Читать онлайн Опороченная Лукреция, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Опороченная Лукреция - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Опороченная Лукреция - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Опороченная Лукреция - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Опороченная Лукреция

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2
ГЕРЦОГИНЯ ДЕ БИШЕЛЬИ

Кардиналы, собравшиеся на консисторию, старались не смотреть друг на друга. Многие жалели, что не последовали примеру тех своих коллег, которые под различными благовидными предлогами на несколько дней исчезли из Рима.
Папа, величаво восседавший на троне, приветливо поздоровался с ними, но все они хорошо знали Александра и понимали, что за его внешней приветливостью кроется непреклонная решимость закончить начатое дело. Увы! Опять им пришлось столкнуться с одним из тех возмутительных желаний Александра, которые он порой изъявлял, руководствуясь интересами своей семьи, а не церкви. Чувство долга обязывало их противостоять беззаконным прихотям Борджа, но на это у них не хватало смелости.
Кардиналы со стыдом вспоминали недавний бракоразводный процесс, когда невинный вид Лукреции Борджа обманул многих из них. Вспоминали – и отдавали себе отчет в том, что Папа и его семья собираются снова одержать верх над ними.
Александр с затаенной гордостью смотрел на Чезаре, вышедшего вперед и повернувшегося лицом к собранию. Прав был его сын, тысячу раз прав! Он рожден, чтобы править Италией. И добьется своего, если не будет скован законами церкви.
В левой руке Чезаре держал свиток с речью, над составлением которой он и Александр провели так много времени. Правую руку он приложил к сердцу, умоляя кардиналов уделить должное внимание его просьбе.
Александр предостерегал сына от неуместного высокомерия – и на этот раз Чезаре старательно выполнял отцовский наказ.
– …О нет, не по своей доброй воле я вступил в церковь, – закончил читать Чезаре. – Меня заставили забыть о своем истинном призвании.
Сознавая, что все взгляды сейчас обратились на него, Александр тяжело вздохнул и опустил голову. Весь его вид говорил о том, что слова сына глубоко огорчили его. Несмотря на столь явное проявление отцовских чувств, все знали, что именно Александр помогал Чезаре избавиться от церковного сана и что он собственноручно написал слова, которые прочитал его сын. Но знали они и то, что любому, кто не будет действовать в соответствии с волей Папы, следует опасаться преследований.
– Эти факты я изложил перед вами, как того требовала моя совесть, – продолжил Чезаре, – и теперь мне остается только надеяться на ваше снисхождение к моему несчастью. Я верю, что вы сжалитесь надо мной и освободите от некогда произнесенных клятв.
Наступила тишина. Кардиналы снова посмотрели на святого отца – тот поднял голову, чтобы все могли видеть его глубокую задумчивость.
Чезаре повернулся к Папе.
– Будь я свободен, – воскликнул он, – моя жизнь была бы посвящена Италии! Я бы посетил Францию – которая уже давно угрожает нам – и не пожалел бы сил, чтобы спасти нашу страну от вражеского вторжения. Я бы принес мир на нашу землю!
Александр выпрямился.
– Просьба, которую изложил кардинал Валенсийский Чезаре Борджа, требует серьезного размышления, – сказал он. – Полагаю, с ответом спешить не следует. Через несколько дней мы соберемся еще раз – вот тогда-то и примем окончательное решение.
Чезаре пошел к выходу, а кардиналы принялись обсуждать услышанное. Среди них не было ни одного человека, который бы не считал, что присутствовал при театральном фарсе. Но что они могли поделать? Кто осмелился бы противостоять воле Папы Римского Александра Борджа?
Чезаре уходил с легким сердцем. Он знал, что не пройдет и недели, как исполнится его давнее желание. Свободный от церковных ограничений, он сможет стать военачальником. Он поведет солдат в бой.


У сестры он застал и ее супруга. Увидев шурина, тот невольно придвинулся к жене.
– Ха! – воскликнул Чезаре. – Вот и счастливая парочка. А что, сестренка, в Риме говорят, вы без ума друг от друга. Это и впрямь так?
– Я очень счастлива, – сказала Лукреция.
– Мы счастливы оба, – добавил Альфонсо.
Чезаре перевел взгляд на улыбающегося юношу. Внезапно его охватила злость. Мальчишка! Молоко на губах не обсохло, а уже встревает в чужие разговоры. И такой радостный, розовощекий! Небось и пудрой-то не пользуется. А вот холеная кожа Чезаре сплошь покрыта мелкими красными пятнышками, от которых ему, пожалуй, никогда не избавиться… Странно – он, знающий, что скоро вся Италия будет лежать у его ног, завидует румяным щечкам какого-то младенца.
– Кажется, вы не очень-то рады видеть меня, – сказал он.
– Напротив! Мы всегда рады видеть тебя, – поспешно заверила его Лукреция.
– Брат мой! Почему вы позволяете супруге говорить вместо вас? – усмехнулся Чезаре. – По-моему, вам следует почаще проявлять себя хозяином положения.
– О! У нас вовсе не такие отношения, – ответил Альфонсо. – Я желаю доставлять только удовольствие своей жене – ничего более того.
– Ах, какой любящий супруг, – пробормотал Чезаре. – Лукреция, нам предстоит провести несколько праздничных дней. Пожалуйста, приготовься к ним. Какие развлечения устроить для тебя?
– Снова праздники! – воскликнула Лукреция. – Сколько можно? Нам с Альфонсо хорошо и без них. Мы охотимся, танцуем, слушаем музыку…
– Не сомневаюсь, у вас есть и другие удовольствия. Положенные всем молодоженам. Тем не менее праздники состоятся. Лукреция, тебе известно, что очень скоро я навсегда расстанусь с кардинальской мантией?
– Чезаре! – Она бросилась ему на шею. – Как я счастлива! Наконец-то сбудется твоя мечта! Ах, дорогой брат, я радуюсь вместе с тобой.
– И готова танцевать со мной на бале, который я собираюсь дать? Или посмотреть, как я насажу на шпагу одного-двух быков?
– Ох, Чезаре… Я не люблю такие зрелища. Они пугают меня.
Он нежно поцеловал ее и привлек к себе. Альфонсо был за его спиной и – как надеялся Чезаре – чувствовал себя лишним.
Тот и в самом деле смутился. Былые страхи внезапно вернулись; по телу пробежала дрожь. Он не мог отвести глаза от них – вот они, брат и сестра, о которых говорит вся Италия. Такие красивые, во многом похожие друг на друга. И все-таки разные. Чезаре стремится к власти, а Лукреция желает быть подвластной. Увидев их вместе, он вспомнил о своих прежних подозрениях. Ему захотелось вырвать Лукрецию из объятий ее брата. Спасти, увезти куда-нибудь и жить с ней вдвоем, без этой порочной семьи.
Он едва слышал их голоса.
– Но не хочешь же ты, чтобы я стоял в стороне, когда другие будут расправляться с быками?
– Ошибаешься, хочу. Очень хочу.
– Дорогая, тебе самой станет стыдно за твоего брата.
– Мне никогда не будет стыдно за тебя. А с этими быками ты рискуешь жизнью.
– Ни в коем случае. Я справлюсь с любым быком. Чезаре повернулся и насмешливо взглянул на Альфонсо.
Затем внезапно выпустил сестру и воскликнул:
– Лукреция! Мы совсем забыли про твоего юного супруга! Смотри, он вот-вот расплачется.
Альфонсо почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он уже подался вперед, но между ним и Лукрецией стоял Чезаре – широко расставив ноги, держа правую руку на рукоятке шпаги. Альфонсо хотел немедленно обнажить оружие и бросить вызов обидчику, но не мог сдвинуться с места. Словно какая-то дьявольская сила сковала его суставы.
Чезаре улыбнулся и вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, к Альфонсо вдруг вернулась вся его храбрость. Он подошел к Лукреции и взял ее за плечи.
– Мне не нравятся манеры твоего брата, – сказал он. Лукреция смотрела на него широко раскрытыми невинными глазами.
– У него слишком много притязаний… Создается такое впечатление…
Альфонсо запнулся. У него были кое-какие вопросы, но он не смел задать их. Боялся навсегда утратить свое счастье. Лукреция обвила руками его шею и поцеловала.
– Он мой брат, – просто сказала она. – Мы выросли вместе.
– Когда он с тобой, ты не замечаешь никого другого. Лукреция прижалась щекой к его груди и засмеялась.
– А ты и впрямь ревнив.
– Лукреция! – воскликнул он. – Разве для этого нет никакой причины?
Она подняла на него глаза. Они были по-прежнему чисты и невинны.
– Ты же знаешь, мне не нужен никто кроме тебя, – сказала она. – Я была несчастна, безутешно несчастна – думала, что уже никогда не буду смеяться. Затем появился ты, и мне показалось, что моя жизнь началась заново.
Он поцеловал ее. Потом еще и еще – с каждым разом все более страстно.
– Пожалуйста, люби меня, Лукреция, – шептал он. – Люби… меня… только меня.
Они опустились на пол, но даже занимаясь с ней любовью, Альфонсо не мог забыть о Чезаре.


Чезаре стоял на арене. Зрители затаили дыхание – этот стройный, красивый мужчина слыл лучшим матадором Рима. Его испанское происхождение сейчас было особенно заметно. Вот он легко изогнулся и отпрыгнул в сторону от мчащегося быка, когда смерть уже казалась неизбежной.
Альфонсо сидел рядом с Лукрецией и смотрел на ее пальцы, теребившие оборку платья. Альфонсо не понимал супругу. Он мог поклясться, что она радовалась скорому отъезду Чезаре, – и в равной степени был уверен, что сейчас не видела никого кроме брата, фиглярничавшего на арене.
Альфонсо тихо шептал:
– Господи и все святые, сделайте так, чтобы он не ушел отсюда живым. Пусть этот разъяренный бык станет орудием правосудия – пусть отомстит за всех тех людей, которые приняли куда более ужасную смерть от руки этого человека.
Санча с холодной улыбкой наблюдала за акробатическими прыжками своего бывшего любовника. Она думала: сейчас… вот сейчас… бык поднимет его на рога, затопчет своими страшными копытами… но не убьет, а только изувечит его, чтобы он уже никогда не смог встать на ноги… чтобы не смог даже подойти к своей Карлотте Неаполитанской. Карлотта Неаполитанская! Много ли у него будет тогда шансов? Ну так пусть же от его красоты не останется и следа, чтобы я могла подойти к нему и смеяться над ним, как он смеялся надо мной!
Были и другие зрители, помнившие о страданиях, которые причинил им Чезаре Борджа, – многие молили Бога о его смерти.
Однако умри Чезаре в тот день – и три человека искренне оплакивали бы его: Папа, который смотрел на него с той же смесью гордости и страха, что и Лукреция; сама Лукреция; и рыжеволосая куртизанка по имени Фьяметта, которая рассчитывала найти у него богатство и неожиданно для себя полюбила его.
К бурному восторгу всех остальных зрителей Чезаре одержал победу. Все его быки были повержены. Он стоял в ленивой позе, попирая ногой голову одного из них, и с безразличным видом принимал аплодисменты толпы. Казалось, сейчас он олицетворял свое будущее. Как будто заранее знал, что с такой же самоуверенной и победоносной улыбкой будет стоять на руинах покоренной Италии.


Папа пригласил к себе сына, чтобы сообщить радостное известие.
– Луи обещает быть великодушным, Чезаре! – воскликнул он. – Смотри-ка, что он предлагает тебе! Герцогство Валанс и солидный доход впридачу.
– Валанс, – задумчиво произнес Чезаре. – Я слышал, это город на Роне. В провинции Дофине, недалеко от Лиона. А доход… сколько, вы говорите?
– Десять тысяч экю в год, – причмокнул Папа. – Весьма приличная сумма.
– Пожалуй. А Карлотта?
– Ты поедешь к французскому двору и немедленно начнешь ухаживать за ней. – Папа помрачнел. – Чадо мое, мне будет не хватать тебя. Наша семья тает на глазах.
– У вас появился новый сын, отец.
– Альфонсо? – поморщился Папа.
– По-моему, в нашем семействе только Лукреция радуется его новому прибавлению, – проворчал Чезаре.
Папа вздохнул.
– Лукреция женщина, а Альфонсо очень привлекательный юноша.
– Меня тошнит, когда я вижу их вдвоем. Папа положил руку на плечо сына.
– Поезжай во Францию, сын мой. И возвращайся с принцессой Карлоттой.
– Она будет моей. А тогда я смогу заявить о своих правах на неаполитанскую корону. Отец, никто не помешает мне взять то, к чему я протяну руку.
Папа глубокомысленно кивнул.
– А если я унаследую трон Неаполя, – продолжил Чезаре, – то какая нам польза от юного супруга Лукреции?
– Не будем заглядывать так далеко вперед, – сказал Александр. – В прошлом я избежал немало препятствий – потому что не пытался воздвигать их.
– Отец, я уже сейчас знаю, как поступить с Альфонсо.
– Не сомневаюсь, сын мой. Но прежде всего нам нужно позаботиться о твоей женитьбе. Мне бы не хотелось, чтобы перед французским королем ты предстал как какой-то нищий оборванец.
– Мне понадобятся деньги.
– Не беспокойся. Мы найдем их.
– У испанских евреев?
– А почему бы и нет? Разве не должны они заплатить за убежище от испанской инквизиции, которое получили у меня?
– Должны… и, пожалуй, с радостью, – сказал Чезаре.
– Ну вот. А сейчас, сын мой, давай подумаем о твоих сиюминутных нуждах.
Внезапно Александру стало грустно. Грустно и немного тревожно. Когда-то он поклялся, что Чезаре навсегда останется в церкви, а вот теперь тот обретал свободу. Александр почувствовал бремя прожитых лет. Он понял, что сила воли, позволившая ему пройти через столько испытаний, слабела с каждым днем. И все больше уступала сыновьей.


И вот все приготовления позади. Золотых и серебряных дел мастера отсыпаются после работы над сокровищами, которые герцог Валансский возьмет с собой в Париж. Римские лавочники избавлены от всех запасов лучшего шелка, парчи и бархата – Его Святейшество не пожалел денег для своего сына Чезаре; лошадиные подковы сделаны из чистого серебра, ослиные сбруи украшены золотом; нарядам и драгоценностям Чезаре нет равных во всей Италии. Даже самые интимные предметы туалета изысканны и пошиты по последнему слову парижской моды. Он едет ко двору французского короля и должен во всем превзойти любого французского принца. Должен стать лучшим из них…
В один из солнечных октябрьских дней Чезаре покинул Рим. В своем бархатном плаще и в шляпе с пером он и впрямь выглядел как настоящий принц. Из-под плаща выглядывал белоснежный расшитый золотом атласный камзол. На нем ослепительно сверкали бриллианты и рубины. Чезаре не хотел, чтобы ему напоминали о его кардинальском прошлом, и поэтому скрыл тонзуру под завитым париком, который очень молодил его – прохожие, разумеется, не могли разглядеть мелких красных пятнышек на его холеной коже, следы перенесенного французского недуга.
Он был уже не кардиналом Валенси, а герцогом де Валентинуа, и итальянцы звали его Валентино.
Папа и Лукреция стояли на балконе и смотрели вслед кавалькаде, удалявшейся по улице Лата. Отец и дочь, сейчас они крепко держались за руки. У обоих по щекам текли слезы.
– Не плачь, моя маленькая, – всхлипнул Александр. – Скоро он вернется к нам.
– Верю, отец, – ответила Лукреция.
– И привезет с собой невесту.
Александр всегда был оптимистом – вот и сейчас не представлял, что Чезаре может подвести отца. Но некоторые сомнения все-таки не давали ему покоя. Что если неаполитанский король откажется выдать дочь за его сына; что если они передоверились лукавому Луи; что если все короли Европы ополчатся на ублюдка Борджа, вздумавшего жениться на принцессе королевской крови? Ничего! Ничего страшного! Чезаре все равно вернется с победой, говорил себе Александр и улыбался сквозь слезы. Сверкавшая в солнечных лучах фигура уезжающего сына казалась Папе воплощением его самого, Родриго Борджа, каким он был сорок лет назад.


С отъездом Чезаре во дворце Санта Мария дель Портико воцарился мир, и молодая чета предалась наслаждениям супружеской жизни. Альфонсо уже не помнил своих прежних страхов – возможно ли было возвращаться к ним, когда Папа во всем старался угодить ему, а Лукреция больше всех на свете любила мужа?
Все говорили о перемене в характере Лукреции. Она почти каждый день выезжала на охоту вместе с Альфонсо, по вечерам устраивала танцы и пышные застолья, которые доставляли столько удовольствия ее супругу, – постоянным участником всех этих развлечений был и Папа. Альфонсо не переставал удивляться его обходительности и благодушию, а тот пользовался любым удобным случаем, чтобы показать, какие теплые чувства питает к человеку, подарившему счастье его дочери.
Лукреция становилась законодательницей моды; женщины не только носили золотистые парики, имитировавшие ее волосы, но и копировали наряды, подражали манере одеваться. А сама она по-детски радовалась, проводя целые часы в римских галантерейных лавочках, а потом объясняя портным, как нужно кроить купленные ткани. Ее видели то в зеленом, то в синем и розовом, то в черном и белом – и все платья подчеркивали красоту юной Борджа, превосходно шли ее матовой коже и бледно-голубым глазам.
Лукреция не уставала веселиться и радоваться жизни. Она как будто почувствовала прилив новых сил. Вопреки всем ожиданиям ее вновь переполняло счастье. По многу дней подряд она даже не вспоминала о Педро Кальдесе, а когда вспоминала, то говорила себе, что их любовь была всего лишь минутной прихотью, которая все равно не выдержала бы таких суровых испытаний. Ее отец оказался прав – как всегда. Она могла выйти замуж только за благородного мужчину. За такого, как ее Альфонсо.
Эти безмятежные дни летели быстро. В декабре Лукреция узнала, что у нее будет ребенок. Вот когда она по-настоящему ликовала – и молилась о том, чтобы ее блаженство всегда было таким же совершенным.


Альфонсо трогательно заботился о ней. Она должна почаще отдыхать, говорил он. Ей нельзя забывать о том бесценном бремени, которое она носит.
– Дорогой мой, у нас еще есть немного времени, – пробовала возразить она.
– У нас появилось величайшее сокровище, и мы должны с самого начала оберегать его, – настаивал он.
Как-то раз они лежали в постели и гадали о том, кто у них родится – девочка или мальчик. Обоим хотелось мальчика.
– Ну конечно, у нас будет мальчик, – нежно поцеловав ее, сказал Альфонсо. – Кто же еще может родиться от счастливейшего брака на земле? Но если будет девочка и если она будет похожа на свою мать, то я все равно буду благодарен ей.
Потом они занимались любовью, а еще позже говорили о тех многих достоинствах, которые нашли друг в друге, и как счастливы были жить вдвоем.
– Как-нибудь я отвезу тебя в Неаполь, – сказал Альфонсо. – Ты ведь не против побыть вдали от Рима?
– Со мной будешь ты, – вздохнула Лукреция, – и там будет мой дом. Но…
Он ласково прикоснулся к ее щеке.
– Тебе не хочется надолго покидать твоего отца, – догадался он.
– Мы будем часто приезжать к нему. Может быть, и он навестит нас.
– Как любишь ты его! Порой мне кажется, что тебе он дороже всех на свете.
Лукреция ответила:
– Больше всех на свете я люблю тебя, моего супруга. А к отцу питаю другие чувства. Почитаю – как, может быть, почитают Бога. Он всегда был со мной, добрый и мудрый.
Ах, Альфонсо, знал бы ты, сколько душевной щедрости он подарил мне! Нет, его я люблю не так, как тебя… ты – часть меня… с тобой мне хорошо и спокойно. И ты превосходный любовник. Но он… он – наш святой отец, а я – его дочь. Пожалуйста, не сравнивай мою любовь к тебе и к нему. Позволь мне быть счастливой – с тобой и с ним.
Альфонсо внезапно вспомнился саркастический смех Чезаре. Он даже вздрогнул – от зловещего предчувствия, что тень этого человека будет всю жизнь преследовать его, омрачая самые счастливые моменты, оскверняя его чистую любовь.
Но он ни словом ни упомянул о Чезаре.
Как и Лукреция, Альфонсо хотел наслаждаться их сегодняшним счастьем. Не заглядывать слишком далеко в будущее. Какой смысл задумываться над завтрашним днем, когда нынешний так неповторимо прекрасен? Кто же будет расстраивать себя мыслями о грядущих вьюгах, пируя на душистой зеленой траве перед Колизеем? Ведь никто не станет портить чудесный летний вечер, говоря: «А вот через месяц-другой здесь будет вовсе не так хорошо».


Санча потеряла покой. Ей очень не хватало прежних бурных свиданий с Чезаре. Она уверяла себя в том, что ненавидит его, и со времени разлуки сменила множество любовников, но ни один из них по-настоящему не удовлетворял ее.
Она постоянно думала о том, как он живет во Франции, как ухаживает за Карлоттой, законной дочерью ее дяди; эти мысли причиняли невыносимую боль. Ее, которую обвиняли в колдовстве, удивляясь такой неслыханной власти над мужчинами, ее, которую еще не покидал ни один любовник, ее унизили, оскорбили бесцеремонно и открыто, потому что прежде все знали о намерении Чезаре жениться на ней.
И вот, со своим французским герцогством и своими французскими владениями, он возомнил себя слишком важной персоной для брака с незаконной принцессой – позарился на более выгодную партию.
Она могла сколько угодно кричать на служанок, а в полночь, запершись в своих покоях, вонзать острые иглы в восковую фигурку, хранившуюся в ее туалетном столике, – это ничего не меняло. Все равно по щекам текли слезы. Она знала, что никакой другой мужчина не способен так волновать ее.
На людях Санча пыталась казаться веселой, всеми силами старалась скрыть досаду, но при папском дворе было слишком хорошо известно, какие чувства она питала к Чезаре. А кроме того, за ней пристально следил один человек, собиравшийся использовать ее в своих политических интересах.
Этим человеком был кардинал Асканио Сфорца, брат миланского герцога Лудовико и кузен того самого Джованни Сфорца, с которым не так давно развелась Лукреция. Их семья и прежде не доверяла Александру, а теперь, когда Валентино намеревался жениться на принцессе Неаполитанской, француженке по материнской линии и воспитаннице французского двора, союз Франции и Ватикана казался почти очевидным. С другой стороны, легко было предположить, что со смертью короля Карла французские территориальные претензии отнюдь не уменьшились и однажды французы снова вторгнутся на их землю. Если это случится, то Милан – права на который уже давно предъявлял дом Орлеана – станет первой целью нападения. В прошлом Лудовико уже лишали герцогства, и он вовсе не горел желанием вновь уступать кому-то свой титул. Вот почему всех членов семьи Сфорца так встревожил визит Чезаре Борджа во Францию, в гости к их заклятому врагу.
Считалось, что женщины имели большое влияние на Папу. Злые языки даже называли его самым похотливым мужчиной в Италии. Зная об этой слабости Александра, Асканио Сфорца решил в отсутствие Чезаре подобраться к Папе с помощью дамы, близкой к папскому двору.
Вот он и пригласил к себе Санчу, вскоре после чего получил возможность прощупать глубину ее озлобленности семейством Чезаре.
– Как я понимаю, – лукаво начал он, – ваш дядя ошеломлен той честью, которую собирается оказать ему Валентино!
Санча не смогла совладать с гневом.
– Честью! – воскликнула она. – Мой дядя вовек не уступит его смехотворным притязаниям! Чезаре может сколько угодно просить руки Карлотты – все равно не получит ее.
– У Борджа будут кое-какие аргументы в их пользу.
– До тех пор, пока не зайдет речь о замужестве с дочерью моего дяди.
– Но существует могущественный альянс – между Францией и Ватиканом.
Санча сверкнула глазами.
– Порочный альянс! – воскликнула она. – Не так давно французы разграбили половину Италии. Я очень хорошо помню, как они захватили Неаполь и отняли трон у моего отца. Он из-за этого лишился рассудка. А нам пришлось скрываться на острове Иския. Странно, что Валентино решил подружиться с теми, кто причинил столько несчастья Италии.
– В самом деле, странно и подозрительно, – пробормотал Асканио. – Полагаю, люди, пострадавшие в те годы, должны всеми силами препятствовать укреплению этого союза. Вы согласны?
– Всей душой.
– Герцог Миланский очень тревожится за свое будущее.
– Еще бы! У него есть все основания для беспокойства.
– Неаполитанское королевство тоже пострадало от французов.
Санча кивнула.
– Неаполь и Милан в прошлом враждовали, – сказал Асканио. – Но перед лицом общей опасности наши старые разногласия должны быть забыты.
Санча снова кивнула. Ей уже давно хотелось занять себя какой-нибудь интригой, а эта интрига была направлена против ее неверного любовника. Она воспрянула духом. Разумеется, для падения Чезаре Борджа брат миланского герцога мог сделать больше, чем те заклинания, которые Санча шептала, вонзая острые иглы в восковую фигурку на ее туалетном столике.
Впрочем, к Асканио Сфорца у нее был и другой интерес.


Теперь у Лукреции и Альфонсо появился свой небольшой двор, и в покоях дворца Санта Мария дель Портико с утра до вечера не утихало веселье. Зная об артистических пристрастиях молодых супругов, здесь собирался весь интеллектуальный цвет римского общества.
Однажды в их салон Санча привела кардинала Асканио Сфорца.
Увидев их вдвоем, Лукреция удивилась – вражда между Миланом и Неаполем все еще продолжалась. Тем не менее она радушно приняла обоих. А пока юная Борджа развлекала кардинала игрой на лютне, Альфонсо взял сестру под руку и спросил, что ее заставило привести с собой такого человека, как Асканио Сфорца, – не только члена семьи, враждующей с арагонцами, но и близкого родственника первого супруга Лукреции, еще недавно распускавшего грязные сплетни о ней.
Санча обворожительно улыбнулась.
– Альфонсо, – сказала она, – ты любишь Лукрецию, а Лукреция любит тебя. Вдвоем вы счастливы. Но неужели ты забыл те чувства, с которыми приехал в Рим?
– Тогда я еще не знал Лукреции.
– Вспомни, Альфонсо! Ты ведь боялся не только ее.
– Его Святейшество стал моим другом, а Чезаре больше здесь нет.
– Ах, братец мой! Настроение Папы переменчиво, а Чезаре не будет вечно оставаться во Франции! Он хочет добиться руки моей кузины Карлотты. Если это ему удастся, он вернется в Италию.
Альфонсо нетерпеливо покачал головой. Ему хотелось наслаждаться своим счастьем, а мысль о возвращении Чезаре могла испортить не только сегодняшний, но и завтрашний день.
– Ему не позволят жениться на Карлотте.
– Разумеется! – воскликнула Санча. – Но тогда может случиться, что он приведет с собой французов. Альфонсо, ты еще не забыл наше бегство на остров Иския? А помнишь, как вернулись в Неаполь? Помнишь, что мы там увидели, что слышали собственными ушами?.. Если придут французы, все это повторится!.. Только теперь с ними будет маршировать Чезаре Борджа, их верный союзник!
– Борджа… будет воевать против Неаполя?
– Против Неаполя, против Милана и против всей Италии. Это семья коварных изменников, а Чезаре не очень-то дружелюбен к тебе, Альфонсо.
– Ох, лучше не вспоминай о нем. Может быть, во Франции с ним произойдет какой-нибудь несчастный случай. Вряд ли французы полюбят его.
– Альфонсо, не будь ребенком. Посмотри правде в глаза. Мы должны защищаться. Сплотить Неаполь, Милан… все города, в которых сможем найти поддержку. Вот почему Асканио Сфорца пришел в твои покои. Он наш новый друг, а будут и другие. Ты станешь назначать им встречи. Пока остальные будут танцевать, петь, слушать музыку или читать стихи, мы начнем собирать всех наших друзей и готовиться к тому, чтобы в нужное время разрушить союз Ватикана и Франции.
– Политика, – поморщился Альфонсо. – Не люблю политику. К чему все эти разговоры о войне и насилии, когда есть поэзия, музыка… любовь, наконец.
– Боже, какой идиот! – взорвалась Санча. – Если ты желаешь по-прежнему наслаждаться жизнью, то тем более – учись защищать ее!
Альфонсо нахмурился. Он не хотел думать о неприятном, а слова Санчи возвращали его к страхам, пережитым по дороге в Рим.
– Как ты полагаешь, что скажет Папа, когда узнает об этих собраниях в нашей гостиной?
– А почему он должен узнать о них?
– Потому что он часто бывает здесь и слышит, о чем разговаривают гости.
– Мы не настолько глупы, чтобы в его присутствии обсуждать наши проблемы.
– Все равно, ему донесут.
– Не думаю. Мы не станем доверять наши секреты тем, кто не окажется среди нас. Кстати, нам нужно будет остерегаться Лукреции. Она всегда останется лояльной по отношению к своему отцу и брату. В их семье все преданы друг другу.
– Но это ее дворец. А я ее супруг. Как ты можешь требовать, чтобы я держал секреты от нее?
– Глупец! Очнись от своих любовных грез, пока у тебя не отняли ее. И не ее одну, не только Лукрецию! Как ты считаешь, что с тобой произойдет, если французы начнут новое вторжение, а Папа будет на их стороне? Едва ли он заявит, что брак его дочери снова оказался неполноценным. Слишком уж очевидно, как ты проводил все эти ночи. Нет, братец мой, развод тебя не спасет.
Альфонсо задрожал; прежние страхи оживали в нем. После свадьбы его еще долго преследовали ночные кошмары – тогда он просыпался в холодном поту и, прижимаясь к Лукреции, просил поговорить с ним. Ему снилось, что обнаженный меч, который держали над ними во время свадебного ритуала, медленно опускался на его голову; что человеком, сжимавшим этот меч, был Чезаре; что Папа смотрел во все со стороны и благодушно улыбался, а Чезаре воспринимал его улыбку как приказ убить их зятя.
Санча возвращала ему ужас перед семьей Борджа.
– Альфонсо, дорогой мой брат, у нас еще есть время, чтобы кое-что предпринять. Если мы объединимся, то сможем победить французов. В прошлый раз они напали на нас только потому, что Италия была разрознена междоусобицами. Теперь мы не станем повторять прежних ошибок. Мы сплотимся и, что бы ни случилось между Францией и Римом, будем держаться друг друга. Наши шпионы в Ватикане будут сообщать нам обо всем, что там происходит. А уж вместе-то Милан и Неаполь непременно выстоят против альянса, который в Париже подготавливает Чезаре Борджа, желающий взамен получить французские земли и нашу кузину Карлотту.
– Но от меня-то что требуется? – в отчаянии спросил Альфонсо.
– Только одно – быть с нами. И поговорить с Лукрецией. Разумеется, так, чтобы она не догадалась о наших планах. Пусть твоя супруга попросит кое-какие привилегии у Его Святейшества. Он ведь ей ни в чем не отказывает, не так ли?
Альфонсо заморгал, и Санча рассмеялась.
– Ах, да не падай ты духом, Альфонсо! Право, жизнь прекрасна и удивительна. Вот только не забывай, что она может очень быстро перемениться. Наша задача – не допустить этого. Мы должны сохранить то, что имеем. Полагаю, ты согласен со мной?
Альфонсо кивнул.
Его позвала Лукреция. Она хотела, чтобы он спел под ее аккомпанемент на лютне. Альфонсо подошел к ней с беззаботной улыбкой, и Санча осталась довольна тем, как ее брат умел скрывать свои чувства.
Он же отдал должное справедливости ее слов, а потому вскоре приступил к действиям; в последовавшие недели ему удалось незаметно убедить Лукрецию в непричастности Асканио Сфорца к клевете, которую распространял родственник кардинала. Поговорил он и о желательности добрых отношений между Неаполем и Миланом – городов, способных лишь сообща выстоять против возможного французского нападения.
– Никакого французского нападения не будет, – уверенно сказала Лукреция. – Ведь мой брат Чезаре стал другом французского короля, и во Францию он поехал как раз для того, чтобы предотвратить подобное бедствие.
Тогда Альфонсо повторил то, что ему на ухо шепнул Асканио.
Чезаре уже довольно долго гостил во Франции, а никакие известия о его браке все еще не поступили. Разумеется, о таких вещах лучше не говорить Его Святейшеству – всем известно, как он благоговеет перед сыном, – но не могло ли случиться так, что коварный король Франции посчитал Чезаре своим врагом и, не переставая воздавать ему всевозможные почести, в то же время удерживал его в качестве заложника?
Лукреция не на шутку встревожилась, а Альфонсо почувствовал растущее негодование – на ее всепоглощающую озабоченность делами семьи.
Теперь она только и будет думать, что о Чезаре да о том, что ее брата против воли не выпускают из Франции. Совсем забудет об их любви и страсти.
Когда же тень Чезаре перестанет омрачать его супружескую жизнь?


Свадебные торжества были в разгаре. Во главе стола, накрытого в огромной зале дворца, восседал король Франции – довольный сознанием того, что самая желанная из всех женщин наконец-то стала его супругой. Рядом с ним сидела королева Анна, молодая и прекрасная, и тоже сиявшая от удовольствия.
Вдова скончавшегося короля Карла, прежде она не проявляла большого желания вступить в брак с его преемником; однако все понимали, какие приятные чувства ей предстояло испытать, вновь очутившись на французском троне.
Она была богатой женщиной, и кое-кто мог сказать, что Луи позарился на ее британские владения. К счастью, обильные урожаем земли туманного Альбиона не были пределом его мечтаний. Взять хотя бы блаженную горбунью Жанну. Та оказалась не только безнадежно глупой, но и – непростительный грех для особы королевской крови – бесплодной супругой.
Анна сознавала свои достоинства и гордилась ими. Ей было двадцать три года – возраст, позволяющий подарить королю сына, в котором тот так нуждался. Ведь Луи в свои тридцать семь лет еще мог иметь детей.
Среди ее гостей был человек, известный во Франции как герцог де Валентинуа. Он казался странным, опасным мужчиной, этот новоиспеченный герцог; может быть, потому-то Луи и решил остерегаться его. Луи всегда был так осмотрителен; придворные зачастую подтрунивали над тем, что называли его скупостью, но даже самые язвительные насмешки приближенных Луи предпочитал слезам остальных подданных, которых опасался разорять своими прихотями. Вот и сейчас – на собственной свадьбе! – он едва ли выглядел как подобает королю. И самый богатый, самый изысканный и пышный наряд был у герцога де Валентинуа.
С этим вечером Чезаре связывал немало надежд, особенно актуальных с тех пор, как начал понимать, какую позицию по отношению к нему заняли французы. Карлотта тоже была на балу, и Чезаре, поднимая глаза, всякий раз видел ее – юную, прелестную, чем-то похожую на Санчу. Воспитанная при дворе Анны Британской, она на взгляд Чезаре казалась чересчур благонравной, но тем самым лишь сильнее интриговала его. Он не испытывал больших сомнений в том, что при первом же удобном случае сможет пристроить эту девушку возле своих ног. А потом – жениться на ней, какие бы препятствия ни возникли.
Чезаре не доверял французам. Они были слишком умны, коварны, а с другой стороны, слишком непривычной оказалась жизнь среди людей, которые не трепетали от страха перед ним. В Марселе, едва сойдя с палубы корабля, он понял, что очутился в стране, где герб с изображением пасущегося быка, увы, никого не повергал в ужас. Его дурная слава всюду летела впереди него; этот народ знал его как убийцу и человека с определенными политическими амбициями – знал, но не боялся.
Сейчас, разглядывая жалкого, потрепанного короля французов, он вновь вспоминал свою первую поездку по их земле. Его лошади гордо цокали серебряными подковами, многочисленная пышная свита держалась важно, с достоинством, а на нем самом был ослепительно роскошный наряд – бархат и атлас, сплошь усыпанные драгоценными камнями, каждый из которых стоил целого состояния. Более того, с собой он вез буллу о разводе, бесценный дар Его Святейшества. Нет, не дар, а величайшее одолжение, за которое Луи должен был заплатить сторицей.
Однако лишь самый простой люд выходил из домов и лачужек, чтобы посмотреть на него и его великолепный кортеж. Выходил, и… Чезаре видел их насмешливые взгляды, слышал, как они бросали ему в спину:
– Столько добра, и все для какого-то ублюдка!
– Вот куда уходят денежки, которые мы платим нашим священникам! Видать, папские индульгенции кое-кому идут на пользу!
– По сравнению с ним наш славный король выглядит как нищий! А ведь этот хлыщ – всего лишь герцог Валанса!
Они были настроены враждебно. Если он хотел произвести впечатление на французов, ему бы следовало повести себя скромнее.
Чезаре чувствовал, что они и теперь смеются над ним, что поношенный плащ и замусоленную шляпу Луи надел только для того, чтобы обратить всеобщее внимание на дурной вкус этого выскочки, кичащегося герцогским титулом и забывшего о своем незавидном рождении. Чезаре был среди чужих, и ему давали это почувствовать.
Он отчетливо помнил свою первую встречу с королем, который в то время отдыхал в Амбуа. Луи не был бы самим собой, если бы упрекнул его за неуместную пышность наряда или показал, что заметил великолепные бриллиантовые украшения на атласном камзоле своего гостя; вместо этого он сказал, что Карлотта Неаполитанская находится при дворе Анны Британской и что только от будущей королевы Франции зависит, когда они встретятся.
Чезаре заподозрил ловушку и не стал вручать буллу о расторжении брака.
Разве у них не было деловой договоренности? Разве папская булла не стоила французских владений, титула и супружества с неаполитанской принцессой?
Не совсем так, поправил Луи. Он был человеком слова – как же мог он заключать сделку, рассчитывая на то, что ему не принадлежит? Чезаре получил все обещанное. У него есть и поместье, и титул, и свобода добиваться руки Карлотты. Луи расплатился сполна. Следовательно, он вправе требовать буллу о разводе.
Вот когда Чезаре начал уважать этот народ и осознавать необходимость умерить свои запросы. Ему не оставалось ничего иного, как только вручить королю папскую буллу. Завладев желаемым, Луи обрадовался и тотчас стал готовиться к свадьбе. Своему гостю он милостиво разрешил устроиться при дворе.
Однако шли месяцы, а счастливый случай все не представлялся. Анна Британская ничего не обещала. Судя по ее словам, она и не очень-то нуждалась в замужестве. Это король так пылко ухаживал за ней.
Чезаре уже не раз слышал насмешки в свой адрес. Догадывался, о чем поговаривали в Риме. Представлял, какие эпиграммы пишут на стенах те недоброжелатели, которые не так давно боялись даже упоминать его имя. И знал, что любой ценой должен добиться свидания с этой девушкой.
Сейчас Карлотта изредка посматривала на него. Он улыбался ей, пускал в ход все свое обаяние, такое неотразимое для итальянок.
Она опускала глаза, притворяясь сосредоточенной на пище и на разговоре со своим соседом. Как вызывающе повели себя король и королева, посадившие ее рядом с этим мужчиной! Да кто он такой? Кто он, неизвестный ему блондин с бледным холеным лицом? (Чезаре теперь всегда обращал внимание на чужую кожу – помнил о своей, безнадежно испорченной перенесенной болезнью).
Он обратился к французу, сидевшему справа от него:
– Кто этот мужчина, что сейчас разговаривает с госпожой Карлоттой?
Тот пожал плечами.
– Кажется, какой-то бретонский барон.
Невелика птица, подумал Чезаре. Стало быть, не соперник.
Когда застолье окончилось и начались танцы, ему показалось, что королева вспомнила о своих обязательствах, – она позвала и усадила рядом с собой Карлотту, а потом взглядом поманила герцога де Валентинуа.
Чезаре прикоснулся губами к руке Карлотты. Затем поднял глаза. Они бы испугали девушку, если бы та не находилась в людном бальном зале и не чувствовала поддержку королевы.
– Ваше Величество! Вы позволите нам потанцевать? Анна ответила:
– С согласия вашей дамы, дорогой герцог.
Чезаре взял Карлотту за руку и чуть ли не силком поставил на ноги. А девушка и не сопротивлялась, изумленная такими манерами; Чезаре явно не знал этикета французского двора. Ну да ладно. Она потанцует с ним. Но даже под страхом смерти не выйдет за него замуж.
Партнером он был превосходным; ей пришлось это признать.
Он сказал:
– Не люблю французские танцы. Как вы полагаете, неужели они могут сравниться с нашими итальянскими – или испанскими?
– С вашими итальянскими! И с вашими испанскими! – ответила она. – Я провела достаточно времени во Франции, чтобы говорить – мои французские танцы.
– А вам не кажется, что вам уже давно пора возвращаться на родину?
– Мне и здесь хорошо. Королева добра ко мне, я очень люблю ее. Нет, мне бы не хотелось оставлять службу при французском дворе.
– Карлотта, вам не хватает романтики.
– Возможно, – сказала она.
– Но вы и не представляете, как много теряете при этом! Жизнь полна наслаждений – нужно только посмотреть вокруг.
– Я имею так много, что не желаю ничего иного.
– Но вы так молоды! Что вы знаете о тех радостях и захватывающих приключениях, которые таит в себе наша жизнь?
– Вы имеете в виду те радости, которым предавались вместе с моей кузиной?
– Вам уже рассказали обо мне?
– Ваша слава гремит по Франции, дорогой герцог.
– Зовите меня Чезаре.
Она не ответила – сосредоточилась на сложных танцевальных па.
– Вы ведь знаете, что привело меня сюда.
– О да. Вы приехали, чтобы собрать кое-какие должки – плату за развод короля.
– Ах, как это по-французски! То соблюдение всех мелочей этикета, то порыв чувств, почти страсть! Признаюсь, это сочетание меня пленяет. Я очарован вами, мадам Карлотта.
– Значит, не обидитесь на мою искренность. Я знаю о ваших намерениях по отношению ко мне.
– Прекрасно! Мы сможем обойтись без слишком долгих ухаживаний!
– Дорогой герцог, от моего отца я еще не получала разрешения смотреть на вас как на своего ухажера.
– Ну что ж, скоро получите.
– Боюсь, вы ошибаетесь.
– Вы меня не знаете. Я не отступаю перед препятствиями.
– Мой дорогой герцог, неужели какой-то документ о законном рождении для вас важнее, чем человеческие чувства, наслаждаться которыми вы только что призывали меня? Разве вы не знаете, что моя кузина Санча испытывает к вам гораздо большее влечение, нежели законнорожденная дочь ее дяди?
Чезаре побагровел. Эта девица, при всей ее целомудренности, была остра на язык, а он не имел ни малейшей склонности затягивать ухаживания. И так уже его выставили на посмешище – положение, которое ему казалось невыносимым, – как во Франции, так и в Италии.
– Законное рождение бесполезно для того, у кого нет никаких других достоинств, – процедил он.
– А вы, дорогой герцог, надо полагать, с лихвой наделены этими достоинствами?
Он сжал ее руку, и она вздрогнула.
– В полной мере, – прошипел он. – Скоро вы это поймете.
Он отпустил ее руку, и она пробормотала:
– У вас очень рассерженный вид, синьор герцог. Пожалуйста, не хмурьтесь. А то другие подумают, что вы недовольны вашей партнершей. Если это так, то, прошу вас, отведите меня к королеве.
– Вы еще побудете с вашей госпожой. Но только не сейчас. Я слишком долго ждал возможности поговорить с вами.
– В таком случае – говорите. Прошу вас.
– Я приехал во Францию, чтобы сделать вас своей супругой.
– Вы забываете, дорогой герцог, что я – неаполитанская принцесса и что вам не следует разговаривать со мной в таком тоне, не заручившись сначала согласием моего отца.
– Такова воля Его Святейшества.
– Вы меня не так поняли – не святого отца. Я имела в виду своего отца, короля Неаполя.
– Он знает – Папе угоден наш брак.
– И тем не менее, монсеньор, от своего отца я не получала никаких указаний о том, что могу выслушать вас.
– Вы получите все надлежащие указания.
– Дорогой герцог, вы, надеюсь, понимаете, что как послушная дочь я должна подождать их.
– Я вижу, вы дама с характером. И полагаю, можете принимать самостоятельные решения.
– Вы правы. Одно из таких решений – ждать распоряжений моего отца. По-моему, королева делает мне знаки вернуться к ней. Вы отведете меня на место?
– Нет, – сказал Чезаре.
Она молча высвободилась, повернулась и не спеша пошла к королеве.
Несколько секунд Чезаре смотрел ей вслед. Потом заметил обращенные на него удивленные взгляды и отошел в сторону. Он скрежетал зубами от ярости. Карлотта не удостоила его и половиной того внимания, какое уделяла ничтожному бретонскому барону.


Король вызвал Чезаре к себе. Проницательные глаза Луи скользнули по его изысканному камзолу, по драгоценным камням, сверкавшим на руках и шее. Чезаре с трудом подавил в себе раздражение, которое обычно чувствовал в присутствии короля Франции. Эта бесстрастность уязвляла его больнее, чем откровенные насмешки. Чезаре казалось, что своим нарочито невыразительным взглядом Луи хотел сказать: «Мы понимаем, почему вы носите столько украшений, мой незаконнорожденный герцог. Вся эта сверкающая мишура должна отвлекать наше внимание от самих вас – ублюдка, недавно избавившегося от кардинальской мантии».
Во Франции Чезаре приходилось учиться выдержке, что было нелегко для человека с его темпераментом.
Он опустился на колени перед королем и на какое-то время вообразил коварную улыбку Луи, который дольше положенного задержал его в таком положении.
Наконец ему было разрешено встать. Затем Луи сказал:
– Мой дорогой герцог, я получил одно не очень хорошее известие и глубоко сожалею о том, что именно мне предстоит сообщить его вам.
Эти слова Луи произнес с сочувственным видом, но Чезаре не мог избавиться от мысли, что под маской соболезнования таилось злорадство.
– Это известие из Неаполя, – продолжил он. – Федерико решительно возражает против вашего брака с его дочерью.
– Ах вот как, сир? – спросил Чезаре таким тоном, что у монарха поднялись брови.
Наступила тишина, затем Чезаре добавил:
– Прошу Ваше Величество сказать мне, на каком основании король Неаполя отказывается выдать за меня свою дочь.
– На основании вашего рождения.
– Моего рождения! Я сын Папы Римского! Луи чуть заметно улыбнулся.
– Мой дорогой герцог, существует печальное, но логичное положение, согласно которому у Папы должны быть только законнорожденные дети.
Чезаре сжал правую руку в кулак и с силой ударил им по левой ладони. Он едва удержался от того, чтобы не схватить этого человека за плечи и не встряхнуть его – пусть даже тот был королем Франции.
– Это глупо! – воскликнул он. Король грустно кивнул.
– И я не сомневаюсь, – продолжил Чезаре, – что ради выполнения обещаний, данных моему отцу, Ваше Величество сможет пренебречь возражениями какого-то мелкого монарха.
– Милейший, не забывайте – я выполнил свою часть нашего уговора. Я дал вам поместье, титул и свое согласие на то, чтобы вы ухаживали за вашей дамой. Остальное не в моей власти. Ну, посудите сами, не могу же я заменить отца девушки, когда жив ее родитель!
– Сир, если мы женимся здесь, то он просто-напросто встанет перед свершившимся фактом.
Луи позволил себе изобразить на лице выражение крайнего изумления.
– Вы просите меня встать между дочерью и ее отцом? О нет, этого я не мог бы сделать даже ради моих друзей. Более того, я получил возражения от всех государств Европы. Вот, например, письмо от моего брата, английского короля Генриха Восьмого. Он пишет, что глубоко потрясен возможностью смешения ублюдочной и королевской крови; в частности – тем, что сын Его Святейшества может жениться на законнорожденной дочери какого-либо короля. – Луи улыбнулся. – Полагаю, наш брат в неменьшей степени потрясен тем, что у Его Святейшества вообще может быть какой-то сын – но это даже вне всякого разговора.
– А сам-то он, Тюдор! – не совладав со своей яростью, закричал Чезаре. – Давно ли Тюдоры так уверены в их собственной легитимности?
У короля снова поднялись брови, а выражение глаз стало таким холодным, что Чезаре мгновенно представил себя заложником в стране, воюющей против Италии.
– Я не могу обсуждать с вами дела моего брата, – ледяным голосом сказал он и махнул рукой – показывая, что аудиенция закончена.
Чезаре быстрыми шагами вышел из королевских покоев. Слуги, поджидавшие снаружи, на почтительном расстоянии последовали за ним. Он оглянулся на них. Догадывались ли они о его унижении?
Внезапно у него появилось желание схватить одного из них за ухо, затащить в свои апартаменты и приказать отрезать ему язык. Ему и всем остальным. Никто в Риме не должен узнать о том, что он вытерпел во Франции. Сначала – насмешки какой-то спесивой девчонки. Теперь – прием у короля, где его вообще не считали за человека, имеющего какое-либо право на рождение! А что сегодня делает король, то завтра будут повторять его приспешники.
Но осторожность все-таки возобладала. Всего несколько мгновений назад он осознал, в каком положении оказался. Что если бросить все и немедленно покинуть Францию? Позволят ли ему уехать? Мог ли он жениться на Карлотте, когда, казалось, вся Франция и вся Европа ополчились против него? И мог ли он вернуться в Италию, где все будут смеяться над ним?
Нет, ему не следовало позволять себе то, что было привычно в Италии.
Тем не менее он запомнил лицо слуги, которого – померещилось ли ему? – забавляло унижение его господина.


Понемногу готовясь к родам, Лукреция будто и впрямь чувствовала, что наступило самое счастливое время в ее жизни. Она отказывалась оглядываться назад; не желала и смотреть в будущее. Настоящее было наградой за все – за пережитое в прошлом и за все, что могло когда-либо произойти.
Ее любовь к супругу, казалось, крепла с каждым днем. Папа, восхищавшийся их преданностью друг другу, не уставал повторять, что и сам чувствует растущую привязанность к своему зятю.
В покоях дворца Санта Мария дель Портико по-прежнему встречались литераторы и кардиналы; вокруг тех и других постепенно сгущалась атмосфера политической напряженности. Вскоре образовалась антипапская, антифранцузская, партия, а поскольку ее собрания проходили в апартаментах Лукреции, то со стороны Альфонсо выглядел одним из ее лидеров.
Однако сам он, как и Лукреция, быстро уставал от политики. Ему едва исполнилось восемнадцать лет, и в жизни существовало множество вещей, гораздо более интересных, чем какие-то интриги. Порой его раздражали такие люди, как Асканио Сфорца, который с неутомимым постоянством – или так казалось ему? – следил за поведением гостей, по-своему толковал их слова, искал скрытые колкости, намеки. К чему все это? Жизнь прекрасна. Вот и наслаждайся ею. Таков был девиз Альфонсо.
Папа был обходителен и заботлив. Никто больше, чем он, не радовался беременности Лукреции, и Альфонсо изумлялся той разительной перемене, которая всякий раз происходила с этим великим, всемогущим человеком, когда рядом с ним оказывалась его любимая дочь. Гуляя с супругами в садах Ватикана, он высказывал свои мысли о будущем их ребенка. Мягкие, напевные интонации его голоса так завораживали Альфонсо, что тот почти видел прелестного золотоволосого мальчика, играющего – ах, как быстро летит время! – в этих садах и парках.
Казалось невероятным, что у такого человека могут быть враги; Альфонсо был совершенно счастлив и не вспоминал о Чезаре.
Однажды Папа сказал ему:
– Дорогой зять, у меня есть к вам небольшое предложение. Давайте-ка мы с вами возьмем двоих моих кардиналов и отправимся на охоту в Остию. В тамошних лесах полным-полно дичи, и вы, надеюсь, не пожалеете о проведенном времени. – Он улыбнулся, увидев удивленное лицо Альфонсо. – Что касается Лукреции, то ей лучше остаться здесь и немного отдохнуть. В последние дни она выглядит усталой, а мы должны думать о ребенке. Кроме того, у вас будет хороший стимул побыстрее набить ягдаш и вернуться к вашей любимой супруге. О! Я представляю, как вы обрадуетесь, встретившись с ней!
Лукреция посоветовала ему ехать и ни о чем не беспокоиться – она знала, как он обожал охоту, а его отсутствие не могло затянуться больше, чем на несколько дней. Поэтому Альфонсо пустился в путь, составив компанию Папе и кардиналам Борджа и Лопесу. Тогда-то, в лесах Остии, ему довелось убедиться в том, что его тесть ко всему прочему был и превосходным охотником. Право, он начинал верить в слухи о сверхъестественных силах, владевших Папой Римским Александром Четвертым! Вот только силы эти были не от дьявола, нет – от Бога.
А затем настал тот незабываемый день, когда Альфонсо со сладко замирающим сердцем вернулся в Рим, проехал по широким улицам и наконец, жмурясь от яркого февральского солнца, увидел Лукрецию, поджидавшую его на балконе дворца.
Золотоволосая и стройная – всего только на третьем месяце беременности, – она легко сбежала по лестнице и, не в силах сдержать чувств, бросилась ему на шею. Альфонсо нежно обнял ее, потом со слезами на глазах воскликнул:
– Ах, как я счастлив… как счастлив быть дома!
Он и сам удивился тому, что теперь называл своим домом этот город, жизнь в котором еще не так давно представлял себе с ужасом и отвращением.


Когда они остались вдвоем, она сказала, что очень скучала по нему. Скучала и никак не могла дождаться его возвращения.
– Ты когда-нибудь думала, что будешь так счастлива, как сейчас? – спросил Альфонсо.
– Нет, – ответила она. – И даже не представляла, что на свете бывает такое счастье.
Это была правда. Во время свиданий с Педро Кальдесом она знала, что никогда не будет так безмятежно наслаждаться встречами с ним. Они мечтали о небольшом домике под Римом, где могли бы жить вместе. Но в таком случае ей пришлось бы навсегда расстаться с отцом, любовь которого слишком много значила для нее. А сейчас она не теряла ничего из того, чем так безумно дорожила. Ее счастье было полным. Ей казалось, что когда родится ребенок, она забудет о своем первенце, потеря которого причинила ей столько боли.
Она сказала Альфонсо:
– Да, со мной такое впервые, но я думаю, что буду еще счастливей, когда смогу прижать к себе нашего ребенка.
Они лежали, держась за руки. А когда заснули, то и во сне не разнимали рук.


Следующий день разрушил все их планы. Утром к Лукреции пришла Санча.
– Погода обещает быть чудесной, – сказала она. – Значит, пора готовиться к поездке в виноградники кардинала Лопеса.
Лукреция вспомнила. Вчера вечером кардинал пригласил обеих дам к себе, и они с радостью согласились навестить его угодья.
– А что, – с улыбкой добавила Санча, – беременность тебе к лицу! Ты выглядишь даже лучше, чем несколько месяцев назад.
– Это мне счастье к лицу, дорогая сестра, – ответила Лукреция.
– И ты не разочарована в моем брате? – спросила Санча.
– Ты же знаешь о моих чувствах к нему.
– Заботься о нем, Лукреция. Заботься, когда вернется Чезаре.
– У тебя есть новости от него?
– Я знаю, что он собирается жениться на Карлотте, но это мне было известно еще до его отъезда.
Лукреция грустно улыбнулась. Она понимала ревность Санчи и сочувствовала ее несчастью. Санча со злостью добавила:
– Он уехал в октябре. Сейчас уже февраль. И все еще нет никаких известий о его браке. Говорю тебе, Лукреция: вашего брата держат там в качестве заложника. Фигурально выражаясь, его заковали в золотые, но – цепи. Почему Чезаре до сих пор не женился? Потому что король Франции не желает отпускать его обратно на родину!
– Ты хочешь сказать, что он так привязался к Чезаре… Санча рассмеялась.
– Видимо, ты полагаешь, что весь мир разделяет твою любовь к нему? Вынуждена тебя разочаровать – ты ошибаешься! Король Франции намеревается не сегодня-завтра напасть на Италию, а поскольку любимый сын Папы Римского находится у него в руках, то он может быть уверен в том, что Папа не станет препятствовать его планам.
– Ты серьезно? Чезаре… заложник?
– А почему бы и нет? Вспомни, ему ведь это не впервой. Правда, в прошлый раз он сумел сбежать, но, думаю, то геройство теперь ему выйдет боком. Французы редко забывают унижения, которым иные смельчаки решаются подвергать их.
– Санча! Ты хочешь сказать, что Чезаре в опасности?
– Пожалуй, да. Но только не в той, которой ты так боишься. Я не сомневаюсь, о себе-то он сможет позаботиться. А вот жениться на Карлотте… Едва ли ему это удастся. – Санча пожала плечами. – Ладно! Какую шляпку ты выбираешь?
Лукреция постаралась сосредоточить внимание на шляпках. Ей не хотелось думать о том, что Чезаре находится в какой-либо опасности – не важно, в какой именно. Если он не добьется руки Карлотты, то найдет другую невесту. Так или иначе, скоро ее брат вернется домой. Поэтому она не будет омрачать своего счастья, напрасно переживая за него.


Поместье кардинала Лопеса, освещенное яркими лучами февральского солнца, было не по-зимнему живописно. Лукреция решила веселиться, как все прошлые месяцы. Она желала прогнать от себя тяжелые мысли, которые пробудила в ней Санча.
Кардинал Лопес и его прислуга устроили для гостей настоящее пиршество. Встав из-за стола, они пошли на скачки, которые к их приезду устроил кардинал. Затем стали играть на свежем воздухе. Было много смеха, но Лукреция все-таки не могла избавиться от какого-то смутного беспокойства. Ей не терпелось поскорей увидеться с Альфонсо – он наверняка рассеет ее тревогу, а отец… нет, отцу лучше не досаждать этими надуманными страхами.
Они уже шли обратно. Желая побыстрей вернуться к Альфонсо, Лукреция побежала вниз по склону холма, у подножья которого находилась конюшня кардинала. По пути она оглянулась и крикнула:
– Эй, поторапливайтесь! Давайте бежать наперегонки! Бернардина, шедшая следом, сначала завизжала от радости, а потом, схватив Франческу за платье, закричала:
– Вперед! Ну-ка, кто будет первой?
– Только не ты! – засмеялась Лукреция и пустилась весь дух.
Она была впереди всех и уже подбегала к конюшне, когда вдруг споткнулась о камень и упала. К несчастью, Бернардина бежала всего лишь в двух шагах позади, а потому не успела отскочить и упала на нее. Франческа навалилась сверху. Несколько секунд обе лежали на Лукреции и со смехом пытались встать на ноги. Наконец это им удалось, и они, продолжая смеяться, пошли дальше. Затем внезапно остановились и посмотрели назад. Лукреция лежала неподвижно – в том же самом положении, в каком упала.


Папа сидел у постели дочери. Ее привезли во дворец и тотчас сообщили о несчастном случае в Ватикан. К моменту появления Папы здесь уже собрались лучшие лекари Рима. Они опасались, что последствия могли быть серьезными. Лукреция лежала бледная и неподвижная. Она потеряла ребенка.
Открыв глаза и увидев своего отца, она сразу все поняла. Александр был бледен как полотно.
– Дорогой отец… – начала она.
Он тотчас нагнулся к ней. Сейчас она нуждалась в его утешениях.
– Дочь моя, ты поправишься, – прошептал он. – Непременно поправишься.
У нее задрожали губы.
– Мой ребенок…
– Ох, но ведь это несчастный случай. Вы с Альфонсо любите друг друга, и у вас будет еще много детей. А что касается этого… мы даже не знаем, был ли это мальчик.
– Мальчик или девочка – все равно я любила его.
– Мы все любили его. Увы, ему не было суждено появиться на свет. – Папа тяжело вздохнул. – Ах, дочь моя, главное – ты спасена. Я благодарю всех святых за эту их милость. Да как же мне убиваться из-за нерожденного внука, когда у меня осталась любимая дочь? Лукреция, ты не знаешь, сколько ужасов я пережил, услышав о твоем несчастном случае! Я молился за твою жизнь, как еще никогда и ни за что не молился!… И вот, мои молитвы услышаны. Моя возлюбленная дочь спасена. А ребенок… Говорю тебе, у вас еще будут дети.
– Отец, – сказала она, – побудьте со мной. Пожалуйста, никуда не уходите.
Он улыбнулся и кивнул.
Она откинулась на подушки и постаралась думать о детях, которые будут у нее и Альфонсо; когда у них появится ребенок, живой ребенок, она перестанет убиваться из-за этого, неродившегося; ей нужно смотреть в будущее; она должна забыть о тех страхах, которые пробудила в ней Санча.


А между тем во Франции Чезаре все еще ничего не добился. Он уже жалел о том, что пустился в эту авантюру. Впервые в жизни ему пришлось испытать такие унижения. Карлотта Неаполитанская ненавидела его. Своим друзьям она заявила, что и под угрозой смерти не станет супругой Борджа, который ко всем ее титулам может прибавить только прозвище «Мадам Кардинальша». Разумеется, друзья Карлотты позаботились о том, чтобы эти слова достигли его ушей.
Правда, при встречах она напускала на себя простодушный вид и говорила, что он не должен винить ее за свой неуспех при дворе. Ей, мол, просто нельзя не слушаться своего отца, упрямство которого одобряют все короли Европы – кроме короля Франции, конечно же.
Это была явная издевка, и Чезаре с трудом сдерживал ярость, копившуюся в нем с каждой прошедшей неделей.
Однажды король вызвал его к себе. С ним была королева, и он не отпустил тех нескольких министров, что стояли возле трона. Чезаре сразу почувствовал – ему предстоит испытать какое-то новое унижение.
– У меня для вас печальная новость, дорогой герцог, – вздохнул Луи, и Чезаре показалось, что люди, стоявшие у трона, едва удержались от смеха.
– Я слушаю вас, сир, – призвав на помощь все свое самообладание, выдавил Чезаре.
– Двое наших подданных вступили в законный брак, – сказал Луи. – Боюсь, это событие вас не порадует.
– Я имею какое-то отношение к этим двоим подданным Вашего Величества?
– Непосредственное, дорогой герцог. Одна – принцесса Карлотта.
У Чезаре непроизвольно дрогнули губы; кровь бросилась в лицо. Он сжал кулаки – с такой силой, что ногти впились в ладони.
Его голос задрожал, а потом сорвался на крик:
– Она… вышла замуж?!
– Да, за одного бретонского барона. – Король пожал плечами. – Разумеется, ее отец дал согласие на этот брак, и мы с королевой не смогли воспрепятствовать его решению.
Правая рука Чезаре сама собой потянулась к рукояти шпаги. Перед ним были враги: это они все так подстроили. А он-то старался, вез им папскую буллу о разводе! Без нее, небось, король и королева не смогли бы сейчас быть вместе – и вместе же издеваться над ним! Ведь они намеренно оскорбили его, дав понять, что какого-то бретонского барона считают более важной персоной, чем сына Папы Римского.
Это было невыносимо. Они требовали от него слишком многого. Он не может терпеть подобные унижения.
Вероятно, Луи понял его чувства, потому что быстро добавил:
– Ах, мой дорогой герцог, при дворе есть и другие дамы. Кто знает, может быть, они окажутся менее капризными.
О Пресвятая Богородица, мысленно взмолился Чезаре, помоги мне успокоиться! Уйми этот жар в крови, который призывает меня совершить убийство!
Ему удалось выдавить из себя:
– О каких дамах изволит вести речь Ваше Величество? Луи благодушно улыбнулся.
– Представляю ваше разочарование, дорогой герцог. Но не отчаивайтесь – я могу предложить вам неплохую замену. У моего родственника, короля Наварры, есть прелестная юная дочь. Что вы скажете о браке с Шарлоттой Наваррской?
У Чезаре застучало в висках. Он настраивался на Карлотту, но Шарлотта и в самом деле была приемлемой альтернативой.
– Ален д'Альбре, – продолжил король, – кузен мой, подойдите-ка и скажите нам, что вы думаете о партии между нашим добрым другом герцогом де Валентинуа и вашей малышкой Шарлоттой.
Король Наварры обошел трон и встал перед королем Франции. Вид его был мрачен. Он сказал:
– Сир, до сих пор я думал, что кардиналам не дано права вступать в брак.
– Наш герцог уже не кардинал, – напомнил ему Луи.
Чезаре не удержался и воскликнул:
– Меня освободили от обета безбрачия! Я вправе жениться, как и любой другой мужчина!
– Я не могу верить на слово, – упрямо произнес Ален Наваррский. – Мне нужны доказательства того, что человек, бывший кардиналом, уже не связан целибатом.
Чезаре выкрикнул:
– Глупец! Весь мир знает, что я свободен! Наступила полная тишина. Луи холодно оглядел его.
Этот чужеземец забыл о строгости французского этикета – ну что ж, пусть теперь пеняет на себя. Чезаре опомнился.
– Прошу простить мою несдержанность. Но все это легко доказать.
– Тем более, – с угрюмым видом заметил Ален.
– Вы должны простить его настороженность, – добавил Луи. – Он отец, и ему не чужды отцовские чувства.
– Ваше Величество может объяснить ему, что я свободен.
– Мы в полной мере докажем ему ваши слова, – сказал король. – Но на это уйдет некоторое время.
– Мне понадобится документальное подтверждение, Ваше Величество, – заявил Ален.
Король встал и, подойдя к Алену, взял его под руку; затем повернулся и поманил к себе Чезаре; наконец, держа обоих мужчин под локоть, подвел их к узкому окошку в углу залы. Остальные заговорили между собой – чтобы своим молчанием не смущать частную беседу короля.
– Такое подтверждение у вас будет, – обращаясь к Алену, негромко сказал он. – Его Святейшество доставит его вам без малейшего промедления. – Он повернулся к Чезаре. – Аманье, брат Шарлотты, будет вашим братом, дорогой герцог. Он уже давно мечтает о кардинальской мантии. Кардинальская мантия, Ален! Полагаю, увидев в ней своего сына, вы быстрее примите правильное решение, не так ли?
– Доказательство, сир, – сказал Ален. – Документальное доказательство для меня и кардинальскую мантию для моего сына. Когда я получу все это, тогда… тогда я не буду препятствовать замужеству своей дочери.
Чезаре промолчал. Ему требовалась хоть какая-то невеста. Без нее он не мог возвращаться в Рим. А Шарлотта д'Альбре была такой же дочерью короля, как и Карлотта.
В свадьбе с ней он видел единственный способ избежать позора, но в то же время не мог не насторожиться.
Насколько соответствовал истине слух, ходивший при дворе: «Король держит Чезаре Борджа своим заложником»?
Что если ему предложили этот брак, руководствуясь всего лишь здравым желанием превратить его в добровольного гостя, а не подневольного? Чезаре не сомневался – король даже сейчас обдумывает различные планы нападения на Милан. Мог ли он, великий Чезаре, вновь оказаться в унизительном положении заложника?
Тем не менее брак с родственницей короля Франции вполне устраивал его.
Он решил жениться на Шарлотте – и как можно скорее.


Королевский двор переехал в Блуа. Так пожелал король, собиравшийся отметить свадьбу Чезаре Борджа, герцога де Валентинуа, и юной Шарлотты д'Альбре.
Сейчас Луи пребывал в отменном настроении. Ему нравился этот величавый замок, высящийся над берегом полноводной Луары. Здесь он родился в один из июньских дней тысяча четыреста шестьдесят второго года. И здесь же в апреле тысяча четыреста девяносто восьмого года принял запыхавшегося посыльного, который встал перед ним на колени и воскликнул: «Король умер! Да здравствует король!»
С Блуа его связывали приятные воспоминания.
Вот почему он решил, что свадебные торжества должны состояться в замке Блуа. Его войска были готовы к марш-броску на Милан, а любимого сына Папы Римского ему удалось на семь месяцев задержать во Франции. Супружество еще на несколько месяцев привяжет Чезаре к Франции, поскольку он не покинет жену, пока она не забеременеет. Более того, Борджа отныне будут накрепко прикованы к французскому королевскому дому – хоть и велика честь для них, но скоро они узнают ее истинную цену.
Теперь у него появилась возможность управлять действиями Папы Александра Четвертого – первая победа будущей итальянской кампании. Получил он и желанный развод. Право, недурной задаток за дочку Алена д'Альбре, ничтожное имение и титул.
На торжества он взирал с благодушной улыбкой. Ах, какие пышные церемонии! Ну ничего, пусть Борджа раскошеливается. Пусть себе бросает деньги на ветер, если ему так хочется. Его отец богаче всех на свете – отчего же сынку не покрасоваться перед французскими циниками? Лучше уж тот потратится на свадьбу, чем на снаряжение итальянской армии.
Погода стояла теплая, солнечная, и все с восторгом приняли предложение Чезаре провести праздник на открытом воздухе. Прямо на земле были расстелены украшенные цветами богатые ковры, а по бокам, в форме квадрата, натянуты на жерди великолепные расшитые золотом гобелены. Получился как бы огромный зал – со столами, ломящимися от всевозможных яств, с пространством для танцев, с гобеленами вместо стен и с голубым небом вместо потолка.
Папа, обрадовавшись известию о свадьбе сына, прислал в подарок невесте шкатулку, полную драгоценных камней. Юная провинциалка Шарлотта была поражена такой щедростью.
Ей недавно исполнилось шестнадцать лет, а выглядела она еще моложе. Привезли Шарлотту только вчера, и даже Чезаре, встретив ее робкий взгляд, был тронут ее застенчивой простотой. К тому же он понял, что она заранее готова обожать его – преклоняясь перед величием своего суженого и еще не зная всех слухов, ходивших о нем.
Танцуя с ней под голубым небом импровизированного бального зала, Чезаре решил сделать ее счастливой – на то время, пока он будет оставаться во Франции. Пока не убедится в том, что супруга ждет ребенка.
Его замыслы были так же честолюбивы, как и прежде. Подобно королю Луи, он вынашивал планы покорения Италии. Поэтому ему не терпелось покинуть супругу и с победой вернуться в Рим – чтобы оттуда начать завоевывать родную землю, а может быть, и весь мир.


Лукреция снова была в положении, и отец каждый день навещал ее.
Когда в Рим на взмыленном коне прискакал Гарсия – гонец, которого Чезаре отправил на родину с сообщением о браке, – Папа Римский радовался так, словно состоявшаяся свадьба была его собственной. Он послал за Лукрецией и велел немедленно позвать беднягу гонца, едва не валившегося с ног от усталости и не успевшего даже перевести дух после долгой дороги.
Увидев его состояние, Александр распорядился о том, чтобы ему принесли мягкое кресло и бутылку доброго вина, но не пожелал ни на минуту откладывать наслаждение от рассказа Гарсии.
– Святой отец, свадьба прошла превосходно, – выдохнул Гарсия.
– А брачная ночь?
– Тоже, Ваше Святейшество. Я ждал до утра, чтобы привезти вам это известие.
– Сколько раз? – поинтересовался Папа.
– Шесть, святой отец.
– О! Сын достоин своего отца! – рассмеявшись, воскликнул Александр. – Право, я горжусь моим мальчиком.
– Его Величество король Франции высоко оценил достоинства господина герцога.
Александр еще громче рассмеялся.
– Говорят, Ваше Святейшество, господин герцог превзошел лучшие достижения Его Величества.
– Бедный Луи! – воскликнул Папа. – И не думал, что Валуа будут соперничать с Борджа!
Затем он пожелал узнать все подробности свадебной церемонии и брачной ночи, рассказ о которой попросил повторить два или три раза подряд.
В последующие дни приближенные никак не могли понять загадочного поведения Папы. Тот почти не слушал своих кардиналов и все время задумчиво бормотал:
– Шесть раз! Неплохо… совсем неплохо, сын мой.


Санча забеспокоилась. Она подстерегла брата, когда тот шел в апартаменты супруги.
Альфонсо насвистывал веселую мелодию – одну из тех, что Лукреция часто играла на лютне. Его безмятежная, почти блаженная улыбка могла кого угодно довести до белого каления.
– Альфонсо, – прошипела Санча. – А ну-ка, ступай за мной. Нам нужно поговорить.
Он вытаращил глаза.
– Санча! Кажется, ты чем-то встревожена?
– Чем-то встревожена! Да если бы у тебя была хоть крупица здравого смысла, ты бы тоже не был так беззаботен!
Альфонсо поморщился. После отъезда Чезаре Санча сильно переменилась. Ни один любовник ее не устраивал, и она вечно была чем-то недовольна.
– Ну, – нетерпеливо произнес он. – Что случилось?
– Французы готовят вторжение.
Внезапно на Альфонсо напала зевота. Он с трудом подавил ее.
– Можешь не отворачиваться, Альфонсо, это ничего не изменит. Ситуация настолько серьезна, что даже Асканио Сфорца обеспокоен.
– О Господи, когда же он угомонится?
– Милый мой! В отличие от тебя, он знает, что творится вокруг него!
– Что на сей раз?
– Интрига.
– По правде говоря, Санча, я не могу представить тебя не связанной с какими-нибудь интригами. Но, признаюсь, мне больше нравилось, когда они были любовными.
– Как по-твоему, что произойдет, когда вернется Чезаре?
– Полагаю, он станет твоим любовником. И ты перестанешь его ревновать к супруге-француженке.
– Теперь он крепко-накрепко связан с королем Франции, а французы всегда хотели получить Милан… и Неаполь. Мы с тобой принадлежим к видному неаполитанскому роду. Не забывай об этом, Альфонсо. Чезаре нашему дяде никогда не простит отказа в браке с Карлоттой. Чтобы отомстить королю Федерико, он объединится с французами. И я не хотела бы оказаться в Неаполе, когда туда вступит Чезаре со своими войсками.
– Мы с тобой не только неаполитанцы, – сказал Альфонсо, – но еще и родственники Его Святейшества, а он дружелюбен с нами.
– Альфонсо, ты глупец… безнадежный глупец!
– Санча, я устал от тебя.
– Ну и ступай к своей супруге! – в сердцах воскликнула Санча. – Ступай… упивайся своей любовью, пока у тебя не отняли ее. Альфонсо, я тебя предупредила. Будь осторожен, когда Чезаре вернется в Италию.
– Теперь ему придется соблюдать приличия, принятые при французском королевском дворе.
– Ах, брат мой, не все родственники Луи желают заботиться о своей репутации. У некоторых есть и другие, очень честолюбивые желания. – Внезапно она схватила его за руку. – Альфонсо, ты мой брат, – с жаром сказала она. – Так давай же будем вместе, как было всегда.
– Разумеется, Санча, мы будем вместе.
– Тогда… не поддавайся иллюзиям, брат мой. Не позволяй усыплять свою бдительность. Опасность уже совсем рядом… и она грозит всему нашему дому. Не забывай – ты не только супруг Лукреции, но еще и неаполитанский принц.


Семнадцатилетнего Гоффредо никто не воспринимал всерьез. Никто. Все радовались свадьбе Чезаре и беременности Лукреции, а ему, младшему сыну Папы Римского, по-прежнему не уделяли сколько-нибудь должного уважения. Его не окружали почетом и уважением, привычными для Чезаре, а в прошлом – для Джованни. Он знал, почему. Кое-кто поговаривал, что Гоффредо не был сыном Папы; и, судя по всему, Александр разделял эту точку зрения.
Сам же Гоффредо благоговел перед семьей Борджа и полагал, что если не будет принят в ее круг, то жизнь потеряет для него всякий смысл.
Чтобы привлечь внимание к сходству между ним и Чезаре (а также и Джованни, покуда тот был жив), он взял в привычку после наступления темноты брать с собой слуг и бродить по римским улочкам, заходя в таверны, приглядывая женщин легкого поведения или задираясь к подвыпившим мужчинам. Так бывало любил проводить досуг Джованни, и Гоффредо очень надеялся услышать от горожан: «О, этот парень пойдет по пути своих братьев!»
Однажды ночью, когда он и его слуги прогуливались по мосту Сан-Анджело, стражник приказал им остановиться.
Гоффредо, немного встревоженный, но решивший показать себя истинным Борджа, выступил вперед и спросил, что это за грязное отродье мешает его ночному моциону.
Стражник обнажил меч, а из темноты вышли двое других солдат. У Гоффредо появилось желание ретироваться, но он понимал, что Чезаре и Джованни поступили бы иначе.
Его противники оказались людьми не из робкого десятка; кроме того, они знали, что Папа не питал к Гоффредо той фанатичной любви, которой пользовались остальные члены его семьи. Чезаре был во Франции; Джованни – в могиле. Вот римские стражники и решили, что не позволят молодому Борджа вселять страх в сердца добрых горожан и что ему нужно преподать урок.
– Прошу вас, мой господин, – миролюбиво сказал старший стражник, – ступайте своей дорогой и не причиняйте римлянам беспокойства.
– А я вас прошу соблюдать правила хорошего тона, – вспыхнул Гоффредо. – Особенно, когда разговариваете с мужчиной из рода Борджа.
– Я стою на посту, – возразил стражник, – и не должен блюсти ничего кроме покоя горожан.
У Гоффредо не оставалось иного выхода, как только набраться ярости, положенной в таких ситуациях всем истинным Борджа, и с кулаками наброситься на дерзкого обидчика; однако стражник был наготове. Его меч вонзился в бедро Гоффредо, и юноша со стоном упал на камни моста.
Увидев Гоффредо, Санча внезапно представила себя вдовой. Бледного и истекающего кровью, его принесли во дворец на импровизированных носилках из двух связанных плащей. Тело юноши было неподвижно, глаза закрыты.
Санча потребовала отчета о случившемся, и узнала, что ее супруг не подчинился стражнику, приказавшему гулякам спокойно идти своей дорогой, и тот напал на него.
– Если бы не мы, – сказал один слуга, – вашему супругу была бы суждена та же участь, что постигла его брата, герцога Гандийского, тело которого однажды утром нашли в Тибре.
Санча взялась за дело. Прежде всего она вызвала лекарей, а когда убедилась в отсутствии серьезной угрозы для жизни супруга, дала волю своей ярости. Еще бы! Никто не посмел бы напасть на Джованни или Чезаре – перед ними все трепетали от страха! А с Гоффредо обошлись, как с каким-то сопливым мальчишкой. Словно он и не был сыном Папы Римского.
Она решила строго наказать стражника, осмелившегося поднять руку на Гоффредо, – дать хороший урок всем, кто не желал оказывать должного уважения ее супругу.
Рано утром она попросила аудиенции у Александра, который разозлил ее своей безучастностью к судьбе сына. Он не только не уволил своих слуг, но и не уделил невестке ни одной из тех обворожительных улыбок, что были так привычны для любой знатной и мало-мальски привлекательной женщины Рима.
– Ваше Святейшество! – воскликнула Санча. – Неужели этому негодяю не воздадут по заслугам?
Папа смерил ее изумленным взглядом.
– Я говорю о том дерзком солдате, – продолжила Санча, – который осмелился напасть на моего мужа.
Папа грустно вздохнул.
– Ах, мне жаль нашего маленького Гоффредо. В самом деле, печальная история. Но, насколько мне известно, стражник исполнял свой долг.
– Долг – применить оружие против моего супруга? Гоффредо чуть не умер от потери крови!
– Гоффредо вел себя вызывающе. Когда его вежливо попросили угомониться и идти своей дорогой, он ни с того ни с сего набросился на человека, призванного наблюдать за порядком в городе. По-моему, у стражника не было выбора. Он должен был защищаться… и охранять покой горожан.
– Вы хотите сказать, что ему это сойдет с рук?
– А почему бы и нет? Гоффредо напал первым – он и получил по заслугам.
– Но он же ваш сын!
Папа пожал плечами и с безразличным видом посмотрел в окно. Он явно сомневался в словах Санчи. Она потеряла последние остатки самообладания.
– Ваш ублюдок! – крикнула она.
– На этот счет у меня есть кое-какие сомнения.
– Сомнения?! Да какие тут могут быть сомнения? Он и внешне напоминает вас! И ведет себя – как вы! Разве это не похоже на всех Борджа – рыскать по улицам, чтобы найти женщину и изнасиловать?
– Моя дорогая Санча, – сказал Папа, – мы все знаем, что ты только частью происходишь из королевского рода и что эта часть – ублюдочная. Пожалуйста, не бравируй тем, что составляет основу твоей крови.
– Я вам скажу правду! – закричала Санча. – Вы не только Папа Римский, но еще и отец бесчисленного множества детей! Большинство их вы никогда не решитесь признать своими – но если речь идет о таком близком вам сыне, как Гоффредо…
Папа поднял руку.
– Санча, я прошу тебя уйти.
– Не уйду! – продолжала кричать Санча, словно и не замечая обеспокоенности в папской свите. – Вы не презирали моего рождения, когда женили меня и Гоффредо!
– Для Гоффредо ты – подходящая пара, – сказал Папа. – Я не знаю, кто его отец. Как и в твоем не была уверена твоя мать.
– Я дочь короля Неаполя.
– Так говорит твоя родительница. Но люди порой выдают желаемое за действительное… И уж конечно, твое поведение позволяет усомниться в ее словах.
Санча вспыхнула. Вызов был брошен не только ее рождению, но и красоте. Никогда еще Папа не позволял себе такой озлобленности в отношениях с женщинами.
Он холодно добавил:
– Ты уйдешь добровольно?
Это была угроза. К Санчи уже направились двое здоровенных охранников. Не пожелав подвергнуться новому унижению и быть вытолкнутой за дверь, она быстро поклонилась и вышла из комнаты.
В своих апартаментах Санча немного успокоилась и через некоторое время пришла к выводу, что поведение Папы было верным признаком опасности, нависшей над страной.
Очевидно, Александр решил твердо стоять на стороне французов. Сегодня ее оскорбили – как же поступят с ее братом? Едва ли Лукреция способна спасти его.


В тот же день ее навестил Асканио Сфорца. Узнав о том, что произошло в покоях Папы Римского, он нахмурился.
– Думаю, вторжение неизбежно, – сказал он. Санча согласилась.
– Что же делать? – спросила она.
– Вам лично – оставаться здесь и следить за обстановкой. Почаще бывать у Лукреции. Через нее узнавать последние новости из Ватикана. Сам я срочно отправляюсь в Милан. Мой брат Лудовико должен начать приготовления к войне – ему понадобится кое-какая помощь. Что касается вашего брата…
– Да, – нетерпеливо сказала Санча, – как быть с ним?
– Трудно угадать, какую ему готовят участь.
– Пока что Папа опекает его, как малого ребенка.
– И в присутствии свиты оскорбляет его сестру.
– Может быть, это я вынудила его. Совсем потеряла рассудок, узнав о вчерашнем несчастье.
– Нет, он не обошелся бы с вами подобным образом, если бы хоть чуть-чуть заботился о благе Неаполя. Не полагайтесь на его доброе отношение к вашему брату. Когда придут французы, а с ними и Чезаре, они постараются избавиться от Альфонсо. Чезаре всегда ненавидел супругов Лукреции, и его ненависть не будет меньше от того, что Лукреция по-настоящему любит своего нынешнего мужа.
– Вы думаете, мой брат скоро окажется в серьезной опасности?
Асканио угрюмо кивнул.
– Как только станет известно о моем отъезде в Милан. Папа знает о наших собраниях – было бы невозможно держать их в тайне от него. Его доносчики и шпионы шныряют повсюду, а потому он сразу поймет, что мы встревожились. Начиная с того момента, как я покину Рим, положение Альфонсо будет становиться все более угрожающим.
– Тогда не лучше ли ему немедленно уехать в Неаполь?
– Постарайтесь убедить его в том, что отъезда нельзя откладывать ни на один день.
– Это будет нелегко. Он не захочет расставаться с Лукрецией.
– Если вы его любите, – тихо произнес Асканио, – то сделайте все возможное, чтобы он уехал отсюда.


Лукреция лежала на постели, а служанки расчесывали ее волосы. Она была на шестом месяце беременности и почти все время нуждалась в отдыхе.
Но усталость не убавляла ее счастья. Еще три месяца – и у них родится ребенок, думала она. У нее уже появлялись кое-какие мысли о колыбельке для младенца.
– Скоро ли ее сделают для моего малютки? – спросила она у служанок. – Почему ее не поставят в моей спальне, чтобы я могла каждое утро смотреть на нее и говорить: «Осталось только восемьдесят четыре дня… только восемьдесят три… восемьдесят два…»
Служанки разом перекрестились.
– Ох, госпожа, лучше не искушать судьбу, – сказала одна из них.
– Но я же знаю – на этот раз все будет хорошо, – проговорила Лукреция и закрыла глаза.
Из счастливого будущего ее мысли внезапно перенеслись в несчастное прошлое. Она увидела себя одетой в просторное белое платье и стоящей перед множеством кардиналов и епископов. Тогда ее беременности тоже шел шестой месяц – и она клялась в том, что была целомудренна… Иначе ей не удалось бы развестись с Джованни Сфорца.
Вот ведь, подумала она, как не везло мне в жизни! Мой первый ребенок похищен у меня и растет у какой-нибудь неизвестной мне женщины. (Пресвятая Богородица, сделай так, чтобы она была добра к нему!) А второго я лишилась еще раньше, чем могла узнать, кто у меня был – девочка или мальчик.
Однако на этот раз все должно быть по-другому. Надо только получше заботиться о ее третьем ребенке.
– Почему все еще нет моего супруга? – спросила она. – Он уже давно должен был прийти ко мне.
– Скоро он придет, госпожа, – уверила ее та же служанка, что говорила с ней.
Но Лукреция ждала, а он все не шел. Наконец она задремала. Затем проснулась – ее разбудил ребенок, зашевелившийся в животе. Она положила руку на плод и нежно улыбнулась.
– На этот раз все будет хорошо, – прошептала она. – Наверняка он окажется мальчиком. И мы назовем его Родриго – в честь самого лучшего из отцов, какие только были у женщин.
Услышав голоса в передней, она села и прислушалась. О чем они так встревоженно переговариваются?
– Госпожа спит. Подождите, пока она проснется.
– Она бы пожелала узнать сразу.
– Нет… нет. Лучше ей оставаться в неведении. Пусть как следует выспится.
Она встала, набросила халат и прошла в переднюю. Там стояло несколько человек. Они молча посмотрели на нее.
– Что-то случилась, – сказала она. – Что именно? Все продолжали молча смотреть на Лукрецию.
– Говорите. Я приказываю, – повысив тон, обратилась она к одному из них.
– Госпожа, герцог Бишельи…
У нее потемнело в глазах. Она пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась о дверной косяк. Какая-то служанка успела подхватить ее под руки.
– С ним все в порядке, госпожа, – быстро проговорила она. – Ничего особенного. Просто он уехал из Рима.
Лукреция повторила, как эхо:
– Уехал из Рима!
– Да, госпожа, – с небольшой свитой, всего несколько часов назад. Видели, как он во весь опор помчался на юг.
– Я… я понимаю, – сказала Лукреция.
Она повернулась и пошла в комнату. Служанки последовали за ней.


От Альфонсо было письмо.
Час спустя его принесли Лукреции. Она жадно схватила этот запечатанный листок бумаги – знала, что супруг не мог покинуть ее, не оставив о себе какого-нибудь известия.
Затем прочитала. Его жизнь без нее не имеет смысла. Но его вынудили уехать. Вокруг них зреет заговор. Если замыслы заговорщиков сбудутся, то он погибнет и его смерть принесет ей величайшее несчастье. В такой ситуации у него нет выбора. Он всегда знал, чем грозит ему пребывание в Риме, но раньше позволял себе наслаждаться счастьем и закрывать глаза на опасность; увы, сейчас угроза слишком велика, чтобы можно было пренебрегать ею. Его сердце разрывается от горя, но он надеется, что их разлука не окажется долгой. И будет ждать ее в Неаполе.
Это письмо Лукреция прочитала несколько раз; по ее щекам текли слезы. Она все еще держала его в руках, когда доложили о приходе Папы.
Его Святейшество попросил ее не вставать. Он подошел к ее постели и присел рядом.
Служанки без лишних напоминаний вышли из комнаты, и тогда она поняла, как прогневал его неожиданный отъезд Альфонсо.
– Дурак! Перепуганный дурак! – бранился он, удивляя Лукрецию столь необычной для него несдержанностью. – Почему он сбежал от такой молодой и очаровательной супруги?
– Отец, он сбежал не от меня.
– Все скажут, что он сбежал от тебя. Не сомневаюсь, Джованни Сфорца будет очень рад – и всему миру поведает о своей радости. А через три месяца у вас должен родиться ребенок! Этот юный кретин не имеет ни малейшего представления о том, к чему его обязывает твое положение.
– Дорогой отец, не судите о нем слишком строго.
– Он причинил тебе страдание и нанес урон престижу всей нашей семьи. С какой же стати превозносить его?
– Отец, что вы собираетесь делать?
– Вернуть его в Рим. Я уже выслал за ним погоню. Полагаю, скоро мы получим возможность лицезреть этого молодого идиота.
– Он тревожится за свою жизнь, отец.
– Тревожится за свою жизнь! Какое он имеет право? Мы что угрожаем ему?
– Отец, его положение весьма серьезно. Дружба Чезаре с французами…
– Моя маленькая Лукреция, не обременяй свою златокудрую головку такими сложными материями. Ей пристало услаждать глаз, а не заниматься политикой. Твой супруг наделал кучу ошибок – потому что пытался разобраться в вещах, которые оказались выше его понимания. Не сомневаюсь, тут замешана его сестра с ее друзьями. Но тебя-то, я надеюсь, они не успели сбить с толку своими коварными измышлениями?
– Отец, а если и впрямь начнется война с Францией?
– В любом случае, я не дам тебя в обиду. И уж конечно, верну твоего супруга. Ты ведь этого хочешь, не так ли?
Лукреция кивнула. Она снова заплакала – знала, что Папа не выносит слез, но не могла удержаться от них.
– Ну, не надо, дочка. Вытри-ка свои чудесные глазки, – сказал он.
Она послушно полезла под подушку, и Папа увидел письмо Альфонсо, лежавшее вместе с носовым платком.
Он потянулся за ним. Лукреция поспешно выхватила его из отцовских рук. Александр нахмурился, и она торопливо произнесла:
– Это письмо от Альфонсо.
– Написанное после отъезда?
– Нет, он приготовил его заранее, а посыльный передал мне. Альфонсо объясняет, почему уехал и… и…
Папа явно желал завладеть письмом и ждал, что дочь отдаст его отцу; она же словно и не замечала его требовательного взгляда, и он решил не настаивать. Александр не желал портить отношений с Лукрецией. Он знал, что ее супруг считает его своим врагом, и не хотел, чтобы Лукреция разрывалась между ними.
– Странно, что он не взял тебя с собой, – сказал Александр. – Сначала разглагольствовал о своей любви, а потом бросил тебя.
– Это из-за нашего ребенка. Он боялся, что ехать придется слишком быстро и что в результате пострадаем я и мое дите.
– И все-таки покинул тебя!
– Он хочет, чтобы я приехала к нему в Неаполь. Александр поджал губы. Лукреция поняла – у него нет никакого желания расставаться с дочерью. Немного поколебавшись, он произнес:
– Едва ли он так печется о твоем состоянии, как я забочусь о нем. А может быть – по молодости не понимает, чем такая прогулка грозит женщине, которая готовится стать матерью. Нет, моя драгоценная дочка, я никуда не отпущу тебя. По крайней мере, до тех пор, пока ты не разрешишься от бремени.
Их глаза встретились, и Александр понял, что Лукреция уже не была настолько наивным ребенком, чтобы поддаться на его уловку. Она знала о существовании заговора и полностью отдавала себе отчет в эгоистическом характере его любви к ней – а сейчас убедилась и в том, что у Альфонсо были все основания не доверять ему.
Лукреция разрыдалась. Она сознавала свое бессилие перед ним.
Александр не выносил слез. Он осторожно поцеловал ее и не спеша направился к двери.


Альфонсо благополучно добрался до Неаполя и, как Папа ни настаивал на его незамедлительном возвращении, продолжал оставаться у себя на родине, а король Федерико, упорно не желал выдавать племянника.
Папа выходил из себя – скоро вся Италия будет гадать о том, насколько серьезны опасения Альфонсо, если он готов даже расстаться с супругой, о его любви к которой знали не только в Риме.
Этим летом Александр чаще, чем когда-либо прежде, страдал от обмороков. Порой у него багровело лицо, на висках выступали узловатые вены, и тогда он едва ли мог сохранять свое обычное хладнокровие и невозмутимость.
Как раз в один из таких случаев, которые обычно предшествовали обморокам, он вызвал к себе Санчу и сказал, что она должна готовиться к отъезду в Неаполь – коль скоро король не отпускает своего племянника, то, надо думать, приютит и ее.
Санча попробовала возражать. У нее не было ни малейшего желания уезжать из Рима. Ей хотелось жить там, где она жила все последние годы. В Вечном Городе.
Он даже не взглянул на нее.
– В этом городе имеют значение не твои желания, а мои, – холодно сказал он.
– Ваше Святейшество, мое место – рядом с моим супругом.
– Твое место там, где я тебе сказал.
– Прошу вас, учтите хотя бы желание моего мужа.
– Я уже учел его и принял решение. Санча не выдержала.
– А я отказываюсь уезжать отсюда, – выпалила она.
– Тогда тебя придется выпроводить силой, – сказал Папа.
Он уже не был прежним дамским угодником! Ее красота ничего не значила для него. Она отказывалась верить своим ушам.
Разъяренная унижением, она выкрикнула:
– Если я уеду, то возьму Гоффредо с собой!
– Гоффредо останется в Риме.
– И Лукрецию! – продолжала кричать она. – Я заберу Лукрецию и Гоффредо! О! Они с радостью согласятся! Лукреция просто мечтает встретиться с супругом! Если мое место в Неаполе, то ее место тоже там!
Александр промолчал.
Тогда она повернулась и с чувством некоторого удовлетворения – он был явно встревожен – вышла из его комнаты.


Великолепный кортеж, с утра стоявший перед дворцом Санта Мария дель Портико, только что тронулся в путь. Толпы горожан издали любовались его сорока тремя изящными повозками и роскошным экипажем с балдахином из дамасского шелка.
В этом экипаже, на розовых атласных подушках сидела Лукреция, а впряженной в него лошадью правил Гоффредо. Ему предстояло привести кортеж в Сполето.
На балконе дворца стоял сам Александр, пожелавший присутствовать при отъезде дочери. Вот он поднял руку и трижды благословил свою любимицу.
Лукреция была рада покинуть Рим. Уж больно нелегкие выдались последние несколько дней. Санчу вынудили вернуться в Неаполь, и Лукреция прекрасно понимала, что ее и Гоффредо отправляют в Сполето, опасаясь их бегства в Неаполь – к супругу и супруге, с которыми они теперь были в разлуке.
Она знала, что многочисленные слуги, сопровождавшие кортеж, ни на минуту не выпустят их из виду, а в случае каких-либо происшествий будут держать ответ перед Папой.
Распорядившись о переезде дочери, Александр сказал, что уже давно собирался сделать ее полновластной правительницей Сполето и Фолиньо. Судя по его словам, она должна была навестить эти города, чтобы познакомиться с ними и заранее расположить к себе их жителей.
Однако Лукреции казалось, что в этих словах заключалась только половина всей правды. Александр боялся ее побега. Он не мог сделать дочь узницей в Риме – и поэтому решил сделать ее узницей в Сполето. Теперь она должна была жить в замке, практически не отличающемся от крепости, а кроме того, расположенном в ста пятидесяти милях к северу от Рима, что намного увеличивало расстояние между ней и Альфонсо.


В огромном замке Сполето ее излюбленным местом стало кресло у самого большого окна отведенных ей покоев. Здесь она сидела часами и смотрела на дорогу, петлявшую между лощиной и склоном горы Луко. Ее губы шептали: «Пресвятая Богородица, пошли мне сюда Альфонсо».
Прошли несколько недель. Август сменился сентябрем, а в ноябре у нее должен был родиться ребенок.
Она не переставала думать о супруге – не верила, что он может не приехать. И вот однажды утром, уже в середине месяца, ее разбудила взволнованная служанка. Из соседней комнаты доносились чьи-то громкие, радостные голоса. Она еще не успела встать с постели, как вдруг дверь распахнулась и через мгновение Альфонсо уже держал ее в своих объятьях.
От счастья у нее из глаз брызнули слезы. Дрожащей рукой она ощупывала его лицо – будто хотела убедиться в том, что встретилась с ним наяву, а не в одном из своих привычных снов.
– Альфонсо, – наконец прошептала она. – Вот… ты и приехал.
Он немного смутился.
– Лукреция, не знаю, как я мог покинуть тебя… Мне казалось, так будет лучше… Я думал…
У нее не повернулся язык упрекнуть его.
– Может быть, это и впрямь было к лучшему, – сказала она; сейчас ей не хотелось вспоминать о том, что он бросил ее.
– Лукреция, я думал, что ты приедешь ко мне. Знал бы я, как долго продлится наша разлука, – поверь, ни за что не покинул бы тебя!
– Не надо, не говори о прошлом. Мы снова вместе, а это главное, – сказала она. – Ах, мой милый Альфонсо, мне кажется, теперь я никогда не позволю тебе отлучаться от меня – ни на одну минуту!
Принесли завтрак, и они принялись за него прямо на постели Лукреции. В покоях было шумно и весело. Вскоре здесь собралось множество знатных горожан. Они танцевали, Альфонсо пел, а Лукреция подыгрывала ему на лютне. Супруги улыбались и обнимались в перерывах между песнями.


В Сполето они жили недолго, но счастливо. Альфонсо ни на шаг не отходил от Лукреции, и не в их правилах было тревожиться мыслями о будущем. Папа не мешал их счастью, а большего им и не требовалось.
Их не беспокоило то обстоятельство, что французская армия уже вторглась на землю Италии. Они будто не слышали известия о том, что Лудовико, не сумевший добиться помощи от австрийского императора Максимилиана – тот сейчас воевал со шведами, – вместе со своим братом Асканио бежал из Милана и таким образом оставил город открытым для французов. Увы, будучи превосходным политиком, Лудовико никогда не мог показать себя хоть сколько-нибудь стоящим воином. Он был способен разработать блестящий план боевых действий, но нуждался в твердой руке, чтобы этот план осуществить. Казалось, Луи предстояло одержать такую же легкую победу, какая несколькими годами раньше выпала на долю Карла.
Впрочем, одна новость все-таки привлекла внимание супругов. Чезаре был в Милане.
– Наконец-то! Скоро я снова увижу моего любимого брата! – воскликнула Лукреция. – Ах, как мне не терпится услышать о его похождениях во Франции!
А Альфонсо, слушая ее, внезапно ощутил какой-то неприятный холодок, пробежавший у него по спине, – как быстро она забыла о своем муже! Тень Чезаре вновь омрачила его жизнь.
Но забыть об этом было нетрудно. Лукреция принесла лютню; Гоффредо вызвался спеть веселую неаполитанскую песню, и Альфонсо с радостью согласился подпевать ему.


Александр ликовал. Чезаре вернулся на родину и совсем скоро мог предстать перед своим любящим отцом. Французы захватили Милан, неаполитанцы встревожились, – а Римский Папа не находил ни малейшего повода для огорчений. Чезаре был родственником французского короля, и Борджа могли не опасаться французов.
Мысленно Александр уже видел будущие владения его семьи. В свое время сюда войдут и Милан, и Неаполь, и Венеция, и все остальные итальянские республики и королевства, общими силами способные противостоять любому иноземному вторжению. Однако сейчас Чезаре возглавит папское войско, чтобы выполнить другую задачу. Для начала нужно образовать объединенную Римскую республику. Такие города, как Имола, Фаэнца, Форли, Урбино и Пезаро (о да, Пезаро – непременно; Джованни Сфорца придется ответить за клевету на семейство Борджа), – такие разрозненные города не устоят перед Чезаре. А ведь на стороне Чезаре будут и французы, его новые союзники!
Пожалуй, только одно досаждало Александру – разлука с любимой дочерью. Вот почему он послал в Сполето распоряжение о том, чтобы Лукреция и Альфонсо срочно перебирались в Непи (тот самый город, что был отдан Асканио Сфорца, поддержавшему Родриго Борджа во время выборов на папское кресло, – а позже отобран у него), где он, Александр, собирался встретиться с супругами.
Кстати, почему бы Чезаре не направиться из Милана прямо в Непи? Там он и Александр могли бы обсудить планы на будущее.
Чезаре выехал из Милана, горя желанием встретиться с семьей. Ему не терпелось повидать Лукрецию – пусть даже с ней будет ее супруг; он хотел вновь чувствовать на себе восхищенные взгляды Гоффредо; но больше всего желал услышать слова, которые приготовил для него отец.
Наконец-то Чезаре делал то, к чему всегда стремился: он был воином, и папские войска ждали его приказа о начале боевых действий.
Родная земля, чистый, бодрящий воздух Италии – все придавало ему уверенности в своих силах. Во Франции он все же чувствовал себя иностранцем, знал о слежке, постоянно ведущейся за ним. Французы не любили его; они подвергли его множеству унижений, а Чезаре был не из тех людей, которые могут простить глумление над собой. Он запомнил всех своих обидчиков и каждое нанесенное ему оскорбление – даже если это был всего лишь мимолетный взгляд или случайно вырвавшееся слово. Глупцы! Они не ведали, над кем смеялись! У Чезаре есть железное правило, и оно гласит: никто не может обидеть его и остаться в живых.
На их счастье, возмездие должно подождать. Сначала ему нужно покорить Италию и осуществить великую мечту своей жизни.
Лукреция увидела брата, когда он еще только подъезжал к замку Непи, и первой вышла встречать его. У нее был огромный живот – до родов оставалось несколько недель, – и Чезаре внезапно разозлился на сестру. Он вспомнил о ее супруге. Ему уже говорили об их любви.
– Ах, Чезаре, вот ты и вернулся! – воскликнула она. – Знал бы ты, как я скучала по тебе!
Он взял ее лицо в свои ладони и внимательно вгляделся в него. Оно-то, по крайней мере, почти не изменилось.
– Тебе нужно было думать о своем супруге и ребенке, – сказал он.
– Чезаре, дорогой мой! Неужели ты не знаешь, что я никогда не перестаю думать о тебе?
Этого ответа он и ждал – именно так она говорила в прежние дни.
К ним подошел Папа. Он обнял и нежно поцеловал сына. Его губы дрожали от волнения.
– Мой ненаглядный сын, наконец-то… наконец-то!
– Отец, лучше бы наша встреча произошла раньше.
– Ничего, уж теперь-то мы будем вместе!
Своему зятю Чезаре едва кивнул. Альфонсо опешил; улыбка застыла на его лице. Он нерешительно посмотрел на Лукрецию, но сейчас она не замечала супруга, с которым провела столько счастливых дней в Сполето. Глаза Лукреции сияли гордостью за своего брата.


Папа и Чезаре заперлись в покоях, отведенных Его Святейшеству. Они склонились над картой Италии, отмечая на ней границы будущего королевства.
– Все эти города один за другим покорятся нам, – сказал Папа. – А некоторые, полагаю, сдадутся без боя. Они испугаются войны.
– Я найду способ испугать их.
– Итальянцы – народ, привыкший к наслаждениям, – продолжил Папа. – Нашествие Карла еще раз доказало это. Они любят маршировать в парадном строю – парады всегда красивы и красочны, а потомки древних римлян, как известно, обожают красоту и краски. Им нравятся карнавалы, потешные бои… но настоящая битва… нет! Думаю, такая задача им сегодня не по силе.
– Зато я справлюсь с ней.
– Ты самоуверен, сын мой.
– Плох тот военачальник, что идет в битву, сомневаясь в своих силах. Неуверенность в себе – верный залог поражения.
– Чадо мое, тебе предстоит стать великим военачальником.
– Не я ли всегда говорил то же самое? Не забывайте, отец, у меня было достаточно времени, чтобы настроиться на решительные действия.
Он с явным осуждением посмотрел на Александра, и тот вздрогнул, внезапно вспомнив про свой преклонный возраст. Папа подумал о том времени, когда ему придется передать бразды правления в руки своего сына.
Александр перевел взгляд на карту и провел по ней указательным пальцем.
– Мы подчиним себе всех баронов Романьи, – сказал он. – Они все будут вынуждены признать папскую власть. Ты – знаменосец церкви, сын мой.
Чезаре пристально взглянул в отцовские глаза. Да, Романья попадет в полную папскую зависимость, а поскольку Папа будет находиться в зависимости у своего сына, то Чезаре станет единоличным правителем этих республик. Но его амбиции этим не удовлетворятся.
Он намеревался объединить всю Италию и править ею как полноправный монарх.
Лукреция проснулась еще до рассвета и увидела, что Альфонсо лежит с открытыми глазами. По его лицу она поняла – у него бессонница.
– Альфонсо, – прошептала она. – Что с тобой?
– Не могу заснуть, – ответил он.
– Почему, Альфонсо?
Он промолчал; тогда она приподнялась на локте и осторожно прикоснулась к его лицу. Он взял ее руку и поцеловал. Его губы дрожали.
– Что с тобой, Альфонсо? – снова спросила она. Поколебавшись, он солгал:
– Не знаю. Наверное, приснилось что-нибудь. Она придвинулась к нему и нежно поцеловала.
Он знал, как горячо она любила своего брата, – и не мог сказать: «Это все из-за того, что в Непи приехал твой брат. Пока он здесь, у меня не будет ни минуты покоя. Мне все время кажется, что замок наполнен призраками – жуткими, чудовищными, – и они медленно приближаются ко мне. Одни хотят предостеречь меня, другие угрожают… Я закрываю глаза – и вижу Чезаре. Он усмехается, а в руке у него сияет меч…»


Весь Ватикан праздновал счастливое событие: Лукреция благополучно разрешилась от бремени, и ребенок оказался мальчиком.
Его назвали Родриго – в честь Папы, который сразу же осмотрел младенца и радостно объявил, что его внук отнюдь не только именем похож на своего деда. С маленьким Родриго на руках он гордо расхаживал по комнате Лукреции и выглядел помолодевшим на десяток лет. Он уже строил планы о будущем мальчика и спрашивал у присутствующих, видели ли они когда-нибудь более здорового и очаровательного малыша, чем его внук.
Лукреция лежала довольная, но обессилевшая – роды были долгими и трудными. Рядом с ее постелью сидел Альфонсо. Он держал в ладонях руку супруги. Ликование Папы вызвало у него добрую улыбку.
Чезаре не поехал с ними в Рим, и Альфонсо смог забыть о своих ночных кошмарах.
За окнами дворца Санта Мария дель Портико, на площади Святого Петра слышалась барабанная дробь. Там маршировали солдаты Его Святейшества. И хотя Папа не переставал радоваться новорожденному, все знали, что его войска готовятся к боевым действиям против людей, приходившихся младенцу родственниками по отцовской линии.
Санча сейчас была в Риме – по просьбе Лукреции Александр разрешил невестке вернуться к мужу. Более того, вняв мольбам любимой дочери, он не только не препятствовал возвращению Санчи, но и встретил ее так, будто между ними ничего не произошло.
С приездом сестры Альфонсо воспрянул духом – в Риме у него было не так много друзей, а ей он доверял не меньше, чем супруге.
В тот же день состоялась пышная церемония крещения младенца. Во дворец Санта Мария дель Портико было приглашено множество знатных гостей, и ни одному из них не пришло бы в голову, что лишь накануне Папа подписал указ, объявивший недействительными все прежние права на владение городами Пезаро, Форли, Урбино, Имола и Фаэнца – на том основании, что их хозяева не уплатили церкви подать за свои титулы.
Из дворца торжественная процессия направилась в Сикстинскую капеллу, украшенную фресками Боттичелли и Перуджино.
Младенца нес прославленный испанский военачальник Хуан Червиллон, которого Лукреция считала одним из своих самых преданных друзей; маленький Родриго, завернутый в отороченную горностаем парчу, мирно посапывал в его могучих руках.
У алтаря архиепископ Козенцкий (Франческо Борджа) принял мальчика у Хуана Червиллона и поднес к купели, а кардинал Карафа совершил обряд крещения.
Затем по желанию Папы младенец был вручен одному из членов семьи Орсини – чтобы все присутствующие могли убедиться в дружеских чувствах, которые Александр питал к этому древнему роду.
Хитроумный замысел Его Святейшества испортил маленький Родриго. Безмятежно спавший все предыдущее время, он вдруг разразился истошным визгом и не переставал надрываться в крике до тех пор, пока его не передали в другие руки.
Кардиналы и епископы многозначительно переглянулись. Дурной знак, решили они. Борджа и Орсини следует остерегаться друг друга.
Затем начались неприятности, и они затронули всех. Даже Лукреция и Альфонсо не смогли остаться в стороне от тревожных событий, последовавших за крещением младенца.
На второй день после той торжественной церемонии к Лукреции зашел ее добрый приятель Хуан Червиллон. Он сказал, что уже давно не был на родине и хочет вернуться в Неаполь, чтобы повидаться с супругой и семьей.
– Непременно езжайте, Хуан, – сказала Лукреция. – Вероятно, ваши родные соскучились по вам так же, как и вы по ним.
– Сегодня я спросил разрешение у Его Святейшества, – задумчиво произнес он.
– И его вам дали?
– Да, но как-то неохотно.
Альфонсо, присутствовавший при их разговоре, заметил:
– Оно и понятно. Вы хорошо служили святому отцу.
– Я никогда не забуду, – сказала Лукреция, – что это вы, мой добрый Хуан, уговорили короля Федерико отпустить Альфонсо ко мне в Сполето.
– Я всего лишь был послом Его Святейшества.
– Но вы многое сделали для нас, Хуан. Пожалуйста, зайдите к нам попрощаться перед отъездом. Не отчаивайтесь, я вас не задержу – только возьму слово, что вы покинете нас ненадолго.
Он поцеловал ее руку.
– Обязательно зайду, дорогая Лукреция, – сказал он.
В тот день приехал Чезаре. Денег, отпущенных Его Святейшеством на военную кампанию, оказалось недостаточно, и он немало времени провел в Ватикане, обсуждая с Папой планы боевых действий.
Навестив Лукрецию, Чезаре сказал, что она неважно выглядит и был резок с Альфонсо – как будто тот провинился перед ним, не уследив за здоровьем его сестры; на младенца он даже не взглянул.
Позже Лукреция услышала, что он настраивал Папу против маленького Родриго.
– Он ревнует, – сказал Альфонсо, и Лукреция заметила, что с приездом Чезаре в его глазах вновь появился страх. – Ему не нравится, что ты любишь меня, а Папа – нашего ребенка.
– А вот и ошибаешься, – возразила она. – Он просто перенервничал – ведь я все еще не оправилась после родов. В нашей семье всегда были сильны родственные чувства.
– Ах, какая дружная семья! – воскликнул Альфонсо. – Настолько дружная, что один брат убивает другого!
Она вздрогнула и посмотрела на него с таким болезненным видом, что он поспешил успокоить ее.
– Прости, Лукреция, я сказал не подумав. Повторил то, о чем болтают сплетники… Пожалуйста, забудь мои опрометчивые слова!.. Давай забудем обо всем и будем помнить только о нашей любви…
Но как можно было забыть об этих и других страхах, когда двумя днями позже случилась такая ужасная трагедия!
Узнав о ней, Альфонсо – бледный, с дрожащими руками – пришел к Лукреции.
– Бедный Хуан Червиллон, – простонал он, – никогда он не приедет в Неаполь, куда так стремился! Жена и дети уже никогда не увидят нашего несчастного Хуана. Его убили вчера вечером, когда он возвращался домой после своего прощального ужина.
– Хуан… мертв? Но ведь он только вчера заходил к нам!
– Увы! В Риме умирают быстро.
– Кто совершил это ужасное злодейство?
Альфонсо не ответил – только затравленно посмотрел на нее.
– Убийцу привлекут к ответу, – сказала Лукреция. Он покачал головой и с горечью произнес:
– В связи с этим событием кое-кто вспоминает смерть твоего брата, герцога де Гандиа. Он тоже погиб, когда возвращался домой с ужина. Хуана уже похоронили – в городском предместье, на кладбище Санта Мария дель Транспонтина. Говорят, никому не позволили даже взглянуть на его раны.
Лукреция закрыла лицо руками. Внезапно Альфонсо закричал срывающимся, почти истерическим голосом:
– Многие слышали, как незадолго перед смертью он едко вышучивал любовную связь Санчи и твоего брата Чезаре! А еще говорят – он знал слишком много секретов Папы!.. Его бы все равно не отпустили из Рима!
Лукреция не отрывала рук от лица. Она не могла видеть отчаянных глаз своего супруга.


Известие о смерти Хуана Червиллона положило начало ужасу, который вскоре охватил весь город. Люди стали гибнуть один за одним – иных находили заколотыми на боковых римских улочках, после наступления темноты; тела других утром вытаскивали из Тибра; третьи умирали при весьма загадочных обстоятельствах. Последние были различны – от внезапного приступа удушья до мучительной агонии, продолжавшейся порой по несколько суток. И только одна закономерность объединяла эти смерти – всем им предшествовало угощение за столом Папы Римского Александра Четвертого.
Борджа вновь применяли свое испытанное оружие, и весь Рим знал его название: яд. На них работали специально обученные аптекари, которые приготовляли смертоносные зелья и порошки по рецептам, привезенным этой семьей из ее родного городка Эль-Бурго, что на стыке границ Наварры, Арагона и Кастилии. Говорили, что тайны приготовления самых изощренных ядов Борджа добыли у испанских монахов, издавна селившихся в тех местах.
Одной из жертв этого древнего оружия стал португальский епископ Фердинандо д'Альмаида, который вместе с Чезаре ездил во Францию и там был свидетелем его многочисленных унижений.
Между тем Чезаре со своими войсками уже одержал целый ряд блестящих побед и сейчас приготовился сосредоточить внимание на Форли – город, что находился в руках графини Екатерины Сфорца, слывшей одной из храбрейших женщин Италии.
Екатерина полностью сознавала свою беспомощность перед превосходящими силами Чезаре. Имола, ее первое убежище, пала под натиском его войск; тогда она направила в Рим посланников с письмом, в котором просила Папу о милосердии.
Милосердия Александр проявлять не стал, поскольку считал Форли неотъемлемой частью будущего королевства Романья, – он арестовал посланников и под пытками заставил их подписать показания о том, что письмо графини Сфорца якобы было обработано ядовитым составом, способным мгновенно умертвить любого прикоснувшегося к нему человека.
Ватикан оцепенел от ужаса. Лукреция, едва услышав о злодейском покушении на отца, опрометью бросилась в апартаменты Папы – бесцеремонно растолкала слуг и упала в его объятья.
– Ну, ну, не плачь, – приласкал ее Александр. – Но что случилось? На тебе лица нет.
– Вас чуть не убили! – всхлипнула Лукреция.
– Ах, вот в чем дело, – улыбнулся он. – Право, я благодарен этой опасности – приятно видеть, как мое возлюбленное чадо заботится о своем отце.
– Я не смогла бы жить без вас.
– Но ведь у тебя есть супруг! И ребенок!
Его глаза внимательно следили за ней. Он ожидал ответа: «Разве могут они быть для меня важнее, чем мой обожаемый святой отец, мой любящий и любимый родитель?»
Она поцеловала его руки, и он почувствовал на них ее горячие слезы. В какой-то степени они возместили отсутствие желанного признания.
– Все к лучшему, моя дорогая, – пробормотал он. – Все к лучшему. Эти злодеи получат по заслугам. Борджа никому не прощают своих обид.
– Никто не осмелится… – начала она.
И осеклась. Внезапно ей вспомнилось улыбающееся лицо Хуана Червиллона, который незадолго до гибели посмел непочтительно отозваться о ее брате Чезаре. А затем подумалось о множестве таинственных смертей, последовавших за его убийством.


В поход на Форли Чезаре выступил, твердо решив отомстить за покушение на жизнь его отца. Он должен был беспощадно покарать город, чья графиня осмелилась бросить вызов семье Борджа. Ей предстояло узнать силу, так долго таившуюся в их Пасущемся Быке.
Стоя на одной из башен замка, Екатерина видела, какое огромное и превосходно вооруженное войско штурмовало высокие стены Форли. Она понимала безнадежность своего положения, но без боя сдаваться не собиралась. Недаром ее величали храбрейшей женщиной Италии. Екатерина была незаконнорожденной дочерью герцога Галеаццо Мария Сфорца, и таким образом ее предком был прославленный кондотьер Франческо Сфорца. Шестнадцатилетней девушкой она вышла замуж за Джероламо Риарио – племянника Папы Сикста, который сделал его графом Форли. Жестокостям ее супруга не было предела, и однажды народ взбунтовался. Разъяренные крестьяне ворвались в замок, схватили графа, сорвали с него одежду и обнаженным сбросили с одной из башен. Позже ее выдали за Джакомо де Фео, который тоже слыл жестоким человеком и в результате тоже оказался растерзанным обезумевшей толпой; однако на этот раз Екатерина была уже старше – она собрала солдат и бросилась в погоню за убийцами своего супруга; в конце концов солдаты окружили их селение и по ее приказу разрубили на куски всех мужчин, женщин и детей, которые там жили. Вот каким характером обладала графиня Екатерина Сфорца.
Теперь она руководила обороной замка, стремясь достичь только одной цели – причинить наибольший урон войскам Чезаре. И с самого начала знала, что рано или поздно сопротивление будет сломлено.
Когда Чезаре со своими солдатами ворвался в замок, она встретила его в одиночестве – немолодая, но все еще соблазнительная красивая женщина, стоявшая посреди трупов и спокойно поправлявшая растрепанные волосы.
– Я сдаюсь, – с достоинством сказала она.
– За неимением иного выхода, графиня, – напомнил ей Чезаре.
Он подошел ближе и остановился, разглядывая ее; их глаза встретились – он ухмыльнулся.
Эта женщина пробовала отравить его отца. Так сказали ее посланники, когда их провели через камеру пыток. Что ж, он ей покажет, как вынашивать злодейские планы против семьи Борджа!
Екатерина внимательно смотрела на своего противника. Ей доводилось слышать рассказы о рыцарстве французов, и сейчас она вспомнила о галантном французском военачальнике Иве д'Аллегре, который отпустил невредимой попавшую к нему в плен Джулию Фарнезе.
– Я требую передать меня французской стороне, – сказала она.
– С какой стати? – продолжал ухмыляться Чезаре. – Разве вы не моя пленница? Даже и не мечтайте – я не отпущу вас.
В это мгновение Екатерина подумала о том, что она поступила правильно, когда услала прочь своих детей. Что касается ее самой, то в жизни ей выпало немало похождений – недаром говорили, что овдовев она окружила себя мужчинами, готовыми на многое ради того, чтобы оказаться в ее постели.
Она поняла значение его ухмылки. Поняла – но не встревожилась; скорее – наоборот. Вот только не желала давать ему знать об этом. Слухи о его свирепости – как и грубые манеры – бросали вызов ее буйной натуре.
– Что вам от меня угодно? – предостерегающе подняв руку, спросила она.
Он отбил ее руку, и она вздрогнула.
– Воспользоваться правом синьора. Глаза Екатерины яростно вспыхнули.
– Вам не хватает того, что вы насильно овладели моим городом?
– Вижу, вы отлично понимаете свое положение, – сказал Чезаре.
– Прошу вас оставить меня.
– Ваше дело – не просить, а покоряться силе, – снова ухмыльнулся он, на сей раз – похотливо.
Чезаре схватил ее за плечи. Внезапно эта женщина напомнила ему Санчу. Его бывшая любовница умела ценить неистовые наслаждения.
Он громко крикнул:
– Эй вы! Оставьте меня наедине с графиней! Она попыталась вырваться, и схватка началась. Чезаре демонически хохотал. Пусть дерется – все равно ей никуда не деться! Будет помнить, что он взял приступом ее замок, – помнить и знать, что ни одна крепость не устоит перед ним.
Это было больше, чем сексуальное похождение, – это был символ.


В Рим Чезаре вернулся во время карнавалов, и горожанам представилась удобная возможность повеселиться, а заодно польстить Папе. Было много масок, изображающих победы Чезаре над его врагами; в честь него слагались баллады и поэмы, на улицах бродячие актеры наперебой превозносили добродетели этого отважного воина.
Чезаре пребывал в благодушном настроении. Судьба улыбалась ему. В присутствии Папы он танцевал с Лукрецией – и все танцы были испанскими. Он возобновил визиты к Санчи, и весь Рим говорил, что они вновь стали любовниками. Гоффредо преклонялся перед братом и во всем старался ему подражать; он радовался тому, что его супруга доставляла удовольствие великому Чезаре, и считал своей огромной заслугой супружество, благодаря которому смог подарить Чезаре лучшую из всех любовниц, каких только доводилось тому иметь.
Что касается Санчи, то у нее были к нему смешанные чувства. Она и ненавидела его, и находила неотразимым, но, как и прежде, от ненависти страсть только разгоралась.
И лишь одно открытие неприятно поразило Чезаре. Лукреция уже не была прежней послушной, уступчивой девочкой. Мало того, Чезаре все чаще думал, что в свое время она могла оказаться более преданной супругу, чем ему, надежде и славе семьи Борджа.
Лукреция присутствовала на тех собраниях, где представители неаполитанской и миланской партии замышляли заговор против Чезаре! Лукреция, его родная сестра, чуть было не стала его врагом!
Чезаре замечал привязанность Папы к внуку. Если мальчик был в Ватикане, Александр непременно находил какой-нибудь предлог, чтобы выйти к нему. Играя с маленьким Родриго, он порой походил на старого маразматика, и его любовь к отпрыску Альфонсо уж во всяком случае не уступала чувствам к Лукреции.
У Чезаре возникли кое-какие подозрения, и он принялся скрупулезно вникать в положение дел в Ватикане. Муж его сестры был его врагом и имел большое влияние на Лукрецию, а та в свою очередь имела влияние на Папу.
Он стал строить планы, непосредственно касающиеся этого смазливого сопляка, за которого они выдали Лукрецию.
В Риме только один человек имел право повелевать чувствами Папы, и только одному мужчине должна была служить сестра этого человека.
Чезаре не мог мириться с создавшимся положением. Недаром его девиз гласил: «Цезарь не уступает никому».
Он был властителем Рима. Он был Цезарем.


Молнии с оглушительным треском раздирали темноту над Вечным Городом. Заканчивался праздник Святого Петра, а на улицах не было ни души – все горожане укрылись в домах, как только упали первые крупные капли ливня и прогремели первые раскаты этой небывало свирепой грозы.
Александр был в своих апартаментах. К нему пришли его камерьер Гаспаро и епископ Капуанский, желавшие обсудить какие-то формальности одной дворцовой церемонии.
– Ну и темень! – взглянув окно, сказал Папа. – Пожалуй, тут не прочтешь и строчки.
– Буря свирепеет с каждой минутой, Ваше Святейшество, – заметил епископ.
– Придется зажечь свечи, – ответил Александр. – Смотрите-ка, дождь заливает в окна!
Гаспаро направился к двери, чтобы велеть принести свечи, а епископ подошел к окну, когда грянул очередной раскат грома и с чудовищным скрежетом обвалился кусок крыши, находившийся прямо над папским креслом.
Гаспаро закричал от ужаса. Опомнившись, он и епископ бросились в облако пыли, поднявшееся над тем местом, где несколько мгновений назад сидел Папа.
Оба задыхались и кашляли. Убедившись в том, что вдвоем им не поднять тяжелых брусьев, выскальзывавших из их рук – под струями ливня пыль почти сразу рассеялась, – они кинулись за подмогой.
– Папа убит! – выбежав из апартаментов, крикнул Гаспаро. – Там обрушилась крыша, и его завалило камнями!
Слуги и стражники со всех ног помчались в папские покои, а очень скоро весь Рим облетела весть: «Папа мертв. Это Господь покарал Папу за все его злодейства. Слава Богу, свершилось небесное правосудие!»
Народ стал готовиться к восстанию – что неизменно следовало за смертью очередного Папы. Самые мудрые забаррикадировались в своих домах; у ворот Ватикана встали отряды гвардейцев.


В апартаментах Папы слуги трудились в поте лица, разбирая осыпавшиеся камни и брусья.
– Не может быть, чтобы он выжил, – говорили иные. Слуги крестились; увиденное казалось им делом рук самого Бога. Они только удивлялись тому, что Господь вместе с Папой не покарал его сына. Комнаты Чезаре, находившиеся над апартаментами его отца, были насквозь пробиты теми же балками, что обрушились на папское кресло; однако Чезаре вышел из своих покоев за несколько мгновений до того, как молния ударила в трубу и от сотрясения стала обваливаться крыша дворца.
Ворвавшись в комнату, где уже работали слуги, Чезаре ужаснулся. Внезапно он осознал, как много в его жизни значил отец. Если Папа умер, то выберут другого Папу – но что тогда будет с грандиозными планами Чезаре? Как он сможет осуществить их без помощи святого отца? Кто захочет считаться с ним, если за его спиной не будет стоять вся мощь католической церкви, олицетворенная его родителем?
– О мой отец! – закричал он. – Вам нельзя умирать! Вы не умрете!
Выхватив у кого-то топор, он с яростью бросился разбирать завал. Через несколько минут у него были в кровь изодраны руки, пот лился градом по всему телу.
– Господин мой, – вздохнул Гаспаро, – Его Святейшество не мог выжить.
Чезаре обернулся и с размаху ударил камерьера по лицу.
– Работай, а не болтай! – завопил он. – Святой отец лежит под этими обломками, и он еще жив! Говорю вам всем, он еще жив!
Слуги стонали от напряжения, но повиновались его приказам. Наконец они растащили огромные брусья, и в груде камней Чезаре увидел край отцовской мантии. С торжествующим криком он схватил его, и вскоре из-под обломков извлекли окровавленного Александра. Он был без сознания, но жив.
Чезаре немедленно скомандовал:
– Помогите мне отнести его на постель. Позовите лекарей. И поторапливайтесь! Если мой отец умрет, вы все отправитесь на тот свет.
Когда Чезаре встал на колени и принялся громко благодарить Бога и всех святых за спасение его отца, Александр медленно открыл глаза. Перед тем, как его вынесли из комнаты, он увидел своего сына и слабо улыбнулся.
Слуги переглянулись и задрожали. У них всех мелькнула одна и та же мысль: «Эти Борджа – не люди. Они наделены силами, о которых мы ничего не знаем».


Александр был живуч, как Титан. Через несколько дней после происшествия, которое оказалось бы роковым для большинства людей его возраста, он уже сидел на постели, бодро разговаривал со своими родственниками, принимал послов и вел все дела церкви и государства так же энергично, как и двадцать лет назад. И одному члену своей семьи он теперь уделял больше теплоты и ласки, чем всем остальным: его обожаемой Лукреции. Чезаре было известно об этом.
Александр знал о переживаниях Чезаре, но понимал он и то, что его недавние истерические вопли в немалой степени были обязаны спасительной папской парче, под прикрытием которой Чезаре мог продолжать осуществление своих тщеславных планов. Чезаре, как и любой мало-мальски сведущий в государственных делах итальянец, отдавал себе отчет в полной зависимости нынешней военной кампании от сохранности этого волшебного покрова. У Чезаре были веские причины оберегать жизнь своего отца.
Однако совсем иной страх стоял в прекрасных глазах Лукреции. Милое бескорыстное дитя! Она и не думала о собственном будущем, когда дни и ночи проводила у постели израненного отца. Ее руки нежно касались его разгоряченного лба – в первое время у него был сильный жар, – а губы то и дело шептали: «Мой дорогой, бесконечно любимый отец, как бы я смогла жить без вас?»
Ему было приятно сознавать, что его сын умел ценить и наилучшим образом использовать отцовскую поддержку; однако чистая любовь Лукреции сейчас больше всего на свете радовала Александра.
Он пожелал, чтобы она одна ухаживала за ним, и ей пришлось покинуть дворец Санта Мария дель Портико. Она поселилась в Ватикане, рядом с его личными апартаментами, и теперь могла в любую минуту прийти на зов своего отца.
Ее переезд вызвал неудовольствие двух близких ей людей – Альфонсо и Чезаре. Альфонсо – поскольку ему не позволили последовать за супругой, что могло означать ее будущую зависимость от отца и еще большее отдаление от мужа. Чезаре – потому что он увидел, насколько влияние Лукреции на Папу сейчас превосходило его собственное.
Чезаре ни на мгновение не забывал о причастности Альфонсо к неаполитанско-миланской партии, образовавшейся незадолго до французского вторжения. Он знал, что среди заговорщиков преобладали неаполитанцы и что последние до сих пор не переставали испытывать на прочность союз между Борджа и французами.
Задумываясь над той ролью, которую мог исполнять Альфонсо на тайных собраниях, проходивших во дворце Санта Мария дель Портико, Чезаре говорил себе, что его зять не только досаждал ему своим существованием. Он был опасен. Лукреция слишком сильно любила его – и имела слишком большое влияние на Папу. Что произойдет, если через нее Альфонсо пожелает воздействовать на решения, принимаемые Его Святейшеством?
Чезаре пришел к выводу о том, что вчерашний молокосос стал его самым грозным врагом.


В тот юбилейный тысяча пятисотый год Рим испытал небывалое нашествие пилигримов. Христиане съезжались со всех частей Европы, и многие, как по причине бедности, так и набожности, проводили ночи, расположившись прямо под стенами собора Святого Петра.
Однажды Альфонсо допоздна задержался в ватиканских апартаментах Лукреции. Они были одни, и Альфонсо, в последний раз прощаясь с супругой, горько посетовал на необходимость уходить от нее.
– Дорогой, мой отец скоро поправится, – сказала Лукреция. – Тогда я буду жить с тобой во дворце Санта Мария дель Портико.
– Он уже достаточно здоров, чтобы ты могла покинуть его, – угрюмо возразил Альфонсо.
– Все равно, я нужна ему… Потерпи еще немного, мой дорогой супруг.
Альфонсо поцеловал ее.
– Мне очень не хватает тебя, Лукреция. Она нежно прикоснулась к его лицу.
– А мне – тебя.
– Лукреция, ненаглядная моя! Без тебя каждая ночь кажется нескончаемой! И мне все время снятся эти…
– Твои кошмары, дорогой? О, если бы я была рядом – я бы рассеяла все твои страхи! Но… уже скоро, Альфонсо… может быть, на следующей неделе.
– Ты так думаешь? Она кивнула.
– Я поговорю с отцом.
Они обнялись; время уже близилось к полночи, когда Альфонсо наконец покинул ее.
Со своим слугой Томазо Альбанезе и оруженосцем-неаполитанцем, поджидавшими его в передней, он вышел на площадь Святого Петра. Было темно и безлюдно, если не считать группы пилигримов, что расположились на ступенях собора.
– Вполне может быть, – обращаясь к Альбанезе, сказал Альфонсо, – что со следующей недели нам уже не придется совершать эти ночные прогулки. Моя супруга переезжает в Санта Мария дель Портико.
– Разделяю вашу радость, мой господин, – ответил Альбанезе.
Они приблизились к пилигримам, осаждавшим собор Святого Петра. Альфонсо едва глянул ни них – слишком обыденное зрелище те представляли собой. Однако когда он миновал их, сзади неожиданно началось какое-то движение, что-то зашелестело, послышался топот чьих-то ног, и опешивший Альфонсо со своими двумя слугами внезапно оказался окруженным.
Дальнейшее произошло в несколько секунд. Пилигримы сбросили свои изодранные плащи – и в темноте блеснули обнаженные шпаги. Альфонсо понял, что попал в засаду. Но он был молод, силен и умел обращаться с оружием.
– Защищайся! – выхватывая шпагу, крикнул он. Однако не успел он дать эту команду, как кто-то уже ранил его в плечо и горячая кровь хлынула на расшитый золотом атласный камзол.
Альбанезе и оруженосец обнажили шпаги и отчаянно отбивались от нападавших, но те обладали численным преимуществом, а Альфонсо уже истекал кровью.
Вот и еще одна рана – на сей раз в бедро. Альфонсо со стоном упал на землю. Тотчас двое нападавших подхватили его под локти и поволокли к стоявшей неподалеку лошади. Альбанезе и оруженосец Альфонсо бросились вдогонку, зовя на помощь ватиканскую гвардию.
За оградой папской резиденции послышался чей-то громкий крик, а затем – топот бегущих ног.
– Сматываемся! – во все горло крикнул один из нападавших, и все они, повскакав на коней, умчались прочь, прежде чем появился первый папский гвардеец.
– На нас напали! – закричал Альбанезе. – Нужно срочно осмотреть нашего хозяина!
Вдвоем они подняли Альфонсо и с помощью гвардейцев отнесли его в папскую резиденцию.
– Моя супруга… – теряя сознание, прошептал Альфонсо. – Отнесите меня к моей супруге… только к ней, ни к кому другому…
Лукреция сидела у постели своего отца, а Санча заботливо поправляла подушки под его головой, когда в роскошную спальню Папы Римского внесли окровавленного Альфонсо.
Лукреция испустила вопль ужаса и вместе с Санчей бросилась на колени перед супругом, которого слуги осторожно положили на пол.
– Альфонсо… дорогой мой! – закричала Лукреция. Он задрожал и открыл глаза.
– Спаси меня, Лукреция, – прошептал он. – Не подпускай его ко мне…
Санча приказала слугам:
– Немедленно позовите лекарей. Пусть кто-нибудь из вас поможет нам донести его до постели. Да, принесите воды и жгуты. О, дорогой мой брат! Не бойся, мы спасем тебя.
Несколько мгновений Альфонсо смотрел на Лукрецию. Затем собрался с силами и внятно произнес:
– Я знаю, кто хотел убить меня. Это твой брат… Чезаре! Его глаза закрылись – и каждый присутствовавший подумал, что он уже никогда не откроет их снова.
Его отнесли в личные апартаменты Папы, в комнату со стенами, расписанными Пинтуриккьо. С ним остались Лукреция и Санча. Они распороли его камзол и остановили кровотечение; затем стали ждать лекарей, которые могли зашить раны.
– Нам придется по очереди ухаживать за ним, – сказала Санча. – Иначе он не выживет.
Лукреция согласилась. Она уже осознала обоснованность тех страхов, которые так омрачали счастье Альфонсо, и теперь была полна решимости выходить супруга. Она понимала, от кого предстояло защищать его.
– Я прикажу поставить еще две кровати в этой комнате, – сказала она.
– Правильно – для нас обеих, – кивнула Санча. – Если он переживет эту кошмарную ночь, мы сами станем готовить для него пищу, но отсюда будем выходить только поодиночке. Кому-то из нас нужно все время быть рядом с ним.
– Так и сделаем, – сказал Лукреция.
Их разговор был прерван появлением неаполитанского посла.
– Как состояние моего господина? – спросил он.
– Пока не можем сказать ничего определенного, – ответила Санча.
– Их Святейшеству угодно, чтобы я видел, как лекари будут зашивать раны.
Санча пожала плечами.
– Почему они так долго не идут? – воскликнула Лукреция. – Неужели не понимают, что дорога каждая минута?
Санча обняла ее.
– Дорогая сестра, – сказала она, – ты перевозбуждена. Крепись, скоро они будут здесь… и если ночь пройдет хорошо… то мы с тобой спасем его.
Когда лекари наконец пришли, посол встал рядом с Альфонсо, чтобы наблюдать за их работой, а Санча отвела Лукрецию в угол комнаты.
Там она тихо спросила:
– Лукреция, ты понимаешь, что это значит… что все это значит?
– Я слышала его слова, – ответила Лукреция.
– Нам придется бороться за него – бороться с твоим братом и моим любовником.
– Я знаю.
– Его бы сбросили в Тибр – как твоего брата Джованни. Тот же самый метод!.. Слава Богу, что на сей раз он не удался!
– Слава Богу! – прошептала Лукреция.
– Будут и другие попытки.
– И их постигнет та же участь!
– Папа придерживается иного мнения. Вот почему он вызвал ночью неаполитанского посла и велел ему посмотреть, как лекари будут зашивать раны. Он не хочет, чтобы через некоторое время в Риме стали думать, будто его врачи впрыснули яд в кровь Альфонсо. Но ты-то любишь его, да? Ведь он твой супруг – то есть, должен значить для тебя больше, чем кто-либо! Поэтому, я могу доверить тебе своего младшего брата?
– Могу ли я доверить тебе своего супруга?
Тогда они расплакались и принялись утешать друг дружку. Наконец Санча сказала:
– Сейчас не время слезам. Если он поправится, мы должны будем охранять его. Нам нужно беречь силы, Лукреция.
– Санча, дорогая моя, – всхлипнула Лукреция, – как хорошо в такое время иметь друга, на которого можно положиться.
Санча улыбнулась сквозь слезы.


На улицах стояли небольшие группы людей, обсуждавшие неудачную попытку покушения на Альфонсо Бишельи. Ватикан будоражили самые противоречивые слухи и предположения.
Жизнь Альфонсо все еще висела на волоске от смерти. За ним ухаживали две женщины. В углу его комнаты стояли две кровати, но они еще ни разу не были заняты одновременно. Женщины спали по очереди, сами готовили пищу на переносной печи – и ни на минуту не оставляли раненого без присмотра.
Санча потребовала, чтобы за дверями покоев постоянно находился кто-нибудь из прислуги – Альфонсо или ее собственной. Она послала гонцов к королю Федерико, и вскоре из Неаполя прибыли знаменитый хирург Галеано да Анна и личный врач Федерико, мессир Клемент Гактула.
Когда в перерывах между сном и беспамятством Альфонсо видел, что рядом с ним неотлучно находились Лукреция или Санча и что лечили его врачи, присланные королем Неаполя, он как будто чувствовал новый прилив сил, и это благотворно сказывалось на его состоянии.
Папе досаждало отсутствие дочери в его собственных больничных покоях. Он даже намекал на излишнюю мелодраматичность ситуации, когда две женщины так самоотверженно опекают одного выздоравливающего мужчину.
Александр не на шутку тревожился. Ему было хорошо известно, на ком лежала ответственность за нападение, а это значило, что он мог лишь делать вид, будто желал наказать людей, покушавшихся на его зятя.
Во всем Риме говорили, что, если Альфонсо оправится после этой попытки убийства, то очень скоро последует другая – вероятно, более удачная. Всем было ясно, что за его жизнью охотится не кто иной, как Чезаре Борджа, окаянный Валентино.
Эти дни были невыносимо тяжелы для Лукреции. Могла ли она сейчас не вспоминать о тех жутких, мучительных временах, когда однажды услышала, что тело ее любовника нашли в Тибре? Она ведь знала, кто убил несчастного Педро – тот же самый человек, который пытался покончить с Альфонсо.
Порой Альфонсо начинал метаться в бреду, и тогда Лукреция бросалась к его постели, чтобы хоть немного успокоить супруга. Она понимала, какие кошмары не давали ему покоя; его губы не переставали шептать одно имя – Чезаре!
В конце концов Лукреция решила, что ей необходимо повидаться с братом; она должна показать ему, какие глубокие чувства питает к Альфонсо. Чезаре любит ее. Разве не были они близки друг другу? Разумеется, он откажется от своих смертоносных замыслов, когда узнает о ее безмерной любви к супругу.
Она оставила у Альфонсо Санчу и пошла к брату. Чезаре обрадовался ее приходу – и в то же время насторожился.
– Дорогая моя сестренка, ты все реже даришь мне удовольствие видеть тебя!
– Я все время провожу у своего супруга.
– Ах, да. Как его самочувствие?
– Чезаре, он будет жить – если его противники не предпримут другую, более успешную попытку расправиться с ним.
– Возможно ли это, когда его опекают двое таких бдительных ангелов-хранителей? – улыбнулся Чезаре. – Моя очаровательная, ты выглядишь уставшей. Вам следовало бы немного отдохнуть. А еще лучше – отправиться со мной на верховую прогулку. Что ты скажешь о поездке… ну, например, в Монте-Марио?
– Нет, Чезаре. Я должна вернуться к супругу.
Он обхватил ладонями ее затылок и легонько сдавил пальцами.
– У тебя нет времени на твою семью?
– Наш отец уже выздоровел, – сказала она, – тебе я сейчас не нужна, а мой супруг лежит при смерти. Ох, Чезаре! – Ее голос внезапно дрогнул. – Вокруг столько ужасных разговоров! Люди говорят…
Она заколебалась, и его пальцы крепче сдавили ее шею. Он приблизил к ней свое лицо – в глазах появился какой-то пугающий блеск.
– Ну, о чем же говорят люди? – спросил он.
– Они говорят, что за убийством герцога Гандийского и покушением на жизнь Альфонсо стоит один и тот же человек.
Она подняла голову и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.
– Чезаре, что ты на это скажешь?
Он сильно сжал губы. Затем шумно втянул воздух через нос и наконец твердо произнес:
– Если так, то, полагаю, у этого человека были веские основания для подобных действий. И мне думается, твой муженек заслужил свои раны.
До сих пор она пыталась убедить себя в том, что не Чезаре виноват в покушении на ее супруга, – но теперь уже не могла поддаваться прежнему самообману.
Чезаре притянул ее к себе, и она внезапно почувствовала, что он всю жизнь смотрел на нее просто, как на прелестного домашнего котенка, с которым забавлялся в свое удовольствие, но всерьез считаться никогда не собирался. Он поцеловал ее.
– Тебе нужно отдохнуть, – повторил он. – Но я не буду настаивать на том, чтобы ты сегодня поехала со мной. Мне бы хотелось, чтобы ты сама изъявила такое желание.
– Это произойдет не раньше, чем поправится Альфонсо, – высвободившись из его рук, твердо ответила она.
– Ну что ж, – сказал он. – В таком случае тебе с Санчей придется запомнить: что не удалось сегодня, то может удастся завтра.
Лукреция опустила глаза и промолчала. Ее горло сдавили спазмы, которые она приписала страху.
Вернувшись, она решила посоветоваться с Санчей.
– Я была у Чезаре и теперь знаю, что он не успокоится до тех пор, пока не убьет Альфонсо.
– Для меня это не новость, – ответила Санча.
– Он предпримет новую попытку. Что нам делать?
– Мы здесь для того, чтобы помешать ему.
– Санча, возможно ли это?
– Пока мы с тобой поблизости, едва ли кто-нибудь осмелится напасть на него. Чезаре под подозрением. Если кого-то поймают с поличным, то на допросе может открыться очень многое. А Чезаре в этом не заинтересован.
– Ах, Санча! Учитывая причастность Чезаре, мой отец постарается сделать так, чтобы никакого дознания не было.
– Все равно, совершить убийство здесь, в Ватикане, – это не так просто. Скорее, они будут ждать, пока он поправится, а потом попытаются заманить его в какое-нибудь тихое местечко. Тогда можно будет снова напасть на него. А сейчас… я думаю, что сейчас нам нужно оберегать его от яда.
– Санча, мне страшно. Такое же чувство я испытывала давным-давно, когда еще совсем маленькой девочкой шла вечером по какой-нибудь аллее и попадала в тень кустарника или деревьев – тогда мне казалось, что в темноте меня подстерегают дикие звери и призраки, которые вот-вот набросятся на меня…
– С одним существенным различием, – мрачно заметила Санча. – Сейчас нас подстерегают не призраки.
– Санча, мы должны увезти его из Рима.
– Я уже думала об этом.
Лукреция вопросительно посмотрела на нее.
– Как только он немного окрепнет, мы незаметно вынесем его отсюда. Переоденем в наряд одного из наших слуг и в повозке отправим к моему дяде Федерико. Полагаю, нам это удастся.
– Санча, спасибо тебе за все, что ты сделали для моего супруга.
– Который мне приходится братом, – напомнила Санча. – Послушай, Лукреция. Когда завтра придут врачи, нам нужно будет спросить их совета. Ты знаешь того маленького горбуна из прислуги Альфонсо?
– Это тот, что обожает Альфонсо, как родного сына, и с самого первого дня дежурит за этими дверьми?
Санча кивнула.
– Мы можем довериться ему. Он приготовит лошадей и повозку. Как только у Альфонсо затянутся раны, они вдвоем сбегут отсюда.


Лукреция сидела у постели Альфонсо и держала его за руку. Он только что очнулся от своих кошмарных сновидений.
Она нагнулась к нему.
– Альфонсо, мой милый, все хорошо. Это я… Лукреция.
Альфонсо открыл свои голубые глаза, и она почувствовала щемящую нежность к нему – у него был точь-в-точь такой же взгляд, как у маленького Родриго.
– Лукреция, – прошептал он, – побудь со мной.
– Я здесь. Я никуда не уйду. Постарайся заснуть, мой дорогой.
– Я боюсь заснуть. Лукреция, мне снятся кошмары.
– Знаю, любимый.
– Он все время здесь… в моих снах. Он стоит надо мной… с этой своей ухмылкой, с этим свирепым блеском в глазах… и с мечом, занесенным для удара. А на этом мече кровь, Лукреция. Не моя – твоего брата…
– Ты только сам себя мучаешь.
– Он не остановится до тех пор, пока не избавится от меня. Он твой брат, и ты любишь его. Слишком любишь. Твой отец защищает его. Вы все его защищаете.
– Я лишь об одном думаю, Альфонсо, – как защитить тебя и как уберечь от всех этих тревог. Послушай, мой дорогой, у нас есть план. Как только ты немного окрепнешь, мы незаметно вывезем тебя из Рима.
– А ты?
– Я уеду следом за тобой.
– Поезжай со мной, Лукреция.
– А наш ребенок?
– Мы должны ехать вместе. Хватит с нас разлук.
Она подумала – устроить побег для нас троих? Нет, слишком опасно: тройной риск! Но ей не хотелось расстраивать его, объясняя все трудности, с которыми им пришлось бы столкнуться. Пусть он мечтает об их побеге. Пусть его ночные кошмары сменятся счастливыми снами.
– Хорошо, – сказала она. – Мы уедем вместе.
– Лукреция, мне не терпится поскорей покинуть этот город. Навсегда – с тобой и маленьким Родриго. Но когда же?.. Когда?
– Когда ты окрепнешь.
– Но ведь это будет еще так не скоро!
– Нет. Твои раны заживают. Врачи говорят – у тебя завидное здоровье. Теперь уже осталось недолго ждать. Вот об этом и думай, Альфонсо. Думай об этом все время.
Он послушался ее совета – и, когда заснул, на его губах появилась счастливая улыбка.


Альфонсо уже мог ходить по своей комнате. Иногда он сидел на балконе и разглядывал ватиканские сады или просто подставлял лицо солнечным лучам. Врачи сказали, что вскоре он сможет даже сидеть в седле. Он с нетерпением ждал этого дня.
Сначала Санча и Лукреция помогали ему передвигаться, поддерживая под локти. Затем настал тот знаменательный день, когда он впервые вышел на балкон самостоятельно.
– Ну, теперь уже совсем скоро, – прошептала Лукреция.
– Нужно подождать, пока он не окрепнет настолько, чтобы выдержать долгую поездку, – сказала Санча.
Они решили, что Альфонсо начнет делать физические упражнения, и он решил тут же испытать свои силы. Увидев стоявшего внизу маленького горбуна, который все время находился неподалеку от своего хозяина, он подозвал его и велел принести арбалет – ему хотелось проверить, хватит ли у него меткости подстрелить какую-нибудь птицу в саду.
Арбалет принесли, и он выстрелил.
Выстрел оказался неудачным, и горбун побежал в сад за стрелой.


Чезаре прогуливался в саду вместе с одним из своих командиров, доном Микелетто Кореллой. Внезапно ему на глаза попался горбун, державший в руке стрелу и направлявшийся ко входу в здание.
– Это, случаем, не слуга моего зятя? – спросил Чезаре.
– Должно быть, он. Недаром же ваш зять стоит с арбалетом в руках. Взгляните-ка – вон на том балконе.
– Во имя всех святых! – воскликнул Чезаре. – Мы с вами едва избежали смерти!
Корелла улыбнулся вместе со своим начальником.
– Если бы стрела попала одному из нас в сердце, мы бы и впрямь не остались в живых. Ведь я не привык обходиться без ваших мудрых советов, мой командир!
– Значит… он покушался на мою жизнь!
– Никто не обвинит вас, мой командир, если в сложившихся обстоятельствах вы примете самые решительные ответные меры.
Чезаре положил руку на его плечо, и они дружно засмеялись. Им предоставился случай, которого оба так долго ждали.


Наступил полдень – время, когда почти все обитатели папской резиденции отдыхали от августовского зноя. Альфонсо лежал в постели. Утренние физические упражнения утомили его, и он спал, улыбаясь во сне. Лукреция и Санча сидели по обеим сторонам постели. Они дремали.
Внезапно за дверями комнаты послышалось какое-то движение, и Санча пошла узнать, что случилось. Лукреция последовала за ней. В коридоре они увидели солдат, те арестовывали прислугу Альфонсо.
– В чем дело? – строго спросила Санча.
– Простите за беспокойство, мадонна, – сказал Микелетто Корелла, – но эти люди обвиняются в заговоре против Папы.
– Это невозможно! – воскликнула Лукреция.
– Такова воля Его Святейшества.
– Какой такой заговор? – спросила Санча.
– Не знаю, мадонна. Я всего лишь исполняю приказ. Он поклонился и в некотором замешательстве посмотрел на них – будто был смущен необходимостью расстраивать таких прелестных дам. Затем добавил:
– Его Святейшество отдыхает в своих покоях. Почему бы вам не сходить к нему и не попросить освободить этих людей, если вы так уверены в их невиновности?
Санча и Лукреция помчались в апартаменты Папы. Его там не было.
Тогда они внезапно переглянулись и, не сговариваясь, побежали в комнату Альфонсо. И опоздали.
Альфонсо лежал поперек постели. На его горле остались синеватые пятна – от безжалостных рук Микелетто Кореллы.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Опороченная Лукреция - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Эпилог

Ваши комментарии
к роману Опороченная Лукреция - Холт Виктория



После прочтения захотелось посмотреть сериал "Борджиа", когда-то по телевизору шёл, но мы не смотрели, он поздно ночью шёл. Нашла в интернете. Стала смотреть. Типо второй клан Сопрано, мафиозная семейка: во главе папа Римский и его незаконнорожденные дети. Потом узнала, оказывается есть целых 2 сериала: канадский и франко-германский. Со временем просмотрела и тот, и тот. Ну, в канадском Лукреция намного красивей, а в ф/г Чезаре и Лукреция артисты очень похожи на изображения их личностей на портретах. В европейском больше интриги, а в канадском, как думаешь, так и происходит. Чезаре — самый гадкий из всех Борджиа, в канадском чувств не вызывает, а в германском начинаешь его прямо ненавидеть, наверно, хорошо сыграл. Книгу любители сериала читайте, везде версии немного разные. Тут Чезаре убил брата, в сериале он сам не помнил: убивал не убивал? Пришёл к сестре покаяться и невинная сестрёнка призналась, что то она убила брала за то что что тот зарезал беременную жену. Восхищённый Чезаре попьяни чуть не тр*** сестру да за шторами оказался её любовник. Чезаре схватил меч, погнался за ним и прикончил, что кровью облил султану папы. Ну и семейка! В книге тут отца и сына в конце отравили, в фильме один от малярии страдал, другой от сифилиса (французской болячки).
Опороченная Лукреция - Холт ВикторияЛада
2.03.2016, 21.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100