Читать онлайн Опороченная Лукреция, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Опороченная Лукреция - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Опороченная Лукреция - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Опороченная Лукреция - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Опороченная Лукреция

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4
ТРЕТЬЕ СУПРУЖЕСТВО

Услышав о планах Папы, герцог Феррарский Эркюль пришел в ярость.
Старый герцог был аристократом, а потому считал возмутительной даже мысль о том, что в благородный дом Эсте может втесаться чей-либо ублюдок.
Недавно ему исполнилось шестьдесят лет, и он не без доли дурных предчувствий подумывал о том дне, когда главой дома станет его сын Альфонсо. Эркюль слыл человеком строгих правил. Он был глубоко религиозен – в свое время даже дружил с Савонароллой – и закон гостеприимства уважал так же свято, как догматы католической веры; однако при всем своем радушии и приверженности христианству, герцог Феррарский вовсе не горел желанием породниться с семьей Борджа, нравы которой повергали его в неописуемый ужас.
Он хотел выделить Феррару из всех остальных герцогств Италии – и в самом деле превратил ее в один из важных очагов итальянской культуры. Он поощрял литературу и искусства; увлекался музыкой и театром. В его владения не раз наведывался великий архитектор Бьяджо Россетти, что не преминуло сказаться на застройке феррарских улиц.
В предложенном браке старый Эркюль находил только одну привлекательную сторону: Борджа были богаты, и если бы он все-таки снизошел до них, то мог рассчитывать на баснословное приданое. А Эркюль обожал копить деньги и ненавидел их тратить.
Разумеется, думал он, его сын Альфонсо не из тех, кого смутит порочная репутация семьи, намеревающейся породниться с ним. Альфонсо отнюдь не отличался сколько-нибудь притязательным нравом – Эркюль ума не мог приложить, каким образом ему удалось вырастить такого наследника. Казалось, у того не было иных желаний, как только проводить дни в литейной мастерской, экспериментируя с новыми образцами пушек, а ночи – с женщинами, причем выбирать самых безродных. Его любовные похождения были овеяны скандальной славой.
Если не считать унаследованной от отца любви к музыке, Альфонсо ничем не выдавал своей принадлежности к фамилии Эсте. Его брат Ипполит был бы куда более достойным наследником; правда, второй сын старого герцога носил кардинальскую мантию, вследствие чего имел нечто общее со всеми Борджа – он ненавидел их.
Интересно, размышлял Эркюль, где сейчас пропадает Альфонсо? Вне всяких сомнений – в своей литейной мастерской, возится с пушками и мортирами. Может быть, они однажды пригодятся ему. Кто знает? Пожалуй, нужно сходить к Альфонсо и рассказать о чудовищном предложении Папы. Но будет ли какой-нибудь прок? Альфонсо ухмыльнется, пожмет плечами и проведет полночи с какой-нибудь пухленькой служанкой, которой в конце концов сделает ребенка, как это неоднократно бывало в прошлом. Какой толк от таких бесед?
Герцог Эркюль все не решался поговорить со старшим сыном.
Увы, недавно он понял, что с годами его дети становились неуправляемы. Неприятное открытие – неужели оно суждено всем старикам? Ипполит, стройный и привлекательный, терпеть не мог свою кардинальскую мантию. Ферранте, третий сын герцога, был настолько необуздан, что уже никто и не удивлялся его бесконечным сумасбродствам. Сигизмунд казался уж слишком невозмутимым юношей – ему явно не хватало честолюбия, которым отличались его братья. Исключение составлял только Юлий, во многом напоминавший отца в молодости, – жизнерадостный и красивый, любимец женщин.
Была еще дочь – Изабелла, – которая вышла замуж за Франческо Гонзага и стала маркизой Мантуанской. Той следовало бы родиться мужчиной. Эркюль жалел о том, что не мог обсудить с ней предложенную партию. Бесспорно, при ее образованном и утонченном дворе уже прослышали о замыслах Папы – и нетрудно было представить ярость Изабеллы, ни в чем не жаловавшей этих наглых выскочек из семьи Борджа.
Да, хотел бы Эркюль, чтобы она оказалась в Ферраре и поделилась своим мнением о браке его старшего сына.
Но ее здесь не было, и ему пришлось пересилить себя – пойти в литейную и поговорить с Альфонсо.
В мастерской царила непривычная тишина. Альфонсо лежал в тени на заднем дворе, изредка кусая толстый ломоть хлеба и заедая луком. Рядом расположились рабочие, и Эркюль вздрогнул от отвращения, потому что внешне наследник Феррары ничем не отличался от простого люда.
При виде старого герцога рабочие проворно вскочили на ноги, но тут же замялись – не знали, что делать дальше.
– Вот это да, никак мой родитель пожаловал! – обомлел Альфонсо. – Отец, неужто вы пришли посмотреть, как стреляет моя новая пушка?
– Нет, – сказал герцог. – Я пришел поговорить с тобой. – Он небрежно махнул рабочим – те тупо воззрились на Альфонсо и с его разрешения побрели в мастерскую.
– Присаживайтесь в тени, отец, – пригласил Альфонсо, показывая на землю рядом с собой.
Немного поколебавшись, герцог уселся на траву – он устал, а разговор предстоял тяжелый.
Альфонсо повернулся к нему лицом. Поморщившись от запаха лука, Эркюль заметил, что руки сына были перепачканы сажей, а под ногтями чернели жирные ободки грязи.
– Если когда-нибудь в Феррару придет неприятель, – сказал он, – мои пушки вышибут его отсюда.
– Хотел бы я надеяться на их силу, – смахнув муху со своего парчового рукава, хмуро произнес герцог. – Мне пришло послание от Папы. Он намекает на желательность твоего брака с его дочерью.
Альфонсо продолжал жевать лук. Его мысли были заняты пушками.
Что за бесчувственный эгоист! – подумал герцог. Какое впечатление о нем сложится у его супруги? Как к нему относилась его прежняя жена? Несчастная Анна Сфорца! Хотя, может быть, и не такая уж несчастная. Кто-кто, а Анна умела постоять за себя. Просто она была не в его вкусе – совсем не женственная, пусть даже по-своему привлекательная. Жаль, что умерла во время родов.
– Ну, Альфонсо, что скажешь?
– А что говорить? Брак – так брак, – рассеянно пробормотал Альфонсо.
– Но ведь с Борджа! Альфонсо пожал плечами.
– И она – ублюдок! – добавил Эркюль.
– Значит, у вас будет хорошее приданое, – усмехнулся Альфонсо. – Представляю, как вы обрадуетесь.
– Никакое приданое не заставило бы меня соединить дома Феррары и Борджа. Дело в другом. Если мы откажемся, то восстановим против себя Папу. Ты понимаешь, чем это грозит в наши неспокойные дни?
У Альфонсо загорелись глаза.
– Наконец-то мои пушки поработают в настоящем деле!
– Пушки! – воскликнул Эркюль. – Что они сделают против армии Папы? А кроме того… кроме того…
– Отец, вы не знаете, на что они способны.
– Армия Папы…
– Никакие армии не устоят против них. Когда-нибудь пушки, которые я делаю, будут решать исход любого сражения.
– Я пришел, чтобы поговорить с тобой о браке. Вижу, сама партия тебя ничуть не смущает.
– Полагаю, у нее будут свои выгодные стороны, – пробормотал Альфонсо; его мысли снова вернулись в литейную – в это время суток его интересовали только пушки.
– Разумеется, будут, – согласился герцог. – Но ни одна из них не может быть настолько выгодной, чтобы заставить меня приветствовать союз с этой славной семейкой.
Он поднялся и пошел обратно в замок. Почти тотчас за его спиной Альфонсо свистнул. Будто не мог каким-нибудь более пристойным образом позвать своих рабочих.


В Урбино наступило время карнавалов, и герцог Гвидобальдо ди Монтефельтре столкнулся с печальной необходимостью развлекать Чезаре Борджа, который ожидал капитуляции города Фаэнца.
Герцог был огорчен, но отказаться не посмел. Чезаре недавно получил титул герцога Романского, и никто не знал, в каком направлении будут завтра маршировать его войска.
Когда новоиспеченный герцог прибыл в замок Гвидобальдо, тому пришлось побороть гордость и вместе с супругой Элизабеттой (сестрой маркиза Франческо Гонзага) встретить Чезаре как самого почетного гостя.
Очутившись в танцевальной зале, Чезаре принялся оглядываться в поисках самой привлекательной из собравшихся там женщин, а Гвидобальдо предостерегающе посмотрел на супругу. Элизабетта поджала губы. Ей явно не хотелось развлекать человека с такой порочной репутацией.
Сегодня она надела платье из черного бархата и настояла на том, чтобы все остальные дамы носили наряды такой же расцветки. Вот почему у Чезаре, привыкшего к роскошным туалетам римских красавиц, был такой унылый вид.
Он уже сожалел о том, что приехал в Урбино. Этот изнемогающий от подагры герцог и его спесивая супруга оказались вовсе не той компанией, какую ему следовало бы избрать – хотя и приятно было наблюдать за их настороженностью.
– Заманчивые у вас владения, синьоры, – нахмурившись, обратился он к ним.
Разумеется, они не хотели портить отношения с Папой и знали, что Папа всеми силами поддерживал своего сына.
Пусть трепещут от страха. Если им не удалось развлечь его, то он будет забавляться сам – как умеет.
Но внезапно Чезаре узрел в зале хорошенькую девушку и немедленно спросил у герцогини, кто она такая.
Элизабетта торжествующе улыбнулась.
– Очень добродетельная дама!.. Доротея да Крема. Она побудет у нас совсем немного, а потом поедет на встречу со своим будущим супругом.
– Гм… Недурна собой! – задумчиво произнес Чезаре. – Я бы хотел поговорить с ней.
– Это можно устроить, – сказала Элизабетта. – Сейчас позову ее и дуэнью.
– Дуэнья – вон та грузная особа в черном? Тогда лучше обойтись без нее.
– Мой господин, даже ради вас мы не можем нарушить обычай.
– Значит, – вздохнул Чезаре, – ради общества красавицы мне придется вытерпеть соседство с драконом.
Доротея была очаровательна.
Чезаре спросил, может ли он повести ее на танец.
– Боюсь – нет, мой господин, – сказала дуэнья. – Моя госпожа держит путь к своему будущему супругу – до тех пор, пока она не выйдет замуж, ей не позволено быть наедине с мужчиной.
– Наедине?! Но здесь – танцевальный зал!
Дуэнья поджала губы и склонила голову, всем своим видом призывая его смириться с силой обстоятельств. Чезаре разозлился, но сдержал гнев. Девушка посмотрела на него ясными глазами – и тут же опустила их.
– Что за бестолковый обычай, – с досадой проговорил Чезаре.
Все молчали.
Тогда он повернулся к девушке.
– Когда вы уезжаете отсюда?
– В конце этой недели, – ответила она.
Он внушал ей страх – и все же чем-то привлекал ее. Возможно, она слышала о его репутации; возможно, видела в нем одно из воплощений самого дьявола. Пожалуй, внимание дьявола польстило бы даже целомудреннейшим из девиц.
– Я уеду завтра, – сказал он. – И это очень хорошо.
– Почему же? – спросила она.
– Раз мне нельзя танцевать с вами, то нам лучше не встречаться. Я слишком страстно желаю повести вас на танец.
Она с мольбой взглянула на дуэнью, но та смотрела в другую сторону.
– Терпеть не могу этикета, – прошептал Чезаре. – Скажите, кто самый везучий мужчина в мире?
– Говорят – вы, мой господин. Я слышала о ваших победах. Мне сказали, что вам достаточно приблизиться к какому-нибудь городу – и он уже ваш.
– Это правда. Но я имел в виду того мужчину, за которого вы собираетесь выйти замуж. Учтите, мне не позволено танцевать с вами – значит, я не настолько везуч, как вам кажется.
– Ах, да ведь это просто мелочи, – ответила она. – Разве их можно сравнить с завоеванием целого королевства?
– Сильные желания не ведают мелочей, дорогая Доротея. Как зовут вашего будущего супруга?
– Джиан Баттиста Каррачьоло.
– О счастливчик Джиан Баттиста!
– Он командует венецианской армией.
– Хотел бы я оказаться на его месте.
– Вы… шутите. Как это может быть – если вы носите титул герцога Романского?
– Бывают титулы, которые лучше обменять на кое-что другое… например, на другой титул.
– Вы недовольны своим положением? Как же позволите величать вас в будущем?
– Любовником прекрасной Доротеи. Она засмеялась.
– Это пустой разговор, и он не доставляет удовольствия моей дуэнье.
– А мы должны доставлять ей удовольствие?
– Разумеется, должны.
Элизабетта осталась довольна их разговором. Она обратилась к дуэнье:
– Полагаю, вашей подопечной пора вернуться в покои.
Мне бы не хотелось утомлять ее слишком навязчивым гостеприимством. Впереди долгая поездка – пусть отдыхает и набирается сил.
Дуэнья поклонилась и вместе с Доротеей направилась к выходу из залы. Девушка чуть заметно дрожала – сейчас она была благодарна присутствию своей слишком назойливой опекунши.
После ее ухода Чезаре долго не мог унять досаду. Его уже не интересовали ни развлечения, ни другие женщины – чем больше он смотрел на них, тем сильнее желал сделать прекрасную Доротею своей любовницей.
Из замка Урбино Доротея выехала в окружении друзей и слуг.
Они разговаривали о предстоящей свадебной церемонии, о нарядах, которые наденут, о путешествии по венецианской республике и о скорой встрече с Джианом Баттиста Каррачьоло.
Когда они подъезжали к Кремоне, дорогу им преградила группа всадников. Путники не тревожились – никому из них не приходило в голову, что с ними может что-нибудь произойти. Но когда они проскакали еще немного, то увидели, что все всадники были в масках, – и Доротее показалась чем-то знакомой фигура их предводителя, который приказал им остановиться.
Кавалькада замерла на месте.
– Успокойтесь, вам не причинят зла, – сказал один из людей в масках. – В вашей компании нас интересует только один человек. Остальные смогут поехать дальше.
Доротея задрожала – она уже все поняла. Дуэнья неуверенно произнесла:
– Это какое-то недоразумение. Мы мирные путники, и нам нужно торопиться в Венецию. Нас ждут на свадебных торжествах.
Мужчина в маске, который показался Доротее знакомым, властным жестом заставил дуэнью отъехать в сторону. Затем подъехал к девушке и положил руку на ее поводья.
– Не бойтесь, – прошептал он.
И с этими словами повлек за собой ее лошадь. Тотчас один из его спутников выехал из группы и схватил самую молодую и красивую служанку Доротеи, а вслед за ним и остальные бросились в гущу свадебной кавалькады и стали хватать всех девушек, уже не обращая внимания на их привлекательность.
– Как вы смеете! – закричала Доротея. – Немедленно освободите меня!
Ее насильник только засмеялся в ответ. От ужаса она была готова лишиться чувств – в смехе Чезаре Борджа ей снова почудилось что-то дьявольское.


Изабелла д'Эсте ничуть не обрадовалась известию о партии, предложенной ее брату.
Она написала отцу и потребовала от него немедленно прекратить всякие переговоры о браке Альфонсо и Лукреции Борджа. По ее мнению, это было просто неслыханно. Какие-то безродные выскочки, о которых еще вчера никто ничего не знал… кто они такие, чтобы ради них портить лучшую кровь Италии?
Может быть, герцог Феррарский не ведает, с кем имеет дело? Так вот, у его дочери недавно гостил Джованни Сфорца, первый супруг Лукреции, – уж он-то имел возможность познакомиться с нравами этой чудовищной семейки.
Его развод, писала Изабелла, был устроен только потому, что Папа ревновал супруга Лукреции и не желал ни с кем делить ее прелести. Невероятно? Но таковы все Борджа! Известно, что Лукреция побывала в любовницах у всех своих братьев. Это могло бы показаться вымыслом – если бы речь шла о ком-то другом, а не о Борджа. Слышал ли отец Альфонсо об их последнем скандале? Доротея да Крема, ехавшая на встречу со своим женихом, попала в засаду и была похищена с намерениями, которые не оставили никаких сомнений у ее свиты – так же, как и имя насильника. Разумеется, им оказался Чезаре Борджа! С тех пор о несчастной девушке не было никаких вестей. Неужели с семьей такого гнусного мерзавца можно связать жизнь наследника Феррары?
Изабелла права, подумал старый Эркюль. Теперь он не желал видеть Борджа в своем доме – оставалось только соблюсти все меры предосторожности, отказывая Папе.
В свое время ему предлагали брак Альфонсо с Луизой д'Ангулем. И вот, поблагодарив судьбу за это спасительное обстоятельство, Эркюль написал Александру письмо, в котором глубоко сожалел о невозможности принять блестящее предложение святого отца. Увы, его сын уже дал обещание вступить в брачный союз с домом Ангулемским, вследствие чего вынужден отказаться от партии с Лукрецией Борджа.
Герцог Феррарский был доволен. Его сыну предстояло жениться – но не на дочери Папы Римского.
Похищение и изнасилование Доротеи да Крема возмутило всю Италию, и даже король Франции счел необходимым прислать к Чезаре своего посла Ива д'Аллегре, который от имени Луи выразил протест по поводу случившегося. Луи и в самом деле разозлился, потому что несчастный Каррачьоло изъявил желание оставить командование венецианской армией и отправиться на поиски невесты, а в это время ожидалось вторжение войск Максимилиана Австрийского – и таким образом личная трагедия Джиана Баттиста грозила обернуться неприятностями для Франции.
Встретившись с посланниками французского короля, Чезаре заявил, что не имеет ни малейшего представления о местонахождении Доротеи.
– Я не знаю, куда деваться от своих поклонниц, – сказал он. – Чего же ради мне связываться с таким хлопотным делом, как похищение какой-то девицы?
Кое-кто сделал вид, будто поверил этим словам; однако Каррачьоло поклялся отомстить семейству Борджа – он не сомневался в том, что насильником его невесты был Чезаре.
В Ватикане Папа прилюдно провозгласил своего сына непричастным к случившемуся с Доротеей. Впрочем, сейчас его гораздо больше волновал отказ герцога Феррарского принять Лукрецию как невесту его сына.
Он довольно долго размышлял над поступком герцога, которого всегда считал одним из самых скупых людей Италии. Эркюль пошел бы на многое, лишь бы избежать растраты своих сбережений, но если с чем-то на свете он не желал расставаться больше, чем с деньгами, то это был единственный ярд его земли.
Папа написал Эркюлю письмо, в котором сожалел о том, что Альфонсо уже связал себя обещанием другой женщине, сожалел и высказывал уверенность в обоюдной выгоде брачного союза Борджа и Эсте, а потому предлагал не отказываться от их общего замысла. Альфонсо помолвлен; Ипполит избрал церковную карьеру; следовательно, на Лукреции мог бы жениться Ферранте, третий сын герцога Феррарского. Правда, в этом случае молодым следовало бы выделить часть владений герцога – например, Модену, – поскольку Лукреция очень богата и нуждается в собственном королевстве, а Ферранте не является прямым наследником Эркюля д'Эсте.
– Поделить Феррару! – прочитав это письмо, ужаснулся старый герцог. – Никогда!
Тем не менее он опасался, что Папа проявит непреклонность. Увы, эти опасения только окрепли, когда Эркюль обратился за помощью к королю Франции (Феррара долгие годы была союзником французов) и Луи посоветовал ему не пренебрегать партией с домом Борджа, к которому сам Луи испытывает вполне понятные родственные чувства.
Эркюль знал, что французский монарх рассчитывает на поддержку Папы в походе на Неаполь; Франция вступила в альянс с Ватиканом, а страдать приходилось Ферраре.
Услышав пожелание Луи, он понял, что должен смириться с судьбой.
Делить Феррару ему не представлялось возможным. Поэтому Эркюль решил, что из двух зол выбирают меньшее и что сейчас лучше забыть о старых переговорах с отцом Луизы д'Ангулем. Он согласился на свадьбу Альфонсо и Лукреции.


Папа и его дочь прогуливались в одном из садов Ватикана.
– Я счастлив видеть, что ты снова стала самой собой, – взяв ее за руку, сказал Александр. – Когда ты грустишь, у меня все время было такое впечатление, будто тебя подменили – будто ты вовсе не моя дочь. А вот теперь я радуюсь и знаю, что ты довольна браком, который твой отец устроил для тебя.
– Вы правы, отец, – ответила она. – Я довольна этим браком.
– Печально, что тебе придется уехать в такую даль от родного дома.
– Но ведь вы будете навещать меня… а я – вас, отец. Мне бы не хотелось надолго разлучаться с вами.
Он нежно сжал ее руку.
– Драгоценная моя, ты станешь герцогиней Феррарской. На нашу удачу, у старого Эркюля нет живой супруги, и поэтому тебя титулуют сразу после свадьбы.
– Я знаю, отец.
– Чудесный титул – он приравняет тебя к любой принцессе Италии. Вот чего я всегда желал своей дочери.
Она промолчала, подумав: как странно, что теперь я с таким нетерпением жду этого брака!
Ее приподнятое настроение было вызвано мыслями о побеге. Скоро ей предстояло вырваться из семейных уз. Она представляла их чем-то вроде паутины, опутавшей ее со всех сторон, и не понимала, что те были сделаны из плоти и крови и что любой их разрыв окажется болезненным.
А этот новый жених? Ей уже показывали его портрет.
Большой, плотный мужчина – наверное, сильный. И у нее почему-то сложилось впечатление, что он не станет вмешиваться в ее душевные переживания. Она будет рожать ему детей, и супруг останется доволен ею – не захочет расспрашивать о судьбе его предшественников. Тогда у нее появится возможность спокойно подумать о своей жизни, попробовать разобраться в себе и в своих чувствах.
Нет, не брака она ждала с таким нетерпением – ей не терпелось поскорей очутиться на свободе, которую она не смела вообразить иначе, чем побег из семьи. Однако Папе нужно было показать, что лишь предстоявшее супружество могло сейчас радовать ее.
– Нам поставлены жесткие условия, – вслух размышлял Папа. – Приданое на сто тысяч дукатов, денежный вклад в семьдесят пять тысяч дукатов да еще замки Пьеве и Ченто впридачу.
– И все – за избавление от вашей дочери, отец.
– Ах, да, – засмеялся Александр. – Но это брак, который я всегда желал для тебя. Моя дочь – герцогиня Феррарская! А ее супруг – законный наследник своего отца! Превосходная, блестящая партия. И моя любимая дочь достойна ее.
– Но все-таки – не слишком ли дорогая цена?
– Это еще не все. Они требуют, чтобы их облагали церковной десятиной не на четыре тысячи дукатов, а всего на сто. Какое бесстыдство! Но старый плут Эркюль знает, что мое сердце лежит к этой партии. Он также настаивает на дальнейших привилегиях для Ипполита. И, полагаю, со временем захочет еще чего-нибудь.
– Это уже слишком.
– Вовсе нет. Если потребуется, за твое счастье я отдам и тиару.
Она улыбнулась и подумала: это правда, вы многое отдадите за хороший брак для меня – но вы не могли и одного часа уделить мне, когда убили моего супруга.
Внезапно они увидели маленького Родриго и его молодую няньку, идущих навстречу.
– О! – воскликнул Александр.
Он схватил малыша и поднял над головой. Мальчик тотчас протянул свои пухленькие ручонки к его лицу, пытаясь ущипнуть за нос.
– Какое кощунство! – засмеялся Александр. – Знаешь ли ты, негодник, что покушаетесь на самый священный нос в мире, а?
Родриго запищал от удовольствия, и Папа поставил его на землю. Затем улыбнулся стройной няньке и погладил ее пышные волосы.
– Присматривай за моим внуком, – ласково проговорил он.
Видимо, Александру хотелось навестить ее вечером. Он любил совмещать эти два удовольствия – общение с мальчиком и его очаровательной няней.
Наблюдая за ним, Лукреция думала о том, как мало менялись привычки Папы. Вот так же он приходил по вечерам на Пиццо-ди-Мерло, где она и двое ее братьев дожидались его – как сегодня будет ждать маленький Родриго. Может быть, там тоже была какая-нибудь молодая няня? Вероятно, нет – Ваноцца, их мать, не допустила бы соперничества.
– Вы будете скучать по Родриго, – сказала Лукреция. Последовало молчание, и Лукреция внезапно вздрогнула – ей стало страшно.
Наконец Папа мягко произнес:
– Если ты оставишь его здесь, то сможешь быть уверенной в самом лучшем уходе за ним.
Итак, он уже все решил. Она должна расстаться с Родриго. И едва ли могла рассчитывать на что-то иное. Эсте, конечно же, не захотят видеть у себя ребенка от ее предыдущего брака. Ну почему, почему ей не пришло это в голову, когда она давала согласие на партию с ними?
Папа пристально смотрел на нее. Лукреция догадалась – лицо отражало ее переживания. Он понял их и, вероятно, вспомнил О тех днях, когда его дочь оплакивала смерть супруга.
– О отец! – порывисто воскликнула она. – Может быть, этот брак все-таки не принесет мне счастья…
Он взял ее руку и нежно поцеловал.
– Он непременно принесет тебе счастье, моя обожаемая герцогиня. Тебе нечего бояться. Доверь мне маленького Родриго – разве он не твой сын? И разве он не принадлежит всем нам?
– Отец… – нерешительно начала Лукреция. Но он перебил ее.
– Сейчас ты думаешь о том, что я не вечно буду оставаться с тобой?
– Прошу вас, не говорите таких слов! Я не вынесу их. Он засмеялся.
– Лукреция, твоему отцу скоро исполнится семьдесят лет. Далеко не все люди доживают до такого возраста, а те, что все-таки умудряются, уже не могут рассчитывать на долгую жизнь.
– Я даже думать об этом не смею! – воскликнула она. – Отец, если вы умрете, то что станет со всеми нами? Мы не сможем жить без вас!
Слова дочери пришлись ему по душе. Он знал, что в них не было лести. Она не преувеличивала… ну, разве только самую малость. Его дети нуждались в нем – и хрупкая Лукреция, и возмужавший Чезаре.
– Во мне еще много жизненных сил, – сказал он. – Но ради твоего спокойствия, дорогая, у малютки будет еще один опекун. Что ты скажешь о нашем родственнике Франческо Борджа? Кардинал – мягкий человек. Он любит тебя, любит твое дитя. Тебя устроит такое предложение?
– Франческо я бы доверилась, – сказала она.
– Ну, вот и решено.
Александр снова взял ее руку и заметил, что она дрожит.
– Лукреция, – сказал он, – ты уже не ребенок. На днях мне предстоит небольшая поездка по стране. Свои светские обязанности я собираюсь возложить на тебя.
Она запротестовала.
– Но… я женщина, а это задача для самых опытных кардиналов.
– Пусть все знают, что моя дочь способна справиться с любой из тех задач, которые могут выпасть на ее долю.
Лукреция поняла: он хочет, чтобы она показала на что способна, прежде чем вступит в дом Эсте. А заодно – поверила в себя.
Он был предан ей, как ни одному другому человеку, если не считать Чезаре. Она тоже любила его – неистово, страстно. И спрашивала себя: не лежит ли какое-то проклятие на всей семье Борджа, если их любовь забирает так много, что в конце концов они вынуждены отворачиваться от нее и бежать, куда попало?


Рим праздновал счастливое событие. На улицах было людно – каждый хотел видеть Лукрецию на ее пути в собор Санта Мария дель Портико, где она произнесет слова благодарности Господу, потому что герцог Феррары наконец подписал брачный контракт между ней и своим наследником.
Торжественная церемония сопровождалась шумным весельем. На мосту Сант-Анджело палили пушки, над всеми римскими холмами разносился колокольный звон. Лукреция, чей наряд сверкал небывалым множеством драгоценных камней и золотых украшений, шла во главе многочисленной процессии, вместе с послами Испании и Франции.
Народ, толпившийся перед входом в собор, почтительно расступился и пропустил ее к большому мраморному ковчегу, где она по указанию Александра преклонила колена и поблагодарила Бога за ниспосланную ей честь.
В отсутствие Папы ее регентство прошло более, чем успешно. Вопросы, которые она решала, были не из легких, и кардиналы Его Святейшества дружно удивлялись серьезности и пониманию сути всякого дела, столь неожиданно обнаружившимся в этой молодой и миловидной женщине. Вернувшись в Рим, Александр остался доволен завоеванным ею уважением.
Когда она вышла из собора, были уже сумерки, и на всем ее пути в Ватикан горожане скандировали:
– Да здравствует герцогиня Феррарская! Да здравствует Его Святейшество Александр Четвертый!
Едва стемнело, всюду зажглись фейерверки; карлики из свиты Лукреции, все в переливающихся атласных костюмах, бегали среди толпы, кричали: «Да здравствует герцогиня Феррарская!» и распевали песни о ее добродетелях и красоте.
Народ, обожавший подобные зрелища, с готовностью забыл прежние скандалы и громко подхватывал:
– Да здравствует добродетельная герцогиня Феррарская!
Папа сначала возглавлял это веселое шествие, а потом руководил праздничным застольем. Он хотел, чтобы все послы и представители иностранных дворов знали, как глубоки его чувства к дочери. Все то же самое было предостережением роду Эсте. Александр давал понять, как велик будет его гнев, если кто-либо не окажет должного почтения новой герцогине.
На другой день, согласно обычаю, Лукреция отдала свое платье шуту, который напялил его и принялся бегать по городу, крича: «Ура герцогине Феррарской!» За ним по пятам следовала толпа горожан, до слез смеявшихся над горбуном в роскошном женском наряде и не перестававших осыпать его непристойными шутками. Папа и Лукреция забавлялись, глядя на них.


Подписав брачный контракт своей дочери, Папа получил долгожданную возможность уладить еще одно важное для нее дело. И вот однажды он пригласил Лукрецию к себе.
Когда она пришла, Александр принял ее с обычным радушием, а затем отпустил прислугу и сказал:
– Дорогая, у меня для тебя есть сюрприз!
Она уже приготовилась поблагодарить его за какой-нибудь новый свадебный подарок – драгоценное украшение или, может быть, произведение искусства, – но ошиблась в своих предположениях.
Папа прошел в переднюю и обратился к кому-то, находившемуся там.
– Можешь идти, – сказал он. – Я возьму ребенка.
И вернулся к Лукреции, держа за руку прелестного маленького мальчика – годиков трех, не больше.
Лукреция вдруг почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она долго всматривалась в его прекрасные черные глаза, а потом недоверчиво посмотрела на отца.
– Да, – сказал Папа. – Это он.
Лукреция опустилась на колени, чтобы обнять мальчика, но тот испуганно отпрянул и вопросительно уставился на нее.
Она подумала: а как могло быть иначе? Прошло целых три года… и за все это время он ни разу не видел своей матери.
– Ну, молодой человек, – улыбнулся Александр, – что скажешь об этой очаровательной госпоже?
– Красивая, – сказал мальчик и потянулся к перстням, сверкавшим на пальцах Лукреции.
Он засопел от удовольствия – почувствовал запах мускуса, которым она смазала свои руки.
– Посмотри на меня, маленький, – сказала Лукреция. – Отвлекись от этих побрякушек.
Он настороженно взглянул на нее – и она не смогла удержаться от того, чтобы не обнять и не расцеловать его.
Папа со счастливой улыбкой наблюдал за ними. Он не знал большего наслаждения, чем доставлять удовольствие тем, кого любил, – а этот прелестный карапуз в первую же минуту покорил его сердце.
– Пустите, – сказал мальчик. – Я не люблю, когда меня целуют.
Его слова позабавили Папу.
– Полюбишь, молодой человек! – засмеялся он. – Пройдет десяток лет, и ты уже не будешь отвергать поцелуи красивых женщин.
– Все равно не люблю, – не сдавался мальчик.
– Должно быть, тебя не очень часто целовали? – спросила она.
Он кивнул.
– Думаю, я смогу исправить этот недостаток в твоем воспитании, – сказала она.
В ответ он еще крепче прижался к Папе.
– Маленькому Джованни нравится его новый дом, верно я говорю? – спросил Александр.
Маленький Джованни оценивающе оглядел роскошную обстановку папских апартаментов и застенчиво улыбнулся.
– Джованни хочет остаться со святым отцом, – сказал он.
От восторга Александр даже причмокнул губами. Он погладил густую курчавую шевелюру мальчика.
– Будь по-твоему, чадо мое! Твое желание исполнится, потому что Его Святейшество так же восхищен маленьким Джованни, как Джованни – Его Святейшеством.
– Как Джованни – Его Святейшеством, – радостно повторил малыш.
– А теперь, – улыбнулся Папа, – назови этой госпоже твое полное имя.
– Джованни.
– Джованни – а дальше?
– Джованни Борджа.
– Вот – Борджа! Никогда не забывай. Это самая важная часть твоего имени. В Италии можно найти тысячи различных Джованни, и только нескольких Борджа. Это имя ты будешь носить с гордостью.
– Борджа… – повторил мальчик.
– О Джованни, – воскликнула Лукреция, – ты не жалеешь о том, что покинешь свой прежний дом?
Мальчик опустил глаза.
– Здесь лучше, – сказал он.
– Разумеется, лучше, – засмеялся Папа, – ведь здесь живут Его Святейшество и прекрасная мадонна Лукреция.
– Мадонна Лукреция, – застенчиво прошептал Джованни.
Александр взял мальчика на руки и поцеловал.
– Ну вот, – сказал он. – Ты его увидела.
– Он остается у вас? Папа кивнул.
– Его Святейшество не может нарушить обещания, которое он дал маленькому Джованни Борджа.
Джованни тоже кивнул – с серьезным видом.
– А теперь мы проводим его в детскую. Мне не терпится посмотреть, как он поладит со своим младшим родственником.
Они отвели Джованни к маленькому Родриго, посмотрели на мальчиков, которые сразу нашли общий язык, и вернулись в апартаменты Александра.
– Вижу, как ты счастлива, дорогая, – сказал Папа. – Ну вот, теперь он будет воспитываться как один из нас.
– Благодарю вас, отец.
– Наверное, мне следовало бы подготовить тебя к встрече с ним. Но его только сегодня привезли сюда – и я уже не мог удержаться. Признаюсь, он очаровал меня. Прелестный мальчик! Настоящий Борджа!
Она вдруг бросилась в его объятья и заплакала.
– Простите, отец, это было так неожиданно… и я так отчетливо вспомнила…
Он нежно погладил ее волосы.
– Знаю, дорогая. Я видел выражение твоего лица. Но ведь сейчас ты плачешь от счастья, не так ли? И понимаешь, что за мальчиком хорошо ухаживали. Пожалуйста, впредь не беспокойся на этот счет. Я дам ему все необходимые владения и титулы. Не бойся за его будущее, оно в надежных руках.
Она принялась целовать его холеные белые руки.
– Самые добрые… самые щедрые руки в мире… – всхлипывала она.
– И для них нет ничего приятней, чем приносить счастье моей дочери.
– Но отец, он мой сын… как и Родриго… и мне грустно покидать их.
– Да, ты не можешь взять их в Феррару. Но ты же знаешь – здесь им будет хорошо.
– Вы всегда хотели, чтобы ваши дети росли рядом с вами. Того же хочу и я.
Он немного помолчал.
– Знаю, – наконец сказал он. Затем улыбнулся.
– Лукреция, почему бы тебе не взять их к себе… в свое время, а? Ты умная женщина. И к тому же красивая. Уверен – ты очаруешь своего супруга. А при желании – многого добьешься от него.
– Вы думаете, я смогу уговорить его? Он нежно поцеловал ее.
– Не сомневаюсь, дорогая.


Появление маленького Джованни не могло пройти незамеченным, и прибавление в семействе Папы стало темой оживленных разговоров. В определенных кругах не замедлили задаться вопросом – кто такой Джованни Борджа? Вскоре ему присвоили прозвище, звучавшее как титул – Романский младенец.
Александр был немного смущен. Брак с Феррарой только с виду казался вполне устроенным. Подписывая контракт, старый Эркюль торговался, как последний лавочник, и Папа понимал – при первой же возможности тот попытается нарушить достигнутое соглашение. Если бы не страх перед папской армией и не сегодняшняя тревожная обстановка в Италии, он бы и вовсе отвернулся от семьи Борджа. Этот надменный аристократ явно гнушался их скандальной славы. Вот почему так несвоевременны оказались новые толки о детях Александра – на сей раз касающиеся трехлетнего мальчика, к рождению которого он не имел прямого отношения.
Кто такой этот Романский младенец? Вопрос требовал ответа.
Изабелла д'Эсте написала отцу письмо, где вновь изложила свои сведения, позволявшие установить родителей таинственного ребенка. Если бы в связи с мальчиком было упомянуто имя Лукреции, Эркюль получил бы достаточные основания для пренебрежения брачным соглашением.
Тогда Александр выпустил буллу, главным в которой было признание маленького Джованни законнорожденным. Поскольку никто не сомневался в его принадлежности семье Борджа, то у Папы попросту не оставалось иного выхода. Он объявил, что отцом младенца был Чезаре, герцог де Валентинуа, а матерью – одна малоизвестная римлянка. Родитель множества незаконнорожденных детей, Чезаре не возражал против ответственности за одного законного.
Слухи на какое-то время улеглись; Эркюль уже не мог придраться к прошлому своей невестки. Но Александр все равно беспокоился за будущее ее сына.


Между тем французские войска вступили на территорию Неаполя; в их походе – как того требовала договоренность между Папой и Луи – участвовал Чезаре.
Федерико проявил малодушие и сдался еще до прибытия объединенной франко-ватиканской армии. Луи милостиво предложил ему убежище во Франции, а тот с благодарностью принял его предложение.
Больше всех успехом этой военной кампании упивался Чезаре. Наконец-то был посрамлен и унижен человек, некогда отказавшийся выдать дочь замуж за Борджа! Чезаре давно ждал этого времени. Кроме того, теперь многие преклонялись перед ним, и в ходе сегодняшних блестящих побед большинство восхищенных взоров обращалось на него, а не на Луи, которому на самом деле он был обязан и этим, и предыдущим триумфом.
Победителей встречали пирами и балами, и в центре всех праздников неизменно оказывался Чезаре. Множество женщин пылали желанием познакомиться с ним – хотя известия о кровавой резне, учиненной им в Капуе, не могли не достичь их, если уж даже французские военачальники во всеуслышание заявляли о том, что они не считают себя союзниками такого жестокого и разнузданного варвара.
Дикая натура Чезаре давала о себе знать всякий раз, когда, он считал, что кто-то унизил его достоинство, – так было и сейчас. Все жестокости и насилия этой военной кампании совершались им ради исцеления ран, нанесенных принцессой Карлоттой и ее отцом.
В Капуе он велел слугам разыскивать и приводить к нему всех самых красивых девушек, известных в городе, – требовал, чтобы каждая была девственницей. Затем выбрал сорок наиболее приглянувшихся ему и отправил в Рим, где поселил в своем дворце и держал, как рабынь в гареме. Нравы его и впрямь были варварскими. Мужчинам, которых он подозревал в каком-либо умышленном или неумышленном оскорблении, а то и просто в недружелюбии, отрезали язык, отрубали руки и выставляли на всеобщее обозрение, как наглядный урок всем непокорным.
Он удовлетворял все свои прихоти, но делал это так неосмотрительно, что очень скоро заразился болезнью, которой страдал в ранней молодости и которая в Италии была известна под названием французский недуг.
Этот недуг не только подтачивал его физические силы, но и все заметней сказывался на состоянии рассудка. Необузданность превращалась в звериную озлобленность; свирепость становилась главной чертой характера; страдая от боли, он вел себя так, будто был одержим одним неистовым желанием – причинять ее другим.
Весь Рим содрогнулся от ужаса, когда он вернулся из похода и присоединился к торжествам, посвященным замужеству его сестры.


Альфонсо д'Эсте, днем работавший в литейной мастерской, а по ночам развлекавшийся со своими бессчетными любовницами, был наименее обеспокоенным человеком при дворе старого герцога.
– Столько шума из-за какого-то брака! – морщился он. – Поскорей бы покончить с этим делом.
Его братья, Ипполит, Ферранте и Сигизмунд, которым предстояло отправиться за Лукрецией в Рим и привезти ее в Феррару, горячо спорили с ним. Он их не слушал. В семье Альфонсо споры давно стали обычным явлением – что, вероятно, было не удивительно, поскольку число мнений здесь никогда не уступало количеству братьев.
Ипполит, мечтавший о кардинальской мантии и сопутствующих ей привилегиях, не переставал говорить о своем желании доставить невесту в их дом. Кроме того, он немало слышал о ней и находил, что женщина с таким скандальным прошлым может быть интересна сама по себе.
Ферранте заявлял, что ему уже давно не терпится посмотреть на нее. Кровосмесительница и убийца! Наконец-то в Ферраре будет не так скучно, как прежде!
Сигизмунд торопливо крестился и говорил, что им следует упасть на колени и молить Бога о том, чтобы это супружество не обернулось несчастьем для их семьи.
Альфонсо сначала смеялся над ними, потом перестал обращать внимание.
– Хватит болтать, – в конце концов не выдержал он. – Эта женщина – такая же, как тысячи других.
– Ошибаешься, брат, – сказал Ферранте. – Она обольстительница, и говорят, что ее брат, Чезаре Борджа, убил второго брата, а затем и супруга Лукреции, потому что сам желал обладать ею.
Альфонсо сплюнул через плечо.
– Я бы мог найти дюжину таких, как она, – в любой вечер, в любом феррарском борделе.
Он зевнул. Затем повернулся и пошел в свою литейную мастерскую.
Сигизмунд вздохнул.
– Наш отец не торопится посылать нас в Рим, – сказал он. – Думаю, он поступает правильно.


Чезаре застал сестру, окруженной служанками, посреди рулонов атласа и бархата. Лукреция была поглощена своим любимым занятием – кройкой платьев собственного фасона.
Отрез кремового с голубоватым оттенком бархата выпал из ее рук, и она застыла на месте, глядя на брата широко раскрытыми глазами, цепенея от страха и восторга перед ним. В целом мире не было человека, подобного ему. Больше никто не имел такой власти над ней – причинять невыносимую боль и переполнять нежностью.
– Чезаре… – наконец выдохнула она.
Он усмехнулся и кивнул на рулоны материи.
– Стало быть, готовишься к свадьбе.
– Ах, впереди еще много дел.
Она махнула служанкам, и те с готовностью удалились.
– Брат мой, – сказала она, – я счастлива снова видеть тебя в Риме.
Он засмеялся. Затем коснулся ее лица своими пальцами – такими же красивыми и тонкими, как у его отца.
– Причина моего возвращения – не из приятных.
– Ты очень страдаешь. Надеюсь, лечение подействует?
– Говорят – да, но иногда мне кажется, что я уже никогда не избавлюсь от этой мерзости. Эх, знать бы, кто наградил меня ею на сей раз…
Его глаза сверкнули, и она вздрогнула. Ей уже рассказывали о тех варварских жестокостях, которыми он прославился в Неаполе.
– Кажется, сестра, – сказал Чезаре, – ты все-таки не очень рада меня видеть.
– Ах, ошибаешься!.. Вот только жаль, что ты выглядишь не так хорошо, как мне хотелось бы.
Он взял ее за руку, и она постаралась не показать, что его пожатие причинило ей боль.
– Твой будущий супруг слывет грубияном, – сказал он. – Я кое-что слышал о нем. Едва ли он будет похож на твоего прежнего Альфонсо… к которому ты питала такие нежные чувства.
Она не смела взглянуть на него.
– Мы не выбираем тех, за кого выходим замуж, – прошептала она. – Такова наша судьба – мы должны покоряться ей.
– Моя Лукреция! – воскликнул он. – Неужели Богу угодно…
Она знала, что он собирался сказать, и поэтому перебила его:
– Мы будем встречаться. Ты постараешься почаще приезжать ко мне в Феррару. А я – к тебе в Романью.
– Да, – сказал он. – Да! Ничто не должно разлучить нас.
Затем наклонился к ее лицу и прошептал:
– Лукреция… ты дрожишь. Точно боишься меня. Во имя всех святых, почему? Почему?
– Чезаре, – ответила она. – Скоро ты уедешь из Рима. А я… я выйду замуж.
– И ты боишься… своего брата, который так любит тебя! Лукреция, я этого не допущу. Я заставлю тебя радоваться мне… любить меня так же, как я – тебя!
– Да, Чезаре.
– Лукреция, ты для меня важнее всех на свете. С кем бы я ни был, я люблю только тебя. Все остальные… они быстро надоедают мне. Они – не Борджа. Лукреция… Лукреция… я бы отдал тебе все, что у меня есть… всю свою жизнь, если бы только…
– Нет, – твердо сказала она. – Нет!
– А я говорю – да, – властным тоном произнес он.
Его рука легла на ее затылок. В это мгновение она подумала, что он готов убить ее, потому что сейчас наверняка представил свою сестру вместе с супругом, а для него не было ничего более невыносимого, чем такая картина.
Затем он неожиданно выпустил ее – и горько рассмеялся.
– В тебе течет кровь Борджа, а ты как будто и не знаешь об этом. Хочешь быть, как все остальные. Любить супруга, растить детей… Но ты все равно не спрячешь того, что есть в тебе! Никуда не денешься от своей натуры. Сегодня ты придешь в мои покои. Я устраиваю небольшую вечеринку. Будут наш отец и кое-кто еще. Думаю, ты хорошо проведешь время.
– С великим удовольствием приду к тебе, – согласилась она.
– Да, Лукреция, – сказал он. – Ты придешь.


В тот вечер в покоях Чезаре состоялась оргия – одна из тех, что позже стали упоминаться чуть ли не в каждом разговоре, касающемся семьи Борджа.
Эта затея принадлежала самому Чезаре. Были зажжены свечи в канделябрах, у одной стены стоял папский трон, искусно убранный в шелк и парчу. На троне сидел Папа. Лукрецию посадили между ним и его сыном.
Все сопровождалось неумеренными возлияниями, непристойными разговорами. Тон задавал Чезаре. Это было то, что он называл порядочной компанией, и ему, видимо, хотелось перейти от непристойных разговоров к такому же непристойному поведению.
По его распоряжению сюда привели пятьсот самых известных римских куртизанок, готовых делать все, что от них потребуют, и больше всего на свете боявшихся не угодить Чезаре Борджа.
Они танцевали. Музыка становилась все громче, танцы – все разнузданней. Тема была одна: обольщение и торжество обольстителя. Чезаре пристально следил за сценой. На небольшом столике перед ним лежала коллекция платьев из тончайшего шелка, чудесная кожаная обувь и шляпы; это были награды, которые Лукреция должна была вручить лучшим исполнительницам, – вот почему он потребовал, чтобы она внимательно следила за каждой парой и замечала все их достоинства и недостатки.
Когда танцовщицы начали в такт музыке раздевать друг друга, Папа захлопал в ладоши.
Лукреция сидела неподвижно, стараясь не смотреть на отца и брата. Она пыталась улыбаться, но улыбка была неестественной.
Не вид обнаженных женщин смущал ее – выросшая в Риме, она привыкла к подобным зрелищам. Лукреция понимала символическое значение этого зрелища. Посредством него Чезаре говорил ей, что она – одна из них; что она принадлежит им; что даже в добропорядочной семье Эсте она не сможет забыть этого вечера.
– А теперь, – сказал Чезаре, – начинается состязание.
– Очень любопытно, – засмеялся Папа, не отрывавший взгляда от пухлой брюнетки, которая освободилась от последней части своего туалета.
Чезаре хлопнул в ладоши, и ему принесли большую чашу жареных каштанов.
– Мы будем их разбрасывать, а дамы – собирать, – объяснил он. – И каждая будет держать зажженный подсвечник. Полагаю, это несколько усложнит их задачу, но тем интересней будет наблюдать за ними.
– Ваше вино оказалось слишком крепким. Заявляю – я не буду ползать по полу и бороться за вашу приманку, – сказал Папа.
Он взял горсть каштанов и бросил их в пухлую брюнетку.
Все кроме Лукреции тотчас разразились громким хохотом. Куртизанки отталкивали друг дружку, боролись, обжигались о горящие подсвечники и визжали во весь голос. Иных сбивали с ног – они падали и продолжали собирать каштаны, ползая на четвереньках.
Это и было условным сигналом для слуг, стоявших в углу комнаты. Возбужденные видом обнаженных женщин, они кинулись на сцену.
Папа смеялся до слез, показывая то на одну пару, то на другую.
Чезаре положил руку на плечо сестры.
– Хорошенько примечай, – сказал он. – Тебе предстоит раздавать награды тем, кто умеет демонстрировать свое ремесло.
Она не смела пошевелиться. Щеки у нее горели, но в глазах застыл ужас.
Все это было затеяно с одной целью – опорочить ее и навсегда заклеймить этим пороком.
– Никуда ты не денешься от нас! – хохотал Чезаре. – Ты наша – кровь от крови, плоть от плоти. Ты не смоешь с себя клеймо Борджа! Не смоешь, потому что оно – часть тебя!
Наконец все закончилось. Ее тошнило от ужаса и отвращения. И все-таки она сделала то, что от нее требовали, – выбрала победительниц и раздала награды.
Она знала, что всегда будет исполнять желания своего брата. Выход оставался только один – побег.
В ее покоях долго горел свет.
– Пресвятая Богородица, – молилась она, – сделай так, чтобы я поскорей очутилась в Ферраре. Пусть за мной приедут… Поскорей, пока еще не слишком поздно.


Она ждала, а они все не ехали. Папа не скрывал досады.
– Ну, что на сей раз? – вопрошал он. – Что еще нужно этому неуемному Эркюлю? Выгодное назначение для его ублюдка Юлия? Какое-нибудь тепленькое местечко, синекуру, не требующую больших хлопот, но гарантирующую приличный доход? Пусть и не мечтает! Кардинальскую мантию для его приятеля Джиана Лука Кастеллини да Понтремоли? Этого он тоже не добьется. Тогда что? Чего он ждет? Погода-то скоро совсем испортится!
Лукреция не находила места от отчаяния. Чезаре болел, но скоро должен был поправиться. Ей становилось страшно – паутина опутывала ее все плотнее.
Она написала своему будущему свекру – унижалась, просила ускорить приезд его сыновей.
Ответное письмо было очень любезным, даже доброжелательным, но положение дел ничуть не изменилось.
Что делать? – спрашивала она себя. Что если они вообще никогда не приедут?
Дни тянулись медленно, но октябрь промелькнул незаметно.
Папа переживал за свою дочь – пытался подбадривать, пробовал как-нибудь развеселить. Однажды, когда на конюшенный двор впустили двух разохотившихся кобыл и четверых жеребцов, он настоял на том, чтобы она подошла к окну Апостольского дворца и взглянула на творившееся внизу.
Посмотреть на это зрелище собралось довольно много людей, и они видели Лукрецию, стоявшую рядом с ее отцом; разговоры облетели весь город, и Лукреция не сомневалась в том, что часть их достигла ушей тех, кто хотел бы ославить ее в глазах герцога Феррарского.
Неужели я никогда не вырвусь отсюда? – думала она.
Ей хотелось доставить какое-нибудь удовольствие своим новым родственникам – приглянуться настолько, чтобы они не закрывали путь к бегству из родной семьи.
Маленький Родриго доставлял уйму переживаний старому герцогу Эркюлю – тот не желал нести расходов, связанных с воспитанием ребенка от предыдущего брака Лукреции. Тогда она публично поручила сына заботам своего пожилого кузена Франческо Борджа, который теперь стал кардиналом Козенцким и в самом деле мог избавить дом Эсте от ненужной им траты денег.
Но они все равно не ехали.
В минуту отчаяния Лукреция объявила: «Если свадьбы не будет, я уйду в монастырь».


Кортеж из Феррары прибыл только в декабре.
Сразу начались торжества, предшествовавшие свадьбе. Брак должен был заключаться по доверенности.
На мосту Сант-Анджело весь день палили пушки. Во всех храмах звенели колокола. Папа показывал принцам Эсте свое могущество и радовался, как ребенок, когда они осматривали его владения. Ему хотелось преподать им урок – научить наслаждаться роскошью, ценить богатство.
Он то и дело обращал их внимание на красоту Лукреции.
– Ну не очаровательна ли? Безупречная красавица, ни одного изъяна. Само совершенство, это я вам говорю – само совершенство!
Затем стал расспрашивать о герцоге и женихе.
– Какого роста ваш отец? Выше, чем я?
– Высокого роста, – сказал Ипполит. – Но мне кажется, Ваше Святейшество имеет некоторое преимущество перед ним.
Такой ответ Папе пришелся по душе.
– А мой сын, герцог Романский, – он выше, чем ваш брат Альфонсо? Говорите, я хочу знать.
– Ваше Святейшество, рост нашего брата довольно велик, но и герцог Романский – не из низкорослых мужчин. Трудно сказать, но, пожалуй, герцог выше их обоих.
Папа снова остался доволен. Он радовался браку своей дочери, вступавшей в самый древний и самый аристократический род Италии, но в то же время хотел, чтобы никто не забывал о его могуществе, позволявшем ему не оставаться в долгу перед герцогом Феррарским.
Он шепнул Ипполиту:
– Мне не терпится увидеть драгоценности Эсте, которые вы преподнесете моей дочери.
Ипполит смутился. Отец предупредил его, что фамильные драгоценности рода Эсте не предназначены для вручения Лукреции в качестве подарка невесте. Она может надеть их на свадебную церемонию, но не должна думать, будто они перейдут в ее владение. Эти драгоценности стоят несметных денег, и герцог Эркюль не намерен расставаться с ними.
Ипполит со всей тактичностью, на какую только был способен, объяснил Папе положение дел. Александр разочарованно улыбнулся, но всерьез не огорчился. Он был достаточно богат, чтобы не моргнув глазом выложить семьдесят тысяч дукатов – сумму, в которую оценивались фамильные драгоценности семьи Эсте. Важнее всего было замужество Лукреции, а раз уж объявились послы жениха, то и до свадьбы оставалось недолго ждать.


Брак заключили в конце декабря. Дон Ферранте и дон Сигизмунд торжественно провели Лукрецию но площади Святого Петра. Величавой поступью шли гости и придворные, все в пышных нарядах, с подарками в руках. Двадцать пажей несли штандарты семьи Эсте и гербы с изображением Пасущегося Быка.
Лукреция, в своем малиновом бархатном платье и в золотой парчовой накидке с горностаевым шлейфом, была удивительно красива, и толпы собравшихся горожан вздыхали от восхищения, сопровождая ее на всем пути в Ватикан. Церемонию назначили в резиденции Папы, но не в его личных апартаментах, а в серебряной зале дворца. Об этом Папу попросила Лукреция – ей не хотелось, чтобы нынешний брак по доверенности заключался там же, где она стояла на коленях и произносила торжественные обеты вместе с другим, прежним Альфонсо.
Александр, Чезаре и тринадцать кардиналов уже ждали ее, и церемония началась сразу.
Лукреция заметила, что в зале не было Санчи. Они обе не могли забыть Альфонсо Бишельи, а потому отсутствие Санчи немного улучшило ее настроение.
После долгой и довольно утомительной проповеди, которую прочитал епископ Адрийский, Ферранте надел ей на палец кольцо.
– От имени и по поручению моего брата Альфонсо, – провозгласил он.
Затем внесли шкатулку с драгоценностями и церемонно передали ее Лукреции. Папа снисходительно улыбнулся, услышав напыщенную речь Ипполита. Тому и в самом деле пришлось проявить немало изобретательности и такта – эти драгоценности едва ли можно было посчитать свадебным подарком от семьи Эсте. Но в конце концов не в них заключалось то, что хотели получить Борджа, – при желании они могли приобрести куда более сказочные сокровища.
Лукреция с благодарным видом приняла драгоценности.
– А теперь – все на торжества и пиршества! – воскликнул Папа.
Итак, Лукреция в третий раз вышла замуж.


Торжества продолжались.
Лукреция, так долго мечтавшая о побеге из семьи, теперь понимала, что дни ее пребывания в Ватикане сочтены, и с тоской думала о чужой, незнакомой Ферраре.
Разговаривая со служанками о нарядах и украшениях, которые ей предстояло носить, она притворялась веселой, но в душе опасалась за свое будущее; просыпаясь по утрам, вспоминала о том, что приближался день отъезда, а следовательно и встреча с супругом, которого совсем не знала, и с жизнью в семье, враждебность которой чувствовала несмотря на всю обходительность своих деверей.
Почти все время рядом с Лукрецией находилась ее юная кузина, пятнадцатилетняя Анджела Борджа. Та с нетерпением ждала путешествия в Феррару, куда им предстояло ехать вместе.
Беззаботная и жизнерадостная, Анджела упивалась своей молодостью и, казалось, была исполнена решимости получить от жизни все мыслимые и немыслимые наслаждения. Кипучей натурой и полнейшим презрением к этикету она напоминала Санчу. Сейчас Анджела приложила к себе одно из платьев Лукреции – ее собственного фасона – и кружилась по комнате, изображая невесту на свадебном балу.
Служанки смеялись до слез, глядя на нее. Даже Лукреция не могла удержаться от улыбки.
– Хватит баловаться, дитя мое, – сказала она. – Лучше помоги мне с застежками.
Ее наряжали в платье из малинового бархата с золотыми лентами, и Анджела тут же воскликнула:
– Ах!… Что бы я только ни отдала за такой наряд! Двадцать лет жизни… и свою честь впридачу…
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Лукреция.
– Вы не понимаете, как оно вам к лицу! Если бы у меня было такое платье, я бы выглядела не хуже!
Лукреция снова улыбнулась.
– У тебя тоже превосходные наряды.
– Но не такие роскошные. Лукреция, помните ваше платье из голубой парчи… то, с разрезными рукавами и золотым кружевом? Оно бы мне очень пошло.
– Не сомневаюсь, – сказала Лукреция.
– Кузина, вы придумываете наряды для себя, а могли бы и обо мне позаботиться.
Лукреция рассмеялась.
– Это платье ты хочешь надеть сегодня вечером? Анджела обвила руками ее шею.
– А можно, дорогая кузина? Можно?
– Ну, пожалуй, – сказала Лукреция.
– Вы – самая лучшая кузина в мире! Я бы умерла от тоски, если бы мне не разрешили сопровождать вас в Феррару.
– Полагаю, смерть от тоски тебе не грозит. Возьми голубое платье, и мы посмотрим, как оно сидит на тебе.
– Чудесно сидит! Я уже меряла.
Ей помогли одеть платье, и она стала расхаживать по комнате, изображая Лукрецию то в одном, то в другом настроении: Лукрецию на свадьбе; Лукрецию на консистории с кардиналами во время ее регентства; Лукрецию, танцующую с Ипполитом, с Ферранте и с Чезаре.
Она была жизнерадостна и беззаботна. Лукреция любовалась, на какое-то время забыв о своих волнениях.
Ипполит стоял в углу залы и безучастными глазами смотрел на танцующих. Ему предстояло о многом сообщить домой. Как и его братья, он уже отослал несколько писем – отцу, Альфонсо и Изабелле, – в которых расписывал красоту, обаяние и добродетели их новой родственницы. Ипполит усмехнулся. Изабелла будет вне себя от ревности – она считает себя самой привлекательной и неотразимой женщиной Италии. Как, впрочем, и самой образованной, может, она и права. А вот в отношении своего первенства в моде, в элегантности, в умении изысканно и со вкусом одеваться – явно заблуждается. Едва ли ее наряды смогут соперничать с коллекцией платьев, которые привезет с собой Лукреция. Он знал, что Ферранте писал о Лукреции, захлебываясь от восторга. Так же, как и Сигизмунд, – а ведь понимал, с какими чувствами его отзывы воспримет Изабелла! На самом деле Сигизмунд не хотел расстраивать сестру, но был слишком благочестив, чтобы скрывать правду. Вот почему его письма могли уязвить Изабеллу гораздо больше, чем известия от Ипполита, которого она подозревала в злонамеренности, или от Ферранте, который был чересчур впечатлительным юношей.
Его размышления прервал высокий, стройный мужчина, вышедший из толпы и направившийся к нему. Лицо мужчины было скрыто под маской, но по осанке и по манере держать себя он сразу узнал Чезаре.
Ипполита многое объединяло с Чезаре. Первый с неохотой носил кардинальскую мантию – и с еще большей неохотой ее в свое время носил второй; оба были тщеславны, хотя и в разной степени; оба выделялись в любом обществе – правда, и тут по-разному. И каждый чем-то привлекал другого.
– Веселый карнавал, мой господин, – сказал Ипполит.
– Бывали и повеселей.
– Что-то невеселое слышится в смехе Его Святейшества.
– Он помнит, что моя сестра скоро уедет отсюда. Ипполит пытливо взглянул на Чезаре.
– Вас это тоже огорчает?
Чезаре не ответил; было видно, что под маской он нахмурился. Ипполит тотчас добавил:
– Расскажите, как вам удалось избавиться от мантии. Чезаре рассмеялся.
– На это ушли целые годы.
– Сомневаюсь, что я вообще когда-нибудь смогу это сделать.
– Мой дорогой Ипполит, вы – не сын Папы.
– Увы! Мой отец не поможет мне сбежать от судьбы, на которую меня обрекли.
– Друг мой, не позволяйте подавлять ваши естественные потребности. Когда я был членом Священной Коллегии, я не позволял ей ограничивать меня. У меня было множество самых разнообразных похождений – таких же захватывающих, как и мои сегодняшние.
– Понимаю.
– А вы? Вы придерживаетесь суровых законов церкви?
– Каюсь, до сих пор мне это не удавалось. Вот и сейчас я чувствую склонность к любовной интриге.
Чезаре оглядел залу.
– Вон то чудесное создание в голубом платье, – сказал Ипполит.
– А! – засмеялся Чезаре. – Моя юная кузина Анджела. Только недавно из пеленок, но уже со своим шармом.
– Очаровательное существо, – согласился Ипполит.
– В таком случае, мой друг, я советую вам поторопиться. Через несколько дней Анджела покинет Рим вместе с моей сестрой, и, хотя вы будете сопровождать их, у вас останется не очень много шансов, поскольку вы должны будете вернуться – как заложник добрых намерений вашей семьи по отношению к Лукреции.
– Знаю, – сказал Ипполит. – Но она так молода… и при всей своей обольстительности, совершенно невинна… кажется.
– Тем лучше, – заметил Чезаре. – Торопитесь, мой друг. Время не ждет.
– А вы? Вы кого-нибудь выбрали на этот вечер?
Чезаре не ответил. Он явно не слышал вопроса – проследив за его взглядом, Ипполит увидел, что тот смотрел на свою сестру.


Ипполит повел Анджелу на танец. Она была обворожительна, такая юная и уже склонная к флирту с этим миловидным кардиналом. Он сказал ей, что она прекрасна; она ответила, что находит его внешность вполне сносной.
Тогда он сказал, что не сводит с нее глаз с той минуты, как она вошла в залу. Анджела снова кокетничала. Очевидно, думал Ипполит, я буду первым ее любовником – возможно, первым из многих, но все-таки первым.
Эта мысль доставила ему удовольствие.
Он прошептал:
– Не лучше ли нам пойти куда-нибудь, где мы могли бы побыть вдвоем… где я мог бы поговорить с вами?
– Лукреция заметит и пошлет кого-нибудь приглядывать за мной.
– Лукреция – ваша дуэнья?
– В каком-то смысле. Она будет опекать меня до тех пор, пока я не вернусь из Феррары.
Он сжал ее руку; она вспыхнула.
– Вы меня интригуете, – сказал он.
– А вы меня удивляете, – съязвила она. – Вы… кардинал!
– Пусть мой наряд не смущает вас.
– Разумеется, не смутит! Я достаточно хорошо знакома с духовными лицами, и знаю, что для кардинала он так же обременителен, как и для любого другого мужчины.
– Видимо, вы хорошо осведомлены в делах церкви.
– Ровно настолько, чтобы не поддаваться на легкомысленные слова… даже если их говорит кардинал.
Ипполит приуныл. Бесспорно, она была очаровательна. Но не так нежна и наивна, как он предполагал. Тут требовались долгие ухаживания. Очень жаль – у него и так не хватало времени.
Она воскликнула:
– Лукреция делает мне знаки! Кажется, ей не по душе доверять меня какому-то беспутному кардиналу.
Он едва слушал – в эту минуту в залу вошла женщина такой красоты, что у него захватило дух. Пышноволосая, с яркими синими глазами. Он слышал о неотразимых чарах Санчи Арагонской, но не ожидал, что они так властно подействуют на него. Она ничуть не походила на девочку, приглянувшуюся ему своей молодостью. Санча дышала страстью. За ней не нужно было долго ухаживать. Она бы тотчас поняла, привлекает ли ее какой-нибудь мужчина, и если да, то все остальное последовало бы без промедления.
Он сказал:
– Раз ваша кузина зовет вас, мы должны подчиниться.
– Мы можем притвориться, будто не замечаем ее, – предложила Анджела.
– Не стоит проявлять такое неуважение к супруге моего брата, – строго произнес он.
И, с решительным видом взяв ее под локоть, повел к Лукреции.
Он прикоснулся губами к руке своей невестки и заговорил с ней о завтрашних увеселениях. Затем к ним подошел Ферранте, и он попросил Ферранте потанцевать с Анджелой. Еще позже к нему и Лукреции присоединился Чезаре. Тогда Ипполит поклонился им обоим и направился к Санчи Арагонской.


Чезаре сказал:
– Лукреция, мы с тобой будем танцевать.
Они вышли в центр залы, она – в малиновом бархатном платье с ослепительно яркими золотыми кружевами, с коралловой нитью в волосах, он – в элегантном золотом наряде, стройный, как некое античное божество, ненадолго спустившееся на землю.
– Нет, эти танцы мне не по душе! – воскликнул Чезаре. – Давай танцевать, как в детстве. Что-нибудь испанское, зажигательное! В Ферраре тебе такой случай уже не представится. Я слышал, они там слишком чопорные. Давай танцевать хотэ… или болеро.
Он крепко держал ее за руку, и все-таки она чувствовала, что имеет определенную власть над ним. Ей отчетливо вспомнились дни, проведенные в детской, и его ревность к их брату Джованни.
– Лукреция… Лукреция… – прошептал он. – Ты уезжаешь… очень далеко. Как мы будем жить без тебя… наш отец и я?
– Мы будем видеться, – тихо сказала она. – Постараемся почаще навещать друг друга.
– Ты уедешь от нас… станешь членом семьи, непохожей на нас.
– Я всегда буду членом нашей семьи.
– Никогда не забывай об этом, – сказал он. – Никогда! Папа, любовавшийся своими детьми, не захотел, чтобы вместе с ними танцевал кто-то еще. Он хлопнул в ладоши и подал всем знак оставить их вдвоем. Затем махнул скрипачам и флейтистам. Те поняли его желание и заиграли испанскую музыку.
Они танцевали одни во всем зале. Как когда-то Лукреция – на другой своей свадьбе, с другим своим братом. Музыка звучала неистовей, становилась все более страстной и всех завораживала грациозность и выразительность их движений.
Многие не сводили с них глаз, и вскоре по танцевальной зале пронесся слушок, что разговоры, ходившие вокруг этой пары, могли оказаться правдой.
В числе нескольких людей, не наблюдавших за ними, была Анджела Борджа. Она смотрела на Ипполита, который обменивался пылкими взглядами с Санчей Арагонской. Анджела понимала, что он уже забыл девочку, забавлявшую его одно-два мгновения. Первая примерка роскошного платья Лукреции оказалась неудачной. В конце концов она повернулась и медленно пошла к выходу из залы.
Папа привлекал внимание гостей к красоте и изяществу танцоров.
– Какая великолепная грация! – восклицал он. – Какой порыв, сколько чувства! Где вы видели, чтобы кто-то еще так танцевал?
Он громко аплодировал, смеялся, хохотал; но стоявшие поблизости различали в его голосе какую-то истерическую нотку. Кое-кто предсказывал, что после отъезда дочери он постарается использовать любой предлог, чтобы вернуть ее.


Настало время расставаться.
Перед самым отъездом Лукреция побывала в загородном доме у своей матери.
Ваноцца радовалась за нее. Еще бы, ведь эта златоволосая красавица теперь была герцогиней – и не просто герцогиней, а герцогиней Феррарской, представителем самого древнего рода Италии, – она стала настоящей аристократкой! Успех дочери умилял стареющую Ваноццу.
– Я приеду проводить тебя, – сказала она. – Буду стоять на улице, вместе с горожанами.
– Спасибо, мама.
– Я горжусь тобой… очень горжусь.
Лукреция поцеловала мать. Она знала, что Ваноцца гораздо больше переживала из-за частых разлук с Чезаре.
В детской расставание было иным. Здесь ее сердце разрывалось от боли. Маленький Джованни за несколько недель своего пребывания в Ватикане успел привязаться к своей матери. Он уже забыл свой прошлый дом и освоился с роскошной обстановкой, которая теперь окружала его.
Узнав об отъезде Лукреции, он расплакался.
К счастью, маленький Родриго был еще слишком мал, чтобы хоть что-то понимать.
Наконец предстояло самое мучительное расставание. Александр принял ее в своих личных апартаментах и отпустил прислугу.
Папа заключил дочь в свои объятия. У обоих по щекам текли слезы.
– Я не отпущу тебя, – тихо произнес он. – Не отпущу.
– О отец мой, – ответила она, – дорогой, святейший и самый любящий отец, как мы сможем жить друг без друга?
– Не знаю. Не знаю.
– Но вы ведь приедете в Феррару?
Александр задумался. Для пожилого человека такая поездка слишком утомительна, но он все равно предпримет ее. Ему не пристало равняться на остальных стариков. Он не такой, как они.
– Да, – сказал он, – мы встретимся… и не один раз. Как же иначе? Да, и почаще пиши мне, дорогая.
– Обязательно, отец. Каждый день по письму.
– Мое милое дитя, я желаю знать все подробности. Комплименты, которые тебе будут говорить… платья, которые будешь носить, все о твоих друзьях, о приятелях… а если кто-нибудь станет досаждать тебе, то об этом я тоже хочу своевременно получить известие, потому что – клянусь тебе, Лукреция, – никому не будет дано безнаказанно обидеть тебя… и горе тому человеку, из-за которого поседеет хоть один твой золотистый волос!
– Когда еще у женщины был такой же любящий отец, как у меня?
– Никогда, дочь моя. Никогда.
Под окнами уже стоял кортеж, лошади фыркали и нетерпеливо били копытами о мерзлую землю. Солдаты и слуги переминались с ноги на ногу и дышали в кулаки, отогревая их на холодном январском воздухе.
Открылась дверь, и вошел Чезаре. Вид у него был подавленный.
– Ах, ты чувствуешь то же, что и я, сын мой, – вздохнул Папа.
Чезаре обнял сестру.
– Отец, она уезжает от нас, но мы не прощаемся. Очень скоро вы снова увидите ее в Риме. Феррара не так уж далека от нас.
– Спасибо, сын мой. Мне нужны утешения.
Они заговорили по-испански, на валенсийском диалекте. Родной язык позволял им лучше ощущать близость друг другу, а порой и защищал от чужих ушей.
– Не пройдет и года, – сказал Александр, – как я побываю в Ферраре.
– И тогда, – добавил Чезаре, – не поздоровится всякому, кто не окажет должного уважения моей сестре.
Александр посмотрел на дочь.
– Чезаре тоже сможет отстоять тебя и твои права, дорогая, – сказал он. – У тебя не только любящий отец, но и всесильный брат, и он не может не заботиться о твоем благополучии.
Чезаре крепче прижал ее к себе.
– Как мы сможем отпустить тебя? – простонал он. – Как? Как? – Его глаза остекленели. – Отец, оставим ее у нас! Устроим развод. Если нужно, я поведу войско на Феррару. Все лучше, чем разлука!
Папа грустно покачал головой. Затем напомнил сыну о выгодах этого брака. Попросил не забывать о будущем маленького Джованни и еще совсем крошечного Родриго.
– Ты-то, Чезаре, – сказал он, – будешь с ней дольше, чем я. Ведь часть пути тебе предстоит провожать ее.
Папа укутал ее в расшитую золотом накидку с горностаевым подбоем, погладил мягкий мех на рукавах.
– Не простудись, дорогая, – сказал он. – На улице идет снег.
Затем поднял капюшон – надвинул на лицо так, что оно оказалось почти скрытым.
– Береги себя. Дорога будет не из легких.
Он вывел ее на площадь Святого Петра. Помог взобраться на мула. Отошел на два шага и крикнул так, чтобы слышали все остальные:
– Господь с тобой, дочь, и святые хранят тебя! Благословляю и обещаю заботиться о тебе так же, как и прежде!
Отъезжающие поняли, что эти слова предназначались не только для Лукреции, но и для них. Папа грозил расправой каждому, кто посмеет причинить малейший вред его дочери.
Кавалькада медленно тронулась в путь. Следом поехали сто пятьдесят повозок, груженные нарядами и приданым Лукреции.
Александр вернулся во дворец и стоял у окна до тех пор, пока дочь не исчезла из виду.
Потом опустился в кресло и закрыл лицо руками.
Так он сидел довольно долго. После чего положил руки на колени и позвал слуг.
– Феррара не так уж далека от Рима, – тихо добавил он.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Опороченная Лукреция - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Эпилог

Ваши комментарии
к роману Опороченная Лукреция - Холт Виктория



После прочтения захотелось посмотреть сериал "Борджиа", когда-то по телевизору шёл, но мы не смотрели, он поздно ночью шёл. Нашла в интернете. Стала смотреть. Типо второй клан Сопрано, мафиозная семейка: во главе папа Римский и его незаконнорожденные дети. Потом узнала, оказывается есть целых 2 сериала: канадский и франко-германский. Со временем просмотрела и тот, и тот. Ну, в канадском Лукреция намного красивей, а в ф/г Чезаре и Лукреция артисты очень похожи на изображения их личностей на портретах. В европейском больше интриги, а в канадском, как думаешь, так и происходит. Чезаре — самый гадкий из всех Борджиа, в канадском чувств не вызывает, а в германском начинаешь его прямо ненавидеть, наверно, хорошо сыграл. Книгу любители сериала читайте, везде версии немного разные. Тут Чезаре убил брата, в сериале он сам не помнил: убивал не убивал? Пришёл к сестре покаяться и невинная сестрёнка призналась, что то она убила брала за то что что тот зарезал беременную жену. Восхищённый Чезаре попьяни чуть не тр*** сестру да за шторами оказался её любовник. Чезаре схватил меч, погнался за ним и прикончил, что кровью облил султану папы. Ну и семейка! В книге тут отца и сына в конце отравили, в фильме один от малярии страдал, другой от сифилиса (французской болячки).
Опороченная Лукреция - Холт ВикторияЛада
2.03.2016, 21.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100