Читать онлайн Отравительница, автора - Холт Виктория, Раздел - ГЛАВА ВТОРАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Отравительница - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Отравительница - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Отравительница - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Отравительница

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ВТОРАЯ

Одетая в простое черное платье и укутанная с головы до пят в черную вуаль Катрин расхаживала по своим луврским покоям. Лишь две восковые свечи освещали комнату, стены которой были задрапированы тяжелыми черными шторами. Этой же тканью были накрыты ее кровать и алтарь.
Сорок дней и ночей траура истекли; Катрин стала яснее сознавать, что означала для нее смерть мужа. Она обнаружила, что смотрит в будущее с энтузиазмом.
Больше не будет унижений, тщетных попыток завоевать любовь Генриха. Она не увидит его занимающимся любовью с Дианой. Генрих, причинявший ей столько страданий, уже никогда не сможет сделать это. Она любила мужа, жалела его; смерть Генриха стала для нее трагедией, однако Катрин наконец обрела свободу.
Она бросила мимолетный взгляд на прошлое — оглядываться назад было ей несвойственно. Мысленно увидела мужа с любовницей. Катрин внезапно рассмеялась, вспомнив о том, что сцены любви, казавшиеся чудесными их участникам, часто вызывают у невидимого наблюдателя улыбку, комично выглядят со стороны. Когда почти шестидесятилетняя женщина и сорокалетний мужчина ведут себя, как юные любовники, тайный соглядатель, даже мучимый ревностью, имеет право на недобрую усмешку. Не примешивалось ли к ее ревности и злости удовольствие от непристойного зрелища? Какое это имело теперь значение? Не стоило оглядываться назад — ее ждало будущее.
Франциск стал королем, хотя ему было всего шестнадцать лет. Он не блистал умом и страдал заболеванием крови, которое проявлялось в виде гематом. В своем официальном обращении к подданным он попросил их подчиняться его матери. На всех государственных документах он писал: «Настоящее решение одобрено моей матерью». Он поддерживал любые ее начинания.
Такое почтительное отношение сына к Катрин поначалу радовало ее, но она быстро поняла, что оно менее лестно, чем могло показаться.
Как жаль, что Генрих и Диана женили Франциска на шотландке! Эта девочка не выходила из головы Катрин. Мария заставляла мужа подчиняться ей, а сама слушалась во всем хитрых де Гизов, доводившихся ей дядями.
Как я ненавижу непокорных детей! — думала Катрин. Что бы ни заявлял Франциск, он был непокорным сыном, подчинявшимся не матери, а де Гизам.
Катрин ненавидела де Гизов, они внушали ей страх. Надменный герцог Франциск и коварный кардинал Лоррен показывали ей, что они являются властителями страны. Она пыталась умиротворить де Гизов и одновременно искала способ их устранения. Катрин клялась им в своих дружеских чувствах, она настояла на том, чтобы Франциск издал указ, требовавший от граждан подчинения герцогу и кардиналу. Сделав это, Катрин принялась ломать голову над тем, как она может подставить и погубить их. Как и в те дни, когда ею владела мечта об убийстве Дианы, она с упорством думала о ядах, хранившихся в Блуа. Но люди, чьей смерти она желала, были слишком могущественны, их надежно охраняли. Ей следовало ждать подходящего часа. Она могла использовать содержимое своего шкафчика и искусство, в котором она постоянно совершенствовалась, лишь для устранения менее значительных фигур. В настоящий момент от нее требовалась осторожность. Строя планы, направленные против де Гизов, она могла быть уверена в том, что братья внимательно следят за ней. Один неверный шаг способен погубить ее.
Катрин уже увидела, что она совершила ошибку, предприняв слишком поспешные действия. Она повергла в немилость коннетабля Монморанси, добившись того, что молодой король отобрал у этого человека королевские печати. Желая задобрить де Гизов, она предложила отдать их им. Франциск заявил коннетаблю, что обязанности, связанные с хранением печатей, слишком обременительны для старого человека, но предложил ему остаться членом Тайного Совета. Коннетабль запальчиво ответил: «Вряд ли вам пригодится совет слабоумного старика». Разгневанный Монморанси удалился в замок Шантили. Катрин поняла, что она нажила себе опасного недруга, который, очевидно, станет союзником Бурбонов.
Она не могла решить, стоит ли ей сделать своими друзьями Бурбонов, пожертвовав де Гизами. Она выбрала де Гизов, потому что не могла прощупать отсутствующего Антуана де Бурбона, узнать его настроение. Она не сомневалась в том, что долгое отсутствие Антуана подстроено де Гизами, но это не повышало его акции в ее глазах; она считала Антуана слабым, вечно колеблющимся человеком, который не мог решиться даже на такой простой шаг, как прибытие ко двору. Принц Конде был галантным и красивым; она всегда симпатизировала ему, но не доверяла этому человеку роль своего союзника в опасной политической игре, которую затевала. Де Гизы же были под рукой и казались всемогущими; через свою племянницу Марию Стюарт они оказывали большее влияние на короля, чем его мать. Поэтому в настоящий момент Катрин пришлось принять де Гизов в качестве своих союзников.
Она раздвинула тяжелые шторы и посмотрела в сад. Там находилась молодежь; Катрин всегда получала удовольствие от тайного наблюдения за людьми, не видевшими ее.
Она нахмурилась, поглядев на своих детей. Франциск гулял по огороженному саду, обнимая свою жену. Время от времени он останавливался, чтобы страстно поцеловать ее. Издали он казался маленьким старичком. Катрин внезапно улыбнулась, вспомнив о том, как он изнуряет себя спортом и исполнением супружеских обязанностей. Когда его силы окончательно иссякнут, власти де Гизов придет конец. Им будет гораздо труднее манипулировать Карлом. Или нет? Но у Карла нет хитрой жены, способной отнять сына у матери. Она, Катрин, будет единолично управлять Карлом.
Карл подошел к Марии и попытался взять ее за руку; он бросал на девушку страстные взгляды. Его глаза излучали любовь. Глупый Карл! Он, конечно, просит, чтобы она разрешила ему сыграть для нее на лютне или прочитать посвященные ей стихи. Катрин должна положить конец этому безумию второго сына; судя по внешнему виду Франциска, ему предстояло быстро покинуть этот свет. Если это произойдет, нельзя допустить сближения Карла с Марией Стюарт. Вдова Франциска не должна стать женой Карла.
Она должна присматривать за своими детьми; от них будет зависеть многое. После смерти Генриха их значение сильно возросло. С ними связано будущее, ждавшее Катрин на ее второй родине.
Взгляд Катрин упал на Марго. Девочка вытянулась на траве. С одной стороны от нее находился маленький принц Жуанвиль, сын герцога де Гиза, с другой — маркиз де Бопро, отпрыск принца де Рош-сюр-Ёна. Игривый взгляд Марго перескакивал с темной головы де Бопро на светлую, принадлежавшую юному де Гизу. В ее глазах горело недетское желание. Марго умолкала лишь в присутствии матери. Внезапно она вскочила и затанцевала на траве, подол ее платья развевался весьма смело. Молодые принцы пытались поймать Марго, чтобы потанцевать с ней.
В покои Катрин вошел ее дорогой Генрих, его сопровождал Эркюль. Малыш подурнел из-за оспы, на его лице остались щербинки; его больше не будут называть «красавчиком Эркюлем». Но Генрих, напротив, хорошел с каждым днем.
Увидев его, она не смогла удержаться от ласковой улыбки. Он любил одеваться ярко, но цвета его нарядов всегда сочетались идеально — Генрих обладал вкусом. В его ушах висели сапфировые серьги; он пришел показать их матери. Девятилетний мальчик обладал глазами Медичи — блестящими, темными. Как заурядно выглядели другие дети рядом с Генрихом! В них не было тонкости. Франциск не блистал умом, Карл был истеричен, Элизабет и Клаудия — тихими, послушными. Восьмилетняя непоседа Марго постоянно нуждалась в твердой родительской руке. Эркюль, утративший красоту, превратился в обычного капризного ребенка. Но ее дорогой Генрих был самим совершенством. Даже сейчас, глядя на него, она думала: «Почему он не стал моим первенцем?»
Он хотел показать ей свои новые серьги. Правда, они красивые? Она тоже считает, что сапфиры идут ему больше, чем изумруды?
— Мой дорогой, — сказала Катрин, — они великолепны. Но разве мальчики носят серьги?
Он поджал губы. Эркюль посмотрел на брата с тем удивлением, которое появлялось на лицах детей, когда они видели, как ведет себя Генрих с матерью, которую они все боялись.
— Но мне нравятся серьги, мама; поэтому я буду носить их.
— Конечно, будешь, мой дорогой. Вот что я тебе скажу: мужчины поступают глупо, не нося серьги. Они красят всех.
Генрих обнял ее. Он сказал, что хотел бы иметь в дополнение к серьгам сапфировое ожерелье.
— Ты — тщеславное создание, — заметила Катрин. — Кажется, ты надушился моими духами?
Генрих возбужденно ответил:
— Это твои лучшие духи, мама. Запах мускуса очаровывает меня. Космо или Рене могут приготовить их для меня?
Катрин обещала подумать об этом; он воспринял ее слова как обещание. Генрих затанцевал по комнате — не так жизнерадостно, как Марго, а изящно, чарующе. Затем он пожелал прочитать матери последнее сочиненное им стихотворение; услышав его, Катрин решила, что оно выдерживает сравнение с лучшими творениями Ронсара. О, подумала она, мой талантливый сын, мой красивый маленький итальянец, почему ты не стал моим первенцем?
Она обняла его и поцеловала. В очередной раз сказала себе, что воспользуется всей своей властью, чтобы возвысить любимого сына. Она была необходима ему так же, как и он — ей.
Но теперь он пожелал покинуть ее, отправиться в свои покои и заняться стихосложением; он хотел видеть свое отражение в новом венецианском зеркале, любоваться элегантными нарядами и серьгами, которые он носил.
Катрин отпустила его — в противном случае он бы закапризничал; когда Генрих ушел, Катрин с неприязнью подумала о других своих детях, мало походивших на него.
Она не захотела оставить Эркюля у себя; Катрин послала его в сад сказать сестре Маргарите, чтобы она срочно зашла к матери. Эркюль, похоже, испугался; когда Катрин называла Марго не этим уменьшительным именем, придуманным Карлом, это означало, что девочка в немилости.
— Ты можешь не возвращаться вместе с ней, — добавила Катрин. — Останься в саду.
Эркюль удалился; Марго незамедлительно выполнила приказ матери.
Перед Катрин стояла маленькая девочка, совсем непохожая на веселую кокетку из сада. Она сделала реверанс; большие темные глаза выдавали овладевший ею страх. Марго всегда боялась вызовов к матери.
Она шагнула вперед, чтобы поцеловать руку Катрин, но рассерженная женщина не протянула ее девочке.
— Я наблюдала за тобой, — холодным тоном произнесла Катрин, — и нахожу твое поведение постыдным. Ты валяешься на траве, как последняя служанка, пытаешься глупо кокетничать сначала с месье де Жуанвилем, потом с месье Бопро.
Катрин внезапно рассмеялась, напугав Марго. Девочка не знала, почему мать внушала ей страх. Да, она догадывалась, что ее ждет порка, которую осуществит воспитательница; но девочку секли часто, и Марго научилась уклоняться от розг. Она сама изобрела оригинальный способ и обучила ему других детей. Ее пугала не порка, а сама мать. Марго боялась разгневать Катрин. Однажды девочка сказала, что сделать это — все равно что рассердить Бога или дьявола. «Мне кажется, — заявила Марго, — ей известно все, что мы делаем; она видит нас, находясь далеко, и знает наши мысли. Вот что пугает меня».
— Ты не просто глупа, — продолжала мать. — Ты развратна и порочна. Я бы не поручилась за твою невинность. Хорошенькое дело! Твой отец умер совсем недавно, а ты считаешь допустимым развлекаться в саду с двумя кавалерами.
При упоминании об отце Марго заплакала; она внезапно ясно вспомнила большого, доброго человека с серебристыми волосами и ласковой улыбкой; она всегда видела в нем прежде всего отца, а лишь затем — короля. Она забыла о нем, заставляя Генриха ревновать ее к глупому юному Бопро. Кажется, она забывала обо всем, находясь рядом с Генрихом де Гизом.
— Ты французская принцесса… ведешь себя постыдным образом. Скажи кому-нибудь из женщин — пусть найдут твою воспитательницу и пришлют ее ко мне.
Дожидаясь прихода наставницы, Марго успокаивала себя. Это пустяк, всего лишь порка. Но девочка не могла унять дрожь.
— Заберите принцессу, — сказала Катрин женщине. — Устройте ей порку и проследите за тем, чтобы она оставалась в своей комнате до конца дня.
Марго, по-прежнему дрожа, ушла от матери, но, оказавшись в коридоре с наставницей, вновь обрела присутствие духа; слезы внезапно остановились, девочка хитро посмотрела на бедную женщину, для которой экзекуция была более тяжким испытанием, чем для Марго.
В покоях принцессы наставница с розгой в руке пыталась настичь верткую, шуструю проказницу; редкие удары достигли подвижного маленького тела. Время от времени Марго насмешливо показывала женщине свой красный язычок; когда силы воспитательницы иссякли, Марго заплясала по комнате, любуясь своей расцветающей красотой и жалея о том, что Генрих де Гиз не может сейчас восхищаться ею.
Отпустив Марго, Катрин отправила служанку в сад за Карлом.
Как и Марго, он явился в страхе. Девятилетний Карл казался относительно здоровым мальчиком. Лишь после истерических припадков его глаза наливались кровью, а на губах выступала пена.
— Заходи, сын мой, — сказала Катрин.
— Вы звали меня, мадам.
— Я наблюдала за тобой, когда ты находился в саду, Карл.
В его глазах появился тот же испуг, что и у Марго. Он, как и его сестра, боялся всевидящего материнского ока.
— Что ты говорил Марии, Карл?
— Я спросил, можно ли мне почитать ей стихи.
— Стихи… написанные тобой для Марии?
Он вспыхнул.
— Да, мадам.
— Что ты думаешь о своей невестке? Скажи мне правду, Карл. Ты не можешь утаивать ее от меня, сын мой.
— Я думаю, — сказал Карл, — что на свете еще не было более красивой принцессы.
— Продолжай, продолжай.
— Мне кажется, мой брат Франциск счастливее всех, потому что ему досталась в жены Мария.
Катрин сжала запястье сына.
— Это измена, — тихо произнесла она. — Франциск — твой король.
— Измена! — закричал мальчик, пытаясь освободиться. — О нет, это не измена.
— Ты вынашиваешь нечестивые мысли относительно его жены.
Она говорила тихо, словно ситуация была слишком шокирующею, чтобы ее можно было обсуждать в полный голос.
— Вовсе не нечестивые, — воскликнул Карл. — Просто я хотел бы быть старшим сыном моего отца и оказаться на месте Франциска — не ради престола, а чтобы Мария была моей женой.
— Это гадкие, порочные мысли, сын мой. Предательские мысли.
Он хотел возразить ей, но взгляд Катрин лишил его дара речи.
— Ты знаешь, мой сын, что случается с изменниками? Когда-нибудь я свожу тебя в тюрьму и покажу тебе, как обращаются с ними. Их подвергают пыткам. Ты не знаешь, что это такое, но раз в твоей голове завелись такие мысли, мой долг — показать тебе, как мучают изменников.
— Пожалуйста, не надо, — взмолился Карл. — Я не смогу… смотреть на это. Я не в силах глядеть на такие вещи.
— Но тебе следует знать, малыш, что даже принцев подвергают пыткам, если они предают своих королей.
Его губы зашевелились; Катрин увидела выступившую на них пену; его глаза округлились, белки налились кровью.
— Я скажу тебе, что случается с предателями, — продолжила она. — Это станет частью твоего образования. В темницах Консьержери — ты знаешь эту тюрьму — томятся преступники. Они кричат от ужаса. Они мечтают потерять сознание, но им не позволяют сделать это. Их приводят в чувство с помощью трав и уксуса. У некоторых выколоты глаза, у других — отрезаны языки или уши. Одних подвергают водяной пытке, иных мучают «испанским сапогом». Особенно жестоко истязают тех, кто предал короля. Их плоть рвут раскаленными докрасна щипцами, а в раны заливают расплавленный свинец, воск, смолу, серу…
Карл начал кричать:
— Нет… Нет! Я не пойду туда. Не хочу, чтобы меня пытали. Не хочу… мама… Ты не позволишь им забрать меня?
Катрин взяла мальчика на руки. С него достаточно. Вероятно, он теперь поумнеет. Будет думать о камере пыток каждый раз, когда Мария Стюарт взглянет на него своими блестящими глазами.
— Карл, Карл, мой дорогой сын. Твоя мама здесь, она защитит тебя. Не допустит, чтобы тебе причинили вред. Ты — мой сын, мой принц. Ты знаешь это.
Он уткнулся лицом в грудь Катрин.
— Да, мама. Да, мама.
Карл крепко вцепился в рукав ее платья, ища защиты, точно маленький ребенок.
— Ну, мой малыш, — успокаивающе произнесла она. — С тобой ничего не случится. Ты — мой маленький принц, и я буду гордиться тобой. Ты ведь никогда не предашь своего короля, верно? Никогда не пожелаешь жену другого человека — тем более собственного брата?
— Да, мама, да!
Карл дрожал. Катрин предотвратила припадок. Она сделала это, поскольку не любила видеть его в безумном состоянии.
Она успокаивала сына, гладила своей прохладной рукой его лоб; Катрин положила Карла на кровать, села рядом с ним, взяла его за руку.
— Не бойся, сын мой, — сказала женщина. — Поступай так, как тебе советует мать, и она примет меры к тому, чтобы с тобой все было хорошо.
— Да, мама, я обещаю.
— Всегда помни это, Карл.
Он кивнул, Катрин стерла капельки пота с его лба. Она сидела с ним до тех пор, пока он не успокоился окончательно.
Какие трудности ждут ее! — подумала Катрин. Она должна провести самоуверенных де Гизов и нерешительных Бурбонов, а также постоянно направлять собственных детей, следить за каждым их шагом. Она не знала, что труднее — обмануть соперников или совладать с кровью Валуа.


Франциск готовился к охоте. Ему нездоровилось, но он был счастлив. Он получал удовольствие от охотничьих вылазок, когда в них участвовала Мария. Он всегда радовался обществу Марии. Ему никогда не надоедало смотреть на нее, говорить ей о том, как она красива. Это делало их обоих счастливыми.
Он хотел избавиться от матери и кардинала, постоянно быть наедине с Марией. Он жалел о том, что любимый им отец умер. Он был готов убить Монтгомери, капитана шотландских гвардейцев. Франциск не хотел быть королем; он чувствовал себя гораздо лучше, будучи дофином. Тогда он мог все время танцевать и играть с Марией. Став королем, он потерял свободу, постоянно находился под присмотром матери и кардинала.
Он боялся их обоих. Он знал, что никогда не сравняется с ними в уме. Ему приходилось подчиняться им; это было трудно делать, поскольку иногда их желания расходились. Кардинал открыто насмехался над ним, делая остроумные, обидные, безжалостные замечания, причинявшие Франциску боль, в которой он не смел признаться. Король хотел бы устранить кардинала, но Мария называла его своим дорогим дядей; кардинал умел радовать девушку. Франциск не мог прогнать прочь дядю Марии.
Что касается матери, то он был готов предоставить ей полную свободу действий, поскольку она лучше его разбиралась в том, как следует править Францией. Но рядом с ним постоянно находился кардинал с тонкими, красивыми чертами лица и жестокими губами, с которых срывались недобрые слова.
Кардинал бесцеремонно вошел к королю, когда Франциск одевался для охоты, и повелительным жестом отпустил помогавших юноше слуг. Франциск хотел выразить протест, но тогда он непременно начал бы заикаться; кардинал смеялся над заиками, и Франциск боялся раскрыть рот в его присутствии.
— Мы выезжаем через полчаса, Ваше Величество, — сказал кардинал.
— Я не знаю, будет ли готова королева, — ответил Франциск.
— Королева должна быть готова, — раздраженно сказал кардинал.
— О… еще есть время, — выдавил из себя Франциск. — Мы встретим принца Бурбона в месте, расположенном в получасе езды от дворца.
— Нет, Ваше Величество, сегодня… мы не встретим Бурбона.
— Нет… но он едет сюда. Я слышал об этом.
Кардинал Лоррен посмотрел на свои длинные белые пальцы.
— Ваше Величество, Бурбон действительно едет к нам. Его сопровождает скромный эскорт, потому что ему стало известно о том, что он представляет интерес для испанского короля. Шпионы этого монарха не должны знать о передвижениях Бурбона. Он прибудет ко двору как простой человек.
Франциск не улыбнулся. Он не выносил, когда над кем-то насмехались; Антуан де Бурбон занимал более высокое положение, чем кардинал. Франциск ненавидел хитрое, красивое лицо кардинала, его вкрадчивый голос.
— В любом случае мы должны встретить принца, — сказал король.
— Зачем, Ваше Величество?
— Зачем? Этого требует вежливость. Более того, это — наша традиция. Разве мы не встречаем всегда наших гостей… во время охоты… как бы случайно?
— Если гость — важная персона — да.
— Но это принц Бурбон.
— Тем не менее он должен понять, что он не слишком важен для нас.
— Я не могу так поступить, господин кардинал. Не могу столь невежливо обойтись с моим родственником.
Кардинал сел; он с улыбкой глядел на свои пальцы до тех пор, пока к мужчинам не присоединилась Мария. Она была радостной, улыбающейся; молодой король снова восхитился красотой жены.
— Ты готов, любовь моя? — спросила Мария. — Кого мы ждем?
Франциск шагнул к супруге и поцеловал ей руку.
— Мы ждали тебя.
— К сожалению, дорогая племянница, — сказал кардинал, — мы поедем не той дорогой, которую выбрала ты. Король приказал ехать на юг и встретить Бурбона.
Мария перевела взгляд с мужа на дядю. Она, как всегда, тотчас поняла намек кардинала.
— О, Франциск, но я не хочу ехать на юг. У меня другие планы. Я собиралась показать тебе кое-что к северу от дворца.
Она сделала очаровательную гримасу.
— Этот Бурбон! Он носит серьги. Он щеголь и дурак, я устаю от него. Франциск, пожалуйста, давай сделаем вид, что мы разминулись с ним. Поедем в другую сторону. Франциск… дорогой… сделай это ради меня.
— Мы поедем туда, куда ты поведешь нас, моя дорогая, — пробормотал Франциск.
Кардинал ласково улыбнулся своей красивой племяннице и ее юному королю.
Антуан находился всего в нескольких милях от дворца Сент-Жермен. Он думал о новом положении, которое он обрел после смерти короля Генриха. Он был принцем королевских кровей, юному Франциску исполнилось лишь шестнадцать лет. В таких случаях важно иметь сильный и влиятельный Тайный Совет. Разумеется, он, Антуан, в соответствии со своим положением, займет в нем высокий пост.
Антуан размышлял о том, что он сделает для преследуемых протестантов, которым сочувствовал вместе с братом. Он заранее гордился собой — все протестанты Франции признают его своим лидером; они обрадуются, узнав, что он находится при дворе. Он почти слышал крики: «Да здравствует Бурбон! Сделаем его нашим вождем. Все наши надежды связаны с ним!»
Он говорил об этом с Жанной перед отъездом; жена все сильнее сочувствовала сторонникам новой веры; скоро она публично заявит об этом. Дело было не в том, что она боялась открыть свои религиозные пристрастия; ее не страшила враждебность де Гизов и Филиппа Испанского; она скрывала свою веру из уважения к чувствам отца.
О, Жанна, подумал он, как я люблю тебя! Восхищаюсь тобою, моя дорогая! Ты больше, чем женщина… больше, чем жена. Я рад тому, что вел распутную жизнь до встречи с тобой, потому что общение с пустыми, легкомысленными женщинами помогло мне лучше оценить тебя.
Жанна хотела, чтобы он возглавил движение реформистов и помог им избавиться от периодических гонений. В глазах Жанны он уже был вождем. Он вернется в Нерак, к Жанне и детям; она сможет гордиться его достижениями.
Он сказал своим спутникам:
— Мы с минуты на минуту встретим короля и его свиту. Будьте готовы.
Но они так и не увидели короля; когда Антуан и его эскорт достигли Сент-Жермена, придворные, похоже, удивились их появлению.
Антуан, возмущенный таким приемом, произнес холодным тоном:
— Отведите меня немедленно в мои покои.
— Принц, — сказали ему, — для вас не приготовлены покои.
— Это абсурд. Меня не ждут? Отведите меня к королю… нет, к королеве-матери.
— Мой господин, они уехали на охоту и вернутся к вечеру.
Антуан понял, что это не случайное недоразумение, а преднамеренное пренебрежение; он догадался, кто стоял за этим. Происшедшее могло значить только одно. Его давнишние враги де Гизы контролировали ситуацию.
Антуан заколебался, проявил нерешительность: он знал, как поступил бы на его месте Франциск де Гиз. Герцог выхватил бы свою шпагу и обрушил бы на людей поток брани; он потребовал бы немедленно приготовить для него покои. А кардинал? Антуан представил себе полное презрения лицо с холодными, красивыми чертами; он услышал четкий, резкий голос, внушавший страх всем, кто слышал его.
Но Антуан не был де Гизом. Он не знал, как ему поступить. Будучи смелым воином, он робел в ситуациях, требовавших моральной стойкости, не умел быстро соображать и правильно реагировать на неожиданные обстоятельства. Он храбро дрался в бою, но это было не военное сражение.
Его друг, маршал де Сент-Андре, пришел ему на помощь; он предложил Антуану свою комнату во дворце и пообещал найти жилье в деревне для спутников Антуана. Принц с благодарностью согласился. Он понял, что все подстроено де Гизами, пожелавшими, чтобы, приехав ко двору, он оказался один среди своих врагов, в то время как его немногочисленный эскорт будет разбросан по деревне. Он знал, что поступал неразумно, долго откладывая визит в Сент-Жермен; ему следовало явиться ко двору на несколько недель раньше; возможно, тогда власть де Гизов еще не была столь полной. Он, Антуан, должен был прибыть с помпой и надежной собственной охраной. Он совершил глупость, вняв недоброму совету, и теперь понял это. Антуан полностью осознал, какие силы работали против него, когда по завершении охоты вошел в комнату для аудиенций.
Король Франциск — смущенный, но явно подчинявшийся приказам — стоял неподвижно, не пытаясь поприветствовать гостя. Кардинал Лоррен, замерший возле короля, повел себя точно так же. Это было серьезным оскорблением, поскольку Антуан занимал более высокое положение, чем кардинал, и даже если король желал унизить принца, то Лоррен определенно не имел права держаться подобным образом. Но Антуан был лишен собственного достоинства. Он неуверенно обнял короля и кардинала, которые никак не отреагировали на этот жест.
На аудиенции присутствовали Катрин и юная королева; наблюдая за Антуаном де Бурбоном, Катрин испытывала желание рассмеяться. Слава Богу, что она не доверилась Бурбону. Ему отвели роль камеристки, подумала Катрин. И он безропотно смирился с этим! Глупец! Неужели он не видит, что сейчас ему нельзя показывать слабость?
Он должен был потребовать почтения от кардинала; если бы Антуан сделал это, бедный юный король дрогнул бы, и кардинал понял бы, что имеет дело с сильным человеком. Но, увы, у Антуана не было чувства собственного достоинства, уверенности в себе.
Кардинал говорил с ним весьма высокомерно; Антуан улыбался, радуясь хоть какому-то вниманию.
Бедный жалкий щеголь! — подумала Катрин. Появился человек, использовать которого не составит труда.


Антуан вернулся к жене; Катрин с улыбкой рисовала себе их встречу. Она больше не завидовала их взаимной любви, поскольку была уверена, что Жанна когда-нибудь разочаруется в этом браке. Жанна была сильной, она должна презирать слабость. Катрин с удовольствием представляла себе, как Антуан возвращается к жене, чтобы рассказать ей о том, как его приняли при дворе, что он смог сделать для протестантов, надеждой которых являлся с тех пор, как принца Конде преднамеренно отправили с миссией за границу — Антуан не добился ровным счетом ничего.
Конде был человеком другой породы. Его нельзя было игнорировать с такой же легкостью, как Антуана, старшего брата Конде. Но сейчас он находился в отъезде, и о нем можно было забыть. Борьба за власть — сложное дело, поглощающее человека целиком; здесь нельзя предвидеть будущее дальше, чем на расстояние нескольких ходов.
Она, однако, располагала временем представить себе Антуана, с поджатым хвостом возвращающегося к супруге, чтобы поведать ей историю своего унизительного поражения. Когда-нибудь мадам Жанне придется понять, за какого человека она вышла замуж.
Катрин часто преследовали мысли о Жанне; она всегда будет ненавидеть ее, считать своей политической противницей, а также женщиной, счастливой в любви — хотя с каким партнером! В будущем ей следует остерегаться Жанны.
Катрин было о чем поразмышлять дома. С помощью братьев Руджери, а также ее парфюмера Рене, державшего лавку на набережной напротив Лувра, она убрала одну или две второстепенные фигуры, мешавшие ей. Такие действия позволяли Катрин ощутить свою власть; она с удовольствием улыбалась намеченным ею жертвам и обещала им свое расположение. Затем следовала ликвидация — мгновенная или длительная, в зависимости от целей, которые преследовала Катрин. Это действовало на нее, точно обезболивающая мазь, приложенная к ранам, нанесенным когда-то Дианой, а в последнее время де Гизами. Иногда ей казалось, что следует подсыпать что-нибудь в бокал Франциска де Гиза — какое-нибудь ядовитое вещество, улучшающее вкус вина, поскольку герцог обладал даром дегустатора; в другие моменты она думала о том, что с радостью подарила бы кардиналу Лоррену книгу, обработанную особым образом Рене или одним из братьев Руджери; она охотно преподнесла бы этому денди, Антуану де Бурбону, пару надушенных перчаток, которые убивали надевшего их. Но это сулило лишь мгновенное удовлетворение. Неразумно поступать так с людьми влиятельными или имевшими высокое звание. Кроме того, она начала видеть, что живые де Гизы и Бурбоны полезнее для нее, чем мертвые, — она может с выгодой для себя столкнуть два соперничающих дома. Иногда могло показаться, что она приняла сторону де Гизов, но она не собиралась делать это всегда. Когда представлялся удобный случай, Катрин давала понять слабому, тщеславному Бурбону, что она — его союзница, хотя и тайная, поскольку власть де Гизов велика; она напоминала принцу о том, что Франциск не вечен.
Когда Франциск умрет, корона перейдет к Карлу; истеричный, неуравновешенный Карл был приучен во всем полагаться на мать. Он обладал слабым характером, но ей следует помнить о его склонности к бунту. Катрин уже видела, как Мария Стюарт увела из-под ее контроля Франциска.
Она решила осуществить план, который давно вынашивала. Казалось невозможным заставить Карла выбросить из своей головы Марию Стюарт. Когда Катрин говорила с ним, пробуждая в его душе самое сильное чувство, которое он мог испытывать, а именно страх, он уступал ей. Увидев на следующий день Марию, он пожирал ее взглядом, как влюбленный мальчик.
Катрин послала за двумя итальянцами из ее свиты, которым она могла доверять так же, как своим астрологам.
Когда они явились в ее покои, она закрыла за ними двери и убедилась в том, что никто не прячется в шкафах или приемной. После этого она объяснила, чего она хотела от них. Она могла говорить откровенно-в той мере, в какой она была способна на это, — с Бираго и Гонди, графом де Ретцем; итальянцам приходилось подчиняться королеве-матери, они знали, что их положение во Франции зависит от Катрин.
— Я тревожусь за моего сына, — сказала она. — Я имею в виду не короля, а Карла, которому предстоит занять трон в случае ранней кончины Франциска. Он не по годам сильно… увлекся женой брата. Это не полезно для маленького мальчика. Французы…
Она доверительно улыбнулась своим соотечественникам.
— Французы не видят ничего опасного в плотской любви… даже между детьми. Это естественно, говорят они. Какой любовник вырастет из этого мальчика!
Катрин внезапно рассмеялась.
— Но в том возрасте, в каком находится мой сын, по-моему, более естественно любить лиц своего пола.
Ее большие, выпуклые глаза смотрели вперед, в пространство; мужчины пристально глядели на Катрин.
— Вы считаете, мадам, — осмелился произнести граф де Ретц, — желательным, чтобы он поддерживал обычную тесную дружбу с… мальчиками своего возраста.
— Как хорошо вы меня поняли! Да, именно так. Я не хочу ломать его врожденные наклонности.
Они обменялись улыбками. Итальянцы знали, что королева-мать имеет привычку говорить обратное тому, что она думала.
— Я хочу, чтобы он наслаждался дружбой с лицами его пола. Он весьма слаб, и я полагаю, что вы, джентльмены, способны сделать для него многое. Пусть он не думает в столь юном возрасте о женщинах.
Итальянцы снова улыбнулись. Им стало ясно, что они выбраны на роль воспитателей Карла из-за их извращенных наклонностей, а не вследствии образованности.
Они поняли королеву-мать. Принц Генрих был «дорог ей, как правый глаз» — так говорили люди, Франциск, похоже, имел мало шансов дожить до старости; у него пока что не было собственного сына. Если юная королева Мария родит ему наследника, несомненно, решили итальянцы, Катрин найдет способ устранения этого маленького препятствия. И после Франциска… Карл. Надо свести к минимуму опасность появления детей у Карла. Он был слабым и неуравновешенным; им не составит труда изменить природные наклонности Карла.
Кто-то мог удивиться такой беседе с королевой-матерью, но только не новые воспитатели Карла. Они все отлично поняли и взялись за порученное им дело.


Обнаженный Бираго лежал на кровати лицом вниз; его руки и ноги были прикованы к четырем ее стойкам кандалами.
Маленький Карл сидел в глубоком кресле, крепко сжав пальцами подлокотники; ему хотелось убежать из покоев графа де Ретца, но мальчика охватил странный паралич, ноги не слушались его. Он не знал, что зелье, подмешанное в утренний чай, отняло у него и без того слабую волю. Он боялся своих наставников, особенно де Ретца, и не смел возражать ему. На бледном лице Карла блестела испарина, его губы судорожно подергивались.
— Еще! Еще! — закричал Бираго. — Не останавливайся! Делай со мной все что хочешь, мой господин!
Плетка-семихвостка, управляемая искусными пальцами графа, снова опустилась на спину мазохиста. Из его горла вырвался сладострастный стон.
Бираго рано остался без матери, умершей при очередных родах. Молодая мачеха, которую его старый отец не мог удовлетворить, бросала томные взгляды на двенадцатилетнего мальчика. Скоро с ее помощью он стал мужчиной. Открыв для себя мир чувственных наслаждений, он связал его исключительно с молодой женой отца и быстро превратился в ее послушного раба. Отец Бираго, не без оснований ревнуя похотливую супругу, частенько избивал ее. Находясь в зависимости от грозного мужа, двадцатипятилетняя Клаудия отыгрывалась на сыне, мстя его отцу: она стала допускать его к своему великолепному, искушенному телу лишь после изощренной, обстоятельной порки. Постепенно истязания начали нравиться юноше, он уже не мог обходиться без них.
Когда рука графа устала хлестать «друга», де Ретц посадил его в корзину без дна, подвешенную с помощью веревки к потолку. Истерзанные ягодицы Бираго торчали из отверстия возле пола, устланного толстым ковром. Де Ретц лег на пол, расстегнул штаны и смазал свой член каким-то маслом. Потом он ввел его в задний проход Бираго и стал вращать корзину руками.
Карл смотрел на происходящее с отвращением, однако он не смел и не мог подняться с кресла. Когда тело графа задрожало в экстазе, юный принц исторг на ковер непереваренный завтрак.


Катрин занималась подготовкой коронации Франциска, которая, по традиции, должна была состояться в Реймсе. Сколько времени, спрашивала она себя, этот юный король проведет на троне? Он доставлял ей много беспокойства в детстве. На первом году жизни Франциска его тело периодически покрывалось алыми пятнами, с которыми доктора не могли справиться. Они не знали их происхождения. В его носу образовался абсцесс, который, как считали, мог привести к смерти малыша; он выжил, но у него осталась неприятная на слух гнусавость речи. Всегда казалось, что он проживет недолго. Сейчас, глядя на него, можно было подумать, что он не дотянет до коронации. Катрин чувствовала, что может действовать смело — все пойдет так, как она хотела.
За несколько дней до отъезда в Реймс Катрин сидела со своими фрейлинами; речь зашла об Анне дю Бурге, которого муж Катрин, покойный Генрих Второй, отправил в тюрьму за еретические взгляды. Сейчас Анн дю Бург ждал суда; этот человек стал причиной волнений, прокатившихся по стране. Во время беседы Катрин поняла, что окружавшие ее дамы — герцогиня де Монпансье, мадемуазель де Гогир, мадам де Крюссоль и мадам де Мейлли — сочувствуют гугенотам. Катрин воспряла духом, интуиция интриганки подсказывала ей, что эти женщины собрались вместе не случайно. Она позволила им говорить.
— Но, — произнесла наконец Катрин, — мне кажется, во Франции уже есть две партии гугенотов: одна занята вопросами веры — ее я уважаю, — а вторая сосредоточена на политическом аспекте религии. Мадам де Мейлли, не перебивайте меня. Я имею основания полагать, что часть второй партии состоит в сговоре с Элизабет Английской. По-моему, они стремятся сбросить с трона моего сына и посадить туда принца Конде.
Подумав о Конде, Катрин не смогла сдержать еле заметной улыбки. Конде! Какие странные мысли пробуждал в ней этот человек! Она знала, что могла без колебаний, использовать его, могла подсыпать яду в его вино, если бы появилась такая необходимость. Но она всегда испытывала волнение, слыша имя принца. Это было безумием. Для женщины ее возраста, тем более не слишком нуждавшейся в физической близости. Однако вопреки своему желанию она не могла унять возбуждение, охватывавшее ее перед очередной встречей с ним. Он обладал большой жизненной силой, его магнетизм действовал на всех женщин, хоть раз видевших принца. Несомненно, это было так, если он тронул сердце Катрин де Медичи. Она слышала, что многие дамы влюблены в него. Он был невысоким, но обворожительным мужчиной, обладал вспыльчивым темпераментом, легко обижался. Она полагала, что у него неуравновешенный характер. Он нуждался в руководстве, но, по слухам, Конде получал его в избытке от жены Элеоноры, страстной защитницы реформистов. Он был опытным соблазнителем, как и его брат Антуан де Бурбон. Два ловеласа в цепких руках заботливых жен!
Мысли о Конде отвлекли Катрин на время от беседы, что показывало, как сильно менялась она, слыша его имя.
— Вы не можете ожидать, что я поддержу тех, кто желает зла моему сыну! — продолжила Катрин.
— Мадам, — сказала мадам де Монпансье, — гугеноты абсолютно лояльны короне.
Катрин пожала плечами.
— Кое-кто, — заметила она, — желает, чтобы не было никакого короля. Они предпочитают монархии республику… управляемую Кальвином!
— Нет, мадам, это ложные слухи.
— Возможно, вы правы, — сказала Катрин.
Когда Катрин отпустила женщин, отставшая мадам де Мейлли шепнула ей:
— Мадам, адмирал Франции хочет поговорить с вами. Могу я привести его к вам?
Катрин кивнула.
Гаспар де Колиньи… Катрин изучала мужчину, преклонившего перед ней колено. Глядя на его суровое и красивое лицо, она решила, что такого человека, вероятно, нетрудно использовать. Она многое знала о нем; Катрин познакомилась с Гаспаром Колиньи, когда впервые приехала во Францию. Он был ровесником Катрин, его мать доводилась родной сестрой Монморанси, коннетаблю Франции. Его красота отличалась от красоты Конде.
Колиньи обладал строгими, благородными чертами лица. Однако в молодости он слыл веселым повесой, делившим свое время между двором и полем брани. Катрин хорошо его помнила. Гаспар везде появлялся со своим лучшим другом, Франциском де Гизом; теперь лучший друг стал главным врагом. Франциска считали номинальным главой католической партии; протестанты возлагали надежду на Гаспара. Колиньи обладал реальной властью; будучи адмиралом Франции, он контролировал Нормандию и Пикардию. Он был верным католиком до тех пор, пока не провел три года в плену во Фландрии. Там он увлекся протестантизмом. Он стал тихим, серьезным человеком, женился на некрасивой и умной жене, которая боготворила его; он был предан ей. Находясь рядом с этим человеком, Катрин ощущала его силу; она волновала ее. Как использовать Колиньи? — думала женщина.
Когда Колиньи поднялся, она спросила его, что он хочет сказать ей. Протестанты с надеждой смотрят на королеву-мать, ответил он. Катрин улыбнулась, довольная тем, что ей удается успешно скрывать от окружения свое истинное лицо.
— Они ощущают ваше сочувствие, мадам, — серьезным тоном произнес Колиньи.
Она сказала ему то же, что и дамам, о заговоре с англичанами, о интригах Кальвина. В ответ он заверил ее в своей лояльности короне. Когда Колиньи говорил о преданности, ему следовало верить.
— Мадам, — сказал он, — вы собираетесь в Реймс. Встреча может быть устроена там… или где-то рядом. Нам надо многое обсудить с вами.
— Что будут обсуждать со мной, адмирал?
— Мы хотим ходатайствовать об устранении де Гизов, захвативших много должностей; мы попросим о перераспределении постов, о созыве Синода. Все это отвечает интересам короны.
— О, месье адмирал, когда я вижу, как бедных людей сжигают на кострах не за убийство или воровство, но за верность своим убеждениям, моя душа обливается кровью. И когда я вижу, с каким мужеством они принимают мученическую смерть, мне кажется, что в их вере есть нечто необъяснимое разумом.
— Наши люди ждут от вас помощи, мадам, — взмолился Колиньи.
— О, мадам, — воскликнула мадам де Мейлли, — не позволяйте осквернять правление вашего сына насилием. Та кровь, что уже была пролита, взывает к отмщению.
Катрин холодно посмотрела на женщину.
— Вы имеете в виду то, что произошло, когда на троне находился мой муж?
Женщина упала на колени и попросила королеву-мать простить ее.
Катрин перевела взгляд на Колиньи.
— Думаю, — медленно произнесла она, — вы хотите сказать следующее: многие пострадали по вине моего мужа, и поэтому его постигла ужасная смерть.
Катрин горестно рассмеялась.
— Вы хотите предупредить меня, что в случае новых смертей могу пострадать я? О, мадам, месье адмирал! Господь забрал у меня того, кого я любила и кто был мне дороже жизни. Что еще он может сделать со мной?
Катрин заплакала, ей нравилось казаться Колиньи слабой женщиной. Адмирал и мадам де Мейлли принялись утешать ее. Плача, Катрин думала о том, разумно ли соглашаться на встречу с протестантами. Она решила, что сделать это стоит, поскольку она не возьмет на себя никаких обязательств и узнает их секреты.
Она обещала принять любого священника Реформистской Церкви; Колиньи и мадам де Мейлли ушли, довольные беседой.
Оставшись одна, Катрин стала думать о протестантах; с них мысли перескочили на Конде; она ощущала его привлекательность и слабость. Она размышляла об Антуане и Жанне, Конде и Элеоноре. Когда явились фрейлины, чтобы уложить Катрин в постель, она заметила, как красивы некоторые из них. Две женщины обладали незаурядной красотой — это были Луиза де ла Лимодьер и Изабелла де Лимей.
Отпустив остальных фрейлин, Катрин сказала:
— Вы помните, что в дни правления моего свекра, Франциска Первого, существовал круг женщин — очаровательных, остроумных, прекрасно ездивших верхом — словом, женская элита двора?
Красавицы слышали об Узком Круге. Они сказали об этом Катрин.
— Я задумываю воссоздать этот круг. Я соберу вокруг себя очаровательных, элегантных женщин, которые будут готовы сделать для меня так же много, как избранницы Франциска делали для него. Критериями отбора станут красота, смелость, остроумие; попасть в Летучий Эскадрон будет столь же почетно, как и в Узкий Круг.


По совету королевского хирурга Амбруаза Паре двор отправился в замок Блуа. Заболевание крови, мучившее Франциска, обострилось; климат Блуа, более мягкий, чем парижский, мог принести королю пользу.
В эти нелегкие дни Катрин ощущала, что она в опасности. Встреча с протестантскими священниками, которую она запланировала, не состоялась. Кардинал Лоррен услышал о подготовке к ней и вместе с братом, герцогом де Гизом, в своей надменной манере дал Катрин ясно понять, что ей не удастся служить двум господам. Если Катрин хочет сделать ставку на Колиньи и протестантов, она немедленно и автоматически превращается во врага сторонников де Гизов. На троне находился ее сын Франциск, которым руководила его жена, слушавшаяся своих близких родственников де Гизов; поэтому Катрин не могла позволить себе такую роскошь, как ссора с герцогом и кардиналом.
Если бы дело закончилось на этом, все было бы нормально, но преследования протестантов усилились. Дю Бурга приговорили к сожжению на костре; многие стали свидетелями его казни, состоявшейся на площади Мятежников.
Протестанты роптали — Катрин не сдержала своего обещания. К какому бы сословию или партии ни принадлежали французы, они были всегда готовы обвинить итальянку.
Неспособность добиться желаемого бесила Катрин; кардинал Лоррен и герцог де Гиз последовали за двором в Блуа. Они были настороже. Катрин знала, что они пристально следят за нею.
Только дети не замечали напряжения. Король ничего не знал о происходившем вокруг него. Он наслаждался семейным счастьем. Мария тоже была счастлива: она могла танцевать, болтать и принимать всеобщее восхищение. Ее радовала роль самой красивой французской королевы; могущественные дяди Марии ухаживали за юной королевой, заботились о ней.
Карл не был счастлив. Какие причины для счастья он мог иметь? Воспитатели смущали мальчика вещами, которым они учили его. Он по-прежнему тянулся к Марии — королеве и жене брата; он хотел посвящать ей стихи и весь день играть для нее на лютне.
Генрих был счастлив общением со своими собаками и мальчиками, товарищами по играм. Это были славные, симпатичные дети королевского двора, не похожие на хулиганов повзрослей вроде Генриха де Гиза, которые постоянно говорили о драках и о том, что они будут делать, когда вырастут; друзья Генриха Валуа читали и сочиняли стихи, любили живопись и красивые вещи.
Марго была счастлива, потому что Генрих де Гиз находился в Блуа. Они гуляли вдоль берега Луары, говорили об их будущем; они решили, что когда-нибудь поженятся.
— Если меня попытаются выдать замуж за другого человека, — сказала Марго, — я уеду с тобой в Лоррен, и мы будем править им вдвоем; возможно, когда-нибудь я захвачу всю Францию и сделаю тебя королем.
Но мысль о том, что кто-то может воспротивиться их браку, показалась Генриху нелепой.
— Не говори об этом никому, дорогая Марго, но я уже беседовал с отцом.
Марго посмотрела на него.
— О нас?
Он кивнул.
— Мой отец одобряет наши намерения.
— Генрих, а если король…
— Мой отец — могущественнейший человек Франции. Если он говорит, что мы поженимся, значит, так оно и будет.
Марго подумала об отце Генриха, влиятельнейшем герцоге де Гизе, Меченом, шрам на лице которого делал его более привлекательным, потому что был получен в сражении. Многие могли бы согласиться с его сыном в том, что Франциск де Гиз являлся величайшим гражданином Франции; если он желал отдать сына в мужья Марго, девочка могла верить в то, что они действительно поженятся.
Юная пара гуляла в окрестностях замка, говоря о будущем, о дне их свадьбы, давая друг другу клятвы верности, убеждая себя в том, что никто не сможет помешать их союзу.
Франциск де Гиз созвал в замке Блуа Совет. Лицо герцога было серьезным, мрачным, но его глаза сверкали в предвкушении приключения; ничто не радовало Франциска так сильно, как перспектива схватки; чем больше крови прольется, тем лучше.
— Мадам и месье, — сказал он, обращаясь к Совету, состоявшему из молодой королевы, королевы-матери, самого монарха, кардинала Лоррена и самых влиятельных придворных. — У меня есть новость — готовится заговор. Мне сообщили об этом мои английские шпионы. Король в опасности. Планируется вооруженное восстание с целью захвата короля, королевы, королевы-матери и всех ее детей. Предатели намереваются посадить на трон нового короля, если нынешний откажется принять протестантскую веру. Как вы уже догадались, предводителями изменников являются братья Бурбоны. Они вступили в переписку с Элизабет Английской, которая обещала им помощь. Необходимо защитить короля. Мы должны охранять замок.
После этого сообщения всем было запрещено покидать замок. Для Марго и Генриха де Гиза кончились их прогулки по берегу Луары. Они не переживали из-за этого; они были счастливы, потому что находились вместе; они оба относились к числу людей, которые радуются близкой опасности. Этого нельзя было сказать о Франциске и его брате Карле. Приступы последнего участились, он кричал во сне, что его убивают; спать он ложился со страхом, что убийца притаился за шторами. Он все сильней и сильней боялся за свою жизнь, нервничал. Мать посматривала на него пристальным взглядом; ей казалось, что воспитатели влияют на Карла; она была довольна этим.
Но сейчас ей следовало переключить свои мысли с детей на более важные дела — на войну между католиками и протестантами, в которой она не хотела участвовать, разве что если это будет сулить ей личную выгоду. Порой она смеялась над людскими страстями, бушевавшими вокруг нее. Катрин было безразлично, кто одержит верх — католики или протестанты, если победитель останется покорен воле королевы-матери. Она не верила ни в католицизм, ни в протестантизм, желала бороться только за то, чтобы Валуа оставались на французском троне, в подчинении у королевы-матери.
Слушая планы сторонников де Гизов, она разрабатывала собственные.
Она тайно послала за Колиньи. Однажды она уже предала его, но чувствовала, что, подав сигнал тревоги, сможет снова провести адмирала. Как и многим прямодушным людям, ему недоставало дипломатического чутья. Она написала Колиньи, что англичане собираются напасть на французские корабли. Колиньи мог вступить в сговор с англичанами против де Гизов и католиков, но его понятия о чести заставили бы адмирала тотчас примчаться на помощь Франции; и верно, получив послание Катрин, он немедленно прибыл к ней. Катрин приняла его со слезами на глазах; она назвала себя слабой женщиной, полностью находящейся в руках де Гизов, и попросила защитить короля.
— Источник всех неприятностей — семья де Гизов, — сказал адмирал. — Единственный способ предотвратить ужасную гражданскую войну — это издать Указ о веротерпимости.
Катрин дала слово сделать все от нее зависящее, чтобы это было осуществлено; ей представлялось важным завоевать доверие протестантов, утраченное ею, когда она не выполнила своего обещания относительно встречи возле Реймса; поэтому она издала этот указ, целью которого было остановить преследования протестантов. Документ даровал им свободу вероисповедания и надежду на прощение всех еретиков, не замешанных в заговоре против королевской семьи.
Катрин чувствовала, что она неплохо справилась с щекотливой ситуацией, но через несколько дней в ее покои ворвался Франциск де Гиз; его красивое лицо со шрамом выражало решимость; он остановился перед Катрин, насмешливо глядя на нее; на его безжалостных губах играла улыбка. Королева-мать поняла, с какой силой она столкнулась, и снова испытала страх.
— Мадам, мы немедленно покидаем Блуа, — сказал он. — Я даю вам на сборы тридцать минут.
— Покидаем Блуа!
Глаза де Гиза сверкнули; тот, под которым находился шрам, слегка увлажнился. Это случалось всегда, когда Франциск испытывал сильные чувства.
— Королю, вам и детям угрожает опасность.
— Но, — возразила Катрин, — опасность миновала. Указ…
— Ваш указ, — герцог сделал акцент на первом слове, — поможет нам одолеть врагов. Мы отправляемся в безопасный Амбуаз. Я не могу рисковать жизнью короля.
Она осознала могущество этого человека; потрясающее самообладание помогло ей пережить этот момент с обычной для нее стойкостью. Она, королева-мать, стерпит унижение и подчинится воле герцога де Гиза; готовясь покинуть Блуа, Катрин успокаивала себя тем, что такое положение не будет длиться вечно.
Король Франциск был очень напуган. Почему они не оставят его в покое? Он хотел одного — быть счастливым с Марией. Он не требовал многого — только ездить с женой верхом, танцевать с ней, дарить Марии драгоценности, слышать ее смех. Приятно быть молодым влюбленным мужем и очень страшно — королем. Многие хотели править Францией: его мать, господин де Гиз, кардинал Лоррен, Антуан де Бурбон, Луи де Бурбон… Если бы он только мог сказать: «Отлично, вот корона. Возьмите ее. Я хочу одного — чтобы меня оставили в покое с Марией».
Но это нельзя было сделать. К несчастью, он — старший сын своего отца. О, почему дорогой папа умер? Почему произошел этот ужасный несчастный случай, который не только отнял у него любимого отца, дававшего ему ощущение безопасности и благополучия, но и привел к тому, что на его голове оказалась корона?
А теперь возникли новые неприятности. Амбуаз стал тюрьмой для Франциска и его приближенных. Кардинал насмехался над ним, герцог приказывал ему что делать. О, если бы можно было избавиться от де Гизов! Ему говорили, что они хотят лишить его жизни. Он должен сохранять бдительность. В лесах, окружающих Амбуаз, поймали каких-то людей; они заявили, что будут говорить только с королем. Ему разъяснили, как он должен вести себя. Он получил инструкции от матери и де Гизов. Он даст каждому из этих людей по кроне и примет их радушно, дружелюбно, но с помощью хитрых вопросов выведает, кем они посланы в Амбуаз.
Он знал, что мать будет слушать их беседу через трубу, соединявшую ее комнату с его покоями. Он знал, что кардинал спрячется где-то рядом. Если он, Франциск, допустит какую-то оплошность или не сумеет узнать то, что интересует окружавших его людей, ему придется столкнуться с презрением кардинала, гневом герцога и самым неприятным — холодностью матери. Последнего он боялся больше всего.
Мужчин привели к королю; они склонились над его рукой.
Он попытался держаться невозмутимо, как ему велели, но у него это явно не получалось.
— Не бойтесь, добрые люди, — робко, смущенно произнес Франциск и подумал, что его голос звучит так, словно это им следует успокаивать короля.
Он дал им денег.
— Скажите мне, что вы делали в лесу?
Они переглянулись с улыбками на лицах. Чего им бояться? Король — всего лишь несчастный, болезненный юноша.
— Ваше Величество, мы пришли, чтобы спасти Вас, — прошептал один из мужчин.
Им было ясно, что король смущен и мечтает избавиться от власти де Гизов. Он завоевал доверие собеседников своей застенчивостью, и они сообщили ему о том, что присланы из Женевы. Очень скоро сюда прибудут их вожди.
Король искренне надеялся на то, что планы этих людей осуществятся; он изнемогал в плену у герцога и кардинала, захвативших всю полноту власти.
— Не бойтесь, Ваше Величество, — сказал руководитель этой группы. — К вам на помощь идут сорок тысяч человек.
Они поблагодарили короля за щедрость и, похоже, с любовью поцеловали его руку; Франциск испытывал к ним жалость, он хотел предупредить гонцов о том, что их подслушивали.
Их схватили, когда они вышли из замка. Головы этих людей, а также других, пойманных в лесу, много недель украшали бойницы замка.


Все дети, за исключением Эркюля, были вызваны на балкон. Они не посмели проигнорировать приказ. Им предстояло вместе с придворными наблюдать за казнью гугенотов.
Франциск чувствовал себя плохо; он не мог смотреть на происходящее. Мария закрыла лицо руками. Карл в ужасе глядел вниз; позже он вернется к своим воспитателям, которые будут обсуждать экзекуцию до тех пор, пока с ним не случится новый припадок. Побледневшая Марго страдала, видя, как молодых и красивых мужчин, истерзанных в камере для пыток, привязывают к столбу. Марго не выносила вида крови, которая была повсюду. Ей хотелось закричать: «Остановитесь! Прекратите!» Ее брат Генрих взирал на казнь равнодушно; ему не было дела ни до кого, кроме себя самого и своих красивых друзей. Но Генрих де Гиз наслаждался зрелищем; он слепо верил своему отцу. Убийство гугенотов организовали де Гизы; значит, эта акция — справедливая и необходимая.
Франциск де Гиз обменялся одобрительными взглядами с сыном, надеждой дома. Глаза Генриха говорили о том, что он обожает отца; между Франциском и Генрихом де Гизами царили согласие и взаимопонимание. Но герцогиня, мать Генриха, опозорила их тем, что закрыла руками лицо и заплакала.
— Что вас мучает? — спросила королева-мать, невозмутимо следившая за казнью.
— Это ужасная трагедия! — истерично закричала герцогиня. — Льется кровь невинных людей… подданных короля. Нас ждет страшная кара Господа. Не сомневаюсь, наш дом постигнет великое горе.
Герцог Франциск, рассердившись, увел жену; Генрих стыдился поведения матери.
Массовое убийство продолжалось не один день; герцог становился все более жестоким, он словно бросал вызов Господу. Повсюду стоял тошнотворный запах крови и гниющей плоти; дети видели трупы, висевшие на крепостных стенах. Они наблюдали за тем, как мучеников, только что доставленных из камер пыток, бросали в мешках в Луару.
Ни Катрин, ни де Гизы не пытались помешать детям лицезреть эти зверства. Герцог де Гиз знал, что они ожесточат его сына Генриха, и желал этого. Катрин знала, что ее Генрих воспринимает страдания других так же равнодушно, как она сама. Что касается других детей, то де Гизы и Катрин считали полезным для себя, чтобы король и его брат Карл были слабыми; ужасы истощали нервную систему Франциска и Карла.
Кровавые дни продолжались; любимый детьми Амбуаз предстал перед ними в новом свете. Они думали о мрачных темницах, в которых происходили страшные вещи; красивые стены соединялись в их сознании с отталкивающими трупами; сверкающая на солнце река стала могилой для многих.
Оставаясь в одиночестве, Франциск плакал. Он переживал, выходя из замка и замечая, что простые люди испуганно сторонятся его. Когда он приближался к деревне, женщины прятали детей в безопасность домов.
— Король идет! — кричали они. — Говорят, он болен и остается в живых лишь потому, что пьет кровь младенцев.
— Они ненавидят меня! Ненавидят! — всхлипывал Франциск. — Надо объяснить им, что все эти ужасные вещи делаются не по моей воле.
Однажды, набравшись мужества, он бросился с кулаками на кардинала и почувствовал кольчугу под его одеянием. Франциск понял, что этот человек тоже боится.
Кардинал жил в постоянном страхе. Он изменил мужскую моду так, чтобы было трудно спрятать оружие под одеждой. Люди перестали носить широкие плащи, сапоги укоротились, в них уже не помещался кинжал.
Он — трус, подумал Франциск и закричал:
— Из-за вас народ ненавидит меня. Я мечтаю о том, чтобы вы убрались отсюда!
Кардинал только улыбнулся; он боялся убийц, но не короля.


Смятение охватило малый двор Нерака. Король Наварры получил письмо от короля Франции.
Вскрыв его, Антуан прочитал:
«Мой дядя, вы, несомненно, помните содержание моих писем, где я сообщал о заговоре, имевшем место в Амбуазе и связанном с моим дядей и вашим братом, принцем Конде; многие пленники назвали его вдохновителем смуты; мне не хочется верить…»
Руки Антуана задрожали; он пробежал глазами по странице.
«…Я решил расследовать это дело, поскольку безумные амбиции некоторых людей угрожают моей безопасности. Я поручаю вам, моему дяде, доставить вашего брата, принца Конде, в Орлеан, независимо от его желания. Если вышеупомянутый принц откажется подчиниться, уверяю Вас, мой дядя, я покажу, что являюсь вашим королем…»
Наблюдая за мужем, читавшим письмо, Жанна заметила, как побледнело его лицо; она испугалась.
Последний год был так насыщен событиями, что ей пришлось изменить свое мнение о супруге, но он оставался ее любимым Антуаном, несмотря на их периодические ссоры. Они обладали весьма несхожими характерами; Антуан был слабым, нерешительным; Жанна была сильной; приняв однажды решение, она не меняла его.
Она сделала его королем Наварры, но, будучи смелой и независимой, сама правила этой провинцией. Она резко попрекала его за то, что произошло, когда он отправился к королю Франции и позволил де Гизам обойтись с ним грубо. Она объяснила ему, в сколь опасное положение он поставил себя, ее, детей и их королевство. Она видела, что принц, найдя общий язык с королевой-матерью, мог оказывать большое влияние на государственные дела. Он проявил нерешительность, упустил время, и его опередили де Гизы.
Между супругами возникло временное охлаждение, но недовольство Жанны всегда быстро утихало; Антуан, постоянно менявший свои решения, по-прежнему был ее любимым мужем. Они все еще любили друг друга; если он нуждался в ее подсказке, помощи, она могла лишь благодарить Господа за то, что он даровал ей необходимые для этого силу и ум.
Сейчас, глядя на мужа, она подумала о том, как счастливы они в своей провинции. Она могла быть абсолютно счастлива, занимаясь обучением любимых детей, радуясь их сообразительности. Протестантская вера давала ей чувство умиротворения, хотя она и не признавалась публично в том, что приняла ее. Вся Франция и Испания знали, что королевство Жанны является надежным пристанищем для гугенотов.
— Антуан, — сказала она. — Что там написано, любовь моя?
Он протянул ей послание Франциска и обнял ее.
Прочитав письмо, Жанна тотчас сказала:
— Ты не должен ехать и Луи — тоже.
— Дорогая Жанна, это — приказ. Неужели тебе это не ясно? Приказ короля!
— Короля! Больного мальчика, не имеющего собственной воли. Это приказ герцога де Гиза и хитрого кардинала, а также королевы-матери. Он звучит так: «Приезжай. Угоди в ловушку, которую мы приготовили для тебя».
— Вероятно, ты права. Да, я определенно не поеду. Я не скажу об этом Луи, он может совершить какую-нибудь глупость.
Но Антуан легко менял свои решения.
— Приказам короля необходимо подчиняться. Я думаю, Жанна, что мне следует поехать. Они не посмеют причинить вред нам — принцам крови!
— Так погибли многие принцы крови, — напомнила ему Жанна.
Граф Крюссоль, посланник, доставивший письмо в Нерак, заверил Антуана, что ему нечего бояться. Он сослался на слово, данное королем.
— Но король не может давать слово, — заметила Жанна.
— Положитесь на слово королевы-матери.
— О! — пылко и опрометчиво воскликнула Жанна. — Она собирается выполнить это обещание так же, как то, прежнее… относительно встречи под Реймсом?
— Существует еще слово герцога де Гиза и кардинала Лоррена.
— Нельзя доверять разбойникам! — заявила Жанна.
Теперь настала очередь Антуана упрекнуть ее.
Как трудно, почти невозможно, сохранять счастье! Если бы они могли жить скромно, просто! Но ей приходилось бороться с нерешительностью Антуана, а ему — с ее грубоватой прямотой; они боялись за детей, за свое королевство. Они сердились друг на друга за промахи, которые лишь позабавили бы членов простой семьи.
Антуан счел необходимым предупредить Конде о письме короля. Получив весточку от брата, Конде прибыл в Нерак со своей женой, принцессой Элеонорой, чтобы обсудить ситуацию.
Конде, бесстрашный любитель приключений, заявил, что им не остается ничего иного, как явиться к королю. Нельзя допустить, чтобы Конде назвали трусом. Жанна разозлилась на обоих братьев.
— Я советую вам с Антуаном остаться здесь, — сказала она, — потому что боюсь за ваши жизни Луи.
— Мы не можем остаться, дорогая Жанна. Они скажут, что мы боимся услышать обвинения.
Жанна в гневе закусила губу; принцесса Элеонора, не уступавшая в уме Жанне, поддержала свояченицу; братья согласились остаться, но женщины знали о непрочности их решений.
— Если вы поедете, — произнесла наконец Жанна, — вы должны явиться ко двору с войском, которое заставит де Гизов уважать Бурбонов.
— Луи, — воскликнула принцесса Конде, — неужели ты не видишь, что, приближаясь ко двору, ты идешь навстречу гибели? Король не скрывает в письме своих угроз. Возьми с собой вооруженную охрану. Если ты хочешь умереть, сделай это, командуя армией, а не на эшафоте.
— Они правы, Луи, — согласился Антуан. — Я поеду ко двору один. Главные обвинения предъявляются тебе. Позволь мне отправиться туда одному; я разведаю обстановку… и сообщу о ней тебе.
Пока они колебались, новый гонец доставил в Нерак послание Катрин.
«Приезжайте без страха, — советовала она. — Вам нечего бояться, если вы смело явитесь сюда. Не берите с собой большой эскорт. Таким образом, вы докажете свою невиновность».
— Она права, — сказал Антуан. — Если мы приедем с войском, мы будем выглядеть как виновные.
— Если королева-мать говорит «Не берите с собой большой эскорт», можно быть уверенным в том, что он вам пригодится, — сказала Жанна.
Они получили и другие письма. Герцогиня Монпансье, сторонница гугенотов, предупреждала Антуана и Конде о том, что им не следует покидать Нерак. Катрин просила Жанну поехать в Орлеан вместе с мужем. «Захватите с собой ваших детей, — писала королева-мать. — Я очень хочу увидеть их симпатичные, умные лица».
— Уж они-то, во всяком случае, не предстанут перед Мадам Змеей, — заявила Жанна.
Когда наконец Антуан и Конде отправились в Орлеан, Жанна выехала из Нерака в Пау, чтобы начать подготовку к защите своего королевства.


Антуан, король Наварры, и Луи де Бурбон, принц Конде, приближались к Орлеану. Братья послали вперед своих гофмейстеров, чтобы те объявили о их скором прибытии.
Катрин размышляла в своих покоях. В ближайшие недели от нее потребуются незаурядные хитрость и ловкость; она проверит, насколько хорошо она усвоила уроки. Способно ли самообладание, это средство совершения земных чудес, которое она так долго оттачивала, помочь ей? Она верила в это.
Она хорошо помнила слова Макиавелли, любимца Лоренцо де Медичи: «Благоразумный князь может и должен держать свое слово лишь в тех случаях, когда это ничем ему не грозит, или если сохраняются обстоятельства, вынудившие его дать обещание. Однако необходимо скрывать свое коварство и отлично владеть искусством обмана и лицедейства; люди в целом так простодушны и слабы, что любой желающий обмануть всегда найдет глупца».
Эти принципы стали ее политикой. Она усвоила уроки, преподнесенные ей дома, во дворце Медичи, обители Мюрате, Ватикане времен папы Климента. Она воспользуется ими во Франции. Она еще не насладилась властью в полную меру, еще не опробовала свои крылья, но чувствовала себя уверенно. Ни один человек в этой стране не знал ее истинного лица. Верно, порой о ней ходили слухи; когда внезапно умер дофин Франциск, старший сын Франциска Первого, многие считали, что она приложила к этому руку. Но все же для большинства она оставалась кроткой и терпеливой женщиной, на протяжении двадцати лет сносившей причиняемые ей Дианой де Пуатье унижения с безропотностью скромного, жалкого создания. Она провела всех; люди оказались простаками.
Она отправилась в маленький чулан, примыкавший к ее покоям, заперлась там и отомкнула дверцу потайного отделения, где находились слуховые трубы. Катрин приложила ухо к одной из них.
Иногда ожидание было долгим, но услышанное стоило затраченного времени. Эти трубы, установленные изобретательными Рене и братьями Руджери, шли к некоторым комнатам дворца. Сейчас она воспользовалась трубой, которая вела к личным покоям герцога де Гиза.
Она знала, что ее терпение окупится сторицей; Мадаленне стало известно, что герцог пригласил к себе юную королеву Марию.
Катрин считала королеву Франции «темной лошадкой». Она приходила в ярость при мысли о том, что эта глупая девчонка была источником истинной власти; если бы не Мария, королеве-матери не пришлось бы терпеть частые унижения, которым ее подвергали несносные де Гизы. Недалекий Франциск и кокетливая Мария стали важными для страны фигурами, хотя они и были марионетками и устами дома Лорренов.
Вскоре она услышала голос герцога:
— Моя дорогая племянница, ты поступила весьма любезно, явившись по моему вызову…
Еще бы! — подумала Катрин. Ведь Мария — королева Франции. Что давало герцогу право вызывать к себе подобным образом королеву? Но он был Меченым, человеком, которого многие находили неотразимым, воплощавшим в себе французскую силу и мужество. Красивый, дерзкий, самоуверенный, он обладал редким для француза умением сохранять спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах. Да, он покорил свою очаровательную племянницу, как и многих других людей.
Катрин удавалось слышать лишь отдельные слова. Этот способ не был совершенным, но позволял Катрин узнавать многое. До изобретения нового она будет довольствоваться им.
— Бурбоны приближаются, Мария.
— Дядя, что должен сделать Франциск? — прозвучал высокий голос девочки.
— Они представляют угрозу нашему дому… эти принцы Бурбоны. Они не должны оставаться в живых…
Катрин мрачно кивнула головой.
— Но они будут жить, господин герцог, — пробормотала она себе под нос, — потому что без наших несчастных Бурбонов де Гизы станут еще более наглыми и заносчивыми.
Затем она услышала слова, заставившие ее побледнеть от злости.
— Мария, продолжай следить за королевой-матерью. Сообщай мне о каждом ее шаге, даже кажущемся на первый взгляд незначительным. Изображай из себя ее союзницу, насколько это возможно.
Глаза Катрин стали опустошенными, рот обмяк. Когда она выглядела так, как сейчас, люди находили ее похожей на змею.
Значит, королеве Франции поручено шпионить за королевой-матерью!
Только соглядатай мог возмутиться так сильно, узнав, что он сам является объектом слежки!


Катрин находилась в комнате для аудиенций, когда Антуан и Конде явились туда засвидетельствовать свое почтение королю. У стены сидели де Гизы и Мария.
Антуан низко склонился над рукой короля; он держался слишком скромно. Франциск, постоянно ощущавший на себе свирепый взгляд де Гиза и насмешливый — кардинала, в соответствии с полученными указаниями почти не уделил внимания Антуану, хотя король испытывал жалость к своему любимому дяде и страдал от собственной грубости, проявленной по отношению к нему.
Затем вошел Конде.
Если Антуана де Гизы презирали, то Конде они боялись. Конде держался невозмутимо, смело, он показывал своим поведением, что, даже ощущая угрозу своей жизни, он не забывал о том, что является принцем крови.
Конде, как и Антуан до него, обратился к монарху с традиционной приветственной речью; придворные и фрейлины замерли в напряженном ожидании.
Затем Катрин обратилась к Конде. Это был неожиданный, импульсивный поступок; ее подтолкнули к нему тайные чувства, в которых она не разобралась до конца. Планировалось убийство Конде; она хотела помочь ему спастись, бежать; дело было не только в том, что она собиралась использовать его против де Гизов. В ее душе происходило нечто необъяснимое. Катрин смотрела на элегантного принца с едва уловимой нежностью во взгляде.
Настороженный Конде, зная о грозившей ему опасности, повернулся к королеве-матери. Неужели у него есть друг в этом змеином гнезде?
— Господин Конде, — сказала Катрин, — я бы хотела обсудить с вами один вопрос до начала расследования вашей роли в амбуазском заговоре. Пожалуйста, пройдите в мои личные покои.
Де Гизы настороженно посмотрели на королеву-мать.
Конде низко поклонился, на его очаровательном лице появилась улыбка; глаза принца говорили о том, что беседа с Катрин стоит всех тягот путешествия и пережитого страха; он почитал ее не только как королеву, но и как женщину.
Де Гизы не попытались пресечь этот странный и неожиданный поступок королевы-матери, они позволили Катрин отвести Конде в ее апартаменты; когда эта пара удалилась, было принято решение о немедленных действиях. Принца Конде арестовали в покоях королевы-матери.
Когда его схватили, он, похоже, изумился. Он не знал, что означает дружелюбие королевы-матери, и Катрин испытала чувство торжества. Она заставила его гадать о ее намерениях по отношению к нему; ей нравилось ставить в такое положение людей, с которыми она сталкивалась.
Конде очутился в темнице, а свобода Антуана ограничивалась стенами дворца, он тоже в какой-то мере стал пленником.
Как глупо с ее стороны было смотреть на мужчину с нежностью в самом разгаре борьбы за власть, подумала Катрин.


Конде доставили из Орлеана в Амбуаз и приговорили к смертной казни.
Его несчастная жена отправилась в Орлеан; она умоляла кардинала Лоррена позволить ей увидеться с мужем. Элеонора получила грубый отказ. Братья де Гизы не любили жен Конде и Антуана. Они были сильными, прямодушными, глубоко порядочными женщинами; такие дамы не интересовали кардинала. Он знал, какой шум они способны поднять. Он прогнал Элеонору, пригрозив ей.
Эта женщина была неутомима. Она хитростью добилась аудиенции молодого короля и быстро выжала из него слезу; он заверил ее в том, что принимает близко к сердцу ее беду. Но кардинал, явившись вовремя, не дал Франциску совершить какую-нибудь большую глупость.
Конде перевезли в Амбуаз по настоянию Катрин; здесь она имела возможность доставлять себе удовольствия частыми визитами к нему.
Это были, пожалуй, самые приятные часы ее жизни; Конде, знавший о смертном приговоре, не позволял себе падать духом; он держался галантно и бодро, точно на маскараде, и развлекал себя утонченными беседами с королевой-матерью; его забавляли размышления о том, друг она ему или враг.
Что касается Катрин, то она, сидя на принесенном для нее стуле и глядя на красивое лицо Конде, на которое сквозь зарешеченное окно падал солнечный свет, говорила себе, что не позволит убить этого человека. Она каким-то способом предотвратит казнь. В конце концов она сказала ему об этом; он поверил ей, и между ними возникла надежная дружба. Катрин была еще не старой женщиной. Она никогда не предавалась излишествам и хорошо сохранилась. Вдова короля может выйти замуж за принца, хотя по происхождению он стоял выше Катрин. Принц Конде и королева-мать могут править вдвоем Францией.
Это были сладкие мечты; они могли лопнуть, как мыльный пузырь.
Однако ее забавляли размышления и беседы, насыщенные двусмысленностями, порождавшие в сердце принца надежды на то, что она добьется его освобождения и отдаст ему руку и сердце. Элеонора? Катрин распирал смех при мысли о добродетельной принцессе. Ее называли святой. Что ж, святые созданы не для этой жизни. Их место — на том свете. Устроить это несложно. Рене или Космо? До сих пор убийства сходили Катрин с рук, но если принцесса Элеонора Конде умрет и после этого королева-мать выйдет замуж за принца Конде, снова возродятся неприятные слухи, памятные ей с тех давних пор, когда дофин Франциск скончался, выпив воду, поднесенную виночерпием-итальянцем. Эта смерть сделала Катрин королевой Франции… люди заговорили о ней. Катрин не нравились эти сплетни. Позже, оказавшись вне опасности, став всемогущей, она сможет не обращать внимания на слухи. По сейчас ей следует скрывать свое владение смертоносным искусством; она должна помнить мудрые наставления Макиавелли.
Она получала удовольствие от бесед с принцем; такой галантный человек не был создан для супружеской верности; но если он когда-нибудь женится на королеве-матери, ему придется воздержаться от измен — она не потерпит вторую Диану. Не захочет снова наблюдать за мужем и его любовницей.
Когда она вспомнила пытку, которой подвергала себя, у нее почти пропал вкус к игре, затеянной с Конде.
Она оставила принца в темнице растерянным и недоумевающим, тщетно пытающимся разгадать природу странной дружбы, предложенной ему Катрин де Медичи; в покоях, расположенных над мрачными подвалами, она старалась подчинить своей воле второго брата, Антуана.
Оказывать влияние на слабого щеголя не составляло большого труда; для этого Катрин даже не приходилось использовать всю свою хитрость. Тщеславный, вечно колеблющийся, с серьгой в ухе, он прогуливался рядом с королевой-матерью, которая, держа Антуана под руку, называла его своим братом и говорила ему, что хочет, чтобы он стал ее другом.
— Мой дорогой наваррский брат, вы не должны винить меня в том, что произошло с несчастным Конде. Не сомневайтесь в том, что я сделала все от меня зависящее, чтобы помочь вам обоим. Арестовать принца Конде приказал король, а королям, даже юным, следует подчиняться.
Все знали, что король Франциск исполнял волю матери и родственников жены, однако Антуану хотелось верить в дружеское расположение королевы-матери.
— Принц, на моих слабых плечах лежит тяжкий груз. Боюсь, мой сын проживет недолго.
— Мадам, это печальная весть.
— Увы! Но не слишком неожиданная. Вы заметили, как съедает его ужасная болезнь? Дни моего бедного Франциска сочтены. Но трагедия для одних способна обернуться удачей для других. Вы любите своего брата; ни кто иной, как мой сын, поклялся, что принц Конде будет казнен за свое участие в амбуазском заговоре.
Антуан почувствовал, как бьется жилка на его виске; он мечтал о том, чтобы Жанна оказалась здесь, рядом с ним, в Амбуазе; она помогла бы ему разгадать тайный смысл намеков и авансов Катрин, Жанна не доверяла Катрин. Она сказала бы: «Не связывайся с ней. Остерегайся ее. Если она попытается заручиться твоим одобрением в отношении какой-то интриги, не иди на это, какими бы привлекательными ни казались тебе ее планы».
Катрин сжала его руку; ее лицо находилось возле лица Антуана: он вглядывался в выпуклые глаза, безуспешно пытаясь понять, что таится за ними.
— Если Франциск умрет, — медленно продолжила она, — королем станет мой сын Карл. Это бремя слишком тяжело для него. Столь юный мальчик не в силах править великой страной, тем более разделенной религиозными противоречиями. Если Карл взойдет на троп, будет установлено регентство, и вы, принц крови, обретете большое влияние. Вы знаете, что мои маленькие Генрих и Эркюль моложе их брата Карла; следующим претендентом на трон являетесь вы, а за вами идет принц Конде.
Она внезапно рассмеялась.
— Я не поручусь за разумность поведения Карла, если ему не будет помогать его мать. Он часто болеет… я имею в виду душевную болезнь… в такие моменты только мать способна справиться с ним. Какая трагедия постигнет моего сына и тех, кто попытается руководить им… если среди них не окажется меня!
Она отпустила его руку. Катрин замерла перед Антуаном, сплетя руки на груди. Она выглядела загадочно в черном платье и шапочке, которую она стала носить после смерти мужа; острие этого головного убора покоилось на ее лбу. Антуан невольно вздрогнул. В пазах Катрин таилась непонятная угроза; он помнил о загадочной гибели людей, вступавших в контакт с нею. В его голове мелькнула мысль о дофине, смерть которого, как говорили некоторые люди, расчистила ей путь к трону.
— Чего вы хотите, мадам? — спросил Антуан.
Ее ответ показался ему искренним, честным.
— Если будет назначен регент Франции, я хочу стать им. О, не думайте, что я не знаю о вашей силе, о вашем уме. Это далеко не так.
Она приблизилась к нему, и он услышал ее смех.
— Я сделаю вас наместником; все указы будут издаваться от имени нас обоих.
— Понимаю, — медленно произнес Антуан.
Она поднесла пальцы к своим губам и сделала грубый, почти непристойный жест.
— Это — секрет, дорогой Антуан, секрет, мой брат. Де Гизы не обрадуются подобным планам. Поверьте мне, они не хотят смерти Франциска, к которой может привести заболевание крови.
— Да, мадам, — сказал Антуан.
— Вы согласны?
Врожденная нерешительность Антуана пришла ему на помощь.
— Это слишком важное решение, чтобы принимать его в спешке. Я подумаю; будьте уверены — как только моя позиция определится, я тотчас сообщу ее вам.
Красивые белые пальцы Катрин снова легли на его руку.
— Мой друг, не совершайте ошибку, проявляя медлительность. Я — несчастная, одинокая вдова, которая должна заботиться о своих детях. Если я не найду поддержку в доме Бурбонов — именно здесь я обязана искать ее в первую очередь, — мне придется обратиться за помощью к дому Лорренов. Оба главы этого дома пойдут на все… чтобы отнять у принца Бурбона почетную должность наместника, которую я только что предложила вам.
Антуан поклонился Катрин. Он чувствовал себя так, словно ему протягивают чашу с ядом, чтобы ускорить принятие им нужного королеве-матери решения.
Лицо Катрин оставалось бесстрастным, но смысл ее слов казался следующим: «Сделайте меня после смерти короля регентом Франции, а сами примите должность наместника… или смерть».
Покинув ее, Антуан долго ощущал на своем теле липкий пот страха.


Катрин находилась в покоях короля. Ослабший Франциск лежал на кровати. Мария, встав, обратилась к королеве-матери.
— Мадам, Франциск очень устал. Он хочет спать.
Катрин вежливо улыбнулась.
— Я не утомлю его. Я лучше, чем кто-либо, знаю характер его болезни и как ее следует лечить. Я хочу поговорить с ним и прошу Ваше Величество оставить нас ненадолго одних.
— Мадам… — начала Мария.
Но Катрин подняла свою белую руку.
— Покинь нас… всего на десять минут. Я уверена, тебе надо многое сказать твоему дяде, герцогу. Понимаешь, мы с Франциском хотим побыть одни.
— Но Франциск сказал…
Франциск чувствовал себя плохо; он во всем уступал жене, но все же ощущал власть матери.
— Если ты хочешь, чтобы я ушла, Франциск, я сделаю это.
— Конечно, он хочет. Это всего лишь маленький разговор между матерью и сыном, дочь моя. Герцог искал тебя.
Поколебавшись, Мария поклонилась и ушла.
— О, да она — маленькая надзирательница! — сказала Катрин. — Она не желает оставлять своего племянника наедине с его собственной матерью!
— Это потому, что она хочет быть со мной, заботиться обо мне, когда я болен.
— Конечно, конечно. Не вставай, дорогой сын. Лежи спокойно. Ты можешь выслушать меня лежа. У тебя сегодня больной вид. Я должна достать для тебя целительную настойку. Космо приготовит для тебя что-нибудь. Кажется, микстура Рене тебе больше не помогает. Одну минуту.
Она подошла к двери и открыла ее. Там стояла Мария.
— О, моя дорогая дочь, — с улыбкой сказала Катрин, — не стой в коридоре. Здесь сквозняк, он вреден для здоровья. К тому же тебя ждет господин де Гиз. Не разочаровывай его.
Катрин проводила взглядом смутившуюся Марию; девушка очень медленно, с достоинством удалилась по коридору в направлении покоев герцога.
Катрин закрыла дверь к вернулась к кровати.
— Ты взволнован, мой мальчик. Тебя что-то тревожит. Скажи своей маме.
— Меня ничто не тревожит, мама.
— Дяди твоей жены не считаются с ограниченностью твоих сил. Тебе следует отправиться в самый тихий из твоих замков, отдохнуть там, гуляя по зеленым лугам с женой. Ты должен на время освободиться от государственных дел, развлечься.
— О да! — охотно согласился Франциск.
— Я все организую. Твоя мама проследит за тем, чтобы ты получил удовольствие от каникул.
— Если бы это было возможным!
— Обещаю, ты отдохнешь, сын мой.
Она положила прохладные руки на его горячую голову. Как билась жилка на виске!
Франциск поднял глаза и посмотрел на Катрин, как он делал это, когда был маленьким мальчиком.
— Мама… у меня болит голова… и все тело.
— Франциск… мой малыш!
— Мама, я так устал. Я смогу поехать… с одной Марией… и небольшой свитой? Ты устроишь это?
— Я организую твой отъезд, мой сын. Но прежде скажи, что тебя беспокоит. Скажи маме. К чему толкают тебя дяди Марии? Ты ненавидишь их, верно? Хочешь убежать от этих людей?
— Мама, герцог — прекрасный человек. Самый великий во Франции.
— О да. Меченый — великий человек. Спроси об этом парижан. Он — их герой. Они почитают его сильней, чем тебя, мой сын.
— Да, он — великий человек.
— И кардинал — тоже великий человек. Так считает Мария. Верно?
— Кардинал…
Франциск задрожал, и Катрин приблизила губы к его уху.
— Возможно, мой сын, я сумею тебе помочь. Скажи мне, что они замышляют?
Франциск проглотил слюну и плотно сжал губы. Значит, она не ошиблась. Она слышала об этом, но слуховая, я труба подводила ее, до чутких ушей Катрин долетали лишь обрывки фраз; Франциск был явно чем-то взволнован, ему не нравились последние планы родственников Марии.
— Это связано с Антуаном де Бурбоном, да?
Он посмотрел на мать широко раскрытыми глазами.
— Мама, как ты узнала? Это… тайна.
— Ты многое еще не способен понять, мой сын. Когда-нибудь ты все поймешь. А пока просто удовлетворись тем, что я кое-что знаю.
— Мама… говорят, что ты… вступаешь в контакт… с иным миром.
— Мой сын, о твоей матери говорят многое. Они хотят убить Антуана. Я ведь права?
Он кивнул.
— И каким образом ты, мой бедный больной мальчик, можешь поспособствовать осуществлению этого замысла?
— Все должно выглядеть естественно. Он бросится на меня, и я… в ярости… замахнусь кинжалом. В этот момент герцог, кардинал и маршал де Сент-Андре окажутся рядом, вбегут в комнату и сделают все остальное.
— И как ты заставишь нашего бедного Антуана напасть на короля, Франциск? Он любит тебя. Он никогда не совершит такого преступления.
— Я должен буду оскорбить его, рассердить, ударить при необходимости. Он будет думать, что находится наедине со слабым мальчиком…
— Мой несчастный сын! И ты сделаешь это?
Она пригладила его взъерошенные волосы.
— Мама, — сказал он, — мама, Бурбоны хотят погубить наш дом, сбросить нас с трона.
— Мой бедный Франциск, — прошептала она. — Бедный Антуан… слабый, беззащитный, беспомощный. Какой это тяжкий труд — носить корону!
Из-за двери донеслись звуки шагов.
— Поступай, как тебе подсказывает совесть, — прошептала Катрин, — только не говори никому о том, что твоя мама знает о дьявольском плане убийства твоего родственника… принца крови.
Мария вошла в комнату.
— До свидания, мой сын. А вот и твоя прелестная жена. Мария, сядь рядом с ним. Ему не хватало твоего блестящего присутствия. Он говорил мне о том, как много ты делаешь для него. Ты вернулась очень скоро. Ты нашла дядю?
— Герцога нет в его покоях, мадам.
— Нет?
Встав, Катрин положила руки на плечи Марии. Поцеловала одну горящую щеку девушки, потом другую.
— Спасибо тебе, моя дорогая, за все, что ты сделала для нашего дорогого маленького короля. Пусть святые хранят тебя!
Мария поклонилась; она всегда была безупречно корректна с Катрин. Королева-мать улыбнулась, глядя на очаровательную склоненную головку.
Шпионка! — подумала Катрин. Скоро ты не сможешь следить за мной, потому что покинешь французский двор.


Франциск ждал. Его ладони были липкими, он испытывал страх, трогал рукой кинжал, висевший на поясе. Он знал, что потерпит неудачу.
Он постоянно помнил, что они наблюдают за ним, презирают его. Он знал, что его губы будут дрожать и он забудет, что он должен сказать Антуану. Он запнется, не сумеет разыграть ярость или оскорбительное презрение. Почему бы дядям Марии не осуществить дьявольский план самостоятельно, без его участия?
Генрих де Гиз счел бы эту затею захватывающим приключением, если бы отец доверил ему роль, отведенную Франциску. Но юный король не выносил кровопролития и смерть. Он хотел быть счастливым, играть на лютне, читать Марии, заниматься любовью. В этом заключались его представления о хорошей жизни. Но ему не давали наслаждаться хорошей жизнью.
— Ваше Величество, король Наваррский проси аудиенции.
— Впустите его, — сказал Франциск дрожащим голосом.
Он должен сделать то, о чем его попросили. Он не смел поступить иначе.
Антуан со странным, холодным блеском в глазах, казалось, знал, что произойдет. Он приблизился к королю, в его манерах чувствовалась настороженность, он искал взглядом затаившихся где-то убийц. Он был сдержанным, необычно серьезным; Франциска не покидала мысль о том, что Антуан все знает.
Один из приближенных Антуана остался у двери.
— Вы можете уйти, — сказал Франциск. — Я хочу сказать королю Наварры нечто предназначенное лишь для его ушей.
Человек покинул комнату, но Франциск решил, что он остался по другую сторону двери, чтобы в нужную минуту броситься на помощь своему господину.
Антуан стоял спокойно, но настороженно. Он был готов к тому, о чем его предупредила королева-мать, рассказавшая ему о заговоре. Она посоветовала Антуану, как ему поступить; совет королевы-матери всегда был полезен. Если он, Антуан, выберется живым из этой ловушки, он охотно сделает ставку на Катрин, согласится на должность наместника, а после смерти Франциска одобрит ее кандидатуру при назначении регента Франции. Она, несомненно, его друг, поскольку, если ее предупреждение окажется верным, и он выйдет отсюда живым, он будет обязан этим Катрин.
Франциск неуверенно закричал:
— Вы — трус! Вы — предатель! Вы и ваш брат интригуете против нас. Вы хотите захватить престол. Вы оба — предатели… подлые предатели. Вы заслуживаете смерти.
Франциск ждал возмущения, протеста; он не услышал ничего; Франциск никогда не умел находить выход из непредвиденной ситуации.
Он проглотил слюну и начал снова.
— Вы — предатель! Как вы посмели?..
Но Антуан держался поодаль от короля, не приближался к нему, стоял между Франциском и дверью.
— Почему вы молчите? — крикнул король. — Говорите! Говорите! Почему вы не защищаете себя?
Антуан наконец заговорил.
— Я не стану ничего отрицать, если мой король объявил, что это так.
— Вы хотите сказать… хотите сказать… — выдавил из себя Франциск и повернулся в сторону двери, которая вела в прихожую. Затаившиеся там мужчины ждали его условного сигнала, крика «Помогите! Помогите! Убийца!» Но как он мог закричать, если Антуан находился так далеко от него? Будет ясно, что это — уловка. Человек Антуана, стоявший за дверью, войдет в комнату и увидит, что произошло. Он, Франциск, должен подманить к себе Антуана. Но он не знал, как это сделать.
— Ваше Величество, — спокойно сказал Антуан. — Вы сейчас не в духе. Позвольте мне оставить вас и пошлите за мной, когда вы почувствуете себя лучше.
— Да… да… — крикнул Франциск и тут же добавил: — Нет, нет. Вы — трус! Вы — предатель…
Но Антуан уже выскользнул в дверь.
— Вернитесь! Вернитесь! — закричал король. — Я… ничего не вышло.
Открылась дверь, но не та, через которую вышел Антуан, а ведущая в прихожую.
С одной стороны от короля появился герцог со шрамом, ставшим еще более заметным на его побагровевшем лице, и слезящимся глазом. Он всегда выглядел так в гневе. С другой стороны от короля остановился кардинал.
Они оба были вооружены кинжалами, и на мгновение Франциску показалось, что они заколят ими его, не сумев убить короля Наварры.
Герцог молчал, но Франциск услышал слова, сорвавшиеся с узких губ кардинала.
— Посмотрите на самого трусливого короля, когда-либо сидевшего на французском троне!


Антуан согласился с тем, что он станет наместником, а Катрин — регентом Франции. Мария Стюарт была шпионкой, следившей за каждым шагом королевы-матери и сообщавшей о нем своим дядям. Оставалось только ждать смерти Франциска; чем раньше это произойдет, тем скорее Катрин обретет желанную власть.
Бедный маленький король постепенно слабел. Катрин сама готовила ему многочисленные снадобья, но они, похоже, не столько помогали Франциску, сколько приближали развязку, Катрин проводила много времени в его покоях к неудовольствию, как она признавалась некоторым, ревнивой невестки. «Но, — тотчас добавляла королева-мать, — я ее понимаю. Они — влюбленные, но когда мальчик болен, возле него должна находиться мать, а король — еще мальчик».
Однажды Франциск пожаловался на боль в ухе. Она заставила его кричать; только травы и лекарства матери помогли Франциску. Он погрузился в глубокий сон; казалось, будто король умер; но все согласились, что это лучше невыносимых страданий.
Испуганная Мария со следами слез на хорошеньком личике заявила:
— Это не может продолжаться. Эти врачи — глупцы. Я пошлю за господином Паре. Он — самый лучший доктор.
Катрин обняла невестку и улыбнулась ей.
— Никакой доктор ему не поможет. Мы в силах лишь избавить его от боли.
— Мы должны спасти короля, — сказала Мария. — Должны сделать все возможное для этого.
— Я не допущу сюда господина Паре. Он — гугенот. Найдутся люди, которые обвинят нас в тайном заговоре.
— Но необходимо сделать что-то. Мы не можем позволить ему умереть.
— Если Господь этого желает, мы должны смириться с волей Всевышнего.
— Я не смирюсь! — всхлипнула Мария. — Не смирюсь!
— Ты должна научиться принимать горе как подобает королеве, дочь моя. О, не думай, будто я не понимаю твоих страданий. Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь. Разве не страдала я точно так сама? Разве не видела я, как и ты, своего мужа умирающим в мучениях?
Она вытерла глаза.
— Я любила его не меньше, чем ты любишь Франциска, но я не стала бы продлевать его страдания, чтобы подольше находиться с ним.
Испуганная и рассерженная Мария выпалила:
— Он предпочел бы страдать, находясь не с вами, а с мадам де Валентинуа.
Катрин улыбнулась.
— Ты права. Видишь, я страдала сильнее, чем ты, мое дитя, потому что твой муж верен тебе. Я мучилась по многим причинам.
Мария с ужасом посмотрела на королеву-мать, поняв, что в запальчивости сказала лишнее.
— Мадам, простите меня. Я не соображаю, что говорю.
— Не переживай, — сказала Катрин. — Беспокойство за мужа заставило тебя забыть о королевской сдержанности. Ты нуждаешься в отдыхе. Я дам тебе выпить кое-что. Это поможет тебе уснуть. Подожди. Я сама приготовлю снадобье и затем передам тебя на попечение твоим фрейлинам. Отдохни… может быть, когда ты проснешься, нашему маленькому Франциску будет немного лучше.
— Вы так добры ко мне, мадам, — пробормотала Мария.
Она покорно выпила теплую сладкую жидкость. Катрин вызвала фрейлин Марии и сказала им:
— Проследите за тем, чтобы она отдохнула. Королева измучена страданиями.
Катрин села у кровати и посмотрела на сына, усыпленного снотворным; ее мысли устремились в будущее.
Маленький Карл на троне! Десятилетний мальчик! Она уже была готова схватить своими руками власть, о которой мечтала во время долгих лет унижений.
Как долго проживет Франциск? День? Два?
Его ухо распухло, отекло; он тихо постанывал. Это означало, что действие ее снадобий заканчивалось.


Катрин казалась спокойной, но в ее душе кипела злость.
Мария договорилась со своими дядями о том, что Амбруаз Паре осмотрит Франциска. Де Гизы весьма охотно согласились удовлетворить эту просьбу королевы. Паре был гугенотом, но его считали лучшим хирургом Франции: он сделал искусную операцию графу д'Омалю, извлек кусочек копья, пронзившего глаз и вышедшего через заднюю часть шеи. Это произошло под Булонью во время войны с англичанами; граф выжил, к нему полностью вернулось здоровье; это исцеление казалось чудом. Католики Гизы были готовы закрыть глаза на вероисповедание Паре — если Франциск будет спасен, какая разница, кто это сделает?
Паре обследовал ухо Франциска.
— Господин Паре, я бесконечно верю вашему мнению. Я умоляю вас поделиться со мной результатом осмотра наедине.
— Я тоже должна знать, — властно заявила Мария.
— Дочь моя, я — его мать.
— А я, — сказала Мария, — его жена.
Катрин пожала плечами и удалила из комнаты всех, кроме врача и Марии; они остались втроем.
— Король находится в тяжелом состоянии, — сказал Паре. — Я не уверен в том, что он переживет эту ночь.
Мария закрыла лицо руками и всхлипнула.
— У короля в ухе абсцесс, — добавил врач. — Он полон гноя, который поступает в кровь и отравляет ее.
— О, мой сын, мой маленький король! — простонала Катрин. — Значит, ему осталось жить всего несколько часов?
— Мадам, если абсцесс вскрыть…
Мария испуганно посмотрела на доктора, глаза Катрин сверкнули.
— Я не позволю приносить моему сыну дополнительные страдания, — заявила королева-мать. — Я не хочу, чтобы он кричал от боли. Он и так испытал много мучений за свою короткую жизнь. Я хочу, чтобы он умер спокойно и безболезненно.
— Я хотел сказать, мадам, что если абсцесс будет вскрыт…
Мария бросилась к ногам хирурга, поцеловала его руку.
— Есть шанс? Господин Паре, есть шанс спасти Франциска?
— Я не могу обещать это Вашему Величеству. Я не знаю; возможно…
— Вы не знаете! — воскликнула Катрин. — Вы подвергнете моего сына мучениям без уверенности в успехе!
— Шанс существует, мадам, но действовать следует немедленно. С каждой минутой в кровь попадает все больше яда.
— Я не позволю мучить его, — сказала Катрин.
— Господин Паре, — истерично обратилась к врачу Мария, — вы должны спасти короля. Вы — величайший хирург Франции… всего света… вы можете спасти его.
— Я попытаюсь, мадам.
— Да. Сейчас же! Не теряйте время… дорога каждая секунда.
— Погодите, — вмешалась Катрин. Она начала расхаживать по комнате. — Надо все взвесить.
— На размышления нет времени, — рассерженно закричала Мария.
— Всегда необходимо найти время, чтобы подумать.
— Мадам, — сказал Паре, — вы помните, что наш великий славный король Франциск Первый страдал от подобного абсцесса. Каждый год он увеличивался в размере, а потом прорывался, и гной выходил наружу. Когда нарыв не вскрывался, король Франциск умер.
— Вскройте его, умоляю вас, — сказала Мария. — Я — жена короля. Я — королева. Я приказываю.
Катрин положила руку на предплечье Паре.
— Требуется мое согласие. Я не могу дать его в спешке. Не могу рисковать жизнью сына.
— Ваш сын сейчас в опасности, мадам.
— Я не вынесу его новых страданий. Если бы вы знали, что ему уже пришлось вытерпеть!
— Не слушайте ее, — попросила Мария. — Сделайте операцию… сейчас же!
Хирург перевел взгляд с Марии на королеву-мать. Какой спокойной казалась Катрин! Как сильно волновалась королева! Конечно, он должен уделить внимание сдержанной королеве-матери.
Он начал уговаривать ее, объяснять характер операции. Возьмет ли он на себя ответственность за жизнь короля? — спросила Катрин. Если ему разрешат сделать операцию и король умрет, многие спросят, а не способствовал ли этому гугенот Паре, поскольку юный Франциск был католиком. Готов ли он делать операцию, зная, что неудача способна спровоцировать серьезные волнения в королевстве? Война между протестантами и католиками была готова вспыхнуть с новой силой. Гугенот делает операцию королю-католику! Да, этот вопрос требовал всестороннего рассмотрения.
Катрин ходила по комнате с врачом. Мария бросилась на диван, она плакала, ее бессильная ярость была обращена против королевы-матери.
— Страсти накалены, — сказала Катрин. — Вы, господин Паре, — гугенот. О, не бойтесь признаться мне в этом. Я сочувствую вам. Неужели вы это не знаете? Я не хочу, чтобы вас потом обвинили.
— Мадам, вы слишком добры ко мне, слишком заботливы. Когда я вижу больного, я думаю лишь о том, что я могу для него сделать… а не о последствиях.
— Господин Паре, вы — слишком ценный подданный, чтобы вами можно было рисковать. Скажите мне честно. Вы видите, что я — женщина, умеющая переживать несчастья. Уверяю вас, их на мою долю выпало немало. Я справляюсь с новыми бедами. Мой сын серьезно болен, да?
— Очень серьезно, мадам.
— И смерть близка?
— Очень близка.
— А каковы шансы на успех?
— Они невелики, мадам. Как вы помните, ваш свекор…
— Да, расскажите мне о болезни моего свекра. Я хочу услышать все. Мне предстоит решить, могу ли я подвергнуть моего сына такому испытанию.
Паре начал говорить; когда он замолкал, Катрин тотчас задавала ему вопрос, вынуждая его продолжать разъяснения. За окнами выл декабрьский ветер; Мария Стюарт, королева Франции и Шотландии, плакала так горько, точно ее сердце разрывалось на части.
Наконец Катрин произнесла:
— Я не могу принять решение. Это слишком важное дело. О, господин Паре, это тяжелая проблема для любой матери. Если бы только мой муж был жив! Не забывайте, что я — вдова, которая должна одна заботиться о маленьких детях. Я желаю им всего самого лучшего, они дороже мне собственной жизни.
Мария встала с дивана и промчалась мимо них; Катрин тотчас поняла, к чьей помощи намерена прибегнуть девушка.
— Господин Паре, — обратилась Катрин к врачу, — давайте вернемся в комнату короля и помолимся о том, чтобы Господь и Святая Дева подсказали нам правильное решение.
Они стояли на коленях возле кровати, когда в спальню вошли Мария и ее дяди.
Катрин встала. Взглянув на лицо сына, она поняла, что вмешательство де Гизов окажется запоздалым.
— Господин Паре, вы можете спасти короля? — спросил герцог.
Паре посмотрел на юного Франциска.
— Ничто, мой герцог, уже не спасет короля; ему осталось жить несколько минут.
Мария рухнула на колени, стала обращаться к мужу, просить его улыбнуться ей, выжить ради нее. Франциск повернул голову в ее сторону, но он, похоже, не видел Марию.
Кардинал склонился над королем, и Франциск на мгновение узнал человека, омрачившего и испортившего последние годы его жизни. В глазах короля мелькнул страх, который всегда внушал ему кардинал; возможно, видя, что Франциск стоит на пороге смерти, Лоррен испытал укор совести; вероятно, он понял, что перед глазами умирающего возникают ужасные сцены амбуазской резни, свидетелем которой стал Франциск; эти зверства совершались по приказу кардинала.
Он торопливо зашептал, обращаясь к королю:
— Ваше Величество, пожалуйста, помолитесь. Говорите: «Отче наш, прости мне мои прегрешенья и не вини меня в том, что совершалось от моего имени и моей властью».
Губы Франциска зашевелились; он попытался следовать своей вечной привычке подчиняться; но, возможно, слова кардинала смутили короля так же сильно, как и всех остальных — впервые кардинал Лоррен продемонстрировал, что у него есть совесть.
Голова Франциска упала на подушку; лишь вой ветра и горестные всхлипывания Марии нарушали воцарившуюся в комнате тишину.


Несчастный Конде размышлял в амбуазской темнице о своей скорбной участи. Мерзкий тюремный запах вызывал у него тошноту. Он с нежностью вспоминал жену, двух сыновей и прелестную маленькую дочь. Возможно, он никогда больше не увидит их. Какую глупость он совершил, не послушавшись совета Элеоноры и Жанны; отправившись в Орлеан, он угодил в ловушку, подстроенную для него и брата!
Что означала странная дружба королевы-матери? Она влюблена в него? Конде пожал плечами. Многие женщины влюблялись в него. Он улыбнулся, предавшись воспоминаниям. Иногда Конде жалел о том, что судьба даровала ему в жены святую. Он знал, что Антуан испытывал такое же чувство. Как весело проводил он время до женитьбы! Всегда было какое-то легкое приключение, роман; разные женщины очаровывали его новыми оттенками страсти. И все же, могли ли братья, столь похожие друг на друга внешностью и характерами, изменять двум таким женщинам, как Жанна и Элеонора!
Он вздохнул. Сейчас не время для подобных мыслей. Что движет королевой-матерью? Могла ли она действительно видеть в нем своего будущего любовника? Да простит его Господь! Эта женщина! Иногда от одних только мыслей о ней по спине этого смелого мужчины бежали мурашки. Его всегда поражало то, как она заходит в камеру; еще одно мгновение тому назад ее не было здесь, и вот она уже безмолвно стоит в тени. Ему казалось, что она слушает за дверью его разговор с тюремщиками и затем проскальзывает в дверь, точно змея, с которой ее сравнивали.
Да, он держался галантно, любезно. Мог ли он быть с ней другим? Она могла спасти его, если это вообще возможно. Но ради чего? С какой целью?
Он стряхнул паутину со своего элегантного костюма. Эта темница внушала ему ужас. Камера пропахла потом узников. Порой он ощущал запах крови, поскольку помещение для пыток находилось поблизости. Его ждала смерть; его дни были сочтены. В последнее время визиты королевы-матери прекратились. Не перешла ли она снова на сторону его врагов, де Гизов? Сейчас они были более полезными союзниками, чем Бурбоны.
Его мысли снова вернулись к Элеоноре. Один из тюремщиков, которого принцу удалось расположить к себе, сказал Конде, что его жена находилась в Орлеане, когда он сам был там; она надеялась увидеться с ним. Милая, дорогая жена, лучшая из матерей. Он знал, что недостоин ее.
Сегодня он грустил, потому что ему было скучно. Он нуждался в новых острых ощущениях, но был вынужден лишь ждать смерти. Смерти! Прежде он никогда не задумывался о ней серьезно, хотя сотни раз сталкивался с ней вплотную. Неужели это конец принца Конде? Финал трагикомедии, которой была его жизнь, итог хитроумных интриг, имевших целью захват французского трона? Он был честолюбив и, родившись возле престола, всегда смотрел на него с вожделением.
Что происходило вверху, над мрачными подвалами? Он посмотрел на мрачный потолок камеры, потом перевел взгляд на стену, по которой стекала вода. С наступлением темноты появлялись крысы, они с жадностью смотрели на пленника; однако недалеко от этого унылого места искрились на солнце воды Луары.
Один из тюремщиков, принесший еду, прошептал тихо, чтобы второй надзиратель не услышал его:
— Господин Конде, король Франциск умер. Вы спасены!
Принц проводил его взглядом; переполненный эмоциями, он не мог говорить. Он представил себе реку, почки на деревьях, что росли возле его тюрьмы, увидел слезы на глазах жены, улыбки детей. Король Франциск умер; именно он приговорил Конде к смертной казни. Принц продолжал думать о всем том, что он уже не надеялся когда-либо увидеть.


Со своей обычной неосмотрительностью Антуан открытым текстом описывал жене происходящее при дворе.
«Моя дорогая, как переменилась наша участь! Как обрадовалась бы ты, узнав о том положении, которое я занимаю сейчас! Королева-мать советуется со мной обо всем. Почему ты считала, что она плохо относится к нам? Она собирается настоять на том, чтобы изображения Святой Девы были убраны из церквей. Моя дорогая жена, ты можешь представить себе смятение, охватившее кое-кого. Испанский посол, господин де Шантонне, в ярости. Он сообщил о происходящем своему государю. Можно догадаться, какой эффект это произвело! Королева-мать скоро объявит свою полную веротерпимость по отношению к реформизму. Подумай о том, что это значит, любовь моя, и этого добились мы. Я знаю, ты считаешь, что мне следовало требовать совместного регентства; но, моя дорогая, я — наместник, это высокая должность. Я предпочитаю сотрудничать с королевой-матерью в качестве ее друга; несомненно, приняв во внимание то, что она сделала для нашей веры, ты не сможешь отрицать, что она — наш союзник.
Я должен сказать тебе, что мой дорогой брат Луи обрел свободу и благополучие. Мог ли брат наместника оставаться узником? Нет! Им пришлось освободить его. Как ты можешь догадаться, он проявил благородство. Смерть короля позволила Катрин освободить его, поскольку он находился в тюрьме по воле Франциска. Гордый Луи сначала отказывался принять освобождение до тех пор, пока его честь не будет восстановлена. Как это похоже на брата! Однако его перевели в лучшее помещение, чем то, которое он занимал в Амбуазе, и в конце концов королева-мать добилась снятия с него обвинения. Она очень расположена к Луи, как и он — к ней. Моя дорогая жена, наконец мы, Бурбоны, обретаем уважение, которого заслуживаем. Ты бы прослезилась, увидев встречу Луи с семьей. Два мальчика и малышка бросились к нему; Луи и Элеонора расплакались, как и все окружавшие их люди. Сейчас вся семья счастлива, дом Бурбонов обрел покой.
Я обрадовался, узнав о том, что ты решила посадить тутовые деревья на склоне холма, где мы часто играли. Как хорошо я помню наши забавы!
Я надеюсь, что мой маленький дружок — сын и дорогая дочурка здоровы. Передавай им привет от меня.
Закончу мое послание заверением в том, что ни одна придворная или иная дама не имеет надо мной ни малейшей власти.
Твой любящий и верный муж Антуан».
Когда Жанна прочитала это письмо, она испытала растерянность. Что произошло при дворе? Она слишком хорошо знала Антуана, чтобы поверить в то, что он добился серьезных успехов. Каким образом использует его королева-мать? Как долго продлится ее расположение к новой вере?
Не слишком ли сильно он подчеркивает свою супружескую верность? Была ли в этом необходимость, если их отношения таковы, какими она их считала?


Маленький Карл, новый король, не знал, гордиться ему своим положением или бояться его. Он с изумлением замечал, что все улыбались ему, низко кланялись, держались с исключительным почтением — это казалось странным, он был всего лишь девятилетним мальчиком.
Ему приходилось участвовать в торжественных собраниях, подписывать указы и манифесты. Трудно не смущаться, став в таком возрасте королем Франции.
Но ему нечего бояться — так сказала мама; он должен лишь слушаться ее. Это не составляло труда, поскольку он делал это всю жизнь. Но, кроме матери, возле него находились и другие люди. Дядя Антуан стал важной фигурой; мать объяснила, что, будучи наместником Франции, он являлся вместе с ней ее правителем. Когда Карл подрастет, эта огромная ответственность будет переложена на него.
Еще существовали могущественные де Гизы. Они были сердиты, потому что Франциск умер и королем стал он, Карл. В последнее время они, казалось, притихли, но Карл боялся их всевидящих глаз, внимательно следивших за ним.
Его воспитателями были господин Бираго и граф де Ретц. Они открывали перед ним незнакомый ему мир; он с интересом узнавал много нового о жизни. Они хотели, чтобы он больше походил на своего брата Генриха. Карл тоже желал этого, потому что тогда мать любила бы его сильнее. Но изменить свою натуру трудно. Он старался изо всех сил; но воспитатели вели себя странно. Они показывали Карлу картинки, смущавшие его, говорили, что весьма приятно хлестать друг друга по голой коже. Это казалось Карлу совсем удивительным — так люди поступали, когда сердились и хотели наказать кого-то. Но итальянцы заявляли: «Вам предстоит многое понять, Ваше Величество. Это совсем иная порка.»
Если такое поведение считается нормальным, значит, этот мир безумен. Карл не понимал их; иногда, слушая итальянцев, он впадал в истерику; с ним случались припадки, во время которых он кричал бог знает что; затем его успокаивали с помощью специального напитка, приготовленного матерью.
Он не знал, почему припадки происходят все чаще и чаще — то ли дело было в том, что он становится старше, то ли их провоцировали воспитатели, то ли бремя королевских обязанностей все сильнее угнетало его.
Но обладание престолом давало ему одно преимущество: он мог жениться на Марии. Дорогая Мария! Сейчас она была несчастна. Она проводила сорок дней в уединении, которое традиция предписывала королеве Франции, потерявшей мужа. Она не покидала своих покоев в Фонтенбло, где все было затянуто черной тканью; сама Мария носила черные одежды, но и в них она выглядела великолепно. Ее прекрасные светлые волосы и белая кожа оттенялись черной материей еще лучше, чем расшитым бриллиантами свадебным платьем.
Марии исполнилось девятнадцать; ему, Карлу, было только девять. Но мир знал супругов с еще большей разницей в возрасте.
Раньше он наблюдал за своим старшим братом. Франциск не хотел быть королем, однако, имея такую жену, как Мария, он часто бывал счастлив.
Я тоже был бы счастлив, думал Карл, если бы женился на Марии.
Он заговорил об этом с матерью.
— Теперь, когда мой брат Франциск мертв — да упокоится его душа — и Мария стала вдовой, ей нужен новый муж, а мне нужна жена.
Выражение лица Катрин не изменилось.
— Это верно, мой сын, — сказала она.
Он внезапно почувствовал себя счастливым; она не назвала его помыслы «нечестивыми», как прежде, потому что Мария была уже не женой брата, а вдовой.
— Продолжай, — добавила Катрин.
Он боялся посмотреть на нее; ощущение возможности счастья переполнило его с такой силой, что ему не удавалось найти нужных слов.
— Я подумал, мама, о том, что, возможно, мой долг — утешить Марию, потерявшую Франциска, — радостно произнес Карл.
Он не замечал ярости, скрывавшейся за спокойной улыбкой Катрин.
Значит, после всего, что сделали для него и с ним воспитатели, он по-прежнему мечтает о Марии; если он позволит дядям Марии узнать об этом — вероятно, это уже произошло, — они сделают все, чтобы выдать племянницу за короля. Тогда положение королевы-матери станет невыносимым — таким, каким оно было последние два года — близким к полному бессилию. Герцог и кардинал будут править страной через Марию и Карла, как прежде они правили ею через Марию и Франциска.
Я скорее умертвлю тебя, чем допущу это, подумала Катрин.
— Не думаю, мой сын, что Мария способна быстро забыть о своем горе. Неприлично заводить с ней разговор о браке, когда она оплакивает мужа.
Мальчик легко согласился с матерью.
— Да, я понимаю. Она должна оплакивать его сорок дней и ночей. Но траур закончится, и тогда…
Катрин ласково положила руку на плечо сына и улыбнулась, глядя ему в глаза:
— Мой сын, мой маленький король, ты знаешь, что я мечтаю только об одном — чтобы ты был счастлив.
Он, как в детстве, уткнулся лицом в ее колени.
— О, мама, значит, ты разрешишь мне это?
— Мы сделаем все возможное. Не сомневайся в этом, мой сын. Но не забывай о своем положении, о королевском достоинстве. Ты должен проявлять предельную осторожность при каждом шаге. Поступать так, как хотел бы твой отец.
При упоминании об отце, смерть которого была для Карла величайшей трагедией, глаза мальчика наполнились слезами.
— Папа, — продолжала Катрин, — огорчился бы, узнав, что ты думаешь об удовольствиях так скоро после кончины брата.
— Нет, мама. Я не…
— Да, мой дорогой, ты думаешь о них. Разве нет? Ты знаешь, что не должен лгать маме.
— Но я любил Франциска. Мы были… лучшими друзьями.
Она подняла палец.
— Однако ты хочешь получить в жены его вдову, не дав телу Франциска остыть! Мой сын, быть взрослым, любить женщин, носить корону — все это сопряжено с опасностью. Не думай, что трон — надежная защита. С королями случаются ужасные вещи. Когда-нибудь я расскажу тебе о них.
Его руки начали подергиваться, он стал хватать пальцами свой костюм — Катрин были знакомы эти симптомы истерии.
— Но я не буду делать ничего дурного. Не буду подвергать себя опасности.
— Твоя мама позаботится о тебе, Карл, ты понимаешь, как тебе повезло иметь мать, которая превыше всего ставит благополучие своих детей?
— Я понимаю это.
— Тогда помни, что ты еще ребенок; разумные дети слушаются родителей. Я постоянно мысленно советуюсь с папой. Я чувствую, что он где-то рядом… он подсказывает мне. Ты хочешь делать то, что я и твой папа считаем правильным?
— Да, мама.
— Значит, ты — хороший мальчик и мудрый король. Ты должен проявлять благоразумие, иначе тебя постигнет ужасная участь. Многие короли были убиты.
— Нет, мама, нет! Не говори мне об этом. Не говори мне о страшных вещах, иначе мне приснится ночью кошмар, и тогда…
Она обняла Карла.
— Мы не будем говорить о них, но ты ведь знаешь, мой сын, мой маленький король, что ты должен быть очень мудрым? Ты виновен в том, что ты предал своего умершего брата — да, боюсь, на тебе лежит некоторая вина. Что, если Франциск забудет о снисходительности и спустится с небес, чтобы наказать тебя?
— Он не придет, чтобы наказать меня. Я люблю Франциска. Всегда любил его.
— Но ты любишь его жену…
— Нет… нет… только как сестру.
— И ты хочешь жениться на сестре?
— Только когда Мария оправится от своего горя, а я — от своего.
— Послушай меня, Карл. Веди себя осторожно. Не говори никому о твоих намерениях относительно невестки. Вряд ли кто-нибудь поймет тебя так, как я.
— Хорошо, мама.
— Кое-кто может рассердиться. А теперь запомни: если это дойдет до ушей Марии… или ее родственников де Гизов, что они подумают?
Ей показалось, что Карл лукаво улыбнулся.
— О, я не думаю, что господин герцог и господин кардинал рассердятся. Если Мария выйдет за меня, она станет королевой Франции.
— Будь осторожен, — твердо сказала Катрин. — Если французы узнают о твоих дурных намерениях относительно невестки, если люди услышат о твоих нечестивых помыслах, они восстанут против тебя. Однажды, когда ты покинешь дворец, к тебе подойдет человек и… ты будешь считать его другом, пока не увидишь блеск кинжала. Холодная сталь пронзит твое сердце, и ты не сможешь сдержать вопля. Боль будет ужасной, сын мой. Я скажу тебе…
— Нет, нет. Я знаю. Ты права, мама, я должен скрывать это. Я никому ничего не скажу.
Катрин поднесла палец к губам.
— Поклянись мне, сын мой, что ты будешь умным и ничего не скажешь Марии и ее дядям. Это — наш секрет. Никто больше не должен знать о нем. И если у тебя когда-нибудь возникнет желание заговорить, вспомни о холодной стали… в твоем сердце… вот здесь. Ты потеряешь сознание от нестерпимой боли, но потом оно вернется к тебе, ты очнешься в агонии… ужасной агонии… залитый кровью… собственной кровью… ее запах ударит тебе в нос…
Карл задрожал от страха.
— Я никому не скажу. Никому.
Он схватил ее за руку.
— Но потом… позже, ты поможешь мне? Ты должна разрешить мне жениться на Марии.
Она коснулась губами его лба.
— Я сделаю все, что будет в моих силах, ради твоего блага.
Он опустился на колени и поцеловал ее руку; она заметила, что он дрожит всем телом, ощутила его слезы на своей руке. Улыбнувшись, она подумала: я скорее умертвлю тебя, чем позволю этой шпионке вернуться на трон.


Жанна встревожилась. Вести с французского двора казались слишком хорошими для правды.
Могли ли де Гизы ослабеть настолько, что им пришлось покориться воле Бурбонов? Что произошло с королевой-матерью? Почему она внезапно стала лучшим другом Антуана и Луи Бурбонов? Почему Колиньи и вождей гугенотов принимали при дворе? Похоже, готовилось нечто неведомое и зловещее.
Но она находилась вдали от французского двора. Жанна чувствовала, что это лучше для нее и детей — а возможно, в первую очередь для мужа. Она должна оставаться в ее безопасной провинции, во главе армии, готовой выступить в случае необходимости.
Она долго беседовала со своими религиозными советниками и решила, что пришло время объявить о ее полном обращении в реформистскую веру.
Ничто не могло остановить Жанну; новый король занял французский трон; наступил самый подходящий момент.
Она была убеждена в истинности реформистской веры и хотела, чтобы вся Франция — и Испания — знали о том, что Жанна Наваррская будет поддерживать ее всеми своими силами.
Возможно, это послужит тестом на искренность для французского двора, заявлявшего о своей веротерпимости. Она чувствовала, что ее публичное признание поможет установить, действительно ли католики де Гизы утратили свое могущество.
Перед отъездом в Нерак, где она собиралась оставаться под защитой армии в ожидании новостей от мужа, Жанна нанесла официальный визит в собор Пау, где присутствовала на церемонии реформистского Святого Причастия.
Жанна Наваррская уже обрела признание в качестве одного из лидеров гугенотов, она стояла рядом с братьями Колиньи, мужем Антуаном, королем Наварры, и его братом Луи де Бурбоном, принцем Конде.
Это обрадовало всех гугенотов Франции. Теперь они считали Жанну непоколебимым защитником реформизма, однако настороженно относились к Антуану. Партия гугенотов не испытывала недостатка в таких сильных лидерах, как Жанна, Конде и Колиньи; гугенотам казалось, что на политическом небосводе забрезжили лучи новой свободы. Они утратили скромность, стали самоуверенными. Ходили слухи о расправах над католиками. Похоже, колесо истории медленно поворачивалось.
О королеве-матери также говорили многое. Люди шептали, что она постепенно обращается в протестантскую веру и хочет воспитывать в ней своих детей.
Но что произошло с де Гизами? Могла ли смерть юного болезненного короля и замена его другим, еще более незрелым и почти столь же хилым, повлечь за собой угасание их могущества?
Жанна стала получать в Нераке письма; улыбка тронула ее губы, когда она узнала почерк их автора. Жанна никогда не верила в искренность Катрин. Она видела, как невозмутимо улыбалась эта женщина. Диане де Пуатье, помнила кроткое выражение лица, казалось, говорившего: «Вытирай о меня ноги. Унижай меня. Мне это нравится». Потом Жанна вспомнила о письме, которое Катрин послала Диане, когда король Генрих, муж Катрин и любовник Дианы, лежал на смертном одре: «Верните все его подарки. Ничего не утаивайте. Я помню каждую вещь». За этой бесстрастной маской пряталось все коварство мира. Именно потому, что Катрин удавалось так искусно скрывать его, о нем следовало постоянно помнить.
Как жил Антуан при дворе? Какие оплошности допустил? Мог ли он — легкомысленный, недальновидный, слабый — противостоять коварной королеве-матери?
Ее письма были нежными, ласковыми. Катрин называла Жанну «дорогой сестрой». Жанна должна приехать ко двору, Катрин очень хочет видеть ее.


Приезжайте, моя дорогая сестра, вместе с малышами, которых я считаю моими детьми. Я хочу обсудить с вами один план. Он касается вашей дочери Катрин, моей маленькой тезки. Не забывайте о том, что я — ее крестная мать. Я бы хотела выдать ее замуж за моего маленького Генриха. Такой брак, дорогая сестра, сделает наш союз нерасторжимым. Вам не найти более любящей и искренней свояченицы, чем я.


И это писала хитрейшая женщина мира! Что это значит? Что может значить?
В Нераке воцарилась величайшая растерянность.


У юного короля Карла появился новый друг. Этот человек часто приходил во дворец после смерти Франциска; теперь он получил здесь личные покои.
Я бы хотел быть таким, как он, думал Карл.
Находиться возле Гаспара де Колиньи, адмирала Франции, было удовольствием; в обществе этого человека Карл не испытывал робости и смущения. Это даже казалось странным, потому что адмирал был гораздо более выдающейся личностью, чем любой воспитатель короля.
Они гуляли вдвоем по парку возле дворца, ездили вместе верхом. Король и адмирал — самые близкие друзья, говорили люди.
Карл поделился с адмиралом своим величайшим страхом — страхом перед ужасными пытками и смертью.
— Не стоит бояться смерти, Ваше Величество, — сказал адмирал, — потому что после нее начинается вечная жизнь, полная радости — конечно, если человек был добрым и честным на этом свете.
— Но, адмирал, если человек грешил…
Адмирал улыбнулся.
— У девятилетнего мальчика не могут быть серьезные грехи. Думаю, получить прощение не составит труда.
— Я просил святых заступиться за меня перед Господом.
— Среди нас есть люди, обращающиеся непосредственно к Богу.
Новая вера! Слушать о ней было волнительным; это не являлось грехом, потому что, по слухам, мать поддерживала ее.
Как приятно было внимать адмиралу! Он рассказывал не только о новой вере, но и о сражениях, в которых участвовал, о том, как во Фландрии, в дни плела, ему открылось то, что он называл «Светом». После таких бесед душа Карла ликовала, он испытывал прилив новых сил. Когда адмирал говорил о войнах и кровопролитиях, знакомых ему лучше, чем кому-либо, они представали перед Карлом совсем в ином свете, нежели когда король слышал о таких вещах от воспитателей и матери.
Сражаться за дело, в которое ты веришь, — достойное занятие. Честь важнее собственной жизни; если тебе придется умереть в муках, бояться нечего, потому что борец за истину окажется на небесах, где царят добро и мир. Так говорил адмирал.
Карлу хотелось поделиться с этим человеком своими надеждами, а также страхами, но он помнил предупреждение матери о том, что он не должен ни с кем говорить о любимой им Марии.
Испанский посол, наблюдая за дружбой короля и Колиньи, послал своему господину письмо, полное гнева. Де Гизы следили за происходящим; они выжидали и готовились положить конец сложившемуся положению.


Мария Стюарт была в отчаянии. При французском дворе появились люди из ее родной Шотландии, чтобы забрать с собой их королеву. Шотландия была для Марии чужой, незнакомой страной. Она знала о том, что является королевой Шотландии, но она принимала этот титул так же, как и другой — королевы Англии. Она всегда относилась к ним просто как к титулам, не более того. И теперь из Шотландии прибыли люди, желавшие увезти ее туда.
Они, эти шотландцы, напугали Марию. Они были для нее иностранцами — высокими, светловолосыми, мрачными. Французский двор нравился им значительно меньше, чем ей; они находили его шокирующим, неприличным. Элегантные наряды, изысканные манеры, очаровательная галантность кавалеров — все это шотландцы считали порочным, скандальным. Они презирали мелодичный французский язык и отказывались говорить на нем.
Почему ее дяди не пресекают планы этих людей? К кому она может обратиться? Еще совсем недавно ей было достаточно заявить о каком-то своем желании, и многие спешили удовлетворить его; придворные считали за честь служить девушке, которую все они называли очаровательнейшей из королев.
А теперь она осталась без помощи. Она знала, почему это произошло. Королева-мать решила изгнать ее из Франции.
Мария плакала, пока у нее не иссякли слезы; она заперлась в своих покоях, заявив, что болезнь не позволяет ей появляться при дворе. Кто-то должен помочь ей. Когда умер Франциск, она не поняла, что это для нее — серьезное несчастье, за которым последует еще большее.
Многие представители знати восхищались ее красотой, пожирали Марию глазами; поэт Ронсар посвящал ей стихи, написанные специально для нее. Она считала, что поклонники готовы умереть ради юной королевы. И теперь ее разлучали с ними, высылали в холодную и бедную страну, где нет веселья, балов, поэтов — только мрачные люди, похожие на этих незваных гостей, которым не по душе ее красота и жизнелюбие.
Она не верила в то, что подобное может случиться с ней — королевой Франции, всеобщей любимицей. Она вспомнила свое прибытие во Францию, отца Франциска, короля Генриха, на колене которого она сидела; Мария любила его. Она думала о внимании, которое уделяла ей Диана де Пуатье, фактическая королева Франции того времени. Тогда Мария получала удовольствие от игр с принцами и принцессами, от совместных уроков, она любила демонстрировать, насколько она сообразительней и обаятельней их. Много лет она считала эту землю своим домом, думала, что никогда не покинет ее. Почему с ней поступают так жестоко, позволяют увезти из Франции? Она любила Франциска, хотя и не так безумно, как он — ее. Было приятно видеть его обожание; она искренне горевала, когда он умер. Но она не думала, что его смерть приведет к ее изгнанию из жизнелюбивого края, где она чувствовала себя прекрасно.
Однако оставался лучик надежды. Маленький Карл любил ее. Конечно, никто не смотрит на мальчика, которому не исполнилось еще и десяти лет, как на мужа; однако помолвки — и даже бракосочетания — юных королей и королев случались в прошлом.
В ее покои приходили многочисленные посетители, они пытались утешить Марию, но она чувствовала, что никто из них не любит ее по-настоящему. Марию посещали девери, Генрих и Эркюль, но они были слишком эгоистичны, чтобы искренне переживать за нее. Эркюль в силу своего малого возраста не мог оценить ее красоту, а Генрих никогда не обращал внимание на привлекательных женщин. Марго демонстративно поплакала вместе с ней, но на самом деле она не сочувствовала Марии и обрадовалась бы ее отъезду — она видела в шотландке соперницу. Марго знала, что такое быть объектом восхищения; в восемь лет она была настоящей кокеткой. Она хотела, чтобы мужчины восхищались ею, а не Марией; поэтому, говоря Марии о том, что она опечалена известием, что Шотландия, кажется, не самая приятная страна, Марго разглаживала складки платья, поправляла свои красивые темные волосы и думала: «Когда Мария уедет, я буду самой красивой принцессой при дворе».
Что касается Карла, то видеться с ним Марии не разрешали.
Почему дяди не устроят ее брак с новым королем? Они не замечали Марию, и она поняла, что совсем недавно они уделяли внимание не своей любимой маленькой племяннице, а королеве Франции, которую они использовали, чтобы руководить действиями короля.
Она смертельно испугалась. Дело, было не только в том, что ей не хотелось покидать страну, которую она считала своим домом; Мария знала, что боится не только ностальгии, которую будет испытывать до конца жизни; ее ждало рискованное путешествие по морю, она опасалась своей грозной родственницы, сидевшей на английском троне и не гарантировавшей ей безопасность в пути. Она боялась рыжеволосой английской старой девы и имела к тому основания, потому что кое-кто утверждал, что Мария имеет больше прав на английскую корону, чем внебрачная дочь Анны Болейн.
Пока Мария предавалась этим грустным мыслям, дверь ее покоев открылась столь бесшумно, что девушка не услышала ни звука; королева-мать, очевидно, простояла, наблюдая за ней, несколько минут, прежде чем Мария заметила гостью.
— Мадам! — Мария вскочила с кровати и поклонилась.
Катрин улыбалась; ее улыбка и поза говорили Марии о том, что она, еще недавно являвшаяся королевой Франции, которую все баловали, сегодня была для королевы-матери незначительной фигурой.
— Мое дитя, ты губишь свою красоту. Тебе вредно столько плакать.
Мария опустила голову; она не могла видеть глаза, смотревшие на нее из-под остроконечной шапочки.
— Ты не должна так горевать о бедном Франциске, — сказала Катрин.
— Мадам, я очень страдаю. Сначала я потеряла мужа, а теперь… надо мной нависла угроза изгнания отсюда.
— Бедная Мария! Бедная маленькая королева! Но после такого несчастья, как потеря мужа, отъезд из Франции не покажется тебе слишком важным событием. Я думаю, что Господь посылает нам эти испытания одно за другим, чтобы мы укрепили с их помощью наши души. Разлука с Францией при жизни твоего мужа, которого, я знаю, ты любила, стала бы для тебя трагедией. Но сейчас, после большей трагедии, она покажется пустяком, поскольку Франциск, наверно, был тебе гораздо дороже второй родины. Верно, дочь моя?
— Да, я любила Франциска. И все же, мадам, думаю, если бы мне позволили остаться во Франции, я смогла бы со временем найти здесь счастье.
— О, — произнесла Катрин, — тогда очень жаль, что ты должна покинуть нас!
Мария опустилась на колени и взяла Катрин за руку.
— Мадам, вы можете сделать так, чтобы я осталась.
Сейчас, когда Мария не видела ее лица, Катрин позволила себе изменить его выражение. Перед ней находилась девушка, называвшая Катрин де Медичи «дочерью торговцев», смевшая держаться с королевой-матерью пренебрежительно, потому что она видела, что так поступают другие. Мария брала пример с мадам де Пуатье. Что ж, Катрин не удалось отомстить этой женщине, но она могла поквитаться с Марией. Катрин не делала из мести самоцель. Если бы было политически выгодно оставить Марию во Франции, королева-мать забыла бы старые обиды и унижения. Но сейчас она могла свести старые счеты и одновременно способствовать успеху новых планов. Она доставит себе удовольствие маленьким спектаклем.
— Я могу сделать так, чтобы ты осталась? — сказала Катрин. — Ты переоцениваешь мою власть.
— Нет, мадам. Вы — регент Франции. Вся власть принадлежит вам.
— Моя дорогая, я делю ее с королем Наварры; еще есть Совет; король, хоть он и мальчик, также имеет право голоса.
— Тогда мне стоит поговорить с королем. Он поймет. Поможет мне.
— Король нездоров. Я не могу позволить, чтобы его беспокоили. Тебе известно, что физическое состояние Карла оставляет желать лучшего.
— О, мадам, неужели у вас совсем нет жалости? Вы вышлете меня из Франции… моей родной страны?
— Нет, мое дитя. Это твоя приемная родина, как и моя. Я не сомневаюсь, что, когда в возрасте шести лет ты узнала, что тебе предстоит покинуть твой дом и отплыть во Францию, где твоим воспитанием займутся чужие люди, ты пролила немало слез. Теперь тебя ждет новое подобное потрясение. Через год ты будешь смеяться над твоими сегодняшними слезами. Ты полюбишь туманы своей суровой родины, как некогда — наши снега и солнце.
— Мадам, я никогда не полюблю другую страну.
— Ты — королева Шотландии!
— И Франции, мадам.
— А также Англии, — с недоброй усмешкой напомнила Катрин. — Твоя кузина не очень-то рада тому, что ты носишь этот титул!
— Вы знаете, что такова была воля вашего мужа, короля, и моего супруга. Я не хотела этого.
— Однако ты, похоже, гордишься им, очень гордишься. Бедняжка Мария! Генрих и Франциск не могут извиниться за свою ошибку перед английской фурией. Но я уверена, что она простит и полюбит тебя.
— Она будет ненавидеть меня. Она всегда ненавидела меня. Даже отказалась гарантировать мне безопасный проезд в Шотландию.
— Несомненно, твои очаровательные манеры помогут тебе наладить отношения с ней столь же успешно, как и со мной. Ты знаешь, как они покорили меня. Я уверена, Элизабет Английская полюбит тебя не меньше, чем я.
Катрин хотелось рассмеяться. Ей были известны чувства, испытываемые рыжеволосой королевой к этой девочке, чье существование грозило Элизабет потерей английского трона. Как отреагировала бы Элизабет, если бы Мария стала шпионить за ней? Это не сошло бы Марии с рук так легко. Она бы лишилась головы.
— Не вешай носа, — ободрила ее Катрин. — Ты полюбишь свое маленькое королевство. Будешь вспоминать нас, как и мы — тебя.
— Мадам, юный король Карл любит меня. Если я уеду, его сердце будет разбито.
— Ерунда. Он еще ребенок.
— Он весьма взрослый для своего возраста. Он часто говорил, что, если бы его брату Франциску не посчастливилось жениться на мне, он сам сделал бы мне предложение.
— Да, он развит не по годам. В таком возрасте думать о женитьбе!
— Он любит меня.
— Несомненно, многие будут любить тебя… в Шотландии. Не может быть и речи о твоем союзе с Карлом. Ты — вдова его брата. Это было бы… неэтичным. Ты помнишь, что случилось, когда король Англии женился на вдове своего брата? Попроси королеву Элизабет напомнить тебе. Она-то уж точно не забыла.
— Неужели вы не пожалеете меня? — сказала Мария. — Прошу вас… умоляю… не прогоняйте меня.
Катрин принялась шагать по комнате. Она позволила себе бросить взгляд на прошлое. Она увидела маленькую девочку на уроке латыни; вспомнила презрительный шепот, сорвавшийся с надменных губ Марии: «Дочь торговцев». В ее памяти возникла девочка, быстро сообразившая, что ей следует добиваться расположения Дианы де Пуатье и без почтения относиться к номинальной королеве Франции. Катрин вспомнила, как она злилась, когда ее муж Генрих вступил в связь с гувернанткой Марии Стюарт. Если бы маленькая шотландка не приехала во Францию, ей, Катрин, не пришлось бы терпеть это.
Но Бог с ней, с местью! Какой в ней прок? Она приносит наслаждение, как любимые ею дыни или как филе из телятины, при мысли о котором рот Катрин наполнялся слюной, или как бокал редкого вина. Месть — эфемерное удовольствие. Истинная причина, по которой Мария должна уехать, заключается в том, что, если она останется и выйдет за Карла, ее самоуверенные дяди снова обретут власть, и тогда повторится невыносимая для Катрин ситуация, с которой она боролась всеми имеющимися в ее распоряжении средствами, включая приближение смерти Франциска.
Мария действительно глупа, если рассчитывает на подобную милость.
— Успокойся, дитя мое. Ты будешь королевой Шотландии, твоей родины. Я слышала, там чудесная природа; господин Джон Нокс ждет тебя. Я уверена, ты сможешь отлично проводить время. Что касается твоей английской кузины, то, по-моему, она для тебя не опасней, чем я. А теперь умой глаза. Я пришлю тебе средство, которое сделает их более выразительными.
Катрин повернулась к двери.
— Отдохни, дитя мое, и насладись твоими последними днями во Франции.
Опечаленная Мария отправилась на север, в Кале. Зга поездка показалась ей траурным шествием. Она постоянно горько плакала; последний раз она увидела любимую ею страну глазами, опухшими от слез.
Она имела лишь одну беседу с грустным королем, который плакал вместе с Марией; он просил ее остаться во Франции и вопреки воле матери выйти за него замуж. Но даже во время их разговора его глаза были безумными; Мария поняла, что он поможет ей не больше, чем Катрин.
Она попрощалась со своими могущественными дядями; она умаляла их оставить ее здесь.
— Я буду жить скромно, — сказала Мария, — как вдовствующая королева Франции. Я владею моим приданым, Пуату и Туреном. Я буду жить во Франции, как простая женщина. Отдам все… только не отправляйте меня в эту суровую страну. Позвольте остаться здесь… дома.
Но дяди уже посоветовались друг с другом. Они не имели точного представления о том, что произошло при дворе. Там не утихали многочисленные интриги. Прежде королева-мать напоминала безобидную спящую змею; сейчас она поднимала голову и показывала зубы — де Гизы знали, что они несут яд. Дяди заверили Марию в том, что, если бы брак с Карлом был возможен, они бы добились его заключения, поскольку прежде всего думали о ее благе. Пусть она относится к поездке в Шотландию как к временному визиту. Она должна периодически посещать страну, королевой которой является. Они не сомневаются в том, что скоро она вернется во Францию и вступит в брак не менее блестящий, чем первый.
— Король Карл хочет жениться на мне сейчас, — сказала она.
— Он еще слишком юн. Позже… мы устроим это. Положись на нас, племянница.
— Поспешите, прошу вас. Поспешите.
Они обещали ей поторопиться, нежно поцеловали, после чего Марии пришлось отправиться в безрадостное путешествие.
Апрель в этом году выдался пасмурным, холодным; весна запаздывала.
— Природа грустит вместе со мной, — сказала шотландская королева Мария. — Святая Дева, как я боюсь этого путешествия! Оно пугает меня сильнее, чем смерть.
Когда они поднялись на корабль, который должен был повезти Марию по неспокойному серому морю, прочь от земли, где она познала радость, в страну, где ее ждали беды, она вспомнила не последние часы жизни ее мужа, не улыбки поэта Ронсара, не обожание юного короля Карла, а холодный, змеиный взгляд женщины, которая могла избавить Марию от этого изгнания. Теперь Мария знала, что Катрин, которую она почти не замечала прежде, вовсе не была серым, безликим существом. Королева Шотландии поняла, почему люди называли Катрин «Мадам Змея».
Она смотрела на удаляющийся берег, пока он был виден; когда холодные брызги коснулись ее щеки, она постаралась представить себе неведомое будущее, на которое уже падали тени мрачного Джона Нокса и рыжеволосой королевы Англии, способной помешать прибытию Марии в Шотландию.
Ей было страшно и грустно; она чествовала, что ее сердце разбито женщиной, которую она по-настоящему узнала только теперь.


— И не собираюсь! — заявил Генрих де Гиз; его отец засмеялся — они оба считали, что женщины созданы для утех, но им нельзя позволять вмешиваться в серьезные дневные дела. Больше всего Генрих любил своего отца за то, что Франциск относился к сыну как к взрослому человеку.
— Разумеется! — сказал герцог, обняв Генриха. — А теперь слушай. Ты будешь играть с принцем Генрихом. Ты проследишь за тем, чтобы вы остались одни. Мы с герцогом Немурским подойдем к вам и пригласим принца на небольшую прогулку. Я заговорю о ней с тобой, а герцог Немурский предложит Генриху присоединиться к нам… так, словно мне безразлично, поедет он или нет. Но ты позаботишься об этом. Расскажешь ему о Лоррене, объяснишь, как весело будет Генриху с нами.
— Я сделаю это, отец. Когда все произойдет?
— Вечером.
— Но покои принца охраняются.
— Не беспокойся об этом. Мы вытащим его через окно; нас будет ждать экипаж.
Генрих де Гиз радостно засмеялся. Он стоял очень прямо, подражая выправке отца; он сожалел о том, что не имеет боевого шрама под глазом. Иногда он хотел сделать себе такой шрам, чтобы люди спрашивали: «Это Меченый-отец или Меченый-сын?»
Он был полон решимости справиться с заданием. Держался рассеянно с Марго. Она упрекнула его в этом, попыталась заставить Генриха приласкать ее, но юный де Гиз был холодным, отчужденным; таким, в его воображении, становился старший де Гиз перед важным сражением; сейчас не время для флирта, считал Генрих.
В назначенное время он был на своем посту, с принцем Генрихом; юный де Гиз сделал так, чтобы они остались одни.


Не следовало ожидать, что де Гизы позволят событиям и дальше развиваться так, как они развивались непосредственно после смерти короля Франциска. Герцог и кардинал поняли: подобная ситуация сложилась потому, что, как и другие окружавшие Катрин люди, они недооценили силу королевы-матери.
Неожиданно использовав Бурбонов в борьбе против де Гизов, она поймала последних врасплох, но это, несомненно, можно было изменить; де Гизы решили нанести первый удар по чувствам Катрин. Весь двор знал, что она души не чает в Генрихе; говорили, что он «дороже ей правого глаза». Значит, Генриха следует забрать у Катрин; она не получит его назад, пока не поймет, кто истинные хозяева Франции.
План герцога был простым; к его осуществлению он привлек собственного сына Генриха. Никого на свете герцог не любил так сильно, как своего старшего сына, и юноша отвечал ему взаимностью. Герцог Франциск видел в Генрихе де Гизе, в настоящее время принце Жуанвилле, копию того подростка, которым был когда-то он сам. Их внешнее и внутреннее сходство казалось удивительным даже для отца и сына. Юный Генрих охотно умер бы по приказу отца, и герцог Франциск с такой же готовностью отдал бы свою жизнь за сына. Поэтому герцог знал, что может без риска поделиться с Генрихом своим планом похищения другого Генриха, сына Катрин Медичи.
— Мы не причиним ему вреда. Только проучим его мать.
Но Генрих де Гиз не испугался бы, узнав, что она причинят вред принцу. Он не любил принца, презирал его, считал женственным созданием, полным антиподом его самого и Франциска де Гиза.
— Не говори об этом никому… даже Марго.
Он украдкой улыбнулся отцу, герцогу Франциску, когда тот, согласно их плану, подошел к детям со своим другом и сообщником, герцогом Немурским.
Герцог Немурский заговорил с маленьким принцем, в то время как герцог Франциск отвернулся и стал беседовать с сыном.
— Добрый день, принц, — сказал герцог Немурский.
— Добрый день, — ответил принц; он коснулся ушей, чтобы убедиться в том, что серьги на месте.
— Какую веру ты исповедуешь, мой принц? Ты — папист или гугенот?
Хитрые глаза Медичи внимательно посмотрели на герцога. Принц Генрих был умным мальчиком, он знал, что волнения в этой стране возникли из-за религиозных противоречий. Стоило герцогу затронуть эту тему, как Генрих насторожился.
— Я исповедую ту же веру, что и моя мама, — произнес он сухим тоном.
— Это хорошо, — сказал герцог. — Значит, ты — послушный сын.
Теперь пришел черед заговорить юному Генриху де Гизу. Подбежав к принцу, он сказал:
— Мой отец берет меня в замок Лоррен. Я приглашаю тебя поехать с нами.
Принц Генрих перевел свои итальянские глаза с герцога на юношу.
— Мама не захочет, чтобы я покинул моего брата, короля.
— В Лоррене будет весело, — не сдался Генрих де Гиз. — Там ты будешь главным лицом. А здесь ты всего лишь брат короля. У моей мамы великолепные драгоценности. Я уверен, тебе очень понравятся ее сапфиры.
— Какие сапфиры? — с интересом спросил принц Генрих.
— Самые разные. А еще у нее есть красивые итальянские наряды. Мы откроем ее шкафы и облачимся в них. Ты должен поехать с нами.
Глаза принца Генриха засверкали, потому что больше всего на свете он любил переодеваться. Он захотел услышать больше о туалетах и нарядах герцогини де Гиз.
— Поехали с нами, ты все сам увидишь, — лукаво произнес Генрих де Гиз.
— Хорошо, — сказал принц. — Только ненадолго.
Франциск де Гиз ласково, одобрительно сжал плечо сына; мальчики отбежали в сторону.
Когда взрослые уже не могли их услышать, принц недоверчиво спросил Генриха де Гиза:
— Почему мы едем без разрешения моей мамы?
— О… но это короткий визит, он быстро завершится. Нет необходимости беспокоить ее.
— Пожалуй, я не поеду, не получив разрешения у мамы.
Генрих де Гиз забеспокоился; решив сделать приключение более захватывающим, он прошептал:
— Это будет потрясающей забавой. Мы выберемся из дворца через окно; на дворе нас будет ждать карета, которая повезет нас в Лоррен.
Принц задумался; он не любил грубые мальчишеские игры так сильно, как его приятель. Генрих де Гиз был еще мальчиком; ему не пришло в голову, что такой способ бегства испугает принца. Генрих Валуа понюхал свой надушенный платок, изучающе поглядел на кольца, украшавшие его пальцы. На губах мальчика появилась хитрая улыбка, и он, улучив удобный момент, побежал к матери.
Она нежно обняла его; с ним, в отличие от других своих детей, она забывала об этикете.
— Мама, — в его глазах появилось лукавство, — я должен покинуть мои покои через окно, чтобы сесть в карету и поехать в Лоррен; там я смогу посмотреть туалеты, и драгоценности герцогини де Гиз.
— О чем ты говоришь, мой дорогой?
— Такой план они придумали.
— Кто, мой дорогой? О чем идет речь?
— Это сказал мне Генрих. Его отец находился рядом и господин де Немур — тоже. Они спросили меня, папист я или гугенот, и я ответил, что исповедую ту же веру, что и ты. Они пригласили меня к себе в Лоррен; мы должны вылезти через окно и сесть в карету. По-моему, такое поведение является неприличным для принца.
Катрин крепко обняла сына.
— О, мой дорогой. Мой мудрый и умный мальчик. Как правильно ты поступил, сразу же придя к маме!
С этого дня она не выпускала сына из своего поля зрения. Они напугали ее. Они хотели похитить Генриха. Опасные люди! Она сама поставила себя в рискованное положение, открыто заключив союз с Бурбонами.
Когда через несколько дней Катрин столкнулась лицом к лицу с Франциском де Гизом, она вновь осознала силу этого человека. Он сердился на нее, потому что его план похищения принца провалился; он перестал доверять Катрин, увидел в ней другую женщину, непохожую на то кроткое создание, которым он считал ее раньше.
Глаз Франциска над шрамом заметно увлажнился: его безжалостный, решительный рот окаменел.
— Мадам, — резким тоном произнес он, — я и мои друзья позволили вам стать регентом Франции, чтобы вы могли защищать веру. Если ваши намерения изменились, другие люди — принцы королевской крови, мудрые государственные мужи, — готовы взять на себя ответственность, лежащую на вас.
С чуждой ей прямотой Катрин спросила:
— Вы, господин де Гиз останетесь верны мне, если я вместе с моим сыном изменю веру?
— Нет, мадам, — искренне ответил герцог. — Не останусь.
— Тогда вы недостаточно преданы короне.
— Пока вы с королем храните верность религии ваших и моих предков, я готов отдать жизнь за ваше дело.
Она ни на мгновение не усомнилась в правдивости его слов. Она увидела фанатичный блеск в глазах герцога; за последние годы она познакомилась с фанатизмом. Значит, могущественный герцог, поборник строгой дисциплины, великий солдат, был так же фанатично религиозен, как и те люди, которых пытали и сжигали на костре.
Это было поразительное, но приятное открытие. Она размышляла о фанатиках, беззаветно служивших делу. Они были слабее Катрин, руководствовавшейся лишь соображениями практической выгоды, имевшей одну религию — стремление к власти. Она могла с легкостью менять курс, используя ветры судьбы; другие люди должны двигаться вперед независимо от того, какой ветер дует — попутный или встречный.
Она поняла, как ей следует вести себя с этим человеком. Она внушала ему страх. Он был лидером мощной католической партии, имел силу и власть, которых не хватало Бурбонам. Она поступила глупо, продемонстрировав слишком большое расположение к Антуану Наваррскому, Луи Бурбону — принцу Конде, Колиньи и его братьям.
— Господин де Гиз, — тихо сказала Катрин, — будьте спокойны — у меня есть только одна вера — вера моих и ваших предков. Могло ли быть иначе? Почему я должна менять веру вместе с этими… фанатиками?
— Похоже, мадам, именно это вы и сделали, — холодным тоном заявил де Гиз. — Я слышал, что вы даже разрешаете реформистам читать проповеди во дворце. Окружаете себя еретиками. Поэтому целесообразно оградить маленького принца Генриха от этих дурных влияний.
— О, господин герцог, вы поняли меня превратно: Я — ревностная католичка. Мне больно видеть, как страну сотрясают волнения на религиозной почве. Я хотела подать людям пример веротерпимости. Вернуть их к истине с помощью доброты и мягкости.
— Они не понимают мягкость, мадам. Ваша защита делает их самоуверенными, наглыми. Мы сделали вас регентом Франции не для этого.
Она приблизилась к герцогу, положила руку ему на плечо, посмотрела на него и хитро улыбнулась.
— Мой герцог, я хотела вернуть принцев Бурбонов в лоно католической церкви.
Он не скрывал своего презрения, и это испугало Катрин. Он по-прежнему не сомневался в могуществе своего дома.
— Вот что, оказывается, означает ваша дружба с ними, мадам? Вот почему вас так часто видят в обществе короля Наварры… и еще чаще — его брата?
Катрин испытала приступ гнева — она поняла значение последних его слов. Но она злилась на себя не меньше, чем на Франциска де Гиза. Она поступила глупо, позволив своему романтическому чувству одержать верх над рассудком.
Но когда она заговорила, ее голос был тихим и сдержанным.
— Вы улыбаетесь, месье, потому что вы не знакомы с моим планом. У меня есть отличный план, который, я убеждена, заставит этих двух принцев забыть о борьбе и религии.
— Неужели, мадам?
Она презрительно фыркнула.
— Антуан Наваррский, маленький щеголь, самый тщеславный мужчина Франции! Почему, думаете, он — верный гугенот? Причина — в его жене, мадам Жанне.
— Он стал гугенотом раньше, чем она.
— Любое его мнение всегда меняется раз в день или чаще. Он — ренегат, вероотступник! Нам приходится иметь дело с таким человеком… или придется… из-за его жены.
Катрин позволила себе громко рассмеяться.
— Мадам Жанна д'Альбре, королева Наварры! Она много лет была тайным гугенотом. О да, мне известно, что она недавно признала это публично, но она давно исповедует новую веру. Что касается Антуана, то он — гугенот, потому что этого пожелала его супруга. Он — марионетка. Если мы хотим подчинить Антуана нашей воле, нам следует действовать через его жену.
— У вас есть план нападения на королеву Наваррскую.
— О, я не хочу сказать, что нам следует отправиться с армией на юг. Это — не мой стиль, месье. Таким путем мы мало чего добьемся. Во Франции начнется гражданская война, гугеноты захотят освободить свою героиню. Нет, мы нанесем удар по Жанне через ее мужа. Вы видели их на свадьбе Франциска и Марии? Помните серебряные галеоны? Антуан выбрал тогда свою жену. Какой любящий муж! — говорили все. Я собираюсь сделать Антуана чуть менее преданным супругом.
— По-вашему, это возможно? Жанна весьма сильна.
— А Антуан — слаб. Поэтому мы ударим через него. У меня в голове великолепные планы; я — несчастная, слабая женщина, которая ненавидит насилие. Мои планы бесшумны, но я уверена, что они сработают так же эффективно, как ваша бойня. Мы вобьем клин между Антуаном и его женой. В конце концов для мужчины противоестественно быть таким верным супругом. Он рожден ловеласом. Мы подбросим ему соблазн. Разозлим эту святошу, его жену; она придет в ярость. Обожаемая половина, публично выбранная своим мужем, испытает на себе пренебрежение супруга, будет видеть его в обществе почитаемой им любовницы. В каком положении окажется предводительница гугенотов? Месье, вы знаете этих людей. Они — еще большие пуритане, чем мы, католики. Они не любят женщин, вступающих в адюльтеры. Любовница будет руководить Антуаном, как сейчас это делает его жена. Согласно моим планам, она вернет его в католическую веру.
Франциск де Гиз пришел в восторг. План Катрин показался ему хорошим и осуществимым. Если королева-мать с самого начала имела в виду это, то он ошибся в ней. Она так же предана католицизму, как и он. Катрин остается его союзником, как и при жизни Франциска.
Он посмотрел на нее и сказал с недоброй улыбкой на лице:
— А принц Конде?
— Принц Конде, — медленно повторила Катрин.
Она помимо желания вспомнила свои визиты в его камеру, их беседы, содержавшие намек на нежность. Она отогнала от себя подобные мысли и смело поглядела в глаза Меченого.
— Для Конде у меня есть такой же план, что и для его брата, — сказала Катрин. — Он также имеет сильную и добродетельную жену, которая, я подозреваю, наставляет его.
— Ему, мадам, вы тоже подыщете любовницу, которая вернет его в лоно католической церкви?
— Я предлагаю сделать это.
— Думаете, в случае Конде подобное реально?
— Да, месье.
— И, — в глазах герцога появилась явная усмешка, — кого вы предложите на роль соблазнительницы принца Конде?
Она была готова к этому вопросу.
— В моем Летучем Эскадроне есть подходящая особа. Не знаю, заметили ли вы ее. Это Изабелла де Лимей. Она очень красива; просто неотразима для большинства мужчин.
— Значит, ей предстоит соблазнить Конде?
— Да, месье.
— А Антуана?
— Мадемуазель де Руе.
Герцог кивнул.
— Вы выбрали двух очень красивых и безнравственных женщин.
— Именно эти качества необходимы для выполнения подобного задания — привлекательность и аморальность. Уверяю вас, нам не подошли бы такие женщины, как принцесса Элеонора и королева Наваррская.
Герцог засмеялся вместе с ней, к нему вернулось хорошее настроение.
— А как быть с Колиньи? — спросил он наконец. — Этот человек наиболее опасен.
— Верно; никакая кокетливая красотка не заставит его забыть о том, что он считает своим долгом. Когда придет время, мы найдем способ нейтрализовать Колиньи.
Герцог приблизился к Катрин, и она поняла по его глазам, что он помнит ходившие о ней слухи. Она догадалась, что его мысли перескочили на дофина Франциска, умершего после того, как виночерпий-итальянец поднес ему воду.
— Когда придет время, — повторила она, — мы найдем способ.
Он поцеловал руку Катрин, напомнив себе, что весьма полезно иметь эту итальянку в качестве союзницы.
Глядя на гордую голову, склоненную над ее рукой, Катрин пожалела о том, что она не может устранить всех мешавших ей людей. Она имела в виду не столько Колиньи, сколько герцога де Гиза.


Дамы Летучего Эскадрона собрались в гостиной, чтобы побеседовать. Они только что вернулись с утомившей их охоты. Располневшая королева-мать сохраняла бодрость и энергию.
Мадемуазель Луиза де ла Лимодьер, дочь господина д'Иль Руе, мысленно улыбалась. Она была очаровательна и делила со своей подругой и конфиденткой Изабеллой де Лимей привилегию считаться одной из двух самых привлекательных женщин этого узкого круга, критериями отбора членов которого были не только остроумие и умение ездить верхом, но и физическая красота.
Сегодня в лесу королева-мать говорила с Луизой. Катрин объяснила ей, что от нее требуется. Луизе следовало стать при первом удобном случае любовницей ни кого иного, как самого короля Наварры, Антуана де Бурбона.
Луиза улыбнулась. Антуан был восхитительным мужчиной. Поручение не удивило ее. Каждая женщина Летучего Эскадрона знала, что ее тело и душа принадлежат королеве-матери, точно так же, как все женщины Узкого Круга являлись собственностью короля Франциска Первого. Время от времени их посылали в то или иное место, им поручали влюбить в себя какого-нибудь министра, выведать у него секрет и сообщить его королеве-матери. Членство в Эскадроне было опасным и увлекательным; каждая дама знала» что покинуть его по своей воле невозможно. Как сказала Изабелла, это все равно что продать душу дьяволу. Когда она произнесла эту фразу, ее глаза сверкнули; Луиза прекрасно понимала подругу. Жизнь в подчинении у такой госпожи — которую они видели с более близкого расстояния, чем другие, — была насыщенной волнениями, физическими и духовными удовольствиями, обладала зловещей притягательностью. Все знали, что самовольное избавление от ига королевы-матери, выдача ее секретов могли привести к одному печальному концу. Они видели, как это происходило. Одна девушка пожелала покинуть Эскадрон; она решила изменить веру и уйти в монастырь.
— Пожалуйста, — сказала королева-мать, — если вы хотите оставить наше общество, уходите.
И девушка ушла из Летучего Эскадрона, однако она не успела обрести безопасность в монастыре. Она заболела, ее кожа стала дряблой, глаза запали, зубы стали крошиться.
Луиза вздрогнула; однако ее волнение было радостным. Она-то не хотела уходить в монастырь, ей нравилась жизнь Летучего Эскадрона.
Она была весьма чувственной женщиной. Она получала удовольствия от нежного прикосновения атласа к ее телу, от аромата духов, которыми парфюмеры Катрин снабжали дам из Летучего Эскадрона. Луиза знала, что эти духи разжигают страсть, обладают возбуждающим действием. Она была догадливой, сообразительной, как и все женщины Эскадрона. Луиза любила читать эротическую литературу, вошедшую в моду при дворе; она сама сочиняла стихи и превосходно пела. Эскадрон Катрин очень походил на Узкий Круг Франциска; королева-мать, как и он, собирала вокруг себя женщин, обладавших одновременно умом и красотой.
С улыбкой глядя на лепной потолок ее комнаты, на восхитительно пухлые тела обнаженных купидонов, Луиза думала об Антуане. Она часто охотно поглядывала на него; ей казалось, что он тоже обращает на нее внимание; его останавливавшийся на ней взгляд был полон сожаления; она догадывалась, что за ним стояли воспоминания о строгой супруге, Жанне Наваррской.
Жанна Наваррская! Эта женщина с холодным, суровым лицом, новый лидер гугенотов. Они весьма глупы, эти строгие пуританки, считающие себя умными. Они с такой энергией организуют проповеди, готовят указы; действительно умные женщины добиваются желаемых результатов более простыми способами.
Изабелла подошла к ее кровати, легла рядом с ней и зашептала так тихо, чтобы их никто не услышал:
— Королева-мать разговаривала с тобой сегодня днем?
Луиза кивнула.
— Со мной — тоже, — сказала Изабелла.
— Кто твоя будущая жертва?
— Никогда не догадаешься.
— Готова поспорить, ему далеко до моего подшефного.
— Ты напрасно в этом уверена. Мне поручено заняться принцем.
— А мне — королем.
— Королем!
— Антуаном… королем Наварры.
Изабелла засмеялась.
— Да, верно, — сказала она. — Тебе достался король, а мне — всего лишь принц, но мой мужчина важнее твоего.
— Почему это? Антуан — самая значительная фигура при дворе после королевы-матери.
— Это только видимость, моя дорогая. Уверяю тебя, ему далеко до брата.
— Значит, ты займешься Конде?
— Ты мне завидуешь.
Луиза, рассмеявшись, запела так тихо, чтобы ее услышала только Изабелла:
Этот красавчикВечно поет да смеетсяИ крошку целует своюДа сохранит его Бог.
— О, моя дорогая, — сказала Изабелла, — я вижу, ты ревнуешь.
— Кто не стал бы ревновать на моем месте? Но ты не соблазнишь Конде.
— Как бы не так!
— Он верен своей жене.
— Антуан — тоже.
— Думаешь, я боюсь соперницы — добродетельной гугенотки?
— Но ты, похоже, считаешь, что другая добродетельная гугенотка, святая Элеонора, помешает мне добраться до моего красавчика.
— Есть разница. Ты знаешь это, моя дорогая. Антуан — более легкая добыча.
— Возможно, дорогая, — сказала Изабелла, — именно поэтому королева-мать отдала ее тебе. Понимаешь, для меня она оставила более трудное задание.
— Не такое уж оно и трудное. Просто, вероятно, оно потребует немного больше времени.
— Как нам повезло! Они оба — очаровательные мужчины. И имеют высокие титулы! Нас ждет славное время.
— Я вся горю от нетерпения, — сказала Луиза, вскакивая с кровати. — Готова поспорить — я соблазню своего раньше тебя.
— Возможно, потому что мое задание — труднее. Желаю успеха с Антуаном.
— А я тебе — с Луи. Интересно, кто из них окажется лучшим любовником.
Изабелла щелкнула пальцами.
— Они стоят друг друга. Оба имеют большой опыт.
— Не забывай — они много лет находились в руках властных святош. Силы иссякают, техника забывается.
— Нам придется напомнить им о лучших временах, дорогая.
Они засмеялись так громко, что другие дамы посмотрели в их сторону. Никто не стал расспрашивать подруг. Все женщины Летучего Эскадрона знали, что королева-мать выбрала Луизу и Изабеллу для выполнения особого поручения. В таких случаях вопросы не задавались.


В зале для танцев было жарко. Антуан делал вид, будто наблюдает за танцующими; на самом деле он не замечал их — его внимание было приковано к даме, сидевшей рядом с ним.
Ему казалось, что он никогда еще не видел такой красавицы; она была пикантна, соблазнительна; большой вырез платья позволял видеть ее груди, соски которых были подкрашены в тон губам. Аромат ее духов волновал его; но сильнее, чем чувственная красота этой женщины, на короля Наварры действовали почтение и восхищение, которые излучали глаза дамы.
— Ваше Величество, это самый счастливый вечер моей жизни, — сказала она. — Сидеть рядом с вами, слушать вас — все это доставляет мне огромную радость. Я часто видела вас издалека, но не смела приблизиться к человеку столь высокого положения. Когда вы пригласили меня сегодня на танец, я решила, что умру от счастья.
— Моя дорогая, вам не следует проявлять почтение издалека. Вы должны выполнять этот ваш долг в непосредственной близости.
Она придвинулась к нему и положила свою кисть на руку Антуана.
— Я веду себя очень смело, — сказала она. — Что-то в моей душе освобождает меня от страха. Прошу вас, мой господин, не просите меня сесть еще ближе, поскольку тогда мои чувства заставят меня забыть об этикете, который подобает соблюдать в общении с лицом столь высокого звания.
— Вы правы — вам следует сесть ближе, — сказал Антуан. — Я не имею ничего против того, чтобы мне оказывали почтение, находясь в непосредственной близости от меня, когда речь идет о такой прелестной даме, как вы, мадемуазель де ла Лимодьер.
Она удивленно улыбнулась.
— Видите, мои руки дрожат, когда я прикасаюсь к Вашему Величеству.
— Почему, мадемуазель Луиза?
— Я буду смелой и откровенной. Это происходит потому, что я уже давно не замечаю при дворе никого, кроме вас.
Антуан сжал ее руку.
— Вы очень красивы, Луиза. Я думал о том, что ни одна из присутствующих здесь женщин не может соперничать с вами.
— Такие слова делают меня счастливой… когда их произносите вы, Ваше Величество.
— Я мог бы легко влюбиться в вас, — сказал Антуан.
Она поднесла его руку к губам и смущенно поцеловала ее.
— Если это так, как счастлива я должна быть! Ради вас я готова на все, мой господин.
— Тогда… — произнес он, и она, затаив дыхание, подалась вперед.
Антуан нахмурился, схватил бокал и выпил вина.
— Луиза, — продолжил он, — я был бы безумно рад стать вашим любовником!
— Мой господин, я бы отдала двадцать лет жизни за право принадлежать вам.
Луиза увидела вожделение в его глазах, бьющуюся на виске жилку. Она восхитилась Жанной Наваррской, столь долго безраздельно владевшей таким мужчиной. Луизу охватила решимость уничтожить власть Жанны над Антуаном. Она хотела исполнить желание не только требовательной госпожи, но и свое собственное.
— Когда, — спросила Луиза, чуть дыша, — мой господин?
Антуан растерялся. Подобные приключения часто случались с ним до брака, но сейчас, испытав соблазн, он вспомнил о жене. Он любил Жанну. Конечно, она не была так красива, как эта женщина. Чувство, которое он питал к Жанне, можно было назвать глубокой преданностью, их связывала необходимость родить и воспитать наследников наваррского трона. Акт любви, совершаемый ради этой важной цели, приносил меньшее удовольствие, содержал в себе меньше страсти, чем чисто эротические забавы, которые он так хорошо познал. Соблазнявшая его женщина прекрасна, но он должен думать о Жанне, о семейной атмосфере гугенотского дома, которой она окружила его; он вспомнил о силе характера и прямодушии жены, о прочности ее нравственных устоев. На земле не было другой столь же доброй, благородной женщины, способной дать ему покой и счастье.
Он посмотрел на Луизу, сидевшую рядом с ним.
— Мадемуазель, — сказал Антуан, — вы очень красивы и желанны. Не стану отрицать, что я испытываю большой соблазн. Но я не свободен. Я счастлив в браке с лучшей из женщин и хочу оставаться верным ей.
— Мой господин, умоляю вас простить меня, — смущенно промолвила Луиза. — Я потеряла скромность и позволила чувствам одержать верх над моим уважением к Вашему Величеству. Умоляю вас простить меня.
— Это я должен попросить прощения, — сказал Антуан. — Вы оказали мне честь. Мадемуазель Луиза, поверьте, мне было бы легче всего на свете влюбиться в вас. Наверно, это уже произошло.
Она сократила разделявшее их расстояние.
— Мой господин…
— Вы должны знать, — мягко произнес Антуан, — что я — верный супруг.
— Я была бы благодарна вам за один поцелуй, одно объятие.
Он вздохнул.
— Вы молоды. Вы не должны говорить так с мужчиной, который женат и намного старше вас.
— Я могу говорить так только с одним мужчиной, — с достоинством ответила она.
Он встал, и они начали танцевать; через некоторое время они покинули зал и отправились в сад. Вечер выдался теплый; экзотические кустарники, купленные королем Франциском за большие деньги, наполняли сад благоуханием.
Антуан обнял Луизу и поцеловал ее. Его рука осталась на теплой обнаженной груди женщины.
— Вы — само совершенство! — шепнул он. — Я теряю голову. Но, дорогая, это невозможно. Я — верный муж. Я слишком многим обязан моей жене. Только благодаря ей я стал королем.
— Я думаю, это она в долгу перед вами, — отозвалась Луиза. — Что такое титул? Что такое положение? Что все это по сравнению с любовью? Она имеет вашу любовь; за это я готова умереть.
Он снова поцеловал Луизу и позволил себе новую вольность. Не слишком большую, сказал он себе. Я должен хранить верность Жанне. Как странно, что я верен ей так долго. Я — необычный человек. Жанна верна мне, но она не ведает соблазнов. Она холодна, а я горяч. Иногда она сердится на меня. Говорит жестокие слова. Критикует мои действия. Даже сейчас ее письма полны упреков. Она считает, что я поддаюсь влиянию, что я стал орудием в руках королевы-матери и де Гизов. Она низкого мнения о моем уме. А эта женщина — восхитительная, страстная, соблазнительная Луиза — находит все мои слова и поступки замечательными. Так должна относиться женщина к мужу; король заслуживает этого.
— Давайте погуляем, — сказал он и снова обнял Луизу.
Они зашагали дальше.
— Вы обворожительны, — продолжил Антуан, — я желаю вас всей душой. О, долг! Он — суровый надзиратель, моя дорогая! Человек моего положения не может освободиться от него ни на минуту. Он должен всегда помнить о нем, постоянно отказывать себе в удовольствиях, подавлять свои желания.
Повернувшись, она прижалась к Антуану.
— Я скорее умру, чем помешаю вам исполнять ваш долг.
Он страстно поцеловал Луизу. Почему бы и нет? — думал Антуан. Только один раз. Только одна ночь.
Но ему не удалось выбросить из готовы Жанну. Если она услышит даже об одной его измене, она не простит его никогда, и их счастливой жизни придет конец. Ему следует помнить о том, что он, вместе с братом и Жанной, стоит во главе движения гугенотов. Интрижка с притворной красавицей вызовет резкое осуждение его последователей. Хотя кто о ней узнает? Нет! Узнают все! За ним постоянно следят. Несомненно даже сейчас он под наблюдением. Их поцелуи замечены. Он может довести этот эпизод до естественного завершения; даже если он воздержится от этого, многие скажут, что он поступил иначе.
Но он не мог даже в своем воображении выдержать потрясенный взгляд Жанны. Умная Жанна была все же очень примитивной женщиной. Она считала супружескую верность нормальной вещью, каковой она на самом деле, несомненно, не являлась.
А я — нормальный мужчина, рассерженно подумал Антуан, снова целуя Луизу.
Он принялся рассказывать ей о своей семейной жизни, объяснил, почему не может вступить в любовную связь.
— Моя жена — очень умная женщина, настоящий лидер и великая королева…
— Однако она не понимает ваших потребностей, — заметила Луиза.
— Да. Вы отчасти правы.
Он заговорил с ней об их ссорах, недоразумениях.
— Не понимаю, как она может выносить разлуку с вами.
— Она — королева и обязана править Наваррой. Я должен работать здесь с королевой-матерью. Людям нашего положения редко удается наслаждаться семенной жизнью.
— Если бы я была вашей королевой, я бы разрушила все разделяющие нас преграды.
Они снова обнялись. Почему бы и нет? — подумал, колеблясь, Антуан. Он мысленно говорил себе то «да», то «нет».
Но в этот вечер победа осталась за Жанной.
— Моя дорогая, — сказал он на прощание Луизе, — нам не следует больше встречаться. Соблазн слишком велик, а я должен оставаться верным мужем.
— Я бы сделала все, чтобы доставить вам удовольствие, — сказала Луиза.
Ночью, когда во дворце воцарилась тишина, девушка пробралась в покои короля Наварры.
Его камердинер удивленно поднял брови, увидев ее, но она улыбнулась и кивнула головой.
— У меня нет кинжала, — сказала Луиза, — вы можете обыскать меня.
Под платьем на ней не было ничего.
— Я пришла, — продолжила она, — по приглашению короля Наварры. Не пытайтесь остановить меня — тогда вам придется держать ответ перед ним.
Луиза проникла в спальню Антуана. Она остановилась перед его кроватью.
— Мой король, — прошептала женщина.
— Луиза!
— Я не смогла удержать себя.
Быстро сбросив платье, она юркнула под одеяло, прижалась к Антуану всем телом. У нее была нежная шелковистая кожа. Рука Луизы скользнула вниз, к бедрам Антуана. Ее острые ноготки защекотали его мошонку. Реакция Антуана не заставила себя ждать. Через несколько мгновений предмет его мужской гордости напрягся, точно тетива лука. Антуану казалось, что он помолодел лет на десять. Уже давно женщина не пробуждала в нем такого волнения. Он объяснял это возрастом. Однако все дело было в отсутствие столь соблазнительной партнерши. Опытный Антуан знал, что красота женщины еще отнюдь не гарантирует максимальное наслаждение. Луиза была для него идеальной женщиной — она сильно волновала Антуана, но не раздражала глупостью.
Тут нет моей вины, сказал себе король Наварры.
На следующий день Антуан ощутил укоры совести. Он изменил жене. Он влюбился. Луиза де ла Лимодьер была самой обворожительной женщиной из всех, кого он знал. Но он не должен встречаться с ней. Ему следует бежать от такой любви.
Он написал длинное письмо Жанне.


Моя дорогая жена, я грущу, потому что тебя нет со мной. Я постоянно думаю о тебе. Всегда помни о том, что я — твой верный и любящий муж. Другие женщины оставляют меня совершенно равнодушным. Они кажутся мне безобразными. Я скучаю без тебя… ты не представляешь, как сильно. Ты должна пожалеть меня… я не сплю по ночам и заметно похудел. Я оживу, лишь увидев тебя…


Он писал с жаром и страстью, убеждая себя в том, что он не хотел стать неверным мужем.


Луиза полностью завладела им; весь двор зная об этом. Антуан игнорировал насмешливые взгляды я шепот; он уже не мог обойтись без нее. Она была пылкой, любящей, слепо обожала его, видела лишь достоинства там, где Жанна замечала недостатки.
Однажды она сказала ему:
— Твой брат немного шокирован нашей любовью, мой дорогой.
— О, Луи благороднее меня.
— Не могу в это поверить.
— О, да. Хотя в некотором смысле он похож на меня; он тоже нуждается в женской любви, однако строго блюдет себя.
— Неужели?
— Да. Он постоянно помнит о том, что он — лидер, принц Конде — человек, в котором многие видят своего вождя.
— Я сомневаюсь в том, что он на самом деле так добродетелен, как тебе кажется. Я докажу тебе это. Давай устроим вечеринку… небольшой прием… в твоих покоях. Пригласим только твоего брата и мою подругу. Поделиться с тобой одним секретом? Моя подруга влюблена в принца Конде. Она сохнет по нему. Относится к Луи так же, как я — к тебе. Ты хочешь дать ему шанс обрести счастье?
— Нет! — воскликнул Антуан. — Он испытает соблазн, потому что он когда-то не мог устоять перед красотой. Кто эта дама?
— Ты видел ее, мой дорогой. Умоляю тебя, не смотри на нее слишком пристально, иначе меня будет мучить ревность. Она ездит верхом с королевой-матерью и другими дамами. Ее зовут Изабелла де Лимей.
— Красивая девушка.
Он поцеловал Луизу.
— Не бойся. Мне никто не нужен, кроме тебя, моя дорогая.
— Ты любишь своего брата, да?
— Он — прекрасный человек; я уважаю и люблю его.
— Тогда… подари ему радость. Ничего страшного не произойдет, если ты пригласишь его на вечеринку.
И они решили устроить вечеринку. Будет забавно увидеть, подумал Антуан, как отреагирует Луи на прелести Изабеллы де Лимей; если брат тоже вступит в любовную связь, он не сможет с осуждением смотреть на Антуана.
Вечеринка удалась; было много смеха и вина.
Никогда еще, подумала Луиза, Изабелла не выглядела столь великолепно. Кажется, Конде считал так же. Он был страстным мужчиной и слишком долго жил, как холостяк; разлука с добродетельной Элеонорой сделала его легкой жертвой соблазна. Он догадался, что Изабелла — шпионка королевы-матери, поскольку знал, что девушка является членом Летучего Эскадрона. Он отдавал себе отчет в том, в каких целях использует Катрин своих дам. Но Изабелла обладала волнующей красотой; после вечеринки она попросила Конде проводить ее: оказавшись в покоях девушки, он торопливо раздел Изабеллу. Она охотно помогала ему, не строя из себя недотрогу. Впервые за много лет пресыщенный женской любовью принц испытывал такое нетерпение. Он не знал, что его новая подруга во время вечеринки подсыпала ему в бокал «шпанскую мушку» — сильнодействующее возбуждающее средство, способное завести даже евнуха. Ему казалось, что его член вот-вот разорвется. Первый испытанный им оргазм был так силен, что Конде буквально улетел на небо. Ему потребовалась не одна минута, чтобы прийти в себя. Изабелла прекрасно владела самыми интимными уголками своего тела и умела сузить торную дорогу. Конде переполняло чувство благодарности к женщине, несравненно более изощренной в искусстве любви, чем добродетельная Элеонора. Он захотел отплатить Изабелле за испытанное наслаждение, но, похоже, снова остался ее должником. Оседлав Конде, она подвела принца к грани экстаза, затем внезапно прижала к низу его живота кожаный мешок, набитый кусками льда. В паху принца словно взорвалась бомба; он едва не потерял сознание. Из глаз посыпались искры.
«Боже, почему я лишал себя такой радости столько лет? — думал Конде, паря между небом и землей. — У меня только одна жизнь, и я не имею права приносить ее в жертву кому бы то ни было, даже Элеоноре».
Теперь весь двор смеялся над братьями Бурбонами. Катрин испытывала противоречивые чувства. Она торжествовала, видя моральное падение Антуана, не только по одной причине. Эта связь являлась первым звеном ее плана. Что скажет мадам Жанна, когда новость долетит до нее? Вспомнит ли королева Наваррская, какой самоуверенной она была в тот вечер, когда муж увез ее на испанском галеоне, чтобы заняться любовью с ней, своей женой? Сохранит ли она свою самоуверенность? Будет забавно наблюдать за Жанной. Но это не самое важное. Главное — воздействие романа Луизы и Антуана на гугенотов.
А вторая пара? Катрин нахмурилась. Конде влюбился… в шлюху! Какой он, наверно, прекрасный любовник! Катрин невольно вспомнила беседы, состоявшиеся в темнице под замком Амбуаз. Как глупа она была! Она потеряла стройность, постарела. Можно ли сравнить ее полное тело с изящной фигурой Изабеллы де Лимей, молодость Изабеллы — со зрелостью Катрин? Изабелла тоже весьма искушена в любви Катрин подумала о других любовниках — Генрихе и Диане, — за которыми она следила сквозь отверстие в потолке. Она ни за что не согласилась бы снова пережить злость и унижение тех дней. Любовь? Это счастье не для нее. Чего оно стоит? Что дает любовь, кроме минутного удовлетворения и мук ревности? Нет, она хотела не любви, а власти. Нельзя терять время, глядя на Изабеллу и Конде сквозь дыру в полу. Она не станет подслушивать их беседы с помощью трубы, идущей от ее покоев. Нет! Она покончила с такими глупостями. У нее нет на них времени.
Она послала за Луизой; когда женщина преклонила колено перед королевой-матерью, Катрин попросила ее подняться и проверила, не подслушивает ли их кто-нибудь.
— Ну, мадемуазель, — сказала она, — вы справились с заданием; я довольна вами.
— Спасибо, мадам. Я счастлива, что могу служить Вашему Величеству.
— Я думаю, вы уже завоевали доверие короля Наварры?
— По-моему, да, мадам.
— Как он держится с вами? Надеюсь, пресыщение не ослабит его желание?
Луиза была готова к допросу. Она знала, что королева-мать любит узнавать подробности амурных проделок членов Летучего Эскадрона. Слушая их отчеты, она как бы ставила себя на место развратниц и получала удовольствие от сопереживания. Следовало подчиниться ее воле, проникнуться порочностью Катрин. Иногда сделать это было легче, иногда трудней. Но Луиза была отчасти влюблена в Антуана, ей не хотелось делиться с Катрин самыми интимными моментами их свиданий. Однако королева-мать требовала подчинения во всем.
Через некоторое время Катрин сказала:
— Думаю, вы добились его доверия; теперь пора расширить вашу миссию. Король Наварры — протестант, этим он подвергает себя опасности. Я хочу, чтобы он стал католиком. Это — ваше следующее задание.
— Но… мадам… католиком! Изменить веру! Это очень трудное поручение, мадам.
— Я уверена, оно вам по силам, мадемуазель.
Девушка имела испуганный вид. Странное дело, подумала Катрин. Даже эта шлюха смущается при мысли о том, что ей предстоит обсуждать религиозные доктрины в промежутках между любовными упражнениями.
Катрин засмеялась.
— Это поможет вам найти тему для постельной беседы. Боюсь, что вы отнимете у Антуана последние силы!
Луиза не улыбнулась.
— Его вера, мадам, какая-то особенная. Я не задумывалась о ней. Он… принадлежит к реформистской церкви.
— А вы, полагаю, мадемуазель де ла Лимодьер, верная католичка?
— Да, мадам.
— Тогда вам доставит радость направить его на путь истинный.
— Я… я не думала, что мои обязанности обретут такой характер.
— Теперь вы знаете это.
— Да, мадам.
— Похоже, вам не по душе это задание.
— Оно такое неожиданное, мадам. Я никогда не думала о религии. Я… я сделаю все от меня зависящее.
— Я рассчитываю на это, — произнесла Катрин с улыбкой, заставившей Луизу вздрогнуть. — Дитя мое, не хмурьтесь. Вы знаете, что я вознаграждаю тех, кто работает со мной и на меня. Превратите вашего любовника в примерного католика, и я попробую сделать его вашим супругом.
— Супругом! Но он — король, мадам, и к тому же женат.
— Верно, он — король. Его положение значительно выше вашего. Но я не сомневаюсь в том, что, если вы заставите его захотеть этого брака, он настоит на нем; кто сможет ему запретить? Он женат, говорите вы. Да, он женат на королеве Наварры. Я не думаю, что папа откажет в разводе королю-католику, который пожелает избавиться от жены-еретички. А теперь ступайте и обдумайте мои слова. Но помните о скромности. Неразумно повторять кому-либо на данном этапе даже одно мое слово. Пожалуйста, не забывайте об этом.
Луиза покинула покои Катрин. От волнения у нее голова шла кругом. Не ослышалась ли она? Неужели Катрин и правда обещала выдать за короля Наварры ее, дочь господина д'Иль Руе? И для этого она должна была всего лишь обратить Антуана в другую веру!
Когда Луиза ушла, Катрин послала за герцогом де Гизом и кардиналом Лорреном.
Она была довольна собой. Она рассеяла страхи этих мужчин, продемонстрировав враждебность Жанне Наваррской и делу реформистов, подыскав любовниц их лидерам и спровоцировав скандал, который должен был рассердить Колиньи и поразить в самое сердце партию гугенотов — два ее самых заметных руководителя запятнали себя адюльтерами.
Пока все складывалось удачно, но Катрин не хотела заходить в этом деле слишком далеко. Она должна сохранять противоборство соперничающих домов Бурбонов и Гизов; если они объединятся против нее, она не выстоит.
Она не допускала мысли, что красавице Луизе удастся обратить Антуана в католичество, но ей было необходимо убедить де Гизов в подобных намерениях Катрин. Ей казалось, что она понимает этих фанатично религиозных людей. Они не менялись. Кто мог подумать, что жестокий и честолюбивый Франциск де Гиз окажется католиком? Они оставались коварными, хитрыми и безнравственными во всем, кроме своих религиозных убеждений.
Герцога и его брата впустили к Катрин. Они низко слюнились над ее рукой.
— Добро пожаловать, господа. Что вы думаете о поведении братьев Бурбонов?
— Я бы хотел увидеть, — злорадно улыбаясь, сказал кардинал, — лица Жанны и Элеоноры, когда они услышат о шалостях своих мужей.
— Подбросить им обоим любовниц было мастерским ходом, — со смехом добавил герцог. — Лично я считаю, что поведение Антуана не имеет большого значения. Другое дело — Конде.
— Конде сильнее Антуана, — сказал кардинал.
— Но у него не хватило сил сказать «нет» мадемуазель де Лимей, — от души рассмеялась Катрин.
— Он слабак по женской части, но все же опасный враг, — вставил герцог. — Конде следует остерегаться. Его освобождение после смерти короля Франциска было величайшей ошибкой.
Герцог посмотрел на Катрин с былой заносчивостью во взгляде.
— Лучшее место для головы Конде — на плахе, а не на его плечах.
— Я не люблю несправедливость. Конде защитил свою честь, и было решено освободить его.
— Только не нами, — напомнил ей кардинал.
Она молча кивнула и подумала: из всех моих врагов сильнее всего я ненавижу кардинала. Даже больше, чем герцога. Да поможет мне Бог устранить его!
— Возможно, вы правы в отношении Конде, господин кардинал, — миролюбиво сказала она. — Но народ любит принцев Бурбонов. Думаю, казнь привела бы к волнениям.
— Мадам, — сказал герцог, — рано или поздно религиозную проблему придется решать. Ваше отношение к гугенотам сделало их наглыми и самоуверенными.
— Полагаю, мой герцог, я доказала вам мою преданность католицизму.
Де Гизы промолчали с презрительными лицами, и Катрин, глядя на братьев, не смогла справиться с охватившим ее страхом. Бурбоны не внушали ей подобного чувства. Герцог обладал внутренней силой, кардинал — беспредельным коварством; только смерть могла остановить эту пару. Убить их можно было лишь ударом в спину.
— Я попросила вас прийти ко мне, господа, — сказала Катрин, — чтобы предоставить вам новые доказательства моих дружеских чувств и преданности нашей общей вере. Я предлагаю обратить Антуана и Конде в католичество.
— Вам не удастся это сделать. Они — ярые еретики. Жены не позволят им стать католиками.
— Жены не позволили бы им забавляться с любовницами, если бы имели над ними полную власть, господа! Но этой парочке удалось вырваться из-под опеки их добродетельных супруг.
— Но вера, мадам!
— Луиза де ла Лимодьер — очень красивая девушка, мой герцог. Она уже вынашивает ребенка, которого зачала от нашего маленького короля Наварры. Жанна не слишком обрадуется, когда услышит об этом. Она выскажет Антуану все, что о нем думает, и этому франту, привыкшему к лести и обожанию такой красавицы, как Луиза де ла Лимодьер, не понравится брань его менее привлекательной и язвительной супруги. Я допускаю, что Антуан может переменить веру. Он не способен долго придерживаться одних убеждений.
— Вера, мадам, — это святое, — сказал кардинал. — Мужчина может менять женщин, но не религию.
Катрин не стала спорить; для осуществления ее планов было важно, чтобы Антуан остался гугенотом. Но она сделала вид, будто верит в возможность его обращения в католицизм.
— Он слаб, господа. Он — тростник на ветру. Источник опасности — Жанна Наваррская; она управляет супругом, является в их семье лидером. Мы не можем ничего с ней поделать — разве что объявить ее еретичкой и передать в руки инквизиции или аннулировать ее брак и женить короля Наварры на более подходящей даме.
Теперь де Гизы, похоже, заинтересовались. Кардинал погладил длинными белыми пальцами свою яркую мантию; глаз герцога над шрамом заслезился.
— Кого вы прочите, мадам, на роль второй жены короля Наварры?
— Вашу племянницу, господа. Марию, королеву Шотландии. Что вы думаете о моем выборе?
— Он великолепен, — заявил кардинал.
— Я согласен, — сказал герцог.
Они улыбнулись королеве-матери, снова удостоверившись в том, что она — их друг. Катрин хотелось рассмеяться. Обмануть их было так же легко, как мадемуазель де ла Лимодьер. Неужели они действительно решили, что она вернет во Францию маленькую шпионку? Очевидно, да!
Святая Дева! — подумала Катрин. Могу ли я проиграть, если эти великие мужи так глупы!


Испанский посол, господин де Шантонне, был человеком, искушенным в интригах. Он с детства готовился к дипломатической карьере; он унаследовал коварство и смелость от своего отца, канцлера Николы де Гранвелля; Филипп Испанский поступил мудро, поручив этому человеку представлять его интересы во Франции.
Де Шантонне был осведомлен о ловушках, подстроенных Бурбонам, поскольку дамы, заманившие их туда, являлись членами Летучего Эскадрона; послу, знавшему о его тайном предназначении, не составляло труда догадаться, кто направлял эти козни. Королева-мать! Но он не знал, что руководило ею — страх или желание оказать услугу де Гизам.
Де Гизы были союзниками Испании; королева-мать, отличавшаяся непостоянством поведения с того момента, как маленький Карл поднялся на трон, стала героиней многих тревожных писем, посланных Шантонне королю Испании. Филипп Испанский не доверял королеве-матери, поскольку всегда принимал во внимание точные суждения посла. Шантонне считал, что сближение Катрин с де Гизами объясняется ее желанием заручиться их дружбой и воспользоваться ею в целях укрепления личной власти.
Шантонне действовал исключительно в интересах своего господина; он был шпионом и интриганом в не меньшей степени, чем послом. Он, как и королева-мать, имел своих соглядатаев и знал, что Луиза получила указание соблазнить короля Наварры и добиться его обращения в католицизм. Это устраивало Испанию, но Филипп хотел от Антуана не только перемены веры.
Поэтому де Шантонне сблизился с Антуаном; он льстил принцу, восхищался им, стал его другом. С Антуаном было легко подружиться. Для этого требовалось не скупиться на комплименты, что испанский посол делал с легкостью.
Де Шантонне беседовал и пил с Антуаном.
— О, — сказал испанец, — какое блестящее и славное будущее ожидает Ваше Величество, если вы правильно разыграете ваши карты. Я не сомневаюсь, что вам это удастся, поскольку, готов спорить, под этими красивыми локонами прячется светлая голова. Вам известно, мой король, что некоторые люди склонны отказывать красивому человеку в уме?
— О каком блестящем и славном будущем вы говорите, месье?
— Мой король, мы могли бы пойти куда-нибудь, где нас не смогут подслушать? В этом дворце слишком много глаз и ушей, я предпочел бы выйти на воздух.
В саду посол раскрыл планы, которые строил испанский король для Антуана.
— Часть Наварры, как хорошо известно Вашему Величеству, находится в руках моего господина; она завоевана в сражении.
Антуан погрустнел. Это было его больным местом. Но испанец продолжил:
— Две половины этой провинции принадлежат разным королям, что является весьма неудобным. Что, если вам предложат обменять Наварру на Сардинию?
— На Сардинию!
— Прекрасный остров, Ваше Величество. С чудесным климатом, красивыми женщинами и городами. Вы станете королем всей Сардинии. Но прежде вам придется принять католическую веру. Мой господин не захочет иметь дело с еретиком. Не сердитесь, Ваше Величество. Ваша душа в опасности. Ваше будущее — не только на небесах, но и здесь, на земле, — находится под угрозой.
— Мое будущее? Почему?
— Король Испании, ревностный католик, часто думает о вас, Ваше Величество. Он сожалеет о том, что вы возглавляете движение еретиков, несущее всем беду. Откажитесь от этой религии и спасите вашу душу. Возьмите себе три короны одновременно.
— О чем вы говорите? Что вы имеете в виду?
— Если вы станете католиком, вы не сможете остаться мужем еретички.
— Но… Жанна — моя жена.
— Папа охотно расторгнет ваш брак с женщиной, публично объявившей себя еретичкой. К тому же она была ранее соединена брачными узами с герцогом Клевским. О, Ваше Величество, вам не составит труда развестись с супругой.
— Но я не собираюсь делать это. У нас есть дети.
— Они — бастарды, потому что женщина, которую вы называете вашей женой, прежде была отдана герцогу Клевскому! У вас появятся другие дети, которые унаследуют три короны.
— Какие три короны?
— Прежде всего вашу нынешнюю.
— Но я получил ее благодаря моей жене.
— Не стоит беспокоиться из-за такого пустяка, Ваше Величество. Ваша жена лишится всех ее владений, как и прочие еретики. Вы получите собственную корону — корону Сардинии, а в дополнение к ней — короны Шотландии и Англии.
— Каким образом?
— Посредством женитьбы на королеве Шотландии. Король-католик Филипп не позволит рыжеволосой еретичке вечно удерживать английский трон. Кто заменит ее? Мария Стюарт, королева Шотландии. Вот какие блестящие перспективы я предлагаю Вам, Ваше Величество.
— Да, — протянул потрясенный Антуан. — Я понимаю, месье.
— Все, что требуется от вас — это отказаться от Наварры и взять вместо нее чудесную Сардинию. Затем вы женитесь на королеве Шотландской и Английской. Ее дяди страстно желают этого брака. О, вы — везучий человек! Три короны ждут вас; вы должны лишь спасти свою душу и развестись с женой.
Антуан задумался. Мария Шотландская? Эта юная красавица! Какая удача! Тут было над чем поразмыслить.
Де Шантонне приблизился и зашептал:
— Вы можете обрести и четвертую корону. Хотя, пожалуй, сейчас еще не стоит говорить о ней. По-моему, маленький Карл обладает слабым здоровьем. А Генрих? А Эркюль?
Испанец пожал плечами и хитро улыбнулся.
— Не думаю, что эти мальчики будут жить долго. Представьте, что вас ждет после их смерти! Это, как вы понимаете, может произойти лишь благодаря помощи Его Католического Величества.
Де Шантонне прошептал в лицо Антуану:
— Вам достанется самая желанная корона — корона Франции!


Королева-мать встревожилась. События развивались слишком стремительно, они вышли из-под ее контроля. Она недооценила де Шантонне. Он предложил обменять Наварру на Сардинию! Глупец Антуан заинтересовался его идеей, наивно поверив в то, что Сардиния такова, каким представил испанец этот остров.
Если она проявит неосторожность, де Гизы вернут свою племянницу во Францию и выдадут замуж за Антуана; Луиза сообщала, что он проявляет все большую терпимость к католической вере.
Она принялась шагать по комнате. Какую другую женщину со всех сторон окружали враги? К кому ей повернуться лицом? К де Гизам? К Бурбонам? К испанскому послу и его мрачному господину, королю Филиппу, ее зятю, тень которого постоянно преследовала Катрин? Она могла заключить с кем-то из этих людей лишь кратковременный союз. Она вела одинокую, тайную игру; они не должны догадываться о ее планах. Ей необходимо быть в одиночестве, чтобы сохранить власть и трон для Генриха, когда придет его время. Она знала, что все интригуют против нее.
Она сама в недобрый час предложила выдать Марию Стюарт за Антуана. Могла ли она догадаться о последствиях? Она показалась себе новичком в политической борьбе. Она совершила столько ошибок!
Она должна извлечь из них урок. Предотвратить женитьбу Антуана на Марии Шотландской. Каким опасным стал бы этот союз! Де Гизы успокоятся, лишь посадив Марию на французский трон; если Антуан станет католиком, они захотят, чтобы он оказался там же.
Она вела себя опрометчиво. Проявила чрезмерное расположение к гугенотам. Теперь католическая партия собиралась сделать Антуана королем и мужем Марии Шотландской. А ее дети — юный Карл, дорогой Генрих? Они должны умереть. Другие люди быстро узнали секреты ядов, привезенных Катрин и ее сторонниками во Францию. Не ухудшилось ли здоровье Карла? Генриха? Катрин считала всех такими же неразборчивыми в средствах, какой была она; поскольку она часто думала о ядах, ей казалось, что и другие готовы прибегнуть к ним.
Она не знала, куда повернуться. Следует сделать так, чтобы Жанна Наваррская явилась ко двору. Это было очевидным. Если кто-то способен предотвратить развод Антуана с женой, то это сама Жанна.
Катрин написала ей ласковое письмо. Как чувствуют себя дорогие малыши? Не думает ли Жанна, что брак маленькой Катрин, тезки королевы-матери, с ее сыном Генрихом будет удачным? «Он так свяжет нас! — писала Катрин. — А еще возможен союз между дочерью Маргаритой и вашим сыном Генрихом, предложенный моим покойным мужем. Мы должны обсудить это при личной встрече…»
Во втором письме Катрин сообщила Жанне, что ей следует отправиться на север, чтобы принять участие в заседании Совета, которое состоится в Пуасси.
«Моя дорогая кузина, вам известно, что я — ваш друг. Вы знаете, что религиозные противоречия, залившие страну кровью, огорчают меня. По-моему мнению, представителям враждующих сторон необходимо встретиться, обсудить положение, попытаться найти взаимопонимание; чего можно добиться кровопролитием?»
Катрин вызвала к себе герцогиню де Монпансье; поскольку эта дама сочувствовала гугенотам, Катрин сочла возможным использовать именно ее.
— Мадам де Монпансье, — сказала она, — я отправляю письма королеве Наваррской и думаю, что вам также следует написать ей. Я знаю, создалась не слишком приятная ситуация, но, по-моему, королева Наварры должна знать о ней. Мне кажется, если бы Жанна находилась здесь, она смогла бы удержать своего мужа от безумств. С каждым днем живот мадемуазель де ла Лимодьер становится все больше. Вы знаете, я не люблю видеть такое при моем дворе. Король Наварры без ума от этой женщины; думаю, следует сообщить Жанне об этом. Есть и другой момент. По-моему, она должна знать, что Антуан пытается обменять ее королевство на никчемный остров. Этот человек способен на любую глупость. Напишите ей обо всем.
— Я напишу ей о предлагаемом обмене, мадам.
— Также упомяните о том, что бастард Антуана портит изящную фигуру мадемуазель де ла Лимодьер.
— Мадам, я…
— Это приказ, — заявила Катрин.
Монастырь Пуасси, где собрался Совет, находился недалеко от Сент-Жермена; сюда в летнюю жару прибыли лидеры католиков и протестантов. Как позже поняла Катрин, эта встреча была обречена с самого начала.
Говоря о религии, люди становились фанатиками. Они упрямо стояли на своем. Бесконечно обсуждали догматы. Не все ли равно, как происходит причастие, думала Катрин. Однако собравшиеся без устали спорили о таких ритуалах, как посвящение в духовный сан и крещение.
Катрин, обводя взглядом великих мужей, заседавших в монастырской трапезной, спрашивала себя: почему они воюют друг с другом? Почему готовы умереть за веру, за глупые софизмы?
Все они одинаковы: хитрый кардинал Лоррен и могущественный герцог де Гиз; отсутствующий, к счастью, Кальвин; Теодор де Без; Мишель де л'Опиталь, этот благородный гугенот, к чьим мудрым суждениям прислушивалась Катрин; Жанна Наваррская и Элеонора де Конде; да, все они были фанатиками.
Каких итогов она могла ожидать от встречи, которую организовала? Никаких, ровным счетом никаких. Эти два лагеря никогда не договорятся. Она и не хотела, чтобы они нашли общий язык. Пусть они думают, что она желает этого. Сама Катрин верила лишь в практическую выгоду. Но для нее был полезен фанатизм других, делавший их уязвимыми. Человек, свободный от религиозных убеждений, мог лавировать, делать то, что полезно не для какой-то церкви, а для него самого.


Состоявшийся Совет взбудоражил страну, породил напряжение. Гугеноты считали, что королева-мать все же на их стороне. Катрин, которую охватывала тревога при мысли о том, какие беды сулит ей и ее семье обращение Антуана в католическую веру и его союз с де Гизами, начала демонстрировать свое расположение реформистам. Она хотела заручиться их поддержкой, хотя и понимала, что часть гугенотов хочет заменить монарха президентом.
Гугеноты набирали силу в Париже, Сент-Жермене и Пуасси; казалось, что у них не меньше сторонников, чем у католиков.
Катрин делала вид, будто она не замечает публичные проповеди, устраиваемые во дворце; когда разъяренный Шантонне указал королеве-матери на это, она невозмутимо ответила, что не слышала их.
Даже дети ощущали напряженную атмосферу.
Любимец Катрин, Генрих, склонялся к вере гугенотов. Она была новой и поэтому привлекала тот интеллектуальный круг, к которому принадлежал принц Генрих быстро улавливал настроение матери и следовал им; она с улыбкой слушала сына, когда он рассказывал о Безе и его блестящих проповедях.
В покоях детей вспыхивали ссоры, особенно между Марго и Генрихом. Принц ставил сестру в угол и читал ей проповедь, повторяя произнесенное Безе. Но Марго отказывалась принять новую веру.
— Я — католичка, — не сдавалась девочка. — Моя вера — истинная. Я со своим будущим мужем всегда буду поддерживать истинную веру.
— Твой будущий супруг — гугенот, — парировал Генрих.
Это замечание вызвало у Марго презрительный смех; она была полна решимости не выходить замуж за Генриха Наваррского и оставаться католичкой.
— Мой будущий муж — католик.
— Вероятно, — поддразнил сестру Генрих, — тебе неизвестно, кто станет твоим мужем, мадемуазель Марго.
— Нет, известно. Мы с ним уже договорились.
— Как его зовут? Скажи мне. Я думаю, тут произошла какая-то ошибка.
— Ты должен знать. Он — твой тезка.
— Это — Генрих. Верно. Он провел детские годы в крестьянской избе и вскормлен крестьянкой. Значит, он сам стал крестьянином.
Марго тряхнула головой, откинув со лба свои длинные темные волосы.
— Ты думаешь, я выйду за этого дикаря?
— Да, думаю; это уже решено.
— У него грязные руки и нечесаные волосы. Я не выйду за крестьянина, братец.
— Выйдешь. Этот крестьянин — будущий король Наварры, дорогая сестрица.
— Я стану женой другого Генриха.
Генрих рассмеялся.
— Де Гиза? Смотри выше, Марго.
— Генрих де Гиз стоит выше всех. Он — самый лучший мужчина на земле. Его отец — величайший гражданин Франции.
— Измена! — закричал Генрих.
Марго засмеялась.
— Все боятся Меченого.
— Тебя и твоего возлюбленного, Генриха де Гиза, необходимо высечь. Его следует прогнать прочь от королевского двора, а тебя — немедленно выдать замуж за лохматого крестьянина с грязными руками.
Марго презрительно улыбнулась.
— Я никогда не выйду за Генриха Наваррского. Я ненавижу его. Он знает об этом и ненавидит меня. Как я сожалею о том, что он прибыл ко двору со своей матерью на этот Совет!
— Ты должна стать гугеноткой, потому что ты выйдешь замуж за гугенота.
— Я никогда не стану гугеноткой и не выйду за такого человека.
Генрих схватил молитвенник сестры и бросил его в полыхающий камин.
— Я удивлена, — яростно сверкнув глазами, сказала Марго, — что Господь не убил тебя тотчас за это.
— Да? А я удивлен, что он не покарал тебя за приверженность старой вере. Если ты не переменишься, я сделаю так, чтобы тебя высекли. Попрошу об этом маму.
— Она не осмелится выпороть меня за это.
— Думаешь, она не посмеет сделать то, что сочтет нужным?
Марго помолчала, и Генрих продолжил:
— Я сделаю так, чтобы тебя убили, потому что тот, кто держится за ложную веру, заслуживает смерти.
— Отлично, — закричала Марго, — пусть меня высекут. Пусть меня убьют. Я готова пострадать ради спасения души.
Распри продолжались — в покоях детей, в монастыре Пуасси, в несчастном французском королевстве.
Жанна, обманутая жена, королева, супруг которой интриговал против нее и собирался отдать ее королевство, приехала в Париж с двумя своими детьми — Генрихом и маленькой Катрин.
Когда Жанна впервые услышала ужасные сплетни об Антуане, она не поверила им. Она знала, что он слаб, но при всех своих недостатках любит ее. Их союз совершенен и прочен. Мог ли он писать ей о своей преданности, находясь в любовной связи с мадемуазель де ла Лимодьер, которую называли Прекрасной Распутницей? Жанна отказывалась верить в это. Совсем недавно он сообщил ей о том, что другие женщины совсем не привлекают его. Конечно, он не мог так обманывать ее.
Мысль о том, что он вступил в сговор с испанцами, внушала ей ужас. Она считала это более серьезным предательством, чем супружеская неверность — с другой женщиной он обманывал бы только ее, Жанну, но с Испанией он предавал и детей, поскольку готов был пожертвовать их наследством ради собственного возвышения.
Она растерялась, не зная, к кому обратиться за советом и помощью.
Королева-мать предложила ей покои в Лувре, чтобы находиться возле своей дорогой подруги и часто видеть детей, к которым она относилась, как к своим собственным, видя в них невесту сына и жениха дочери. Но Жанна не доверяла Катрин и предпочла остановиться во дворце Конде.
Ее ждали новые открытия. Элеонора, прибывшая на Совет в Пуасси, приняла невестку.
Они обнялись; поглядев на лицо Элеоноры, Жанна поняла, что жена брата также расстроена. Непосредственная Жанна сразу заговорила о том, что волновало ее больше всего.
— Элеонора, скажи мне: это правда? Я слышала ужасные истории. Говорят, что Антуан влюблен в придворную даму.
— О, моя дорогая сестра, увы, это так.
Глаза Жанны сверкнули.
— Я никогда не прощу его. Ненавижу ловеласов! Разве нам больше нечем заняться? Работой? Нашим делом? Тем не менее он обманывает меня. Бросает тень на нашу веру. О, Элеонора.
Жанна закрыла лицо руками; она испугалась, что заплачет. Она не любила показывать слабость, но была очень несчастна.
Элеонора обняла невестку.
— Дорогая Жанна, я сочувствую тебе. Будет лучше, если ты узнаешь все от того, кто любит тебя и страдает вместе с тобой. Тебе известно, что Антуан стал любовником этой женщины. Жанна, моя дорогая, приготовься к испытанию. Несколько недель тому назад у них родился сын.
Жанна вырвалась из объятий Элеоноры.
— Я ненавижу его! — закричала она. — Я не знала, что это зашло так далеко. Он заплатит за все. О, Боже, неужели это произошло с нами? Мы были так счастливы, Элеонора. Я знала, что он любит веселье… забавы… удовольствия… лесть, но не думала, что с нами может случиться такое. О, Элеонора, я так несчастна…
— Сочувствую, моя дорогая, — сказала Элеонора, пытаясь утешить Жанну. — Я тоже сейчас несчастна. Жанна, мне понятны твои чувства — меня также унизили.
Жанна уставилась на невестку.
— Ты хочешь сказать, что Луи тоже?..
— Да, Луи тоже, — сказала принцесса Конде. — Его любовница — мадемуазель де Лимей.
Жанна взяла руки Элеоноры и прижала их к своей груди.
— Я так потрясена своими бедами, что не подумала о твоих! О, Элеонора, если бы я могла быть такой же спокойной, как ты!
— Дорогая Жанна, наши мужья слабы, но мы любим их. Мы должны простить Луи и Антуана.
— Я никогда не прощу Антуана.
— Успокоившись, ты поймешь, что это необходимо. Следует подумать о детях. Мы должны закрыть глаза на грехи мужей. Нас ждут важные дела, мы не можем расходовать силы на семейные ссоры.
— Но я считала, что вы с Луи очень счастливы. Так всегда казалось. Что касается меня и Антуана — о, ты сидишь и безмятежно улыбаешься! Ты можешь простить их. Я же — никогда!
— Но это необходимо. Все подстроили наши враги. Они подбросили наживку, и наши мужья попались на удочку. Мы должны бороться за них… вместе с ними.
— Ты можешь это делать, но я не стану. Я ненавижу Антуана. Не только за измену, но и за ложь… лицемерие.
— О, Жанна, моя дорогая сестра, я хорошо тебя понимаю, но…
— Никаких «но».
Жанна внезапно засмеялась, но в ее глазах стояли слезы.
— Мы с тобой — разные люди, Элеонора. Ты — святая, а я — просто женщина.


Ярость Жанны обрушилась на Антуана во дворце Конде.
— Итак, месье, у вас родился сын. Поздравляю. У него великолепная мать. Я слышала, что она — первая придворная шлюха. Что ждет вашего бестарда? Трон Наварры? Или трон Сардинии? Кажется, вы еще не решили, как вам поступить с моим королевством.
Антуан попытался успокоить супругу.
— Жанна, моя дорогая жена, пожалуйста, выслушай меня. Луиза де ла Лимодьер? Это пустяк. Согласен, я совершил оплошность, но и только. Ты — моя жена, моя дорогая жена. Наша жизнь важнее всего остального. Ты слишком долго жила вдали от французского двора. Твои скромные дворы Пау и Нерака… они, моя дорогая, сильно отличаются от французского.
— Разумеется; мы настолько старомодны и негалантны, что чтим наши брачные обязательства.
— Жанна, я люблю только тебя одну. Неужели ты это не видишь?
— Значит, ты считаешь возможным дарить твоих детей нелюбимым женщинам?
— Я совершил оплошность — простительную оплошность. Все, кроме тебя, поняли это. Я находился вдали от тебя. Я — мужчина.
— Ты — глупец! Тщеславный франт, с одинаковой легкостью одураченный шлюхой и испанским послом.
— Жанна!
— Сардиния! Это, полагаю, тоже оплошность. Простительная оплошность!
Она посмотрела на него, и ей показалось, что она видит незнакомца. Перед ней стоял не юный, а сорокапятилетний мужчина, находившийся в том возрасте, к которому человек уже должен обрести трезвость рассудка и понимать, когда и почему ему льстят. Его борода седела, но волосы были завиты и уложены; одежда Антуана казалась экстравагантной даже по меркам двора. Рукава его камзола были обшиты ярким атласом, на шляпе, украшенной перьями, сверкали драгоценные камни. Он обладал безмерным тщеславием. Был дураком, самоуверенным дураком, неверным супругом. Но она любила его.
Она подавила желание подбежать к Антуану, напомнить ему об их счастливых днях, о радостях простой жизни, которую они вели в скромных дворах Нерака и Пау. О Господи! — подумала она. Тогда мы были счастливы. Я могла делать Антуана счастливым, если бы оставила его возле себя, если бы ему не дали должность наместника при французском дворе, если бы он не представлял интерес для аморальных искателей власти. Но как мог этот красивый, элегантный мужчина, думавший больше о покрое камзола и фасоне шляпы, чем о политике, противостоять лести, которую он выслушивал от использовавших его людей?
Она желала его так же, как и в начале их брака. Она помнила Антуана — молодого человека, присутствовавшего на крещении бедного маленького короля Франциска. А теперь… он предал ее как жену и как королеву, предал ее семью и королевство.
Она не должна становиться слабой из-за любви к нему. Она не подпустила Антуана к себе.
— Не приближайся ко мне, — сказала Жанна. — Ты — жалкое создание. Слабое и тщеславное. Посмотри на свою шляпу! На твоем месте я устыдилась бы ее. Так вот какова новая мода! Ты можешь забавляться при дворе, ухаживать за дамами, обманывать жену, обменивать то, что тебе не принадлежит, на никчемный остров. Позвольте напомнить вам, называющему себя королем, — вашей короной вы обязаны мне!
Это было последним оскорблением. Антуан не мог стерпеть его. Он не выносил критику. Жанна смеялась над его вкусом и положением. Он мог выслушивать упреки возмущенной жены, но не самоуверенной королевы.
— Я вижу, что у нас не получается спокойного разговора. Ты стремишься к ссоре, а я не желаю ругаться с тобой.
Он изящно поклонился я покинул Жанну. Отправившись немедленно к Луизе, он рассказал ей о случившемся. Она стала утешать Антуана, льстить ему. Принимая ее ласки, он думал о Жанне. Ему показалось справедливым замечание испанского посла о том, что Жанна стоит на его пути к величию. Корона досталась ему благодаря Жанне! Что ж, она узнает, что думает о ее праве на эту корону испанский король!
Он обнимал Луизу, наслаждался ее молодостью и красотой. Рядом с ней Жанна была дурнушкой. Луиза, одна из красивейших женщин Франции, обожала его и с радостью родила ему сына. Жанна презирала его за то, что, следуя обычной для представителя французской знати традиции, он завел любовницу.


Жанна осталась во дворце Конде; Антуан по-прежнему жил в своих луврских покоях. Он принял католическую веру, Шантонне стал его лучшим другом. Они всегда были вместе; отношение де Гизов к их старому врагу смягчилось. Все знали, что Антуан собирается развестись с женой. Может ли добрый католик оставаться мужем еретички? Испания и Рим заочно приговорили ее к сожжению на костре, но это оставалось тайной, потому что Жанну еще следовало захватить в плен и передать в руки инквизиции; она имела во Франции много влиятельных друзей, готовых помочь ей избежать этой участи.
Гугеноты были возмущены поведением Антуана; даже католики презирали человека, сменившего религию по известным им причинам. Вся страна называла его за глаза «предателем». Люди знали, что Конде также изменил жене; французы относились к этому с пониманием, лишь самые ревностные гугеноты обвиняли его. Конде никогда не отрекался от своей веры и заявил, что не собирается это делать. Он был влюблен в красивую Изабеллу де Лимей, но ей не удавалось уговорить его отречься от своей веры. Конде, как и все гугеноты, возмущался поступком брата.
Что касается Катрин, то она не знала, что ей делать. Антуан встревожил ее легкостью своего обращения, но она верила в стойкость Конде. Принц Луи по-прежнему являлся силой, способной сдерживать де Гизов.
Жанна приехала слишком поздно; интриги испанцев и их заигрывание с Антуаном зашли весьма далеко; ее появление уже не могло вернуть Антуана в семью. Он был ослеплен лестными предложениями Шантонне. Однако Антуан не был лишен сентиментальности и по-прежнему любил жену. К тому же он славился переменчивостью своих настроений. Не удастся ли помирить его с Жанной? Мысль о возвращении Марии Стюарт во Францию оставалась для Катрин невыносимой.
Катрин вызвала к себе Жанну; она сказала, что хочет обсудить с ней важные дела.
Две королевы, не доверявшие друг другу, встретились. Бледная, с холодными глазами, Жанна сумела скрыть свои страдания. Ее случайные свидания с Антуаном во дворце Конде заканчивались ссорами. Он стремился к этому. Он обвинял ее в ереси и, что было хуже всего, грозил забрать детей к себе. Жанна знала, что ей угрожает опасность, что против нее строят заговоры; друзья советовали ей как можно быстрее покинуть Париж и отправиться в свои владения. Она не могла сделать это, не могла уехать, пока между нею и мужем сохранялись подобные неприязненные отношения. Она боялась, что, если она начнет готовиться к отбытию, Антуан потребует, чтобы она оставила детей. Она редко виделась с ним, большую часть времени он проводил с любовницей и друзьями. Иногда он приходил во дворец Конде, чтобы затеять ссору с женой; он казался Жанне удовлетворенным, улыбающимся украдкой, вспоминающим утехи последней ночи. Такое положение было неприемлемым для гордой женщины, для королевы, которой Антуан был обязан своей короной, о чем Жанна не стеснялась напоминать ему.
На бледном лице Катрин появилось сочувственное выражение. Познав унижение, которое королева-мать испытывала, видя привязанность мужа к любовнице, она могла понять чувства Жанны. Но она, Катрин, держалась тогда невозмутимо. Научилась улыбаться, не замечать пренебрежения. Непосредственность, прямодушие Жанны мешали ей успешно скрывать страдания.
Глупая королева Наварры, кажется, считала искренность достоинством; в глазах королевы-матери это качество всегда являлось проявлением безумия.
Катрин знала, что Жанна в опасности. За ней внимательно следил не только Шантонне, но и папский легат, прибывший в Париж, чтобы шпионить за Жанной и подготовить ее похищение, если она будет упорствовать в своей ереси. Эти замыслы будут осуществлены после тщательной подготовки. Наличие у Жанны многочисленных друзей затрудняло ее арест. Для его осуществления требовалась хитрость. Рим и Испания понимали, что эта женщина была могущественным лидером; один ошибочный шаг мог привести к кровопролитию и даже войне.
Катрин знала, что гофмейстер и врач Антуана были шпионами легата, сообщавшими ему о каждом, самом незначительном поступке и слове короля Наварры. Но Антуан не пользовался таким уважением, как его жена, и поэтому она находилась в большей опасности, чем он. Если она потеряет бдительность, то скоро услышит треск хвороста у своих ног; пламя опалит кожу королевы, а затем поглотит ее целиком.
Катрин оставалась равнодушной к возможным страданиям Жанны, но хотела уберечь ее от испанцев и папы римского. Королева-мать считала, что примирение Жанны и Антуана поможет ей противостоять де Гизам и Испании.
— Моя сестра, — ласково промолвила Катрин, — я услышала о ваших несчастьях с большим сожалением. Я помню, как вы и король Наварры любили друг друга в начале вашего брака, какой пример подавали другим. Я скорблю, видя вас в ссоре. Неужели нет надежды на примирение?
— Кажется, нет, мадам.
— Конечно, я понимаю, что вы должны предотвратить нелепый обмен территориями. Вы в силах сделать это, потому что подобная сделка не может состояться без вашего согласия. Но разве нельзя умиротворить при этом вашего мужа? Делайте вид, будто вы соглашаетесь с его указаниями. Сохраняйте спокойствие. Дождитесь более удобного времени для того, чтобы настоять на своем.
— Мы сильно расходимся с ним по вопросам религии и политики, мадам.
— Вам известно, с какой целью находится здесь папский легат? Вы знаете, что Шантонне замечает каждый ваш поступок и каждое произнесенное вами слово и обо всем докладывает моему свекру, испанскому королю. Проявите мудрость. Вернитесь в католицизм. Тогда вам не смогут причинить вред. Вы отнимете у них предлог для осуществления враждебных вам планов. Только так вы сохраните королевство для вашего сына.
— Мадам, — яростно закричала Жанна, — если бы сейчас я держала в моих руках сына и все королевства мира, я бы скорее бросила их в морскую пучину, нежели рискнула бы потерять надежду на спасение моей души.
Катрин пожала плечами. Очень хорошо. Пусть она попадет в лапы инквизиции. Пусть спасает свою душу в пламени костра. Другие поступали так до нее. Что такое забота о неумирающей душе? Они рассчитывали на вечную власть? Катрин стремилась к земной власти. Одно желание ничуть не менее эгоистично, чем другое. Жанна была готова потерять наследство сына ради спасения своей бессмертной души. Ее собственной бессмертной души. Вот в чем заключается их слабость. Они заботятся о себе, как и она, но если она идет на все ради земной власти, то они готовы заплатать любую цену ради спасения своих душ.
Какие глупцы! Жанна к тому же являлась помехой, поскольку явно не собиралась помочь Катрин.
— Я желаю вам, — мягко сказала Катрин, — выйти из этой неприятной ситуации и снова стать счастливой. Вы знаете, дорогая кузина, как вы близки мне; я готова отдать мою маленькую Марго вашему сыну Генриху, а моего Генриха — вашей крошке Катрин. Это еще сильнее свяжет нас.
Когда Жанна ушла, Катрин села писать письмо королю Испании. Она очень хотела устроить браки двух ее детей — дочери Марго и сына Генриха. Она должна смотреть в будущее; в настоящий момент перспективы получения Генрихом Наваррским королевства его матери были весьма туманными. Катрин собиралась выдать Марго за сына Филиппа, дона Карлоса, а Генриха женить на старшей сестре юного испанца Хуане, вдовствующей королеве Португалии.
Своим посланием, выдержанным в елейном тоне, она убеждала мрачного свекра, ревностного католика, в ее преданности католицизму и в общности интересов Испании и Франции.


«Я хочу, чтобы Господь забрал к себе королеву Наварры, — писала она. — Тогда ее нынешний супруг сможет жениться без промедления».


Весь двор говорил о короле и королеве Наварры. Между ними вспыхивали публичные ссоры; Жанна не скрывала своих чувств. Король пытался заставить Жанну ходить на мессу. Он был с ней то груб и раздражителен, то безразличен и холоден.
Луиза де ла Лимодьер, знавшая, что в случае развода король Наварры женится снова, видела себя его будущей женой и держалась весьма самоуверенно.
Она решила, что является не менее важной персоной, чем королева Наварры. Она сама может в один прекрасный день стать королевой Наварры — или Сардинии. Королева-мать обещала ей такую награду за то, что она, знатная незамужняя женщина, родила Антуану бастарда.
Она проявляла надменность и даже дерзость в присутствии королевы Наварры.
— Почему, мадам, — спрашивала Луиза, когда они встречались на людях, — вы не следуете моде двора? Такое платье сделало бы вашу фигуру менее угловатой. И этот цвет не идет вам. Он делает вас похожей не на королеву, а на служанку.
Жанна отвернулась; она не хотела ронять свое достоинство, вступая в перепалку с такой женщиной. Но Луиза не отставала от нее; все смотрели на них.
— Поверьте мне, мадам, я знаю, какие качества ценит в женщине король, ваш нынешний муж. Он часто говорит мне, что я ими обладаю.
— Меня не интересует, что ищет мой муж в женщинах, — сказала Жанна, — потому что он сам меня не интересует, как и вы.
— О, мадам, но Антуан — такой замечательный любовник. Я уверена, что вы не сумели раскрыть его достоинства.
— Возможно, он кажется вам таковым, если ради него вы еще сильнее пятнаете свою и без того дурную репутацию, — парировала Жанна. — А теперь оставьте меня. Я должна заняться более важными делами.
— Мадам, я, родила королю сына.
— Да, бастарда. Мадемуазель, в этой стране бастардов так же много, как и шлюх, которые рожают их, поэтому еще один ничего не меняет, уверяю вас.
Разъяренная Жанна удалилась.
Антуан ждал жену в ее покоях.
— Я желаю, чтобы ты отравилась вместе со мной на мессу, — заявил он холодным тоном.
— Мне нет дела до твоих желаний, — отрезала Жанна.
Она огорчилась, увидев сидящего у окна сына Генриха; мальчик отложил книгу в сторону, чтобы понаблюдать за сценой между родителями.
Антуан проигнорировал присутствие мальчика. Он сжал запястье Жанны.
— Ты пойдешь со мной на мессу. Ты забываешь о том, что я — твой господин.
Вырвавшись, она засмеялась ему в лицо.
— Ты… мой господин? Побереги такие речи для мадемуазель де ла Лимодьер. Пожалуйста, не забывай кто я.
— Ты — моя жена.
— Весьма любезно с твоей стороны помнить об этом. Я хотела сказать — не забывай о том, что я — королева Наварры.
— Хватит дурить. Ты пойдешь со мной на мессу… немедленно.
— Нет. Я никогда не буду присутствовать на мессе и любой другой папистской церемонии.
Маленький Генрих медленно поднялся с дивана и подошел к родителям.
— Ваше Величество, я прошу оставить мою маму одну, — дерзко произнес мальчик.
Антуан повернулся к сыну; достоинство мальчика рассердило короля, он почувствовал себя слабым, жалким.
— Как ты смеешь? — закричал он.
— Смею, — ответил Генрих; он показался Жанне похожим на своего деда, другого Генриха Наваррского. — Я никому не позволю грубо обращаться с моей мамой.
Антуан схватил мальчика и отшвырнул его в другой коней комнаты. Генрих удержался на ногах, уцепившись за штору. Придя в себя, он с достоинством произнес:
— Меня тоже никто не заставит пойти к мессе!
Антуан приблизился к сыну и взял его за ухо.
— Ты, мой господин, пойдешь туда, куда тебе прикажут.
— Если это сделает мама, — выпалил Генрих.
— Нет. Ты пойдешь туда, куда тебе прикажет отец.
— Я не пойду к мессе, — повторил Генрих. — Я — гугенот, как моя мама.
Антуан ударил сына по лицу. Жанна с гордостью наблюдала за происходящим, любуясь мальчиком, который стоял, широко расставив ноги и с ненавистью глядя на отца. «Настоящий уроженец Беарна!» — сказал бы его дед.
Антуан не был злобным человеком, его огорчала сцена, вызывавшая у сына чувство торжества; король хотел поскорее закончить ее. Он любил мальчика, гордился им, несмотря на отсутствие элегантности в облике сына. Генрих обладал острым умом и несомненным мужеством.
Антуан вызвал слугу и приказал ему:
— Пришли ко мне воспитателя моего сына.
Когда наставник явился, король приказал ему сурово выпороть Генриха за его дерзость.
Покидая комнату, мальчик закричал:
— Я не пойду к мессе. Не пойду к мессе.
Его возбужденно сверкающие глаза выражали любовь к матери.
За мальчиком и наставником закрылась дверь.
— Отличная сцена, — сказала Жанна, — и вы, Ваше Величество, сыграли в ней ту роль, в которой я ожидала вас увидеть. Мой сын пристыдил вас, и я поняла, что вы это почувствовали. Какая жалость, что мадемуазель де ла Лимодьер не присутствовала при этом! Я не уверена в том, что у бастарда нашлось бы столько мужества.
— Замолчи! — приказал Антуан.
— Я буду говорить, когда захочу.
— Ты, дура, Жанна.
— А ты подлец.
— Если ты немедленно не станешь католичкой, я разведусь с тобой.
— Как тебе это удастся, мой господин?
— Папа обещал мне. Он не хочет, чтобы я остался с еретичкой.
— Ты хочешь развестись и отказаться от моей короны? Это тебя не устроит.
— В случае развода корона останется у меня.
— Каким образом? Я получила ее от отца.
— Часть Наварры завоевана Испанией; я могу получить ее всю целиком. Испания не любит еретиков, даже коронованных. Испания хочет видеть меня мужем католички.
— Мадемуазель де ла Лимодьер? — спросила Жанна и задрожала, подумав об отважном мальчике, который мог остаться в будущем без королевства из-за подлости своего отца.
— Не будь дурой, — сказал Антуан.
— Это ты поступаешь как дурак. Неужели ты не видишь, что эти люди интригуют против нас обоих? Они хотят ослабить и унизить не только меня, но и тебя тоже. Сардиния! Голый, бесплодный остров. Они внушают тебе, что это — рай.
Ее голос дрогнул.
— Антуан, я думаю о наших детях. Что станет с ними? Твой отказ от меня приведет к моей гибели, но он также погубит наших детей.
Антуан увидел редкую картину: Жанна разрыдалась. Она не могла остановить хлынувшие слезы. Они тронули его. Он вспомнил, кем она была для него. Бедная Жанна! Казалось невероятным, что с ними может произойти такое. Беда подкралась так медленно, что он не заметил ее приближения. Он подумал о счастье, которое они делили, о днях, проведенных с ней в военном лагере» о его возвращении домой после сражений. Он, как обычно, заколебался. Даже сейчас он не был уверен, как ему поступить — отказаться от Жанны или от Прекрасной Распутницы, остаться католиком или вернуться к реформизму. Его, как всегда, терзали сомнения. Он никогда не мог выбрать правильный путь.
— Жанна, — сказал Антуан, — ты избавишь меня от необходимости совершить этот шаг, если подчинишься мне и помиришься с Римом и Испанией. Что касается меня, то я не решил, какая религия истинная. Просто, Жанна, пока я пребываю в сомнениях, я буду следовать традиции моих предков.
Она горестно засмеялась.
— Если ты одинаково относишься к обеим верам, я прошу тебя выбрать ту, которая принесет тебе наименьший ущерб.
Она еще раз посмеялась над ним. Антуан окаменел, потом отвернулся от жены. Так было всегда. Она не облегчала его положения, не шла ему навстречу.
Он снова вспомнил о том, что она стоит на его пути к величию.


Катрин испугалась. Она чувствовала, что ее первая настоящая авантюра в области внешней политики может стоить ей жизни. Она наконец раскрылась, хотя прежде действовала тайно. Ее окружали могущественные враги, шпионы Рима и Испании. Де Гизы были настроены против королевы-матери, католики подозревали ее в связях с гугенотами, а последние не доверяли ей. Она пыталась следовать наставлениям Макиавелли, но не добилась в этом успеха. Змея выползла из укрытия, развернулась во всю длину; поняв, какой яд несут ее зубы, обе стороны приготовились раздавить холодную, безжалостную тварь.
Король Наварры присоединился к католическому триумвирату, образованному с целью подавления опасности, исходившей от гугенотов. Антуан прошел по Парижу во главе католической процессии и публично присутствовал на мессе в церкви Святой Женевьевы. Это свидетельствовало о его официальной приверженности католицизму.
Катрин знала, что Жанне угрожает серьезная опасность. А ей самой? В стране бушевали религиозные бунты. Гугеноты разоряли католические церкви, ломали изображения святых, жгли алтари, а когда им представлялась такая возможность, убивали католиков. Последние яростно мстили, нападая на молящихся гугенотов и истребляя их; они предавали огню дома, где собирались реформисты. Мать, несшая ребенка с реформистского крещения, подверглась нападению; ребенок был убит на ее глазах. Совет в Пуасси, который должен был способствовать большей веротерпимости, похоже, только усугубил ситуацию. Раскол охватил всю страну, вражда между католиками и протестантами нарастала. В Париже — оплоте католицизма — гугенотов казнили на каждом углу; но еще существовали такие города, как Ла Рошель, где протестанты были в большинстве; там совершались зверства над мужчинами, женщинами и детьми во имя реформистской веры.
Катрин слушала заседание триумвирата через трубу, один конец которой находился за гобеленом в комнате для совещаний, а другой — в луврских покоях королевы-матери.
— Вмешательство королевы-матери в государственные дела становится невыносимым, — отчетливо услышала она голос Франциска де Гиза. — Я предлагаю избавиться от нее.
Катрин в страхе напрягла слух, чтобы ничего не пропустить. Она думала о четырех мужчинах, составлявших триумвират, который назывался теперь неправильно; присоединение к нему Антуана сделало его советом четырех. Там были братья де Гизы — герцог и кардинал, — а также маршал де Сент-Андре и Антуан.
— Надо лишить ее регенства! — заявил Антуан.
— Почему не освободиться от Катрин Медичи, утопив ее в Сене? — сказал Сент-Андре. — Это можно сделать тайно. Думаю, во Франции нет человека, который пожелал бы расследовать исчезновение этой женщины.
Катрин перестала слушать. Она не поняла, что предложение утопить ее в Сене было шуткой. На месте этих людей она воспользовалась бы любой возможностью устранить врага; она вообразила, что они готовятся поступить именно так.
Не теряя времени, она отправилась в покои короля и сказала ему, что они должны немедленно выехать в Фонтенбло. Этим же вечером они тайно ускакали туда.
Совет перестал обсуждать поведение королевы-матери и перешел к более важному вопросу, связанному с Жанной Наваррской.
— У нас есть только один выход, — сказал Франциск де Гиз. — Она должна быть арестована как государственная преступница при первом удобном случае.
Услышав это, Антуан побледнел. Жанна… государственная преступница, узница мрачной тюрьмы! Гордая Жанна! И что потом? Ее передадут испанцам, страшной инквизиции. Подвергнут пыткам… ужасным пыткам испанской инквизиции. Он мог представить Жанну перед инквизицией. Она не сдастся. Вытерпит дыбу, водяную пытку, любые другие мучения, которые придумают для нее. Она не сдастся, если они будут рвать раскаленными щипцами ее плоть и лить в рану расплавленный свинец.
Кардинал де Лоррен положил руку на плечо Антуана.
— Иногда, — мягко сказал кардинал, — возникает необходимость сделать ради истинной веры нечто неприятное для нас.
Антуан склонил голову. Он попытался прогнать от себя образ Жанны-мученицы. Он хотел попасть на Небеса. Там для него найдется хорошее, почетное место, потому что он избрал истинную веру, заблудшая овца вернулась в стадо, и ей все будет прощено.
— Значит, все согласны с тем, что необходим ордер на арест Жанны Наваррской, — сказал герцог де Гиз.
Антуан не возразил, и его молчание было принято за знак согласия.
— По обвинению в ереси, — добавил кардинал и обнял Антуана. — Вы, Важе Величество, поступили достойно. Пусть Господь дарует вам долгую и счастливую жизнь.
— Да будет так! — произнес герцог.
Совет закончил свою работу.
Антуан покинул зал заседаний, пытаясь успокоить себя. Это было нелегко — он чувствовал себя Иудой.
Вскоре Жанна услышала, что подписан ордер на ее арест — у королевы Наваррской было много друзей при дворе. Потрясенная новым предательством мужа — Жанна знала, что тут не обошлось без триумвирата, членом которого он стал, — королева Наварры обрадовалась тому, что необходимость срочных действий избавит ее от грустных размышлений.
— Немедленно бегите, — предупредили ее, — нельзя терять ни часа. Вы обретете безопасность лишь в ваших владениях. Если вас схватят, это станет серьезным ударом по всему делу гугенотов, не говоря уже о пытках, которые вам придется вынести.
Она поняла справедливость этих слов и, взяв с собой четырехлетнюю дочь, в сопровождении свиты без промедления отправилась в путь.
После того случая, когда ее сын Генрих вступился за мать перед отцом, он был отнят у Жанны и помещен в Сент-Жерменские покои Антуана. Она не могла уехать без сына. Ей предстояло прежде всего отправиться в Сент-Жермен повидаться с Генрихом и при возможности забрать его с собой.
В дороге ее преследовали горькие мысли. Отняв Генриха у Жанны, Антуан не остановился на этом. Король Наварры проявил жестокость, отдав сына на попечение иезуита Винсента Лауро. Враги хотели отнять у нее не только мужа, но и сына.
Друзья предупредили Жанну о том, что заезжать в Сент-Жермен — настоящее безумие, поскольку ей все равно не отдадут мальчика. Несомненно, его надежно стерегли; она лишь подвергнет себя опасности. Но Жанна пренебрегла этим советом. Она должна увидеть Генриха. Сказать ему несколько слов, напомнить об обязательствах перед мамой и его верой. Даже если ей не удастся забрать сына, она сделает хотя бы это.
Она прорвалась к нему мимо его новых воспитателей и слуг, на самом деле являвшихся охранниками. Маленький мальчик подбежал к матери и крепко обнял ее.
— О, мама, ты приехала, чтобы забрать меня домой в Беарн?
Антуан, тотчас предупрежденный о ее приходе, ворвался в покои; сплетя руки на груди, он глядел на жену холодно, неприязненно, а на сына — строго.
— Ты должен остаться здесь со мной, — ответил Антуан на вопрос мальчика. — Я — твой отец; ты подчиняешься мне.
— Но я хочу уехать с мамой! — закричал смелый малыш.
— Постарайся быть разумным, — сказал Антуан. — Я не хочу снова наказывать тебя.
— Мама, я должен остаться?
Она кивнула, помня о многочисленной дворцовой охране и не желая рисковать здоровьем сына. Он был отважным и мог оказать сопротивление. Но он подчинится матери.
— Боюсь, что да.
Она прижала его к своей груди.
— Генрих, мой дорогой сын…
— О, мама… дорогая мама.
Жанна шепнула ему:
— Не забывай моих советов, дорогой. Будь всегда верен мне и моей религии.
— Клянусь, мама, — ответил он шепотом.
— Скоро все будет хорошо, и мы окажемся вместе.
— Да, мама.
— Но некоторое время мы поживем раздельно.
Он кивнул.
— Мой дорогой, никогда не ходи к мессе. Что бы они ни сделали… всегда отказывайся. Если ты уступишь им, ты перестанешь быть моим сыном.
— Я знаю, — сказал мальчик.
— Значит, ты будешь верным и сильным мой дорогой?
— Да, мама, я буду верным и сильным. Я — гугенот. Я никогда не забуду этого, что бы они ни делали. Я всегда буду помнить тебя и то, что со временем я окажусь рядом с тобой.
Расставание было грустным. Они снова и снова целовали друг друга. Антуан взволнованно наблюдал за ними. Он не хотел причинять боль им обоим. Он помнил о связывавших их отношениях. В случившемся виновата Жанна. Почему она не может стать католичкой? Тогда бы все наладилось.
Он вызвал с помощью колокольчика наставника Генриха; горько плачущего мальчика увели.
Антуан обратился к Жанне:
— Прошу тебя, не задерживайся здесь. Тебя собираются арестовать. Умоляю тебя, беги. Самый безопасный путь в Беарн лежит через Вендом. Там ты сможешь передохнуть в моем замке… но не оставайся в нем надолго. Это твой единственный шанс на спасение.
Жанна изумленно посмотрела на него.
— Но ты же на их стороне. Разве ты не должен задержать меня… арестовать?
— Уходи! — крикнул Антуан. — Уходи, прежде чем ты заставишь меня сделать это… как ты заставила меня сделать многое другое. Твой острый язычок невыносим. Не вынуждай меня…
— Бедный Антуан! — сказала она. — Это твой главный недостаток. Ты никогда не можешь решить, на чьей ты стороне.
Жанна в последний раз бросила взгляд на красивого, элегантного Антуана, одетого по последней моде. Она страдала от того, что по-прежнему любила его… даже теперь, когда он предал ее!
Она покинула Сент-Жермен и отправилась в парижскую гостиницу, где провела ночь, пока шли приготовления к ее отъезду в Беарн; под окном Жанны стояли гугеноты. Люди, получившие приказ арестовать ее, не смогли ничего сделать; она получила возможность выбраться из столицы.
Но ей не было суждено добраться до безопасного места: Де Гизы, заметив колебания Антуана, предложили ему дать указание гражданам Вендома арестовать Жанну по ее прибытии в город; братья быстро выведали у него, что Жанна собирается остановиться там перед утомительным путешествием на юг.


Проведя немало тяжелых дней в дороге, усталая Жанна прибыла в Вендом. Отдыхая в величественном замке, принадлежавшем предкам мужа, она готовилась к скорейшему продолжению переезда в Наварру.
Маленькая дочь Жанны, Катрин, была ей большим утешением. Четырехлетняя девочка, развитая не по годам, понимала, что мать страдает, и пыталась успокоить ее. Жанна чувствовала, что, если бы маленький Генрих находился при ней, она не слишком переживала бы из-за всего остального. Как она могла продолжать любить мужа, который предал ее подобным образом? Это была не быстротечная измена с Прекрасной Распутницей, не преходящая любовная связь. Ее она еще могла со временем простить. Но то, что он стал участником заговора, имевшего целью погубить ее, отнять королевство и даже подвергнуть опасности саму жизнь Жанны, было такой легкомысленной жестокостью, которую она запомнит навсегда.
Жанна отдыхала на кровати возле своей дочери, когда один из ее приближенных захотел поговорить с ней. К Жанне впустили мужественного гасконца, верного гугенота, готового с оружием в руках защищать королеву от любого числа врагов.
Он был сильно взволнован и обратился к Жанне, не тратя время на формальности.
— Мадам, извините за вторжение, но мы в серьезной опасности. Мы угодили в ловушку. Король Наварры приказал горожанам не выпускать нас из Вендома. Мы останемся пленниками до прибытия стражников, которые доставят нас назад в Париж.
Жанна закрыла глаза. Это было последним предательством. Ловушку подстроил человек, которого она любила; она шагнула в нее с закрытыми глазами — возможно, потому что во время беседы в Сент-Жермене она поверила, что в Антуане осталась доброта, что он действительно хочет помочь ей скрыться от его друзей.
Но правда заключалась в том, что ему не хватило мужества задержать ее там. Как только она скрылась из виду, он принял меры к тому, чтобы погубить ее.
— Каковы будут ваши приказы, мадам? — спросил гасконец.
Она покачала головой.
— Нам остается только ждать.
— На улицах полно стражников, мадам. Но, может быть, нам удастся прорваться.
— Мы не готовы к схватке. Вся моя свита будет перебита за десять минут.
— Мадам, неужели мы сдадимся без борьбы?
— Они схватят меня, — сказала она. — Вас всех, несомненно, отпустят на свободу. Отвезите мою дочь в Беарн, если сможете.
— Мама, я хочу остаться с тобой, — сказала маленькая Катрин. — Я готова предстать перед инквизицией, если это ждет тебя.
Жанна обняла дочь. Милая Катрин! Что она знает о камерах пыток, об ужасных страданиях, причиняемых Святой Инквизицией тем, кого она считает еретиками? Что ей известно о дыбе и аутодафе, об агонии и смерти? Слышала ли она вопли мучеников, ощущала ли запах опаленной кожи?
— Этого, — твердо заявила Жанна, — я никогда не сделаю.
Она повернулась к гасконцу.
— Стойте на страже. Не забывайте мои указания. Помните… о моей дочери.
Он поклонился, выражая покорность, но его глаза горели. Он хотел драться за свою королеву.
Всю долгую ночь Жанна лежала без сна в ожидании звука шагов, криков стражников, которые могли ворваться в замок и схватить ее. Она не сомневалась, что это будут люди Антуана; Гизы и Шантонне пожелают, чтобы именно гвардейцы мужа заковали ее в цепи и повезли к костру.
Дочь заснула рядом с Жанной. Королева Наварры нежно поцеловала девочку. Четырехлетняя Катрин была слишком мала, чтобы остаться одной. Всего четыре года тому назад она радовалась вместе с Антуаном рождению их дочери.
Этой долгой ночью она услышала странный шум, донесшийся из города. Она подошла к окну; небо порозовело, но это была не заря, а отсвет пожара. Она почувствовала запах дыма. Всматриваясь в темноту, Жанна услышала крики.
Она начала торопливо одеваться; у двери появился гасконец.
— Мадам, — сказал он, — в городе грабежи. В Вендом вошла банда наемников. Об этом нам сообщил один из ваших доброжелателей. Горожане заняты защитой своих жизней и собственности. Мы можем ускользнуть незаметно… никому нет сейчас до нас дела. Но если мы упустим время…
Жанну охватило ликование. К ней вернулась вся ее былая энергия.
— Наши молитвы услышаны, — закричала она. — Мы должны как можно быстрее покинуть город. Мы поблагодарим Господа… позже. Сейчас на это нет времени. Прежде всего необходимо воспользоваться шансом, дарованным небесами. Мы должны незаметно выбраться из Вендома до рассвета…
Она повернулась к дочери.
— Катрин, проснись, моя дорогая. Мы едем сейчас.
— В инквизицию? — сквозь сон спросила девочка.
— Нет, моя любимая. На свободу.


Двигаясь на юг от Вендома, спутники Жанны говорили о том, что они только что стали свидетелями чуда. Господь послал банду наемников-грабителей в Вендом, чтобы помочь королеве бежать. Жанна невозмутимо улыбалась. Она догадалась, что принца Конде предупредили об угрожавшей ей опасности, потому что эти бандиты были гугенотами, очевидно, получившими приказ: «Займите Вендом. Создайте панику и поддерживайте ее всю ночь, пока королева не удалится от города настолько, что преследование станет невозможным».
Браво, Конде! Он был таким же ненадежным и ветреным, как его брат, но хранил верность делу, которое считал правильным. Она должна поблагодарить Господа за поступок ее деверя.
Они ехали дальше на юг; к каждому вечеру они уставали от верховой езды и проваливались в глубокий сон; утром они продолжали двигаться к границе, за которой их ждала безопасность.
Достигнув города Комонта, они обнаружили, что католическая армия, возглавляемая Монтлуком, находится всего в нескольких милях позади них. Долгое утомительное путешествие, проделанное в тяжелых условиях, прерываемое отдыхом в замках, где у Жанны имелись друзья — хотя кому она могла доверять теперь, после предательства человека, на которого она полагалась больше, чем на кого-либо? — истощило ее силы, она страдала не только от физической усталости, но и от душевной опустошенности.
Но она должна без промедления двигаться дальше; она сделала это и достигла границы, имея в запасе всего час. Там она испытала радость, обнаружив, что ее верные подданные приготовились принять и защитить свою королеву.
Бегство завершилось; Жанна одержала победу. Она думала обо всем том, что осталось позади — о муже, к которому она так тщетно старалась относиться безразлично, об обожаемом ею сыне, — и триумф казался Жанне горьким, бессмысленным.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Отравительница - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3

Ваши комментарии
к роману Отравительница - Холт Виктория



Скукотище
Отравительница - Холт ВикторияЖанна
11.10.2015, 17.49





Очень понравилось, узнала много нового, но роман оставил неприятное послевкусие. Между романами, такими,как романы Виктории Холт, ннужно делать перерывы. В основном, я довольна, правда Жанну жалко. В начале про нее было много, поэтому я, вроде как, "подружилась" с ней))
Отравительница - Холт ВикторияВика
21.02.2016, 8.21





Очень понравилось, узнала много нового, но роман оставил неприятное послевкусие. Между романами, такими,как романы Виктории Холт, ннужно делать перерывы. В основном, я довольна, правда Жанну жалко. В начале про нее было много, поэтому я, вроде как, "подружилась" с ней))
Отравительница - Холт ВикторияВика
21.02.2016, 8.21








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100