня.
— Мой дорогой, ты еще не понял, что только один человек действительно работает на тебя?
— Я знаю это.
Он поцеловал руку матери и, опустившись на колени, позволил ей погладить его волосы. Он думал об одном очаровательном молодом человеке, на которого обратил недавно внимание. Юношу звали де Гаст. Как он красив и элегантен! Генрих хотел одного — быть со своим новым другом. Его раздражали предательство Марго, эгоистичная, собственническая любовь матери.
— Мама, — сказал он, — тебя не слишком тревожит роман Марго. Почему? Де Гизы — наши враги. Они чересчур сильны и честолюбивы. Герцог Генрих — копия герцога Франциска.
— Я слежу за всем, мой дорогой. Я не позволю причинить тебе вред. За ними наблюдают. Когда придет время, господин де Гиз получит отставку.
— Умоляю, — сказал разгневанный Генрих, — ускорь брак моей сестры и принца Португальского. Сделай это ради меня.
— Ради тебя, мой дорогой, я готова умереть.
Он расцеловал ее в щеки. Она была счастлива всегда, когда он по собственному желанию проявлял к ней нежность. Точно так же она относилась к другому Генриху, который беззастенчиво унижал ее изменами с Дианой Пуатье. Она решила, что любить сына приятнее, чем мужа. Катрин приблизила Генриха к себе и поцеловала.
— О, мой дорогой, я счастлива оттого, что ты снова дома.
— Я тоже счастлив, что вернулся к тебе, дорогая мама… Ты ускоришь брак с португальцем?
— Да, мой сын.


Рассерженная Марго не верила в то, что ее брак с португальцем состоится. Генрих не допустит этого. Генрих и его могущественные родственники хотели, чтобы они поженились; задумав что-то, де Гизы редко терпели поражение.
Близкие были настроены против нее. Брат Генрих играл на чувствах Карла; она презирала Карла, но помнила, что он — король. Всегда было легко повлиять на Карла, сказав ему, что его хотят убить. Брат Генрих наговорил королю что-то о желании Генриха де Гиза жениться на их сестре, о том, что он, сын Меченого, вообразил, будто имеет какие-то права на трон. Каким королем он мог стать! — думала Марго. И какой королевой была бы она! Эта мысль заставила ее стиснуть руки; она желала Генриха. Парижане обожают его. Кто способен относиться к нему иначе? Она была безгранично предана Генриху. Если он захочет отнять корону у ее брата, она сделает все, чтобы помочь ему. Марго была целиком на стороне возлюбленного. Все прочие ничего не значили для нее. Она была бы счастлива помочь ему получить корону Франции в качестве свадебного подарка, даже если это пришлось бы оплатить жизнью ее братьев. Это стало бы лишь скромным вознаграждением за радость, которую дарил ей Генрих.
Теперь братья ненавидели ее. Карл кричал на сестру, Генрих зло смеялся над ней. Какое ей дело? Они не могли изменить ее чувства.
— Я не потерплю этого шпиона при дворе, — грозил Карл. — Я убью его. Король я или нет?
— В это трудно поверить, Ваше Величество, глядя на вас сейчас, — парировала Марго.
Она была дерзкой, безрассудной. Не зашла ли она слишком далеко?
На губах Карла выступила пена.
— Высечь ее! — крикнул он. — Я сам это сделаю.
Он бросился к ней с огнем в глазах; он, несомненно, был страшен в своем безумии. Она должна помнить, что он — король. Он мог заточить ее в темницу. Он способен сделать это в приступе бешенства.
Марго побежала к Мари Туше и попросила ее заступничества.
— Мари, моя дорогая, я оскорбила короля. Попроси его простить меня.
Добрая Мари сделала это, успокоив короля так, как только она одна умела делать. Его сестра Марго — еще ребенок. Он должен помнить об этом. Она сожалеет о том, что оскорбила его.
— Она… она шлюха. Она спит с Генрихом де Гизом и выдает ему наши секреты.
— Можем ли мы винить ее в том, что она любит его? Разве мы не любим друг друга?
Марго захотелось рассмеяться. Скромница Мари Туше и безумный Карл… сравнить их с нею и Генрихом!
Но она усвоила урок. Она не должна быть такой безрассудной. Она может подвести Генриха; в конце концов ему удалось убедить некоторых людей в том, что он мечтает о женитьбе на принцессе Клевской.
Брат Генрих не был сумасшедшим, как Карл, но он тоже очень сердился на нее. Он пугал Марго сильнее, чем Карл, потому что она знала, что он говорит о ней с матерью.
Однажды Катрин вызвала Марго к себе; войдя в покои королевы-матери, девушка задрожала; она, как в детстве, ощутила выступивший на ладонях пот.
— Подойди сюда, — сказала Катрин.
Марго приблизилась к матери и сделала реверанс. Ее губы коснулись руки Катрин.
— Поднимись, — велела королева-мать. — Довольно церемоний, дочь моя.
Она прикрыла глаза веками. Мадам Змея, подумала Марго, решает, пришло или нет время нанести удар.
Катрин принялась шагать по комнате.
— Дочь моя, ты созрела для замужества. Ты уже не ребенок; принцессы рано вступают в браки.
Сердце Марго затрепетало.
— Я затратила ради тебя много сил, и, кажется, мне удалось подготовить тебе блестящее замужество.
— Мадам… — начала Марго, но Катрин бросила на дочь удивленный взгляд — как она посмела перебить ее? Марго тотчас замолчала.
— Себастиан, король Португалии, рассматривает вопрос о женитьбе на тебе.
Марго проглотила слюну и попыталась заговорить.
— Как тебе известно, он — племянник короля Испании; Филипп не возражает против этого брака. Я уверена, что, когда Себастиан увидит твою девичью красоту, он захочет взять тебя в жены. Ты, дочь моя, еще не имеешь понятия о супружеских обязанностях, и тебе понадобятся мои наставления. Не забывай, что я — твоя мать и желаю помочь тебе, просветить тебя в вопросах, в которых ты, будучи девушкой, несведуща.
Марго вспыхнула; она знала, что матери известно о ее любовной связи. Ей хотелось надерзить Катрин, как она надерзила Карлу и Генриху, но страх, который она всегда испытывала в присутствии матери, заставил девушку прикусить язык.
— Говори, дочь моя! Говори, Маргарита; скажи мне, что счастлива слышась о браке, который я подготовила для тебя. Как ты относишься к нему?
Катрин уставилась холодными глазами на Марго, и девушке показалось, что она находится в обществе бесчеловечного и жестокого существа, угрожавшего убить ее любовь и обречь на вечные страдания. Она вспомнила, что любовник велел ей сохранять выдержку, идти на вынужденную временную ложь ради победы в будущем.
— У меня нет собственной воли, мадам, — услышала Марго свой голос. — Мое желание зависит от вашего.
Катрин громко рассмеялась. Она взяла Марго за ухо и притянула дочь к себе.
— Твоя воля зависит от моей… и от воли господина де Гиза, да?
Марго закричала от боли, но мать еще сильнее сжала ее ухо. Затем она приблизила свои губы к этому уху и зашептала то, что Марго считала известным только ей и ее любовнику. Вся грубость Катрин вышла наружу. Громкий смех матери, вульгарные слова заставили Марго вздрогнуть.
— Шлюха! Потаскуха! Что еще ты выкинешь? Ты сама соблазнила его… а не он — тебя. Ты затащила Генриха де Гиза в постель. Замужество! Ты подумала об этом! Французская принцесса, для которой я пыталась устроить один из самых выгодных браков, какие знал свет, — шлюха, вымаливающая милости у герцога де Гиза. «Генрих… возьми меня… сейчас… немедленно. Я не могу ждать. Я так хочу тебя».
Катрин засмеялась.
— Господину де Гизу, должно быть, еще не поводилось одерживать других столь легких побед.
После этих презрительных слов Катрин отбросила от себя Марго; сметливая девушка, которая убежал; бы, окажись на месте матери кто-то другой, осталась лежать там, где она упала; Катрин, горящая жаждой мести, медленно и величественно направилась к дочери.
— Встань! — закричала Катрин; Марго немедленно поднялась.
Королева-мать ударила дочь по лицу, поранив перстнями щеку Марго.
— О! — воскликнула Катрин. — Этого делать не следовало. Твой будущий муж не должен знать, что нам пришлось избить тебя за прелюбодеяния с герцогом де Гизом.
Катрин потянула Марго к себе.
— Почему, думаешь, Гиз сделал тебя своей любовницей? Потому что он любит тебя? Потому что сходит с ума по тебе, как ты — по нему? Как бы не так! Глупая потаскуха, кардинал Лоррен велел ему соблазнить принцессу Марго, чтобы ты отказалась от брака с человеком, которого выбрала я. Таков их замысел. «Генрих, я хочу тебя». «И я хочу тебя, Марго. Я хочу все, что ты можешь мне дать. Не твое похотливое тело, дурочка, но твою фамилию, титул, ведь ты не просто потаскуха, но и дочь королевского дома, самого благородного дома Франции».
— Ты лжешь, — сказала Марго. — Он любит меня… меня.
— Ты глупа. Месье де Гиз не из тех мужчин, что способны отказать женщине, которая просит так настойчиво.
— Ты лжешь…
Катрин схватила Марго за рукав ее платья и подтащила к дивану. Толкнув дочь на него, она склонилась над девушкой.
— Ты могла бы изобразить на лице страх. Ты осмеливаешься говорить мне, твоей матери, что я лгу! Ты смеешь защищать месье де Гиза! Ты посмела стать любовницей человека, который угрожает твоему брату, королю, и всей нашей семье!
Это был тот редкий случай, когда Катрин потеряла выдержку. Ей казалось, что она слышит слова Марго: «Генрих, я хочу тебя», а также страстный ответ Генриха де Гиза. Но перед глазами у нее стояла не эта пара, а другой Генрих, когда-то давно обожавший свою любовницу, но не жену.
Поддавшись внезапной ярости, Катрин сорвала одежду с Марго и безжалостно избила ее.
— На сей раз я не трону твоего лица! — закричала она. — Король Португалии не должен знать, что наша дочь — шлюха. Следы экзекуции увидит разве что господин де Гиз.
Марго лежала, тяжело дыша, мать взяла трость с ручкой, украшенной драгоценными камнями, которую брал с собой Карл, отправляясь на садомазохистские оргии. Палка не один раз опустилась на тело Марго; все это время Катрин казалось, что она подсматривает за любовниками через отверстие в полу дворца Сент-Жермен. Она избивала сейчас не Марго, а Диану де Пуатье.
Постепенно ее ярость иссякла. Катрин подумала о том, что ее редко охватывали такие эмоции. Однако она не сумела сдержать их. Марго пробудила слишком много воспоминаний. Глупо сравнивать Генриха де Гиза с Генрихом Валуа только потому, что они — тезки.
Марго безвольно лежала на диване; Катрин смотрела на ее избитое тело.
— Уходи прочь, — сказала Катрин. — Надень платье. Позже я поговорю с тобой о встрече короля Португалии.
Пока Марго омывала свои раны, боясь, что следы избиения испортят ее совершенное тело, Катрин упрекала себя за несдержанность. Она знала, что повела себя безрассудно. Сегодняшний день был слишком насыщен опасностями, чтобы придавать значение прошлым обидам и унижениям.


Марго готовилась к встрече с будущим женихом. Ей сшили новое платье из позолоченной материи. Глаза девочки были такими же жесткими и сверкающими, как ее бриллианты. Она говорила себе: «Я никогда не выйду за него. Я стану женой Генриха. Мы найдем выход».
Ранее в этот день она виделась с Генрихом де Гизом. Он постоянно проводил время в обществе принцессы Клевской, будучи гораздо благоразумнее Марго. Он знал о разговоре, состоявшемся между Катрин и ее дочерью, умолял Марго сохранять спокойствие и осторожность. Именно ради Генриха девушка проявила кротость и сделала вид, будто готова подчиниться матери.
Она сказала Генриху:
— Я должна увидеть тебя позже. Я хочу прийти к тебе в моем роскошном платье и драгоценностях. Я сказала, что встречу в них моего жениха. Ты мой жених.
— Это опасно, — заметил он.
Но страсть заставляла Марго забывать об опасности. Она должна встретиться с Генрихом. Они так давно не занимались любовью. Два дня… целую вечность! Завтра, после торжественной встречи короля Португалии, они увидятся. Он знает маленькую комнату возле его собственных покоев в Лувре? Она, Марго, придет туда, он должен ждать ее. Они проведут вместе всю ночь. Они должны сделать это. Должны остаться вдвоем до рассвета. Только такая перспектива поможет ей вынести вечернюю церемонию.
Генрих согласился явиться на свидание; тщательно одевшаяся Марго знала, что никогда еще она не выглядела так великолепно.
— О! — воскликнула одна из ее фрейлин. — Вы похожи на принцессу, которая собирается на свидание с возлюбленным.
Марго нежно обняла ее, и женщина поняла, что это означает.
— Запри мою дверь ночью, — шепнула девушка.
— Дорогая принцесса, будьте осторожны.
— Не бойся за меня.
— Это опасно, моя госпожа.
Марго засмеялась, она приветствовала опасность, связанную с любовным свиданием.
— Моя принцесса, я вас понимаю. Во всей Франции нет второго такого мужчины.
— Подобного ему нет во всем мире, — поправила Марго.
Она держалась с большим достоинством во время встречи с кандидатом в мужья, на которого чувственная красота принцессы произвела сильное впечатление. Она и впрямь самая очаровательная девушка французского двора, решил Себастиан Португальский.
Герцог де Гиз наблюдал за церемонией. Испытывает ли Генрих ту же досаду, что и она, когда он склоняет свою красивую голову в сторону Катрин де Клев? — думала Марго.
Королева-мать также следила за происходящим. Дерзкая девчонка поняла, что она должна подчиниться. Во время экзекуции она морщилась, доставляя этим удовольствие Катрин. Марго была необузданной, страстной, жаждущей любовных утех — и потому, вероятно, более желанной, чем следует быть женщине. Но Катрин полагала, что знает, как ей справиться с дочерью.
Вечер казался девушке бесконечным; яркий свет раздражал ее. Но она была очаровательной с королем Португалии и его свитой. Давала понять, что не имеет ничего против брачного союза с ним; и все это время она едва замечала претендента на ее руку и сердце, видела лишь Генриха, беседовавшего с принцессой Клевской, танцевавшего с ней. Молодая дурочка выглядела так, словно улыбка молодого герцога де Гиза была для нее дороже всего на свете.
Марго ждала, нервничая; все эти долгие часы церемонии она мечтала о любовнике.
Наконец все закончилось, дворец стих.
Марго в своем величественном платье ждала момента, когда она выскользнет из ее покоев и поспешит в маленькую комнату к Генриху. Фрейлины радостно суетились вокруг принцессы, поправляя ее наряды, расправляя складки ткани; они говорили девушке, что сегодня она красива, как никогда; они выглянули в коридор и убедились, что там никого нет. Наконец Марго побежала вверх по лестнице к своему любовнику.
Она прижалась к нему; они зашептали слова любви. Он заговорил о своей ревности, она — о своей. Марго зажгла свечи, чтобы Генрих смог увидеть ее во всем великолепии.
— Ты никогда еще не была так восхитительна, как сегодня, — сказал он.
— Это потому, что я собиралась пойти к тебе. Иначе я выглядела бы безобразно… я бы ненавидела их всех. О, Генрих, я не верю, что смогу когда-нибудь разлюбить тебя.
— Надеюсь, это не произойдет никогда.
Он постелил на ковер свой бархатный плащ Марго, увидев это, засмеялась.
— Мы опробовали столько всяких постелей. Когда мы ляжем на брачное ложе?
— Скоро, Марго, скоро. Но мы должны удвоить нашу бдительность, пока португалец находится здесь.
Свечи догорели; влюбленные лежали в темноте. Ночь прошла; Марго пожалела об этом, когда на небе появились первые признаки рассвета.
— Это самая замечательная ночь в моей жизни! — вздохнула она. — Я всегда буду помнить ее.
— Когда мы поженимся, таких ночей у нас будет много. Мы сможем не бояться, что нас обнаружат.
Она засмеялась, требуя новых поцелуев. Они были так поглощены друг другом, что не услышали, как открылась дверь. Они не увидели фигуру человека, посмотревшего на них. Дверь бесшумно закрылась, и вскоре из коридора донесся топот, который нельзя было не услышать.
— Замри, — сказал Генрих. — Тихо!
Он молча поднялся; дверь распахнулась, прежде чем он успел надеть камзол и пристегнуть шпагу. Там стоял король; он был одет наспех; кровь заливала его глаза, рот Карла подергивался. За ним стояли его приближенные.
— Доставьте их в покои моей матери, — закричал король. — Немедленно. Тотчас.
Любовников окружили. Чтобы справиться с Гизом, потребовались усилия четырех мужчин. Двое схватили Марго. Юную пару потащили к королеве-матери.
Разбуженная Катрин посмотрела на вторгшихся к ней людей; увидев пленников, она быстро сообразила, что произошло. Глупец Карл снова предпринял действия, не посоветовавшись с матерью; этим импульсивным шагом он раскрыл всему двору связь сестры с герцогом де Гизом. В этот самый час Себастиан, король Португалии, находился в Лувре!
Катрин не знала, кого она ненавидит сейчас сильнее — своего глупого сына Карла или распутную дочь.
Она разозлилась, но не потеряла самообладания.
— Господин де Гиз, — сказала Катрин, — ваше присутствие здесь не является необходимым.
Поклонившись, Генрих покинул комнату. Ничего другого он сделать не мог. Он бросил предостерегающий взгляд на Марго, умоляя ее сохранять спокойствие и дипломатичность.
Катрин посмотрела на присутствующих; ее взгляд ясно говорил о том, что им будет плохо, если они поделятся с кем-то увиденным.
— Все могут последовать за господином де Гизом, — сказала она. — Его Величество и я желаем остаться наедине с принцессой.
Когда в комнате остались только они трое, Катрин подошла к двери и заперла ее. Она подала Карлу знак, он взял трость и шагнул к сестре. Марго бросилась к матери, которая отшвырнула ее назад к королю. Карл так сильно прикусил губу, что кровь смешалась на ней с пеной.
— Мы должны вправить мозги этой дурочке, — сказала Катрин. — Она пошла на свидание с любовником в тот самый вечер, когда состоялось ее знакомство с будущим женихом. Избей ее. Пусть она заплатит за наш позор.
Катрин не сдерживала своей ярости. Дорогое платье Марго превратилось в клочья; окровавленная и обессилевшая девушка молила о пощаде. Но она не заслуживала жалости.
Марго не раз за свою жизнь подвергалась избиению, но впервые экзекуция была столь жестокой. Наконец девушка, потеряв сознание, упала на пол. Карл пинал ее ногой; вид кровли всегда заводил его; король вошел в раж.
Катрин оценила вероятность гибели Марго. Случалось, что непослушного ребенка избивали до смерти, но кончина Марго была крайне нежелательной. Ярость Катрин утихла. В комнате стало светло, начинался новый день.
— Достаточно! — крикнула она Карлу.
Но остановить его было непросто. Он хотел видеть поток крови. Так было всегда, когда его охватывало безумие. Он хотел обезглавить Генриха де Гиза.
— Убить его! Убить его! — кричал король. — Подвергнуть пытке… на глазах у Марго. Пусть она присутствует. Пусть увидит его голого, залитого потом, в камере для пыток; посмотрим, узнает ли она тогда своего любовника.
— Тихо! — скомандовала Катрин.
Гримаса исказила лицо короля; он бросил безумный взгляд на мать. Его губы дергались, горящие глаза были залиты кровью, на подбородке блестела влага. Он метался вокруг безжизненного тела сестры. Он хотел забить ее до смерти; обретя рассудок, он будет сожалеть о том, что причинил ей вред.
— Мой дорогой сын, — Катрин положила руку на дергающееся плечо, — будь осторожен. Ты знаешь этих Гизов. Что, если они отомстят тебе? Представь себя нагим… обливающимся потом. Помни о том, кто этот человек, которого ты хочешь мучить. Помни о Меченом. Помни о кардинале. Будь осторожным, мой сын.
— Он должен умереть! Должен умереть! — задыхался Карл.
— Он умрет, — успокоила его Катрин. — Но это произойдет по-моему… а не по-твоему. Приляг, мой сын, и отдохни. Предоставь все маме. Она знает, как будет лучше… Она не хочет, чтобы ее дорогого сыночка схватили… и стали мучить.
— Они не посмеют. Не посмеют. Я — король.
— Ты — король, причем мудрый, потому что ты поступишь так, как я скажу. Отдохни сейчас, мой сын, и положись на меня. Разве я не оказываюсь всегда права? Я прослежу за тем, чтобы господин де Гиз потерял свою самоуверенность и больше не занимался любовью с твоей сестрой.
Катрин подвела Карла к дивану и приласкала его; она убрала волосы со лба сына, вытерла платком его рот. Он откинул голову назад, закрыл глаза.
Катрин отперла дверь и позвала своих фрейлин.
— Принцесса упала в обморок. Принесите воды. Мы должны умыть ее. Она ударилась. Поторопитесь… я приказываю вам.
Женщины принесли воду, и Катрин сама омыла избитое тело Марго, одернула ее платье и помогла дочери вернуться в свои покои.
Катрин объявила фрейлинам:
— Принцесса несколько дней будет отдыхать. Следите за тем, чтобы она не покидала комнат. Я принесу за дочь извинения.
Катрин снова легла в свою постель. Она притворилась спящей, когда начался утренний ритуал вставания. На ее лице было обычное невозмутимое выражение.
На следующий день Катрин провела много времени с братьями Руджери и парфюмером Рене, изготовлявшим красивые перчатки и продававшим восхитительные драгоценности в своей маленькой лавке, что стояла на набережной напротив Лувра.
Убедившись в том, что она находится одна, Катрин отперла свой потайной шкафчик; она оделась, как торговка; никто не узнал бы величественную королеву-мать в дородной женщине с корзиной на руке, в платке, закрывавшем ее голову и половину лица.
Она воспользовалась тайным выходом; Катрин догадывалась, что кое-кто знает о нем, поскольку он существовал задолго до ее прибытия во Францию. Но она часто покидала дворец через него, поскольку он обеспечивал определенную секретность. Она, разумеется, не могла выйти в этих одеждах через главную дверь.
Шагая к дому Руджери, удобно расположенному возле реки, — его можно было покинуть через заднюю дверь, возле которой покачивалась на воде привязанная лодка, — Катрин не удержалась от соблазна смешаться с базарной толпой, поговорить с людьми, заставить их высказать мнение о королевском доме.
— Войны… войны… войны… — промолвила одна женщина. — Почему наша страна: должна быть залитой кровью?
— Это необходимо ради Веры, — ответила дородная торговка с платком на голове.
— Ради Веры! Ради знати, которая дерется за власть.
— О… скоро в Париже состоится грандиозная свадьба, — сказала Катрин.
— Говорят, португалец получит жирный кусок.
Грубо рассмеявшись, Катрин приблизилась к женщине.
— О юной принцессе ходят любопытные слухи.
— Вы разве не знаете? Она страстно влюблена в герцога де Гиза — да благословит его Господь! Она уже много лет его любовница… чуть ли не с пеленок.
— Говорят, Марго без ума от герцога Генриха… она похожа на своего деда, нашего великого короля Франциска. Вот это был мужчина! Каждая женщина вызывала у него желание затащить ее в постель. Говорят, Марго — его копия.
— Так это правда, что она должна скоро выйти замуж?
— Это пойдет ей на пользу… а может, и ему?
Катрин пошла дальше. Значит, слухи о Марго уже вылетели за стены дворца!
Братья Руджери встретили ее с обычным радушием, которое они проявляли во время визитов Катрин. Они сразу провели королеву-мать в секретную комнату.
— Мне нужен подарок для джентльмена с высоким положением в обществе и весьма развитым вкусом; эта вещь должна быть изысканной и необычной.
Братья смущенно переглянулись — как всегда, когда их просили помочь в устранении важных врагов Катрин. Они охотно участвовали в ликвидации незначительных людей, мешавших королеве-матери, но боялись поставлять яды для умерщвления сильных мира сего.
— Если, — сказала Катрин, — вы предпочитаете не знать имя этого человека, я не стану называть его.
Но они понимали, о ком идет речь. Любой слух, вылетавший за стены дворца, неминуемо находил дорогу в дом Руджери; едва ли не каждая торговка сплетничала о романе между принцессой Марго и герцогом де Гизом.
Братьям Руджери не хотелось содействовать Катрин в устранении человека столь высокого положения.
Страх сделает их более изобретательными; именно это и требовалось для успеха.
— Я даю вам двадцать четыре часа, чтобы вы что-то придумали. Метод не должен вызвать у людей подозрения. Книга и перчатки тут не подойдут. Найдите что-то новенькое. Но эффект должен быть быстрым.
Катрин покинула братьев, которых ее приказ поверг в дрожь. Они знали, что их попросили помочь в устранении главы самой могущественной семьи Франции. Как им уклониться от этого дела. Они не могли выбросить из памяти хитрое, умное лицо кардинала Лоррена, забыть о могуществе рода Гизов. Королева-мать просила их помощи в осуществлении убийства красивого молодого герцога!
Покинув братьев, Катрин вышла на улицы.
Она не заметила, что одна из женщин, стоявшая в группе людей, с которой королева-мать обменялась несколькими фразами, последовала за ней к лавке Рене, куда Катрин зашла перед возвращением в Лувр. Катрин впервые забыла о том, что дом Гизов и Лорренов располагал не менее эффективной шпионской сетью, чем ее собственная.
Она приблизилась к потайной двери, за которой переоделась. Затем Катрин пошла в свои покои, отперла дверь и направилась к дочери.
Марго лежала в кровати. К счастью, ее лицо мало пострадало, но девушка из-за ушибов и ссадин не могла двигаться. Она была болезненно бледной, непохожей на обычную оживленную Марго. Увидев мать она сжалась под одеялом.
Катрин положила руку ей на лоб.
— О, дочь моя, по-моему, тебе уже лучше. Дай мне посмотреть, насколько сильно ты ушиблась, упав в моих покоях.
Она отбросила одеяло и задрала ночную рубашку Марго.
— Бедное дитя! Жаль, что твоя красота пострадала, ведь ты очень хороша собой. Верно?
Катрин повернулась к фрейлинам, которые стояли рядом. Потом она снова перевела взгляд на съежившуюся в постели Марго.
— При дворе нет девушки красивее принцессы, — подтвердили женщины.
— Я пришлю тебе мою особую мазь для ран. Думаю, они не слишком серьезные. Ты поправишься через неделю или даже раньше.
Катрин закрыла дочь одеялом и подоткнула его, как любящая, заботливая мать.
Затем она отправилась одеваться к балу, который должен был состояться вечером.
Мозг Катрин работал, пока женщины укладывали ее волосы и надевали на свою госпожу бриллианты. Она должна приглядывать за Карлом. Он был несдержан. Он мог сорвать завесу тайны с ее намерений убить герцога де Гиза. К счастью, ее любимый сын Генрих обладал разумом и держался с герцогом де Гизом дружелюбно — в той мере, чтобы притупить опасения последнего и не укрепить его подозрения излишней любовью. Но Катрин не могла ждать подобной мудрости от сумасшедшего Карла.
Она отправилась в покои короля и, отпустив свиту сына, стала предостерегать его.
— Умоляю тебя — когда ты увидишь вечером Гиза, не соверши какой-нибудь необдуманный поступок.
— Хорошо, мама. Но я ненавижу его. Он пытается отнять у меня трон. Я уверен, что в этом королевстве не будет мира, пока Гизы так сильны.
— Это верно, но мы должны действовать осторожно. Обещай мне, что ты не станешь кричать на него сегодня при встрече. Ради Святой Девы, не покажи ему, что ты жаждешь его смерти.
— Хорошо, мама. Я не так глуп, как ты полагаешь.
— Конечно, ты не глуп. Ты — мой умный маленький король.
— И все же, — сказал Карл, — я не успокоюсь, пока он не понесет наказание за то, что он сделал с Марго.
— Лучше пусть он будет наказан за то, что он может сделать с тобой и твоим братом, дорогой.
Но что толку говорить с Карлом! Он был безнадежно психически болен.
Когда в роскошном зале объявили о прибытии Генриха де Гиза, Катрин испуганно заметила, что краска залила сердитое лицо короля. Она не успела остановить Карла — он шагнул к двери, преградив путь герцогу.
— Зачем вы явились сюда? — спросил король громким, пронзительным голосом, разнесшимся по всему залу; гости и придворные смолкли.
— Ваше Величество, — с великолепным самообладанием произнес Гиз, — я прибыл сюда, чтобы послужить вам.
— Месье, — сказал Карл, восхищаясь спокойствием своего тона, — я не нуждаюсь в ваших услугах, поэтому вы можете уйти.
Генрих де Гиз низко поклонился и тотчас покинул дворец.
Он понял, что ему угрожает серьезная опасность. Катрин решила, что пришла пора готовить яд — не только для герцога де Гиза, соблазнителя ее дочери, но и для маленького глупца — короля Франции.


В гостинице, служившей парижской штаб-квартирой семьи Гизов, этим же вечером состоялось срочное со вещание.
Там присутствовали кардинал Лоррен и его братья — кардинал де Гиз, герцог Клод д'Омаль. Великий Приор Франциск, герцог Рене д'Эльбеф, а также братья и сестра молодого герцога — Карл, Луи и Катрин. Вдовствующая мать Генриха де Гиза не отходила ни на шаг от сына; она смотрела на него с обожанием и страхом.
Семья редко собиралась подобным образом в полном составе; родственники срочно прибыли в Париж по вызову кардинала Лоррена, шпионы которого сообщили ему, что королева-мать выбрала герцога Генриха в качестве своей жертвы.
— Удар может быть нанесен в любой момент, — заговорил кардинал Лоррен. — Генрих, мой племянник, тебе угрожает опасность.
— Я могу защитить себя, — сказал Генрих.
— Ты можешь защитить себя на поле битвы, мой мальчик. Там ты выйдешь победителем из любой схватки. Но когда коварная змея обовьет тебя своим телом так тихо, что ты не заметишь этого — что ты сможешь сделать? Вытащить меч и отсечь ей голову? Даже не думай о подобной глупости! Если клыки вонзятся в твою плоть, ты лишь в предсмертной агонии увидишь, как она выпустит тебя из своих объятий и тихонько уползет прочь.
— Ты должен немедленно покинуть Париж, — сказала напуганная герцогиня. — Мой дорогой, садись на коня и скачи в Лоррен. Я поеду с тобой. Я не перенесу нашей разлуки.
Но д'Омаль и его братья покачали головами.
— Бегство — это не выход из положения, — сказал Великий Приор. — Несомненно, у нее есть помощники в Лоррене.
— Ну и что? — воскликнула герцогиня. — Вы хотите, чтобы он остался здесь?
Кардинал Лоррен расправил складки своей роскошной мантии.
— Нет. Решение проблемы есть, и оно единственное. Вероятно, Господь осенил меня, когда я посоветовал племяннику поухаживать за мадам де Клев. Королева-мать, безумный король и его братья напуганы. Они боятся, что Марго выйдет замуж за Генриха наперекор их воле. Поэтому они решили устранить причину их страха. Мы должны показать им, что эти опасения не имеют под собой почвы. Продемонстрируйте им это, и Генрих снова окажется вне опасности, насколько это возможно для кого-либо из нас. Все очень просто Генрих должен немедленно и публично отказаться от своих намерений жениться на принцессе. Он подтвердит свою искренность женитьбой на принцессе де Клев.
— Я не сделаю этого! — закричал Генрих. — Я обещал Марго, что женюсь на ней, и не отступлю от моего слова.
— Очень благородно! — сказал кардинал Лоррен. — Но хотим ли мы, чтобы Марго вышла замуж за труп. Видите, дорогие родственники, как мудро я поступил, остановив мой выбор на принцессе Клевской. Она достойна стать членом нашей семьи. Брачный союз с Маргаритой Валуа более желателен, но сейчас есть только один способ спасти нашего любимого Генриха. Это — его немедленная женитьба на принцессе Клевской.
— Это невозможно, — сказал Генрих. — Я предпочту любую опасность.
— Это нелепо! В случае отказа тебя ждет смерть.
— Она лучше бесчестья.
— Послушай, глупый мальчик. Ты слишком романтичен. Семья принцессы Клевской согласится на этот брак так же охотно, как сама дама. Что касается нашей принцессы Марго, не сомневайся — ты сможешь развлекаться с ней по-прежнему; она простит тебя.
— Дядя, вы не понимаете, что вы предлагаете мне.
— Я был влюблен, мой мальчик. Я был когда-то молодым и романтичным, как ты. Но любовь надоедает, она подобна восхитительному зрелому фрукту и не может длиться вечно. Но благо великого и благородного дома — самая важная вещь для его членов. Мой мальчик, сейчас ты должен думать не о себе и своих удовольствиях, но о чести семьи. Нам необходимо показать королеве-матери, что она не может уничтожить членов нашего рода. Мы знаем, когда следует отступить; знаем, когда необходимо изменить нашу тактику. Мы не допустим новых убийств. Мы не должны позволить нашим врагам думать, что от нас можно легко избавляться при необходимости.
— Я обещал принцессе Марго, что женюсь на ней, — сказал молодой герцог. — Я не вступлю в брак с другой женщиной.
Кардинал Лоррен пожал плечами; герцогиня заплакала; братья герцога пытались уговорить его; сестра умоляла Генриха спасти свою жизнь; дяди называли его глупцом.
Они спорили с ним всю ночь; к раннему утру насмешки кардинала Лоррена, родственные чувства и особенно горькие слезы матери заставили юного герцога сдаться.
Заручившись согласием племянника, кардинал Лоррен немедленно отправился в Лувр и попросил у королевы-матери аудиенцию.
— Я пришел, — сказал кардинал, — чтобы получить великодушное разрешение Вашего Величества на брак моего племянника Генриха, герцога де Гиза, с Катрин, принцессой Клевской.
Катрин Медичи не позволила выражению ее лица измениться даже незначительно.
— Господин кардинал, этот брак кажется мне весьма разумным. Дом Клевов, по-моему, достоин союза с домом Гизов. Я уверена, что король, мой сын, не станет возражать.
— Значит, вы согласны? Он может договариваться с дамой?
— Пусть он сделает это незамедлительно, господин кардинал. Как можно быстрее.
Кардинал низко поклонился.
— Свадьба состоится немедленно. Я хочу почтить нашего гостя, короля Португалии, как можно большим числом церемоний. Думаю, брак герцога де Гиза и принцессы Клевской обеспечит нам прекрасный повод для веселья.
— Да будет так, — сказал кардинал.
Катрин отпустила его.
Она была довольна. Руджери и Рене не торопились применять свое искусство против могущественных людей. Они не могли отогнать от себя мысли о пытках, и мысли эти не способствовали успешной работе.
Как только Генрих де Гиз станет мужем Катрин Клевской, одна маленькая проблема исчезнет; Катрин Медичи всегда охотно признавала, что следует идти самым легким путем.
Бракосочетание должно состояться через несколько дней; ей, Катрин, необходимо лишь проследить за тем, чтобы до свадьбы Марго и Генрих не встречались. Это не составит труда. Избитая Марго еще не поднималась с кровати. Катрин должна предупредить фрейлин девушки о том, что человек, который сообщит ей о готовящемся браке, пожалеет о своем легкомыслии — если только он успеет это сделать!
Весьма благополучное разрешение непростой проблемы!


Катрин пришла в покои дочери и дала всем понять, что хочет остаться с ней наедине.
— Марго, — сказала королева-мать, — сегодня ты снова появишься при дворе. Ты выглядишь, как прежде. Боюсь, у меня есть новость, которая потрясет тебя. Я чувствую, будет лучше, если ты узнаешь ее от меня, а не от кого-то другого.
Марго подняла свои большие темные глаза и замерла в ожидании.
— Несколько дней тому назад господин де Гиз женился.
Марго смотрела на мать немигающим взглядом.
— Но… это невозможно.
— Вполне возможно, дочь моя.
— Но… на ком?
— На твоей подруге… Катрин… принцессе Клевской.
Марго была ошеломлена. Это невозможно. После всего, что произошло между ними, после всех их взаимных клятв! Она полностью доверяла Генриху; он говорил, что никогда не женится на другой.
— Мое дитя, ты в шоке. Я знаю о чувствах, которые ты испытывала к молодому человеку — они были отнюдь не платоническими и завели тебя далеко, заставив забыть о приличиях. Генрих де Гиз, как и ты, знает, что необходимо подчиняться своей семье; поэтому он женился на этой даме. Судя по его поведению, он не сожалеет об этом. Она — красивая молодая женщина, безумно влюбленная в него…
Марго лежала не двигаясь.
— Теперь, дочь моя, ты не должна выдать своих чувств, иначе весь двор будет смеяться над тобой. Господин де Гиз одурачил тебя. Ты слишком легко отдалась ему. Сейчас ты должна проявить гордость. Когда ты появишься сегодня на людях, помни о том, что ты — французская принцесса. Больше нельзя скрываться, я дала всем знать, что ты поправилась. Посмотрим, есть ли у тебя мужество. Покажи двору, что тебе нет дела до неверного любовника.
Когда мать ушла, Марго позвала своих женщин. Это правда, спросила она, что господин де Гиз женился? Тогда почему ей не сообщили об этом?
Фрейлины склонили головы. Они не посмели сказать ей. Марго принялась кричать на них, но она не заплакала.
Она потребовала, чтобы они одели ее как можно тщательнее; она похудела за последнюю неделю, однако не потеряла свою привлекательность. Горечь, злость, растерянность сделали ее лицо еще более живым и красивым.
Она была весела в этот вечер; мать наблюдала за ней с одобрением.
Катрин и Марго знали, что все внимательно смотрят на девушку. В трапезной и зале для танцев люди взволнованно ждали неизбежной встречи принцессы и герцога.
Марго спокойно приняла его жену; она сделала Катрин де Клев комплимент относительно ее внешности и поздравила с замужеством. Жена Генриха немного побаивалась сверкающих черных глаз Марго, но она была так счастлива после бракосочетания с человеком, которого давно любила, что не замечала ненависти соперницы.
Марго невозмутимо кокетничала — сначала с одним знатным кавалером, потом с другим. Она бросала откровенные, завлекающие взгляды, раньше адресовавшиеся только Генриху де Гизу, на всех красивых холостяков.
Кавалеры были очарованы бесконечно чувственной Марго; ее сексуальность, культ физической любви, авансы, которые умела девать только она одна, делали принцессу неотразимой соблазнительницей.
Марго знала, что Генрих де Гиз смотрит на нее; она радовалась этому, потому что спектакль предназначался для него. Она отчаянно пыталась вытеснить любовь ненавистью, плотское желание — отвращением.
Во время танца он приблизился к ней.
— Марго, я должен поговорить с тобой.
Она повернула голову.
— Если бы ты только знала, моя любимая, моя дорогая! Если бы ты согласилась выслушать то, что я должен сказать тебе.
Она пожала плечами.
— Я не хочу разговаривать с тобой.
— Марго, дорогая, удели мне пять минут наедине.
— Я не желаю разговаривать с тобой.
— Я буду ждать в первой аллее. В нашем старом месте свиданий… Ты помнишь?
— Ты будешь ждать напрасно.
Но ее голос дрогнул; Генрих услышал всхлип, застрявший в горле девушки.
— Через полчаса, — взмолился он.
Она боялась заговорить, поэтому отвернулась от него и пожала плечами.
— Я буду ждать всю ночь, если понадобится, — сказал он.
— Жди хоть до завтра, если тебе угодно.
— Марго…
Она не могла вынести звучания своего имени, произнесенного его устами, и отошла от Генриха.
Она подумала о том, что он, возможно, ждет ее. Он сказал, что будет ждать. Но как она могла верить ему? Он сказал, что женится на ней, что никакое препятствие не помешает их любви. И всего лишь через несколько дней после той чудесной ночи, которую они провели вместе, он женился на принцессе Клевской.
Она должна пойти, если он ждет. Я ненавижу его сейчас, сказала она себе; я просто проверю, действительно ли он ждет меня.
Она сразу же увидела знакомую высокую фигуру самого красивого мужчины французского двора. Он шагнул вперед с радостным волнением влюбленного.
— Марго, моя любимая, ты пришла. Я знал это.
Она не протянула ему своих рук; она боялась позволить Генриху коснуться ее. Она знала свои слабости; желание могло пересилить гордость.
— Ну, предатель, — сказала Марго, — что тебе нужно?
— Обнять тебя.
— Позор! Через несколько дней после свадьбы… да?
— Марго, это было необходимо.
— Знаю. Ты клялся, что женишься на мне, но вступил в брак с Катрин Клевской. Ты мог сделать лучший выбор, Генрих.
Он взял ее за плечи, но она тотчас вырвалась.
— Неужели ты не видишь, что я ненавижу тебя? Ты не понимаешь, что оскорбил меня… унизил… предал!
— Ты любила меня, — сказал он, — так же, как и я — тебя.
— О, нет, месье, — с горечью в голосе отозвалась она, — гораздо сильнее. Я не позволила бы увести себя. Я бы предпочла смерть.
— Марго, ты страдала бы сильнее, если бы я умер. Ты даже не имела бы удовольствия мучить меня, как сейчас. Твои мать и братья собирались уничтожить меня. Моя семья была убеждена в том, что только женитьба на Катрин спасет меня. Дорогая, это не конец для нас. Ты здесь. Я здесь. Мы планировали другое, но мы по-прежнему можем видеться, снова приносить друг другу радость.
— Как ты смеешь? — воскликнула она. — Как ты смеешь? Ты забыл, что я — французская принцесса?
— Я забыл обо всем, кроме того, что я люблю тебя и не могу быть счастлив без моей Марго.
— Тогда запомни кое-что еще: я ненавижу тебя. Ты мне отвратителен, я презираю тебя. Не пытайся снова заговорить со мной. Не пытайся делать мне гнусные предложения. Я была дурой, но неужели ты думаешь, что я не найду других влюбленных в меня поклонников? Не думай, что ты можешь бросить меня, предать… а потом, когда ты снова захочешь меня, я прибегу назад… как собачка!
Она повернулась и побежала к дворцу.
В этот вечер она танцевала более оживленно и весело, чем когда-либо. Она смеялась и кокетничала. Ее глаза излучали обещание, она была совершенно обворожительна. Но когда Марго возвратилась в свои покои и женщины раздели ее, она бросилась на кровать и заплакала так горько, что фрейлины испугались.
Наконец она притихла, замерла: утром, когда женщины пришли будить принцессу, ее влажное от пота лицо горело, глаза потускнели. У Марго был жар.
Катрин и король думали, что роман между Марго и Генрихом де Гизом закончился к их удовлетворению; кардинал Лоррен и его родственники считали, что они, своевременно отступив, выбрались из крайне опасной ситуации; Генрих де Гиз вышел из этой любовной истории с глубокой меланхолией, которую могла развеять только новая близость с Марго. Но принцесса сама слегла; она не боялась смерти. Она металась на кровати с высокой температурой, испытывая полное равнодушие к жизни. Ее сердце было разбито.


Катрин Медичи серьезно заболела в Метце. Она знала, что ее считают обреченной. Она улыбалась, видя надежду на лицах людей. Никто не станет оплакивать королеву-мать.
Лежа в постели, она едва замечала врачей и фрейлин. Она не знала точно, где она находится. Иногда ей казалось, что она во дворце Сент-Жермен, что этажом ниже ее муж Генрих занимается любовью с Дианой. В другие мгновения ей казалось, что она скачет по лесу возле Фонтенбло или Амбуазе рядом с королем Франциском, ее свекром, и дамами Узкого Круга.
Затем к ней полностью возвращалось сознание. Она вспоминала, что ее любимый сын Генрих мужественно сражается с армией гугенотов, что безумие короля Карла прогрессирует и что он должен уступить место бра ту, который становится все более достойным трона. Потом она думала о том, что Марго должна скоро выйти замуж. Брак с Себастианом отпал, поскольку Филипп Испанский пожелал женить его на одной свой родственнице; но Марго необходимо выдать замуж, она слишком порочна и чувственна. Она завела нового любовника, о ней ходили скандальные сплетни; кое-кто говорил, что она по-прежнему влюблена в Генриха де Гиза и только гордость мешает ей возобновить отношения с ним, прерванные его женитьбой на Катрин Клевской. Говорили также, что Марго завела нового любовника, чтобы дразнить им молодого Генриха де Гиза; их тлеющая страсть должна рано или поздно вспыхнуть вновь. Первейшей обязанностью Катрин было найти мужа для Марго; королева-мать видела перед собой только мальчика, отец которого обещал отдать его в мужья Марго, когда они еще были детьми. Генрих Наваррский! Тогда его придется вызвать ко двору. Он так же похотлив, как Марго, они составят хорошую пару. Пусть они поженятся и удовлетворяют друг друга — если они способны обрести удовлетворение.
Марго станет королевой Наварры. Этот титул был достаточно хорош для сестры Франциска Первого; он подойдет и для Маргариты Валуа, испорченной маленькой Марго. Если я когда-нибудь встану на ноги, решила Катрин, я немедленно начну переговоры. Когда юный принц Наваррский окажется при дворе, будет нетрудно обратить его в католическую веру, несмотря на наставления матери. Катрин предвкушала очередной конфликт с мадам Жанной:
Ее мысли обратились к другому Генриху, любимому сыну королевы-матери. Она знала, что под Ярнаком шло сражение; Колиньи и Конде являлись противниками ее сына. Два человека-Конде и юный Генрих Валуа — были в опасности; она испытывала нежные чувства к ним обоим. Она получала удовольствия от бесед с галантным Конде, веселым повесой, с удовольствием вспоминала те мгновения, когда он неторопливо целовал ей руку. Но глупо думать о таких вещах. Кому нужна любовь, когда существует власть, за которую надо бороться?
Катрин могла бы помолиться за победу сына, но она не верила в эффективность молитв. Для нее не существовало Бога; была только Катрин, королева-мать, сила, стоящая за троном. Чудеса — это то, что совершается умными людьми вроде нее.
Как жарко в этой комнате! У Катрин потемнело в глазах. Возле кровати двигались расплывчатые фигуры. А, да это король, маленький безумный Карл, и распутная Марго, все еще незамужняя, однако более искушенная в любви, чем многие зрелые матроны. В комнате находились и другие люди, однако Катрин не узнавала их.
Что происходит под Ярнаком? Близился рассвет; скоро начнется бой. Катрин была в холодном поту, она испытывала страх.
Ей хотелось вызвать Космо или Лоренцо Руджери. Но она уже находилась не в комнате, а под открытым небом, где ветер дул ей в лицо. Внезапно она услышала голос сына Генриха; он читал молитву; затем он обратился к своим подчиненным, и Катрин решила, что она, вероятно, находится на поле битвы под Ярнаком.
— Конде… Конде… Конде… — отчетливо доносилось до ее ушей сквозь холодный воздух.
— Конде должен быть убит до заката…
Губы Катрин зашевелились. Только не Конде… не галантный принц. Она не хотела его как мужчину, но он был таким очаровательным, любезным.
Потом она услышала голос самого Конде. Он тоже говорил со своими воинами. Она уловила ноты фанатизма, которые замечала раньше у многих других людей.
— Луи де Бурбон идет сражаться за Господа и страну.
Она, наверно, произнесла что-то вслух; звук собственного голоса вывел ее из забытья, она снова оказалась в палате.
— Мама, — сказал Карл. — Мама, позвать прелата?
Прелата? Значит, она при смерти. Что такое смерть? Начало… новой битвы за власть в другом мире.
Комната потемнела. Катрин вернулась на поле брани. Отчетливо увидела Конде в лучах утреннего солнца, с откинутой назад головой и улыбкой на устах; затем он внезапно упал, она увидела его лежащим на земле, с кровью на губах и застрявшим в горле предсмертным хрипом.
— Смотрите! — крикнула Катрин. — Смотрите, как они бегут! Конде мертв. Он лежит в кустах. Ему уже никогда не встать. Его рана слишком глубока. Конде… о, Конде… его нет на свете. Но Генрих… мой дорогой… Генрих снова одержал победу. Ты выиграл битву. Конде мертв. Колиньи бежал. Ты заслужил все почести, мой любимый, мой дорогой.
Король повернулся к Марго и сказал:
— Она бредит о сражении. Она думает только об этом с тех пор, как ей стало известно, что моего брата сегодня ждет битва.
Марго наблюдала за матерью без жалости и любви. У Марго не осталось этих чувств; она лишь изредка испытывала горечь, мучительное воспоминание, глубокую тоску по человеку, которого она поклялась забыть.
— Конец близок? — спросил король.
Никто этого не знал, однако лица людей были мрачными.
Конец Катрин де Медичи, конец итальянки! Какие перемены это принесет Франции?
Но утром Катрин стало лучше; когда через несколько дней известие о битве при Ярнаке долетело до Метца, приближенные Катрин решили, что победа сына взбодрит королеву-мать и поможет ей поправиться.
Карл, Марго и другие люди подошли к кровати дремавшей Катрин.
— Мама, — тихо сказал король, — сражение выиграно. Генрих снова победил. Конде мертв.
Она радостно, безмятежно улыбнулась; быстро приходя в себя после сильного и длительного жара, она становилась прежней Катрин Медичи.
— Зачем ты разбудил меня и сообщил это? Разве я не знала все заранее? Разве не говорила тебе… словно это уже произошло?
Придворные, сопровождавшие Карла и Марго, переглянулись. Марго побледнела. Карл задрожал. Их мать не была обыкновенной женщиной, заурядной королевой. Она обладала удивительными способностями, отсутствовавшими у других.
Неудивительно, что она внушала им страх, как никто другой на земле.


После радостной вести о победе под Ярнаком странная печаль воцарилась при дворе. Король, ревновавший к брату больше чем к кому-либо на свете, погрузился в меланхолию.
— Теперь, — сказал он юной Мари Туше, — мать будет прославлять его пуще прежнего. Она жаждет увидеть Генриха на троне. О, Мари, мне страшно; она — необычная женщина, все ее желания осуществляются. Она хочет моей смерти; говорят, что если моя мать хочет смерти какого-то человека, его можно считать мертвецом.
Но Мари обняла короля и заверила его, что это не так. Он должен сохранять спокойствие и мужество, не думать о смерти, помнить, что он — король.
Карл пытался следовать совету Мари, но он ненавидел брата. Он отказал ему в пушке, которую просил Генрих; это было глупым поступком, сулившим неприятности. Карл знал, что военные осложнения ухудшат его положение, и смутная опасность, преследовавшая короля, приблизится к нему.
Марго волновалась. Генрих де Гиз сражался с армией католиков; девушка боялась, что его постигнет участь Конде. Теперь, когда Генриха не было при дворе, она могла, причем не рискуя, признаться себе в том, что ее любовь к нему сильна, как прежде. Если Генрих умрет, она не захочет жить. Она часами молилась о том, чтобы он вернулся живым домой, пусть даже к своей жене.
Катрин столкнулась с проблемами. Она окончательно поправилась, но ее мучил Альва, испанский посланник. Он упрекал королеву-мать в том, что она пренебрегла его советами и проявила излишнюю мягкость к гугенотам. Его католическое Величество был недоволен Катрин.
— Мой господин, — с ироническим отчаянием в голосе говорила она, — что я могла сделать? У меня нет былой власти. Мои сыновья становятся мужчинами, а я — всего лишь слабая женщина.
— Мадам, вы управляете вашими сыновьями; вы сами дали Колиньи время собрать армию.
— Но что я моту предпринять сейчас? Я такая же ревностная католичка, как вы… и ваш господин… что я могу сделать?
— Вы забыли, мадам, беседу, которую вы имели с герцогом Альвой в Байонне?
— Ни слова об этом, умоляю вас. Этот замысел будет обречен, если о нем пойдут слухи.
— Его следует осуществить, и весьма срочно. Убейте лидеров… всех. Колиньи должен умереть. Королева Наварры должна умереть. Их нельзя оставлять в живых. Мадам, до меня дошло, что вы располагаете средствами для этого. Вас считают мастером по части устранения людей. Однако самые опасные мужчина и женщина вашего королевства — самые опасные для вас и для трона — живы и околачивают армию, чтобы сражаться с вами.
— Но, мой господин, Колиньи здесь нет. Он в военном лагере. Королева Наварры не приедет сюда, если я приглашу ее. Я избавилась от двух братьев Колиньи — Одета и Анделота, причем последний умер в Англии. Это было проделано ловко, правда? Он скончался внезапно в этой суровой стране. Об этом знают немногие. У меня были друзья в его свите.
— Да, это чистая работа. Но какая польза от уничтожения пескарей, если лосось резвится на воле?
— Мы поймаем лосося, мой друг, в свое время.
— Его Католическое Величество хочет знать, мадам, когда придет это время. Это случится, когда у вас отнимут королевство?
Она приблизила свою голову к испанцу.
— Мой сын Генрих едет ко мне. Я дам ему кое-что… приготовленное лично мной. Он пошлет своих шпионов в лагерь адмирала, и вскоре вы перестанете слышать о господине Колиньи.
— Надеюсь, это произойдет, мадам.
После этой беседы, а также разговора с сыном Генрихом, Катрин принялась ждать известия о смерти адмирала. Она дала Генриху коварный яд, который приводит к смерти через несколько дней после его использования. В операции участвовал капитан гвардии, знакомый с лакеем Колиньи. Щедрая мзда — и дело будет сделано.
Катрин ждала очередного видения. Она хотела увидеть смерть Колиньи, как это произошло с Конде. Но она ждала напрасно.
Позже она узнала, что план был раскрыт.
Колиньи пользовался большой популярностью, многие обожали его; ликвидировать такого человека — задача нелегкая.
Катрин начала бояться Колиньи. Она не понимала его. Он дрался всерьез; он привлекал на свою сторону людей. Адмирал обладал качествами, находившимися за пределами разумения Катрин; поэтому она хотела заключить с ним мир. Она подготовила сентжерменский договор; чтобы помириться с человеком, набожность которого была чужда ей, она уступила многим его требованиям. Ей пришлось предоставить свободу вероисповедания всем протестантским городам; протестанты получали равные с католиками гражданские права; четыре города передавались Колиньи в качестве гарантов безопасности — Монтабан и Коньяк на юге, Ла Шарите в центре страны и Ла Рошель для охраны морских границ.
Гугеноты радовались этой победе, и Катрин почувствовала себя спокойно, она обрела возможность заняться домашними делами.
Переговоры относительно женитьбы Карла сдвинулись с места. Походившая на фарс попытка заключения брака между Элизабет Английской и Карлом была завершена, но Катрин не отказывалась окончательно от идеи союза с Англией. Она сделает другого ее сына претендентом на руку королевы-девственницы; поскольку удовлетворительное соглашение относительно Карла и Элизабет Английской не было заключено, он получит Элизабет Австрийскую.
Карл рассматривал портреты своей будущей невесты; ему нравилась ее бледность, кроткое выражение лица.
— Думаю, такая женщина не доставит мне повода для волнений, — сказал он.
Катрин тоже могла не беспокоиться из-за этого брака. Становилось ясно, что Карл не способен произвести на свет здорового ребенка. Эта женитьба и сопутствующие ей обязанности не продлят жизни истеричного, неуравновешенного Карла; поэтому в туманный ноябрьский день 1570 года Карл Девятый Французский женился на Элизабет Австрийской.


В Ла Рошель состоялась другая, весьма романтическая свадьба. Жанна Наваррская, готовясь к церемонии, с дружеской завистью думала о свеем дорогом соратнике Гаспаре Колиньи; она молилась, прося Господа даровать ему счастье, которое он заслуживал. Она была уверена, что это произойдет. Он создан для подобного счастья. Его первый брак был идеальным. Жена боготворила его; Колиньи принадлежал к той категории мужчин, о которых мечтают женщины, подобные Жанне.
Он тяжело переживал смерть жены, но его жизнь была насыщенной, полной; Жанна знала, что в ней присутствует более важное, чем жена, семья и личное благополучие; речь шла о чести, долгой, изнуряющей борьбе за дело, в которое он верил вместе с Жанной — за единственную истинную религию французов.
По традициям гугенотов, это была скромная свадьба. Как великолепен и благороден был жених в своей зрелости и мужественной красоте, которой мог обладать лишь человек праведный и достойный! Глаза Жанны заполнились слезами, когда она сравнила Колиньи с другим женихом — возможно, более красивым по светским стандартам, облаченным в богатые одежды, придворным законодателем мод Антуаном! Это было давно, но она всегда помнила его.
Рядом с ней стоял ее интересный темноволосый сын с живыми черными глазами, прикованными к одной из женщин, находившихся в церкви; его мысли были неподобающими для такого момента. Улыбка искривила полные чувственные губы молодого человека. Жанна попыталась видеть в нем не праздного повесу и сладострастника, а мужественного воина, ее сына, поклявшегося служить делу гугенотов, как его учили мать и великий Гаспар де Колиньи.
Невеста была молодой красивой вдовой, серьезной и набожной; она была готова положить к ногам адмирала преданность, которую он получал от первой жены и пробуждал во многих людях.
Она приехала из Савоя, эта Жаклин д'Энтремонт; богатая вдова долгие годы была страстной поклонницей Колиньи. Как и многие гугенотки, она видела в нем героя; она призналась Жанне, что с восхищением следила за его ратными подвигами, и ее желание служить ему усиливалось с каждым днем. Услышав о смерти его жены, она решила утешить Колиньи и отправилась в Ла Рошель вопреки воле родных и герцога Савойского. Здесь она лично познакомилась с адмиралом; ее любовь к нему была так сильна, что скоро он уже не мог оставаться равнодушным к ее чувству и ответил на него.
— Да благословит Господь их обоих, — молилась Жанна.
Она сама старела; ей уже перевалило за сорок. Она была достаточно умна, чтобы не завидовать счастью ее друга.
Как приятно было в последующие недели видеть радость двух этих людей и разделять ее. Жанна подружилась с Жаклин так же быстро, как когда-то со своей невесткой, принцессой Элеонорой Конде.
Затем пришло письмо из Франции.
Оно было написано женщиной, изображавшей из себя несчастную мать, беспокоющуюся о благе страны. Теперь, когда эта измученная земля обрела мир, Катрин нуждалась в таком выдающемся человеке, как Колиньи. Он должен помочь ей и ее сыну в управлении Францией. Адмиралу следует как можно скорее прибыть в Блуа, потому что Катрин жаждет укрепить хрупкое спокойствие. Королева-мать добилась отзыва испанского посланника Альвы на его родину, так что лидер гугенотов избежит неловкой встречи с эмиссаром Филиппа Испанского. Неужели Колиньи не придет на помощь несчастной слабой женщине? Не даст ей совет, в котором она нуждается и который приведет к длительному миру в этой стране?
Колиньи испытал радостное возбуждение, прочитав письмо. Приглашение ко двору после десяти лет фактического изгнания! Как много он сделал бы, если бы король и королева-мать прислушались к его мнению! Он начал мечтать о войне против Филиппа Испанского, о расширении французского королевства.
Когда он поделился содержанием письма с Жанной и Жаклин, женщины испугались. Жанна вспомнила о давнишнем вызове Антуана ко двору.
— Это ловушка! — заявила она. — Неужели вы не чувствуете неискренность королевы-матери?
— Мой дорогой муж, прошу тебя, будь осторожен, — сказала Жаклин. — Не угоди в западню. Тебя хотят убить. Помни о заговоре, который был вовремя раскрыт… о намерениях отравить тебя в военном лагере.
— Моя дорогая жена, моя дорогая подруга и госпожа, я не могу упустить такой шанс.
— Шанс для ваших врагов убить вас? — спросила Жанна.
— Шанс защитить дело гугенотов перед правителями страны. Шанс осуществить Реформацию во Франции. Это веление Небес. Я должен поехать ко двору.
В конце концов они поняли, что отговаривать его бесполезно; счастье молодой супруги омрачилось недобрыми предчувствиями. У королевы Наваррской опустились руки; похоже никто не понимал так ясно, как она, сколь смертельно опасна королева-мать. За планом отравления Колиньи в лагере явно стояла Катрин. Какие новые беды для Колиньи планируются в этой страшной голове?
В сопровождении двухсотпятидесяти воинов Колиньи подъехал к замку Блуа. Он ощущал напряжение в рядах его людей. Они, как Жаклин, Жанна и граждане Ла Рошели, считали безумной его готовность шагнуть в ловушку, которую, вероятно, подстроили враги. Он старался успокоить своих сторонников. Неразумно везде видеть зло; когда оно проявит себя, они уничтожат его, но до этого момента следует проявить доверие.
Никто не вышел из замка, чтобы поприветствовать гостей; это настораживало. Колиньи обратился к человеку, появившемуся на дворе, и попросил немедленно проводить его к королеве-матери.
Когда адмирала отвели к Катрин, с ней был король Карл. Колиньи преклонил колено у ног короля, но Карл попросил гостя подняться. Он с большой теплотой обнял гостя, посмотрел на его красивое строгое лицо.
— Я рад видеть вас здесь, отец мой. — Он обратился к Колиньи так, как делал это во время их прежней дружбы. — Теперь, когда вы с нами, мы не отпустим вас.
Намерения короля были, несомненно, честными, он всегда любил адмирала.
Катрин пристально наблюдала за мужчинами. Она поздоровалась с адмиралом, полностью спрятав свою ненависть за маской радушия. Ее улыбка казалась такой же искренней, как и улыбка Карла, Колиньи поверил ей.
Они отвели адмирала в покои Генриха, брата короля, герцога Анжуйского.
Генрих лежал в кровати; ему, как пояснила адмиралу Катрин, слегка нездоровилось, и поэтому он не мог встретить гостя должным образом. Генрих был в халате из малинового шелка, на его шее висело ожерелье из драгоценных камней — таких же, что были в его серьгах. Комната напоминала женскую, в ней стоял аромат мускуса. Возле ложа сидела пара очень красивых молодых людей, фаворитов Генриха; их туалеты были изысканными, женственными, лица — накрашенными, волосы — завитыми. Они поклонились королю и королеве-матери, но на Колиньи посмотрели пренебрежительно, высокомерно.
Генрих равнодушно, не пытаясь изобразить искренность, заявил адмиралу, что рад видеть его при дворе. Он просит прощения за то, что не встает с кровати. Он плохо себя чувствует.
Колиньи был полон надежд.
Но вечером, идя из своих покоев в банкетный зал, он столкнулся в тускло освещенном коридоре с герцогом де Монпансье. Колиньи знал Монпансье как убежденного католика и человека чести. Монпансье не скрывал своей ненависти к делу гугенотов, но так же сильно он ненавидел коварство и подлость.
— Месье, — прошептал Монпансье, — вы в своем уме? Ваш приезд сюда — чистое сумасшествие. Разве вы не имеете представления о людях, с которыми нам приходится иметь дело? Вы поступаете легкомысленно, передвигаясь по этим темным коридорам без охраны.
— Я нахожусь под защитой короля, — сказал Колиньи. — Он гарантировал мне безопасность.
Монпансье приблизил свои губы к уху Колиньи.
— Вы не знаете, что король — не хозяин в своем собственном доме? Берегитесь.
Идя к банкетному залу, Колиньи подумал о том, что он получил приказ с небес. Дело гугенотов было ему дороже жизни.
Король радовался появлению Колиньи при дворе.
— Я бы хотел походить на него, — сказал он Мари. — Он не ведает страха. Ему нет дела до того, что его могут подстерегать убийцы. Он без сожаления встретит смерть… если сочтет ее волей Господа. Если бы я был таким, как Колиньи!
— Я люблю тебя таким, какой ты есть, мой дорогой!
Он засмеялся и приласкал ее.
— Гугеноты не могут быть дурными людьми, — сказал король. — Колиньи — один из них, а он — самый благородный человек из всех, кого я знаю. Амбруаз Паре тоже гугенот; он — величайший хирург Франции. Я сказал ему: «Вы лечите католиков так же старательно, как гугенотов, господин Паре? Или, работая скальпелем, вы иногда позволяете себе неверное движение… если ваш пациент католик?» И он ответил мне: «Ваше Величество! Стоя возле больного, я забываю о том, кто мой пациент — католик или гугенот. Я не думаю о вере в такие минуты. Я думаю только о моем профессиональном мастерстве». Это правда, Мари. В таких людях есть милосердие. Я бы хотел походить на них. Неужели я буду вечно испытывать желание походить на кого-то? Я бы хотел сочинять стихи, как Ронсар, быть великим лидером, как мой друг Колиньи, обладать красотой, мужеством и пользоваться успехом у женщин, как Генрих де Гиз. А еще я хотел бы одерживать победы в сражениях и быть любимцем моей матери, как мой брат Генрих.
Он нахмурился, вспомнив о брате. Он ненавидел его сильнее, чем кого-либо, потому что знал, что Генрих тоже ненавидит его; Карл подозревал, что Генрих и королева-мать готовят заговор с целью отнятия у него короны и передачи ее брату Карла.
Генрих ненавидел Колиньи так же сильно, как Карл любил адмирала. Катрин уговорила Генриха принять гостя, но ее сын притворился больным. Генрих явно представлял опасность для короля и Колиньи.
Дружба Карла с адмиралом крепла. Если бы король мог сделать это, он не отпускал бы Колиньи от себя ни на шаг. Колиньи говорил с Карлом о своих планах объединения Франции, он хотел присоединить к ней Нидерланды.
— Тогда там воцарится мир, Ваше Величество. Если мы одержим победу в войне с Испанией, мы сможем поднять французский флаг над испанскими территориями в Индии. Мы создадим империю, в которой люди получат свободу вероисповедания.
Король слушал Колиньи с одобрением. Он начал помогать гугенотам. При дворе ощущалось присутствие Колиньи и его влияние на короля. Некоторые католики, убивавшие протестантов в Руане, были казнены. Колиньи получал аудиенцию короля по первой просьбе. Парижские католики растерялись; де Гизы, временно отсутствовавшие при дворе, готовили низвержение адмирала.
Катрин тоже наблюдала за растущим влиянием Колиньи на короля, но без тревоги. Безумный Карл подчинялся ей; его воспитатели были ее людьми. Она считала, что никто, даже Колиньи, не в силах быстро ликвидировать плод ее многолетней работы. Она хотела оставить Колиньи при дворе. Не желая пока его смерти. Она ненавидела адмирала, относилась к нему с подозрением. Она будет внимательно следить за ним, но сейчас полезнее оставить его в живых. Он и Жанна Наваррская были ее главными врагами; тем не менее время для его убийства еще не пришло. С одной стороны, ей нравилась идея войны с Испанией. Колиньи был великим лидером, человеком, способным возглавить французскую армию в такой войне. Он может стать бесценным, если этот план осуществится. Война с Испанией! Победоносная война! Освобождение от страха перед мрачным грозным тираном-католиком из Мадрида. Он был основным жупелом в жизни Катрин, хоть их и разделяли многие мили. Другой причиной, по которой она не хотела избавиться от Колиньи, было ее желание выдать Марго замуж за Генриха Наваррского. Если она устранит Колиньи, как ей удастся заманить Жанну и ее сына ко двору? Нет! Колиньи будет получать все мыслимые почести, пока не устроит с его помощью бракосочетание ее дочери и сына Жанны Наваррской.
Сын Генрих раздражал Катрин своим отношением к Колиньи. Она понимала своего любимца. Ему было тяжело видеть при дворе своего недавнего военного противника, которого теперь чествовали и которому доверял король. Катрин не обладала ни властью над этим избалованным молодым человеком, ни влиянием на него; этим он отличался от других ее детей. Он хмурился и открыто демонстрировал адмиралу свою враждебность.
Значит, она должна приглядывать за Генрихом, шпионить за любимцем; она обнаружила, что он поддерживает тайную связь с Гизами, находившимися сейчас в Трое. Они не скрывали своего желания видеть адмирала мертвым; он не только был лидером их врагов, гугенотов, но также они считали его убийцей герцога Франциска де Гиза; это нельзя было ни забыть, ни простить.
Катрин обиделась, узнав что ее дорогой Генрих затеял интригу с де Гизами, не поставив в известность мать. Она отправилась к нему; когда они остались одни, она деликатно дала ему понять, что ей известны его тайные планы.
Генрих удивился; улыбнувшись, он взял руку матери и поцеловал ее.
— Я забыл о том, как ты умна, мама.
Катрин порозовела от радости.
— Мой дорогой, если я умна, то лишь благодаря моей любви к тебе. Я тщательно блюду твои интересы. Что это за план?
— Но ты же знаешь.
— Расскажи мне. Я хочу услышать все от тебя.
— Состоится праздник, нечто вроде маскарада, турнир-спектакль. Мы построим крепость в Сент-Клоде. Я должен буду защищать ее, а Колиньи поведет своих людей в атаку. Понимаешь, это будет потешное сражение. Так все начнется; затем внезапно спектакль кончится. В условный момент мы откроем стрельбу на поражение. Мы убьем всех присутствующих гугенотов. Что ты скажешь, мама?
Она посмотрела на его разрумянившееся лицо, на решительный рот Генриха. Ей все это не нравилось, но она решила промолчать, потому что в противном случае, если Генрих потерпит неудачу, он заподозрит, что она приложила руку к этому, и рассердится на нее. Это будет плохо, она не вынесет ссоры с ним. Поэтому она не станет объяснять Генриху, что ненавидит Колиньи так же сильно, как он, и приняла решение о его ликвидации — в нужное время. Она не станет объяснять ему, что, если адмирала убьют сейчас, королева Жанна не приедет ко двору вместе с сыном, и женитьба Генриха Наваррского на Марго не состоится. Если они решатся объявить войну Испании, этот брак — наилучшая вещь из всех возможных. Католики и гугеноты в едином строю выступят против Испании. Она боялась вызвать недовольство Генриха, поэтому не сказала ему обо всем этом; она поцеловала Генриха, полюбовалась его новыми украшениями, назвала его план хитроумным и попросила сына беречь свою жизнь, которая ей дороже всего на свете. Последние слова Катрин были искренними.
Она прошла в покои короля и, отпустив всех приближенных и убедившись, как обычно, в том, что их не подслушивают, рассказала Карлу о плане, разработанном его братом и Гизами.
Карл онемел от страха. На его губах выступила пена, глаза испуганно выпучились.
— Мой дорогой, — успокаивающим тоном произнесла Катрин, — иногда ты проявлял некоторую ревность к брату. Ты думал, что я люблю его сильнее, чем тебя. Если тебя снова посетит эта нелепая мысль, вспомни следующее: я знаю, как ты любишь адмирала; я знаю, что ты восхищаешься этим человеком; я выдала тебе замысел Генриха, чтобы ты мог пресечь его и спасти твоего друга.
Тело Карла начало дрожать, подергиваться.
Катрин продолжила:
— Теперь ты все знаешь, верно? Ты не будешь думать, что тобой пренебрегают. Я люблю всех моих детей. Я забочусь только об их благе. Но ты не просто мой сын: ты — король.
— О, мама! — сказал он. — Мама!
Карл заплакал.
Она обняла его, и он закричал:
— Я прикажу арестовать Генриха за это! Я отправлю его в тюрьму Винсенн.
— Нет, нет, мой дорогой. Ты не должен этого делать. Ты должен быть умным. Пусть они построят крепость в Сент-Клоде. Потом ты сможешь распорядиться о том, чтобы ее разрушили, потому что ты решишь запретить потешное сражение. Ты скажешь, что устал от подобных забав и намерен устроить какой-нибудь новый маскарад… задуманный тобой. Понимаешь, это будет мудрее. Так бы поступила я. Пока они заняты приготовлениями, они не строят новых планов. Ты сможешь быть уверенным в том, что адмирал в безопасности.
Карл схватил руку Катрин и поцеловал ее. Катрин с облегчением вздохнула. Она решила эту проблему. Королева-мать вернулась в свои покои и написала письмо Элизабет Английской с предложением заключить брак между королевой Англии и младшим сыном Катрин Эркюлем; также она написала Жанне Наваррской и напомнила ей о союзе между ее сыном и дочерью Катрин, которого когда-то давно желал Генрих Второй. Она попросила Жанну явиться ко двору с Генрихом Наваррским.
Как противно иметь дело с непослушными детьми!
— Что? — закричал самовлюбленный маленький Эркюль, герцог Аленсонский. — Ты хочешь женить меня на английской девственнице! Она годится по возрасту мне в матери.
— Она достаточно богата, чтобы стать твоей женой.
— Я не желаю слышать о ней.
— Будь благоразумным, мой сын.
— Мама, я умоляю тебя пересмотреть этот вопрос.
— Я уже тщательно рассмотрела его. А ты? Подумай! Корона… английская корона станет твоей.
Он был несдержан, высокомерен, обожал всяческие интриги. Она отвезла его в Амбуаз и сделала пленником. Этот своевольный мальчик может погубить какой-то выходкой его предполагаемый брак с английской старой девой.
— Сейчас, когда мой маленький лягушонок надежно заперт в Амбуазе, — сказала Катрин королю, — я должна заняться замужеством Марго.
Приняв дочь в своих покоях, она сообщила девушке имя ее будущего мужа; глаза Марго засверкали презрительно и испуганно.
— Я… выйду за Генриха Наваррского? За этого дикаря!
— Моя дорогая дочь, не каждая принцесса получает шанс стать королевой.
— Королевой Наварры!
— Твоя двоюродная бабушка была умной и красивой женщиной, известной писательницей, и она не стыдилась этого титула.
— Тем не менее я презираю его.
— Ты свыкнешься с этой мыслью.
— Никогда.
— Когда ты возобновишь знакомство с твоим старым другом, ты полюбишь его.
— Он никогда не был моим другом, никогда не нравился мне. Я не выношу его. Он наглый сластолюбец.
— Моя дорогая дочь! В таком случае, я уверена, у вас найдется много общего.
Марго заставила себя преодолеть страх и дерзко ответила матери:
— Мне помешали выйти замуж за единственного человека, которого я хотела видеть моим супругом, поэтому я заявляю о своем праве выбрать себе мужа самостоятельно.
— Ты глупа, — сказала Катрин. — Не думай, что я потерплю твои капризы.
— Я — католичка. Как я могу выйти замуж за гугенота?
— Возможно, мы сделаем из него католика.
— Я думаю, что должна выйти за него именно потому, что он — гугенот; тогда гугеноты смогут сражаться вместе с католиками против Испании.
Катрин вздохнула.
— Моя дочь, политика страны может меняться ежедневно. То, что верно сегодня, завтра может быть неприемлемым. Откуда я знаю, кем будет Генрих Наваррский — католиком или гугенотом? Могу ли я знать, что потребует от него Франция?
— Я ненавижу Генриха Наваррского.
— Ты говоришь, как глупая девчонка, — сказала Катрин и отпустила дочь. Королева-мать не сомневалась в том, что в конце концов она сломит упорство девушки.
Марго отправилась в свою комнату и легла на кровать; ее глаза были сухими, но душу переполняла грусть.
— Я не сделаю этого! Не сделаю! — Повторяла она, обращаясь к самой себе. Но Марго не могла выбросить из памяти холодные глаза матери; она знала, что желания Катрин всегда осуществляются.
От Катрин потекли письма в Ла Рошель, бастион Жанны.
«Вы должны приехать ко двору, — писала королева-мать. — Я очень хочу видеть вас. Привезите ваших детей — они дороги мне, как мои собственные. Уверяю вас — ни вам, ни им никто не причинит вреда».
Жанна думала о тех годах, когда ее любимый сын удерживался вдали от матери. Неужто она позволит ему снова шагнуть в ловушку? Она не могла забыть то, что произошло с Антуаном. Он был ее дорогим любящим мужем; семейная жизнь приносила им радость; затем однажды пришел вызов ко двору; Антуан уехал, и вскоре появились недобрые слухи; он быстро поддался обаянию Прекрасной Распутницы, чего и хотела Катрин. После этого он даже поменял веру. Казалось, будто клыки змеи вонзились в него, но не для того, чтобы убить, а чтобы отравить особым ядом, который Катрин приберегала для слабых людей. Генрих, сын Жанны, был молод и слишком восприимчив к чарам красивых женщин. Катрин, несомненно, собиралась проделать с ним то же самое, что и с его отцом.
Жанна села и написала письмо королеве-матери.
Мадам, вы сообщили, что хотите видеть нас без всякого злого умысла. Извините меня за то, что, прочитав ваше письмо, я испытала желание засмеяться. Вы пытаетесь устранить страх, который я никогда не испытывала. Я не верю в то, что вы едите младенцев… как говорят о вас люди.
Катрин читала и перечитывала это письмо.
Они были врагами — она и королева Наварры — со дня их знакомства. Катрин всегда ощущала смутную ненависть этой женщины, выходившую за пределы обычного раздражения, вызванного несходством их характеров. Катрин всегда испытывала тревогу, думая о Жанне. Она хотела видеть ее мертвой; в любом случае Жанна входила в число людей, устранения которых желал герцог Альва. Она была опасна, ее кончина, несомненно, обрадует короля Испании. «Я не верю в то, что вы едите младенцев… как говорят о вас люди». Возможно, когда-нибудь Жанна поймет, что репутация Катрин вполне заслуженна.
Еще не время. Жанна Наваррская должна подписать брачное соглашение, поскольку она является опекуном сына.
Что ж, эта наживка — брак ее Генриха с принцессой рода Валуа, сестрой короля, дочерью королевы-матери, — способна привести Жанну ко двору. Она может привлечь даже благочестивую королеву Наварры.
Но Жанна колебалась. Она ссылалась в письме на религиозные проблемы.
«Мадам, — отвечала Катрин, — их-то мы и должны обсудить при встрече. Я уверена, что мы придем к приемлемому соглашению».
«Мадам, — писала Жанна, — я слышала, что папский легат находится в Блуа. Вы понимаете, что я не могу посетить двор, пока он там».
Это было правдой. Его послал папа; боясь брака между гугенотом Генрихом Наваррским и принцессой-католичкой, он снова предлагал в мужья Марго Себастиана Португальского.
Но сейчас Катрин страстно желала войны с Испанией; она была заворожена мечтой о французской империи, хотела, чтобы Колиньи привел Францию к победе.
Брак Генриха Наваррского и Марго поможет ей заставить католиков и гугенотов сражаться вместе против испанцев.
«Тогда приезжайте в Шенонсо, дорогая кузина, — предложила она Жанне. — Мы встретимся там и поговорим по душам. Захватите с собой вашего дорогого сына. Я жажду обнять его».
По ночам Жанну преследовали тревожные сны, в которых постоянно фигурировала королева-мать. Жанне казалось, что сами слова Катрин выдают ее недобрые намерения. Она «жаждет обнять» Генриха. Она имела в виду, что она хочет отнять его у матери, втянуть в порочную жизнь двора, подослать к нему своих сирен… превратить Генриха в марионетку, как она сделала с Антуаном.
Но брак с французской принцессой весьма заманчив. Жанна подумала о туманном будущем. Если Господь пожелает, чтобы все сыновья Катрин умерли, не оставив наследников, Генрих Наваррский окажется возле трона, и принцесса Валуа, его жена, повысит шансы супруга стать королем.
Наконец Жанна отправилась ко двору — правда, без Генриха. Вместо него она взяла свою дочь Катрин.
Перед отъездом она предостерегла Генриха: «Какие бы письма ни прислала королева-мать и какие бы приказы она ни отдавала, не реагируй на них. Не делай ничего, пока не получишь весточки от меня».
Генрих поцеловал мать на прощание. Он был рад возможности остаться, потому что он наслаждался чудесной любовной связью с дочерью простого человека; он не хотел покидать ее объятия ради злючки Марго.


Марго одевалась перед встречей королевы Наваррской.
— Эта пуританка! — говорила она своим женщинам. — Гугенотка! Я презираю их обоих — Жанну и ее сына!
Она накрасила лицо; надела платье из алого бархата с большим вырезом, обнажавшим бюст. Она хотела сделать все, чтобы строгая Жанна поскорее отправилась восвояси.
Катрин бросила на дочь недовольный взгляд, но уже не было времени отправить ее назад, чтобы она изменила свою внешность. А когда Катрин увидела, что Жанна прибыла без сына, она перестала возмущаться вызывающим видом Марго.
Жанна низко поклонилась; женщины обменялись формальными поцелуями. Катрин коснулась подбородка своей маленькой тезки и подняла вверх личико девочки.
— Моя дорогая крестная дочь! Я счастлива видеть тебя при дворе, хотя я сильно сожалею об отсутствии твоего брата.
Катрин решила не обсуждать вопросы, которые привели Жанну ко двору, до окончания всех церемоний. Королеву-мать забавляло отвращение Жанны к придворным манерам и раскованности женщин, ее восприятие будущей невестки; хитрая Марго изо всех сил старалась произвести на Жанну дурное впечатление с помощью экстравагантных нарядов и вольного обращения с кавалерами. Катрин мысленно смеялась. Она знала, что гугенотка Жанна была в душе тщеславной матерью и, несмотря на всю свою набожность, не могла устоять против столь лестного для сына брака. Жан на согласится вынести многое, чтобы приблизить Генриха на шаг к трону.
Следующие недели были мучительными для Жанны, но весьма приятными для Катрин, которой нравилось сердить своего врага. Это не составляло большого труда. Королева Наварры славилась своей прямотой. Она призналась, что ей не по душе распутство двора, маскарады и спектакли, которые устраивались здесь. Катрин сказала Жанне, что все это организовано в ее честь. Из пьес ставились только комедии — Катрин находила трагедии слишком тяжелыми или непристойными. Королева-мать и Марго вдвоем наблюдали с затаенной усмешкой за тем, какое воздействие эти зрелища оказывают на королеву Наварры.
Не одну неделю Катрин уговаривала Жанну послать за ее сыном; Жанна твердо отказывалась сделать это. Более того, она не скрывала своего раздражения тем, что Катрин воздерживалась от обсуждения вопроса, который привел Жанну ко двору; она не таила свое недоверие к Катрин. Королева-мать, замечая это, спокойно улыбалась; ее безмятежность настораживала Жанну еще сильнее.
— Вашему сыну придется жить при дворе, — сказала наконец Катрин. — Пожалуй, мы не сможем позволить ему отправлять религиозные обряды по обычаям гугенотов.
— Но некоторые люди делают это здесь.
— Ваш сын станет членом королевского дома… его будущая жена — католичка. И когда принцесса Маргарита приедет в Беарн, она должна будет ходить к мессе.
Несколько раз Жанна уже была готова покинуть двор ни с чем; наконец она поняла, что королева-мать желает этого брака, просто вредный характер заставляет ее дразнить королеву Наварры.
«Я не знаю, как мне удается терпеть эти мучения, — писала Жанна сыну. — Мне не позволяют оставаться наедине с кем-либо, кроме королевы-матери, а ей нравится изводить меня. Она постоянно насмехается надо мной. Этот двор повергает меня в дрожь. Нигде нет такого распутства. Король в этом не виноват; его любовница живет во дворце в отдельных покоях; он рано покидает общество якобы для того, чтобы поработать над книгой, которую пишет. Но все знают, что он проводит время с любовницей. Другие ведут себя менее скромно».
Между Жанной и Марго состоялось одна приватная беседа. Девушка держалась холодно и высокомерно она не выражала желания вступать в этот брак.
— Как бы ты отнеслась, — с надеждой спросила Жанна, — к изменению твоей религии?
— Я воспитана в католической вере, — ответила принцесса, и не собираюсь отказываться от нее. Даже ради величайшего монарха мира, — с вызовом добавила она.
— Я слышала другое, — рассерженно сказала Жанна. — Похоже, меня привела ко двору ложная информация.
Жанне постоянно давали ощущать лицемерие двора. Эти люди скрывали свои истинные чувства и мысли. Они были лишены искренности. Они пугали Жанну, потому что она знала, что за их улыбками скрывается враждебность.
Колиньи мало чем мог помочь ей. Он был поглощен своей дружбой с королем, планами завоевания Испании и распространения религии гугенотов. Жанна видела, что он излишне доверчив.
Катрин наблюдала за событиями, происходившими вне двора, и одновременно играла с Жанной. Де Гизы поднимали головы. В их недовольстве присутствовал личный элемент. Они считали Колиньи убийцей герцога Франциска и хотели, чтобы Марго вышла замуж за герцога Генриха.
Они вступили в сговор с Испанией. Проклятая семья! — думала Катрин. Они постоянно присутствовали в ее жизни, рушили ее планы.
Франция была истощена гражданской войной; Испания оставалась сильной. К Катрин вернулся страх перед Филиппом, который никогда не покидал ее надолго. Она знала, что рано или поздно его придется умиротворить. О чем он думает в своем мадридском дворце? Его шпионы, конечно, пристально следят за ней. Они сообщили Филиппу, что Колиньи находится при дворе и что королева-мать готовит бракосочетание дочери с наваррским еретиком! Катрин было ясно — она должна показать Филиппу, что, несмотря на все это, она остается его другом.
Слушая Жанну, споря с ней, дразня ее, Катрин начала строить планы. Ей придется принести в жертву королю Испании важную фигуру, выполнить первый пункт пакта, заключенного с Альвой в Байонне.
Конечно, она всегда испытывала неприязнь к Жанне. Сознавала, что ее существование сулит королеве-матери одни неприятности. Филипп обрадуется устранению этой женщины. Он увидит, что королева-мать — его союзница.
Во время разговоров с Жанной мысли Катрин блуждали далеко от брачного соглашения. Она видела его подписанным, Генриха Наваррского — обрученным с Марго и живущим при дворе. За этим последует конец Жанны Наваррской.
Руджери? Они слишком трусливы. Лучше всего подойдет Рене.
Она должна добиться подписания соглашения, связать принца, сделать брак возможным. После этого она сможет дать ход ее планам, связанным с войной против Испании; бдительность Филиппа будет притуплена ликвидацией женщины, которую он считал своим смертельным врагом.
На этом этапе Карл окажется полезен. Он должен распространить свою дружбу с Колиньи на королеву Наварры. Катрин проводила много времени с королем, объясняя ему роль, которую он должен сыграть.
Его стали часто видеть с Жанной; он называл ее своей дорогой тетей. Говорил ей о его любви к Колиньи. Он успешно подавил страх Жанны.
— Если возникнут проблемы с папой, — сказал Карл, — мы выдадим Марго замуж, заключив светский брак.
В конце концов Жанна Наваррская подписала соглашение о женитьбе сына на принцессе Марго; Катрин получила возможность дать ход ее планам.
Двор переехал в Париж; Жанна Наваррская также отправилась туда.
— Необходимо подготовиться к свадьбе, — сказала Катрин, — и вы сможете насладиться всем, что способен предложить вам Париж. Я отведу вас к моим лучшим портным, перчаточникам и парфюмерам.
Жанна подавила недобрые предчувствия и поехала в столицу. Колиньи заверил Жанну, что партию гугенотов ждет новый расцвет, что она может не сомневаться в верности сына их религии. Она должна понимать, что, несмотря на свою любовь к удовольствиям, Генрих сильнее отца.
Катрин радовалась возвращению в любимый ею Париж. Она испытывала бодрящее волнение, покидая дворец через потайную дверь с платком на голове, входя в лавку, расположенную на набережной напротив Лувра.
Рене тотчас узнал ее. Он обрадовался тому, что она пришла именно к нему. Он давно считал братьев Руджери своими соперниками.
Она попросила провести ее в тайную комнату; он сделал это немедленно.
— Господин Рене, — сказала Катрин, сняв платок и обретя достоинство королевы, — у меня есть для вас поручение. Вы должны ответить мне, готовы ли вы выполнить его.
— Больше всего на свете, мадам, — сказал он, — я хочу служить вашему Величеству.
— Не торопитесь соглашаться, мой друг. Речь идет о человеке весьма высокого положения.
Она пристально посмотрела на Рене; ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Он должен быть устранен быстро и искусно. Возможны подозрения, как ловко бы вы ни действовали. Вероятно, состоится вскрытие. Я не хочу, чтобы вы брались за это, не обдумав возможные последствия. Я пришла к вам потому, что считаю вас более смелым, чем ваши коллеги.
— Мадам, я буду смелым ради вас.
— Как продвигаются ваши эксперименты, месье Рене?
— Весьма успешно, мадам. Я располагаю веществом, которое проникает в организм с воздухом через нос или поры.
— Это не слишком ново.
— Ваше Величество, этот яд через несколько дней после его вдыхания полностью разлагается в теле жертвы; он усугубляет любую болезнь, которой может страдать человек, так что при вскрытии все выглядит так, словно жертва умерла от естественного недуга.
— Как интересно, месье Рене. А если объект абсолютно здоров, что тогда?
— Он все равно умрет, но установить причину не удастся никому.
— Это само по себе способно насторожить. Скажите, вы проверяли эффективность и надежность вещества?
— Я похоронил четырех служанок.
— Как быстро наступала смерть?
— Через несколько дней. За исключением одного случая, мадам. Девушка, страдавшая язвой, скончалась мгновенно.
— Значит, вы твердо считаете, что можно положиться на это средство?
— Абсолютно, мадам.
— Оно кажется похожим на вашу Аква Тафана.
— Верно, мадам. Но это вещество не оставляет следов.
— Расскажите мне, как вы получили его. Вы знаете, что меня интересуют такие вещи.
— Это сложный процесс, мадам. Он чем-то сходен с процессом создания нашего «жабьего яда».
— Мышьяк — один из наиболее опасных ядов, не разрушающий органы человека. В случае посмертного вскрытия…
— Но это новое вещество не содержит мышьяка. Оно похоже на «жабий яд» только на первых стадиях приготовления. Я даю мышьяк жабам и через некоторое время после их смерти экстрагирую телесные соки. Они содержат мышьяк и трупные яды. Затем я отделяю мышьяк. Это еще не все. Подробности процесса утомят вас, он сложен и долог.
Катрин засмеялась.
— Храните ваши секреты, господин Рене. Я понимаю вас. Почему результатами ваших экспериментов должны пользоваться другие?
— Если вы пройдете в мою лабораторию, Ваше Величество, я покажу вам готовое вещество.
Катрин встала и проследовала за Рене по нескольким темным коридорам в подвал.
В большой печи горел огонь; дым уходил наружу через трубу, вделанную в стену. На лавках лежали скелеты животных, на стенах были нарисованы кабалистические знаки. Катрин хорошо знала орудия производства, служившие таким людям, как Рене и Руджери. Она с интересом смотрела на бутылочки, содержавшие разноцветные жидкости, и коробочки с таинственными порошками.
Рене взял сосуд с ярко-зеленым раствором и показал его Катрин.
— Это, мадам, — самый ценный и смертоносный яд из всех, какие существуют на земле. Им можно пропитать какой-нибудь предмет — перчатку, воротник, украшение, изделие вберет в себя жидкость и почти мгновенно высохнет. Яд останется в ткани до тех пор, пока температура предмета не повысится. Тепло человеческого тела вытянет яд из предмета в виде паров, которые проникнут в организм через кожные поры.
Катрин кивнула. Услышанное не слишком изумило ее. Соотечественники королевы-матери были самыми искусными отравителями в мире. Они ревностно берегли свои секреты, говорили, что кое-кто из них уносил эти тайны в могилу, не желая делиться ими ни с кем. Катрин была готова поверить в любые свойства нового яда. За годы, проведенные на родине, она узнала, что итальянские алхимики способны изготовлять яды, действие которых могло показаться невероятным людям из других частей света.
— Это хорошо, что вы так уверены в своем изобретении, господин Рене, — сказала она, — потому что смерть высокопоставленного лица порождает подозрения. Если состоится вскрытие и яд будет обнаружен, кто-то может вспомнить, что я посещала вашу лавку.
— Верно, мадам. Но я верю в мою продукцию. Я испытал вещество. Более того, я готов отдать жизнь, чтобы послужить Вашему Величеству.
Катрин улыбнулась.
— Я не забуду о вас, господин Рене. Если та дама придет сюда купить перчатки, воротник или украшение, вы сможете, пока она находится здесь, обработать ядом то, что она выберет… и отдать это ей?
— Смогу, мадам.
— Самое простое — это перчатки. Теперь послушайте. Она прилет за перчатками. Вы покажете ей лучшие образцы; когда она сделает выбор, вы обработаете эту пару. Чтобы она надела их немедленно, вы поможете ей испачкать те, в которых она явится сюда. Вы, несомненно, найдете подходящий способ. Пусть она оставит их вам для чистки. Она должна уйти от вас в новых перчатках. Я не хочу, чтобы они попали в чужие руки.
— Все произойдет, как вы желаете, мадам.
— Хорошо. Я хотела бы получить немного этого яда… для моей коллекции.
— Мадам, это опасно. Вещество еще находится в форме, не предназначенной для хранения. Когда я доработаю его, я передам вам весь мой запас.
Катрин еле заметно улыбнулась. Она понимала Рене. Он не хотел терять свою монополию на столь ценное изобретение.
Надев платок, она вышла на улицу. Пока что все складывалось удачно.


Королева Наваррская заболела. Она лежала в своей комнате. Жанна не могла понять причину внезапной слабости, охватившей ее. Она прекрасно провела день, выбирая туалеты, необходимые для бракосочетания. Она не слишком сильно интересовалась нарядами, но не хотела показаться элегантным парижанам безвкусно одетой женщиной.
Она купила круглый плоеный воротник и перчатки. Катрин посоветовала ей, куда следует сходить, она проводила ее в некоторые места. Наконец Жанна попала к перчаточнику и парфюмеру, лавка которого находилась напротив Лувра. Там она приобрела восхитительную пару перчаток того фасона, который был в моде при дворе. Она надела их сразу же, потому что с ее старыми произошел незначительный инцидент, и вернулась во дворец.
И тут она испытала странную слабость, ее затошнило. Сильная боль в груди вынудила Жанну лечь на кровать. Она не смогла пойти на банкет; ночью ее охватил жар; ей было трудно шевелить конечностями, к утру они совсем утратили подвижность. Она задыхалась, боль в груди усилилась, стала невыносимой.
Ее покои во дворце Конде заполнились встревоженными гугенотами — мужчинами и женщинами. У постели Жанны находились лучшие врачи страны, но они не могли понять странную природу болезни. Катрин прислала своих докторов. «Умоляю вас, — сказала королева-мать — не жалейте усилий, чтобы спасти жизнь королевы Наварры. Будет ужасно, если она умрет сейчас, когда подготовка к бракосочетанию идет полным ходом в столь дружественной обстановке».
Жанна попросила привести к ней Колиньи. Ее сознание затуманилось, но она чувствовала, что должна многое сказать ему. Она знала, что Колиньи и делу гугенотов угрожает серьезная опасность. Она помнила, что ее сын подслушал нечто важное в галерее Байонна, но подробности ускользали из ее слабеющей памяти.
Она знала, что умирает.
— Ваши молитвы не помогут мне. Я покоряюсь священной воле Господа, принимая любую беду как наказание Любящего Отца. Я никогда не боялась смерти. Я сожалею лишь о том, что вынуждена оставить моих детей одних. Они еще юны и не способны защититься от многих опасностей.
Жанна попросила их перестать плакать.
— Стоит ли делать это? — спросила она. — Вы видели, какими горестными были мои последние годы. Господь сжалился надо мной; теперь он зовет меня к себе, к радостям неземной жизни.
Она хотела, чтобы смерть поскорее избавила ее от телесных страданий. Но она думала о детях: о сыне Генрихе, нуждавшемся в руководстве, о дорогой Катрин, которая была так мала. Что станется с ними?
Катрин должна вернуться в Беарн. Жанна настаивала на этом.
— Пожалуйста, пожалуйста, — кричала она в те мгновения, когда сознание полностью возвращалось к ней, — отправьте мою маленькую дочь домой… подальше от этого развратного двора.
Она заговорила о скором браке сына; Катрин, стоявшая у ее кровати, сказала:
— Отдохните, моя дорогая наваррская сестра. Не тревожьтесь о ваших детях. Я стану для них матерью. Женитьба вашего Генриха сделает его моим сыном… я — крестная мать вашей дочери.
Катрин коснулась губами влажного лба своего врага. Она всегда ненавидела эту женщину. Теперь Жанна умирала. Королева Наваррская всегда боролась против Катрин; теперь несчастная обессилевшая женщина умирала, теряя все свои земные владения и желания.
Королева-мать торжествовала.
Принцесса Марго смотрела на печальную картину; комната мало походила на покои, где умирала королева. Здесь не было лампад, священников, не совершались католические обряды, соответствующие случаю.
Девушка поглядела на лица присутствующих; она перевела взгляд с умирающей королевы на женщину с полным бледным лицом и большими ничего не выражающими глазами; тонкая белая рука Катрин периодически вытирала слезы.
Марго вздрогнула. Смерть ужасна, но девушка боялась ее меньше, чем женщины в черном, державшейся с таким спокойствием и величественной скорбью.


— Королевы Наварры умерла! — шептали на улицах.
— Говорят, она заходила к Рене… перчаточнику королевы-матери. Люди, посещавшие ранее Рене… теряли здоровье, их зубы становились хрупкими, как стекло, быстро крошились… их кожа дряхлела… а затем они умирали.
— Королеву Наварры отравили!
Большинство парижан исповедовали католицизм и поэтому должны были видеть в королеве Наваррской врага; однако людям не хотелось думать, что ее заманили в их город, чтобы умертвить.
— Это дело рук той женщины! — бормотали на рынке, улицах, набережных. — Итальянка взялась за старое. Ведь королева Наваррская была у ее личного перчаточника.
Парижане обратили свои полные ужаса глаза в сторону окон Лувра; они шептались; презрительно плевали; особенно часто они произносили имя «Итальянка» — Катрин де Медичи. «Итальянка! Итальянка!» — шептали они. Итальянцы прославились как искусные отравители; слово «итальянец» стало синонимом слова «отравитель».
Де Гизы поспешили ко двору.
Королева Наварры умерла. Одним врагом стало меньше. Возможно, королева-мать, проявляя расположение к гугенотам, вела свою очередную коварную игру.
Марго наблюдала за тем, как Гизы въехали во двор; возглавлявший кавалькаду Генрих за время своего отсутствия похорошел еще сильнее.
Она устала сопротивляться. Скоро ее отдадут этому наваррскому дикарю. Она представила, как он ласкает ее своими грубыми руками, и тоска по Генриху де Гизу стала невыносимой.
Она встретила его как бы случайно в одном из тускло освещенных коридоров возле ее покоев.
Он остановился и посмотрел на девушку. Она попыталась отвернуться, но он быстро шагнул вперед и схватил ее; Марго внезапно вспомнила жар их поцелуев.
— Марго, — прошептал он нежным голосом, дрогнувшим от волнения.
— Генрих… меня выдают замуж… за Наваррца.
— Знаю, моя любимая, моя дорогая.
— Я не соглашусь, — всхлипнула она. — Я ненавижу его.
Он попытался утешить Марго.
— Моя дорогая, я так скучал по тебе! Желал тебя! Зачем мы мучаем друг друга?
Она покачала головой.
— Глупая гордость… — продолжил он. — Мы боремся с нашими чувствами. Марго, давай брать от жизни то, что можно. Что осталось нам.
Их обоих охватили воспоминания. Он принялся ласкать ее тело, полное желания.
— У меня никогда не было такой девушки, как ты, Марго.
— А у меня есть только ты.
— Ты помнишь ту маленькую комнату, где мы были вдвоем? Мы отправимся туда… сегодня ночью. Будем встречаться там ежедневно.
— До свадьбы еще несколько месяцев, — сказала Марго. — Кто знает, возможно, она не состоится вообще. Вдруг вспыхнет восстание, ты станешь королем и женишься на мне… как мы планировали. Ты будешь всемогущим монархом, и ничто не сможет помешать нам.
Он закрыл ей рот своими губами. У луврских стен имелись уши.
— Сегодня ночью? — повторил Генрих.
— В полночь.
— Я буду ждать… с нетерпением.
— Я тоже.
— А теперь иди, моя дорогая. Нас не должны видеть. Мы будем умнее, чем прежде.
Еще один долгий поцелуй, одно страстное объятие, и Гиз отправился в свои покои. Счастливейшая женщина Франции, которая совсем недавно была так грустна, радостно зашагала к себе.


В Лувре возникло напряжение. Катрин внезапно поняла, какой властью над ее сыном Карлом обладал Колиньи. Она забыла о том, что он, столь податливый в ее руках, легко поддастся влиянию других людей.
Карл, окруженный придворными, обратился к матери. Его глаза сверкали, рот подергивался.
— Смерть королевы Наваррской обросла недобрыми слухами. Говорят, что она стала жертвой преступления. Я приказываю произвести вскрытие и установить причину смерти.
Катрин почувствовала, что она холодеет. Глаза сына были злыми. Внезапно испугавшись, она поняла, что он, как и шепчущиеся женщины на улице, считает ее убийцей Жанны Наваррской. Это само по себе не было неожиданным; однако невероятно то, что он, разделяя эти подозрения, потребовал произвести вскрытие. Неужели он хотел обвинить мать, единственного человека, который, как она считала, умел управлять им? Катрин перехитрили, и сделал это великий, добрый Гаспар де Колиньи. Он тихо подкрался со своей религией и праведностью и завладел слабой душой короля. Колиньи хотел вскрытия, и король уступил ему вопреки воле матери.
Она посмотрела на несчастное слабое лицо с налившимися кровью глазами и губами, покрытыми пеной. Ее голос прозвучал холодно, бесстрастно. Она полностью доверяла Рене; все будет хорошо, если он обещал это.
— Мой сын, если ты хочешь, чтобы вскрытие состоялось, пусть будет по-твоему. На мой взгляд, королева умерла естественной смертью. Она была слаба здоровьем, много страдала; тяжелое путешествие ко двору и усилия, связанные с подготовкой бракосочетания, исчерпали ее силы.
— Тем не менее, — закричал король, — я приказываю обследовать тело королевы Наварры.
Ему исполнился двадцать один год, он стал мужчиной. Ее ошибка заключалась в том, что она до сих пор считала его мальчиком с неустойчивой психикой.


Доктора уединились: среди них находились личные врачи Катрин, короля и Жанны. Результат обследования должны были объявить с минуты на минуту. Если Рене сплоховал, подумала Катрин, он погибнет; останется лишь слух, связанный с именем королевы-матери. Ее уже ненавидели. Какое ей до этого дело? Пусть они ненавидят ее сколько угодно, это не помешает ей править Францией.
Жанна мертва. Филипа Испанский улыбнется, если он на это способен, в свою бороду. Элизабет Английская встревожится, услышав новость. Колиньи был подавлен горем. Сын Жанны, Генрих, еще не знал о случившемся, но скоро ему придется приехать ко двору. Он попадет в руки королевы-матери, которая возьмет его под свое крыло, будет опекать и направлять юношу как собственного сына.
Ей нечего бояться — только людских подозрений и ненависти. Она уже вкусила их; никто не осмелится причинить вред королеве-матери.


Любовники, объятые блаженной усталостью, лежали в темной комнате. Марго всплакнула.
— Это от счастья, — сказала она. — Я долго скучала по тебе, желала тебя. Никто не мог занять твоего места.
— Как счастливы мы могли быть, ты и я! Никогда не прощу тех, кто разлучил нас, — сердито заявил Генрих.
— Моя мать внушает мне страх, Генрих.
— Я имел в виду твоего брата. Именно он разлучил нас. Если бы не он, мы бы со временем поженились. Я говорю не о короле, а о твоем брате Генрихе. Он боится меня. Когда-нибудь я прикончу его… или он убьет меня. Я отомщу ему за то, что он сделал с нами, а адмиралу Колиньи — за смерть моего отца.
— Не говори о ненависти, когда у нас есть любовь, — сказала Марго. — Мы снова вместе; давай радоваться этому. Забудем об остальном. Не будем думать о твоей мести моему брату и Колиньи, о моем браке с Наваррцем. Поживем в счастье, пока оно возможно.
Она снова бросилась в его объятия, и он почувствовал, что она дрожит. Он попытался успокоить Марго, но она сказала:
— Генрих, я не могу выбросить из головы мысли о матери. Ты думаешь, что она отравила королеву Наварры?
Он не ответил ей; они надолго замолчали. Но через некоторое время они забыли о королеве Наварры, будущем браке Марго и мести. Они снова были вместе после долгой разлуки.


По улицам Парижа шагала дородная женщина с платком на голове. Она подошла к группе людей, стоявших на рынке. Она знала, что они говорят о королеве-матери.
— Значит, это было воспаление легких, — сказала одна женщина.
— Так говорят…
— Вы считаете, что врачи могли ошибиться? — сказала Катрин, закрыв лицо платком.
— Откуда нам знать, какие дьявольские козни строит итальянка?
Катрин засмеялась.
— Вы думаете, она способна вызвать воспаление легких у своего врага?
Люди тоже рассмеялись.
— Она — колдунья. Ведьма. Эти итальянцы слишком хорошо разбираются в ядах, они применяют вещества, которые не оставляют следов. Нам не надо было впускать их в нашу страну.
Катрин пошла дальше и вскоре присоединилась к компании спорщиков. Кто-то сказал:
— Королеву отравили. Запомните мои слова — все подстроила итальянка. Королева Наварры отправилась к перчаточнику… личному перчаточнику итальянки. Доктора могут говорить все, что угодно. Возможно, они боятся. Раскрыв правду, они могут сами заболеть какой-нибудь загадочной болезнью, неведомой их коллегам.
Отвернувшись, Катрин задумчиво пошла дальше. Ситуация напоминала ту, что возникла после смерти дофина Франциска, умершего после того, как виночерпий — итальянец — поднес ему воды.
Она чувствовала себя неуютно. За королем надо следить. Колиньи оказывает на него слишком сильное влияние. Ей необходимо всерьез задуматься насчет господина Колиньи. Несомненно, что управлять слабохарактерным королем должен один человек.
Она была сильной. Она преодолеет все трудности. Катрин подумала о себе сегодняшней, сравнила себя с женщиной, которой она была после смерти мужа. Ей было чему учиться, и она усвоила многие уроки. Сейчас она находилась в расцвете сил, обладала властью возвышать своих фаворитов и уничтожать людей, стоявших на ее пути. Она быстро училась, как пользоваться этой властью.
Королева-мать затянула поплотнее платок и медленно, задумчиво направилась обратно в Лувр.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Отравительница - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3

Ваши комментарии
к роману Отравительница - Холт Виктория



Скукотище
Отравительница - Холт ВикторияЖанна
11.10.2015, 17.49





Очень понравилось, узнала много нового, но роман оставил неприятное послевкусие. Между романами, такими,как романы Виктории Холт, ннужно делать перерывы. В основном, я довольна, правда Жанну жалко. В начале про нее было много, поэтому я, вроде как, "подружилась" с ней))
Отравительница - Холт ВикторияВика
21.02.2016, 8.21





Очень понравилось, узнала много нового, но роман оставил неприятное послевкусие. Между романами, такими,как романы Виктории Холт, ннужно делать перерывы. В основном, я довольна, правда Жанну жалко. В начале про нее было много, поэтому я, вроде как, "подружилась" с ней))
Отравительница - Холт ВикторияВика
21.02.2016, 8.21








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100