Читать онлайн Мой враг – королева, автора - Холт Виктория, Раздел - СКАНДАЛ В КОРОЛЕВСКОМ СЕМЕЙСТВЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мой враг – королева - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мой враг – королева - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мой враг – королева - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мой враг – королева

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

СКАНДАЛ В КОРОЛЕВСКОМ СЕМЕЙСТВЕ

Тьма подозрений. Но ни одно не доказано.
Писано рукой Елизаветы, пленницы.
(Нацарапано алмазом на стекле окна в Вудстоке рукой Елизаветы до того, как она стала королевой.)
Мы прибыли в Англию как раз вовремя, чтобы видеть коронацию. Что был то за день! Люди ликовали и уверяли друг друга, что впереди – светлые времена. Дым и запах гари с полей Смитфилд все еще, казалось, застилали воздух, но это только добавляло ликования. Кровавая Мария скончалась, а добродетельная Елизавета стала королевой, правительницей Англии.
Я видела, как она направлялась в Тауэр в два часа пополудни в тот январский день: в королевском экипаже, крытом пурпурным бархатом, а балдахин над ним поддерживали рыцари королевской гвардии, среди которых находился сэр Джон Пэррот, мужчина богатырских размеров, про которого говорили, будто он незаконнорожденный сын короля Генри VIII и, стало быть, брат королевы.
Я не могла глаз оторвать от ее пурпурного бархатного одеяния, от бархатной шапочки в тон платью, под которой были видны ее светлые волосы. Бархат переливался в сверкании снежинок. Было видно, как чиста и бела ее кожа, как блестят большие рыжеватые глаза. Я была потрясена ее красотой в тот момент. Она была именно тем, в чем пыталась нас убедить мать: сосредоточием красоты и достоинства. Она была просто великолепна.
Она была выше среднего роста и очень стройна, что позволяло ей выглядеть более молодо, чем она была на самом деле. Ей в то время было двадцать пять лет, а для девушки, которой едва исполнилось семнадцать, это казалось уже солидным возрастом. Я обратила внимание на ее руки, которые она как бы демонстрировала с намерением: они были белы, элегантны, с тонкими заостренными пальцами. Удлиненное лицо ее было овальной формы, брови столь тонки, что их едва можно было заметить, глаза казались золотистого цвета, однако позже я обратила внимание, что временами они становились совсем темными. Она была слегка близорука, и часто, пытаясь разглядеть окружающих, она вглядывалась в их лица столь пристально, что люди чувствовали себя неуютно. Но даже в своем юном возрасте и при обстоятельствах, связывавших нас, я была способна выносить этот взгляд, и он лишь зачаровывал меня.
И тут мое внимание было привлечено еще к одному человеку, столь же занимательному для меня, сколь и она. Это был Роберт Дадли, конюх ее величества, и ехал он с королевским экипажем. Я еще никогда не видела такого мужчины. Внешность его была выдающейся и запоминающейся. Очень высокий, широкоплечий, красивый лицом, он еще ко всему нес на себе печать особого достоинства и благородства, вполне соответствующих королевским. Но в его выражении лица не было ничего высокомерного – только полная и спокойная уверенность и серьезность.
Мой любопытный, горячечный взор перебегал с него на юную королеву – и обратно.
Я увидела, что королева останавливается, чтобы поговорить с простыми людьми, почти нищими, уделяя немного своего внимания, как и положено королеве. Со временем я поняла, что это – часть ее политики: уделять людям внимание, не оскорбить никого пренебрежением. Придворные вскоре испытали на себе и ее гнев, и пренебрежение, однако никогда королева не оскорбила никого из простого народа. Когда народ кричал ей: «Да хранит Бог Ваше Величество!» – она кричала в ответ: «Да хранит Бог вас всех!» и напоминала тем самым, что она также знает об их существовании, как и они – о ее, и она так же желает своему народу благополучия, как и он – ей. Ей бросали и протягивали цветы, и, сколь бы нищим и жалким не выглядел даритель, она принимала их так, будто это были драгоценные подарки. По слухам, какой-то нищий на Флит Бридж подарил ей веточку розмарина, и эта ветка пропутешествовала с ней в экипаже до самого Вестминстера.
Мы поехали вместе с королевской процессией: в конце концов, мы были ее родственниками; мы видели ликование народа, шествия и флаги во всех окнах.
На следующий день мы присутствовали на коронации и наблюдали, как по пурпурной материи она вошла в Вестминстерское Аббатство.
Я была слишком ошеломлена всем происходящим, чтобы наблюдать за самой церемонией, но я видела, как красива была Елизавета, увенчанная тяжелой короной святого Эдварда, которую затем заменили на более маленькую, украшенную жемчугами и бриллиантами. Зазвенели, загудели свирели, трубы и барабаны. Елизавета была провозглашена королевой Англии.
– Теперь жизнь будет для нас совсем другой, – проговорил отец. И он был совершенно прав.
Незадолго до этого королева послала за ним. Ему была дана аудиенция, и он вернулся полный надежд и энтузиазма.
– Она великолепна, – сказал он нам, – она воплотила в себе все то, что должно быть в королеве. Она исполнена заботы о своем народе – и народ обожает ее. Благодарю Бога, что он продлил мои дни, чтобы я увидел такую королеву, и да будет так!
Королева посвятила его в члены королевского совета и сообщила, что желала бы видеть свою дорогую кузину, Кэтрин – мою мать – в роли леди своего Тайного кабинета.
Сестры ликовали. Это означало, что мы, наконец-то, будем представлены двору. Все мучительные часы музицирования, все эти мадригалы, арфа и лютня, танцы, поклоны и реверансы, все, чему нас учили эти долгие годы, было не зря.
Мы с сестрами без конца и безумолку болтали, обсуждая свое будущее, ночью мы не могли заснуть, потому что нам не хватало дня, чтобы поделиться друг с другом восторгами и переживаниями.
У меня было предчувствие, что я иду навстречу своей судьбе, так велика была во мне экзальтация.
Королева выразила пожелание видеть нас, и не вместе, а лично каждую.
– Для каждой из вас будет отведено место при дворе, – воодушевленно сказала нам мать. – И у вас будет реальный шанс в судьбе.
Под шансом подразумевалось удачно выйти замуж, и именно это волновало сейчас мать более всего.
Наступил день, когда была моя очередь быть представленной Ее Величеству. Я так ярко запомнила этот день, что могу описать любую деталь платья, в которое я была облачена. Это было платье из шелка глубокого синего цвета, пышное, с юбкой в форме колокола и рукавами в прорезях. Лиф туго обхватывал талию, и мать дала мне свой любимый пояс с драгоценными камнями для торжественного случая. Она сказала, что пояс принесет мне удачу. Много лет спустя я должна была признать, что это так и было. Я желала поехать с непокрытыми волосами, потому что очень гордилась ими, однако мать решила, что более прилично случаю будет надеть модный французский капор. Я чуть поспорила, поскольку вуаль, спускавшаяся сзади, совсем скрывала мою главную гордость – волосы, но пришлось согласиться, ибо мать нервничала о том, какое впечатление я произведу на королеву. Она сказала, что если королева будет недовольна, это подорвет не только мои шансы, но и шансы всех остальных сестер.
То, что поразило меня более всего в ту памятную первую встречу с королевой – это ее властная манера, и именно с той встречи, хотя ни одна не нас тогда об этом не догадывалась, наши жизни тесно переплелись. Она сыграла в моей жизни роль более важную, чем кто-либо другой, исключая, возможно, лишь Роберта; и моя роль в ее жизни, несмотря на богатое событиями время ее правления, была значительной.
Вне сомнения, я была в то время слишком наивной, несмотря на мои старания показаться искушенной в жизни.
Годы германской эмиграции ничего не дали мне для моего познания жизни, однако, я сразу же увидела в Елизавете то, что отличало ее от других. Ее короткая жизнь, и я знала это, была наполнена ужасным опытом, достаточным для того, чтобы навсегда сломить другого человека. Она была на волосок от смерти, и сейчас все еще жила в тени этой опасности. Совсем недавно она была узницей Тауэра, и топор палача в любую минуту был готов опуститься на ее нежную шею. Ей не было и трех лет, когда была казнена ее мать. Могла ли она помнить это? Было что-то такое в ее больших светло-карих глазах, что заставляло предположить, что она помнила все и что она изо всего извлекала урок. Она напоминала школьницу в детской: так не по годам умна и осторожна она была. Да, она помнила все – вот почему, возможно, смерть, следуя на ней по пятам, никогда не смогла поймать ее в свои сети. Она была королевой всем свои обликом, и стоило побыть рядом с ней совсем недолго, чтобы понять, что она несла свое королевское величие совершенно естественно, будто она готовилась к этой роли всю жизнь (как оно и было на самом деле). Она была стройна и имела гордую, прямую осанку. Белизну и нежность кожи она унаследовала от своего отца. Ее мать, очень элегантная женщина, была темноволосой и смуглой. Это я, а не Елизавета, унаследовала темные глаза, которые всегда признавались схожими с глазами моей бабки, Марии Болейн, однако волосы мои, пышные и волнистые, имели цвет меда. Напрасно было бы отрицать, что такая комбинация внешних достоинств имела неотразимое очарование, и я очень скоро поняла это сама. Я видела портреты Болейнов, и видела, что Елизавета во внешности ничего не унаследовала от матери, кроме, возможно, величественного облика, а также ума, которым, несомненно, должна была обладать ее мать, чтобы настолько очаровать короля, что он разорвал отношения с Римом и оставил свою испанскую жену королевских кровей ради нее.
Волосы Елизаветы были золотистого цвета с рыжими искрами. Я много слышала о том, что в натуре ее отца был некий магнетизм, который притягивал людей, невзирая на его жестокость, и тот же магнетизм был и в ней. Только в ее случае вместе с магнетизмом она унаследовала и очарование женственности, перешедшее к ней от матери.
В первый же момент встречи я поняла, что представляла ее себе правильно, и одновременно, – что она симпатизирует мне. Ее привлекла моя живость, мой необычный цвет кожи и волос, за которые меня всюду считали красавицей.
– Ты весьма похожа на свою бабушку, – сказала мне как-то мать. – Тебе следует остерегаться собственного характера.
Я знала, что она имеет в виду: мужчины находили и будут находить меня привлекательной, так же, как и Марию Болейн, и мне не следовало обольщаться их ухаживаниями и вниманием там, где они мне не сулили ничего. Но это была перспектива, очень заманчивая для меня, и это же являлось одной из причин, по которой я так желала поскорее быть представленной двору.
Королева сидела в большом резном кресле, похожем на трон, и матушка подвела меня к ней.
– Ваше Величество, позвольте представить Вам мою Дочь Летицию. Мы в семье зовем ее Леттис.
Я присела в поклоне, не поднимая глаз, как меня учили, делая вид, что не в силах поднять их, потрясенная сиянием и величием Королевы.
– Тогда и я стану так звать ее, – сказала королева. – Леттис, встань и подойди поближе, чтобы я смогла рассмотреть тебя.
Близорукость делала ее зрачки огромными. Подойдя ближе, я была изумлена нежностью и белизной ее кожи. Едва заметные брови и ресницы придавали ее лицу выражение удивления.
– Ну что ж, Кэт, – обратилась она к моей матери, поскольку в ее привычке было давать людям уменьшительные имена и прозвища, а мать была Кэтрин, что легко сокращалось до Кэт, – я вижу, что у вас прелестная дочь.
В те дни моя внешность еще не вызывала в ней зависти и раздражения. Она всегда поддавалась на приятную внешность, в особенности, у мужчин, само собой разумеется, но любила также и красивых женщин… до той поры, пока любимые ею мужчины не начинали восхищаться ими.
– Благодарю, Ваше Величество. Королева засмеялась:
– Какая вы плодовитая женщина, кузина. Семеро сыновей и четверо дочерей, ведь так? Я люблю большие семьи. Леттис, дай мне свою руку: мы ведь кузины. Как ты нашла Англию по возвращению?
– Англия – прекрасная страна, если в ней правит Ваше Величество.
– Ха! – рассмеялась опять королева. – Я вижу, вы воспитали в ней находчивость. Клянусь, это дело рук Фрэнсиса.
– Фрэнсис всегда был внимателен к своим сыновьям и дочерям, в особенности в то время, когда мы были вдали от родины, – сказала мать. – Когда Ваше Величество находилось в опасности, он был в отчаянии… как, впрочем, и все мы.
Она серьезно кивнула:
– Что ж, теперь вы дома, и жизнь ваша должна быть благополучна. Вам нужно подыскать достойных мужей вашим дочерям, Кэт. Если они все у вас такие же хорошенькие, как Леттис, это будет нетрудно.
– Какая радость быть вновь дома, Мадам, – отвечала мать. – Мы с Фрэнсисом радуемся уже одному этому и пока не помышляем ни о чем ином.
– Нужно подумать, что предпринять, – сказала королева, остановив на мне свой взгляд. – Я вижу, ваша Леттис немногословна.
– Я полагала, что будет приличным дождаться позволения Вашего Величества на то, чтобы высказаться, – быстро вставила я.
– Конечно, ты можешь говорить. Я буду рада услышать твое мнение. Я не люблю людей, которые не имеют своего мнения. Приятный оппонент более интересен, чем молчаливый соглашатель. Так что ты мне можешь сказать о себе?
– Я скажу, что разделяю восхищение моих родителей по случаю того, что мы вновь на родине, и что с восторгом вижу мою царственную родственницу на предназначенном ей самой судьбой месте королевы.
– Хорошо сказано. Вижу, что вы научили ее пользоваться и умом, и язычком, кузина.
– Этому я научилась сама, Мадам, – парировала я. Мать была обеспокоена моей дерзостью, но губы королевы тронула усмешка, показывавшая, что она довольна.
– Чему же еще ты научилась сама? – спросила она.
– Слушать внимательно, когда я не могу принимать участия в дискуссии, и немедленно вступать в нее, когда это возможно.
Королева расхохоталась:
– Тогда ты действительно мудра. Тебе пригодится это, когда ты будешь при дворе. Весьма многие умеют нести чепуху, однако немного таких, которые умеют слушать, – и они, несомненно, мудры, и мужчины, и женщины. А ты…тебе ведь семнадцать, не так ли? Ты уже научилась этому. Поди же, посиди со мной. Мы поболтаем.
Матушка была польщена, однако бросила на меня предупредительный взгляд; он означал, чтобы я не вздумала обольщаться этим мимолетным успехом.
И она была права: инстинкт подсказывал мне, что королева быстро переходила от состояния удовлетворенности к неудовольствию.
Но мой шанс ступить на опасную стезю близости к королеве испарился: двери распахнулись, и в зал вошел мужчина. Матушка была потрясена бесцеремонностью этого вторжения, и я поняла, что этот человек нарушил какое-то строгое правило этикета, врываясь к королеве без доклада.
Он разительно отличался от всех виденных мною прежде: было в его внешности что-то, что сразу выделяло его. Но сказать, что он был красив – а он, вне сомнения, был красив – значило бы не сказать ничего. Красивых мужчин много, но за всю жизнь я не встретила ни одного, кто бы обладал его выдающимися качествами. Я видела его прежде – на коронации. Может быть, это внезапное чувство любви заставило меня тогда увидеть Роберта Дадли именно таким, может быть, он очаровал и околдовал меня так же, как околдовывал множество женщин, даже саму Елизавету. Я не всегда любила его, а когда я вспоминаю, какими были наши последние дни, я содрогаюсь даже сейчас. Роберта Дадли можно было либо любить – либо ненавидеть, это должен был признать каждый. Не знаю за ним другого столь яркого качества, каким его можно было бы сразу описать, как природная грация и благородство. Он был рожден с этим качеством и хорошо это знал.
Это был один из самых высоких мужчин, которых я встречала в жизни, и он излучал силу и властность. Сила в мужчине, я полагаю, – составляет суть привлекательности. По крайней мере, для меня так оно всегда было, пока я не состарилась.
Когда я с сестрами обсуждала будущих любовников в наших судьбах – а я всегда знала, что это сыграет большую роль в моей жизни, – я говорила, что мой любимый будет таков, что ему будут подчиняться все вокруг; он будет богат и могущественен, и его гнева будут страшиться все – все, кроме меня. Это он будет трепетать передо мной. Думаю, что описывая тип мужчины, которого бы я желала, я на самом деле описывала себя самою. Я всегда была полна амбиций, но не для того, чтобы повластвовать над людьми и сойти со сцены. Я никогда не завидовала власти королевы, я даже была рада, что именно она – королева, потому что, когда между нами возникало соперничество, я с блеском могла доказать, что не нуждаюсь в короне, чтобы одержать верх над ней.
Я желала, чтобы внимание было сосредоточено на мне. Я желала быть неотразимой для тех, кто был мне приятен. Я уже начинала осознавать себя как глубоко страстную, чувственную женщину, и мои потребности нуждались в удовлетворении.
Роберт Дадли в то время был наиболее привлекательным из известных мне мужчин. Он был смугл и темноволос, волосы его были густы и темны до черноты; глаза его, также темные, были очень живыми и проницательными – казалось, они видят все; нос его был с легкой горбинкой; у него была фигура атлета. Держал он себя с королевским достоинством: как король в присутствии королевы.
Я тотчас же почувствовала перемену, которую он вызвал в Елизавете: ее бледное лицо слегка порозовело.
– А, это Роб, как мы и ожидали, – проговорила она, – и вы, как всегда, без доклада.
Мягкая ласка прозвучала в ее голосе, она смягчила резкость слов и дала нам понять, что с его приходом она забыла и обо мне, и о матушке: было ясно, что его вторжение нисколько не осуждалось.
Она протянула свою красивую белую руку; он поклонился, целуя ее, и не отпустил, поднимая на Елизавету глаза.
По улыбке, которой они обменялись, я могла бы поклясться, что они были любовниками.
– Дорогая леди, – проговорил он, – я так спешил к вам…
– Какие-то неприятности? – вопросила она. – Говорите же…
– Нет, – отвечал он, – просто желание поскорее видеть вас, которое было нестерпимо.
Мать положила руку мне на плечо и повернула меня по направлению к дверям. Я взглянула на королеву: я полагала, нужно дождаться ее позволения покинуть зал. Но мать покачала головой, давая мне знак уходить, – королева совершенно забыла про нас. Не взглянул в нашу сторону и Роберт Дадли.
Когда двери за нами затворились, мать проговорила:
– Поговаривают, что они поженились бы, если бы он не был уже женат.
На меня все это произвело большое впечатление. Я не могла забыть красивого, элегантного Роберта Дадли и его взгляд, которым он смотрел на королеву. Я была задета тем, что он даже не бросил незначительного взгляда в мою сторону, и я поклялась самой себе, что если в следующий раз он взглянет на меня, я заставлю его поглядеть повнимательней. Я так и видела его: в накрахмаленных кружевах, в подбитых ватой панталонах, в камзоле, с бриллиантом в ухе. Я помнила его стройные, красивые ноги в туго обтягивающих чулках; по причине прекрасной формы ног он мог обходиться бее подвязок.
Память об этой первой встрече я сохранила надолго, и мстила им обоим за то, что они не обратили тогда ни малейшего внимания на некую Леттис Ноллис, которую так приниженно представила королеве мать, – ту Леттис, что позднее займет свое место в любовном треугольнике, накрепко связавшем всех троих.
Это было начало. Я начала часто бывать при дворе. Королева сохраняла дружеские чувства по отношению к нашей семье, хотя имя Анны Болейн при этом почти не упоминалось. Это было характерно для Елизаветы: она знала, что в стране все еще немало ее врагов и совсем не все уверены в законности ее коронации. Конечно, никто бы не осмелился признаться в этом, однако королева была слишком мудра, чтобы не знать, что во многих умах гнездилась эта мысль. И, хотя имя Анны Болейн редко упоминалось, Елизавета уделяла большое внимание своему внешнему сходству с отцом, Генри VIII, и, где было возможно, подчеркивала это сходство. Это было нетрудно, так как отрицать сходство внешности и манер было невозможно. В то же время она не утеряла связей с родственниками матери, будто этим она компенсировала свое небрежение к памяти матери.
Я и моя сестра Сесилия вскоре стали камеристками королевы и, таким образом, сделались придворными леди. Анна и Кэтрин были пока слишком молоды, но в свое время они также станут фрейлинами.
Жизнь была увлекательна и полна событий. Это была та жизнь, о которой мы мечтали в скучные годы в Германии, и я была как раз в том возрасте, чтобы наслаждаться ею сполна.
Королевский двор был в центре жизни всей Англии, он влек, как магнитом, к себе богатых и честолюбивых. Все известные семейства Англии сконцентрировались вокруг королевы, и каждое соперничало с другим за влияние и величие. Елизавета любила балы, пышность и экстравагантность – ей не приходилось платить за всю эту роскошь; она наслаждалась весельем и блеском, хотя, как я заметила, была воздержана и в питье, и в еде. Она увлекалась музыкой, танцами, была в них неутомима; и, хотя танцевала она в основном с Робертом Дадли, охотно принимала приглашения всех молодых и красивых мужчин.
Она всегда очаровывала меня непостоянством, разнообразием проявлений своего характера. Вид королевы, легкомысленно и временами кокетливо танцующей в некоем блестящем наряде с Робертом Дадли, мог бы быть фатальным для другой царственной особы – это было столь откровенно амурно и несерьезно; однако внезапно она преображалась: становилась надменной, авторитетной, серьезной; она умела показывать столь опасным и опытным людям, как Уильям Сесил, что она держит власть в своих руках и лишь в ее воле поступить так или иначе.
Так как никто не мог предугадать, когда закончится ее легкомысленно-веселое настроение и когда возникнет иное, необходимо было быть постоянно начеку. Роберт Дадли был единственным, кому позволено было переходить границы; но не однажды мне пришлось видеть, как она наносила легкую пощечину ему: и в знак привязанности, и одновременно – того, что она – королева, а он – всего лишь подданный. Но вслед за этим Роберт целовал оскорбившую его руку, и это смягчало ее. В те дни он был очень уверен в себе.
Вскоре стало очевидным, что она благоволит ко мне. Я танцевала так же хорошо, как и она, хотя никто не осмелился бы признать это. При дворе никто не танцевал лучше королевы; платье ни одной женщины не могло соперничать с платьем королевы; красота ее была несравненна; она превосходила всех и вся. Но мне хорошо было известно, что обо мне говорили как об одной из красивейших женщин двора, – и королева знала это. Она называла меня кузиной. Я не была лишена ни ума, ни остроумия; я не стеснялась показать это королеве, и это не вызывало в ней недовольства. По-видимому, она искупала свое пренебрежение к памяти погибшей матери тем, что благодетельствовала своих родственников по линии Болейнов. Она видела в этом исполнение долга и часто призывала меня к себе. В то время мы были почти подругами, – мы, которых время разделит горечью зависти, ревности и ненависти, мы, которые тогда часто вместе смеялись и наслаждались обществом друг друга. Она всячески это показывала. Но она никогда не позволяла мне – или еще кому-либо из красивых фрейлин – быть рядом, когда оставалась наедине с Робертом в своих частных апартаментах. Я даже предполагала, что, чем более ее заверяли в ее блестящей красоте, тем более она сомневалась в этом. Да и была ли бы она красива без ее царственного положения, без величия власти? Была ли бы столь же привлекательна? Я много раз задавала этот вопрос самой себе, но было невозможно представить ее без всего этого, и настолько органичной частью ее все это казалось. Я часто гляделась в зеркало и придирчиво изучала свои длинные ресницы, свои четко обрисованные брови, сверкающие темные глаза и довольно узкое лицо, обрамленное пышными медово-светлыми волосами, и сравнивала свои черты с ее бледностью, с почти невидимыми бровями и ресницами, с ее четким прямым носом, ослепительно-белой кожей, что делало ее изысканно-утонченной. Я знала: любое непредвзятое мнение признало бы первенство красоты за мною. Но ее королевское величие мешало признать это, ибо она была солнцем, вокруг которого вращались все мы – планеты, и мы были зависимы от нее: без ее света нас было не разглядеть. До того, как она стала королевой, она была хрупка, слаба и некрепка здоровьем, у нее была полная опасностей юность, и многократно она пребывала на грани жизни и смерти. Теперь же, став королевой, она отбросила все свои болезненные недостатки, но и, расставшись с ними, она сохранила деликатную нежность кожи и хрупкость телосложения. Но, как бы там ни было, величие в осанке и внешности сохранялось в ней, и в этом с ней не могла конкурировать ни одна женщина.
Она разговаривала со мной более откровенно, чем с большинством своих придворных леди. Думаю, что здесь сыграла роль наша родственность. У нее была страсть к одежде, и мы часто с ней свободно болтали о платьях и нарядах. У нее было столько платьев, что, полагаю, даже придворная гардеробщица не знала их числа. Благодаря стройной фигуре она была хороша в любом фасоне, все ей было к лицу. Она выносила стоически и тугие корсеты, и неудобные кринолины на китовом усе, которые мы носили при дворе, поскольку они привлекали глаз к искусственно утонченной талии. Кружева и рюши на ней были отделаны серебром и позолотой и украшены драгоценными камнями. В те дни она часто носила парики и накладные букли – то, что мы называли «мертвым волосом».
Я пишу все это о днях, предшествовавших скандалу с Эми Робсарт. После этого происшествия королева уже никогда не бывала столь легкомысленна, как прежде, столь добра и беспечна. Несмотря на потребность в постоянной лести и уверениях в ее красоте и великолепии, она не пренебрегала возможностью проверить правдивость этого. То было одно из контрастных качеств, характеризующих ее сложную натуру. И она уже не доверяла мне так и не болтала со мной беспечно, как это бывало до трагедии.
Думаю, в те дни она, действительно, вышла бы замуж за Роберта, если бы он был свободен; в то же время я видела, что она не слишком горюет по поводу его женатого положения, мешавшего их браку. Я была тогда слишком наивна, чтобы понять это. Я объясняла себе это тем, что его женитьба на Эми Робсарт спасла его от брака с леди Джейн Грей. Но это было слишком простое объяснение, чтобы быть правдой. Мне предстояло узнать еще много об этом дьявольски-изощренном уме.
Она, бывало, болтала со мной и о нем, я и поныне улыбаюсь, вспоминая те разговоры. Даже она, такая умная и всесильная, не смогла предвидеть будущего. Он был для нее «милым Робертом». Она любовно называла его «Мои Глаза», поскольку он заботился о благополучии королевы, – так она мне говорила. Она всегда давала ласковые имена и прозвища красивым мужчинам, что ее окружали. Но ни один из них не мог сравниться с «милым Робертом». Мы все были уверены, что она мечтает о том, чтобы выйти за Роберта замуж, но, однако, когда препятствие в виде жены было устранено, она оказалась настолько хитрой и предусмотрительной, чтобы не ступить в эту ловушку. Редкая женщина смогла бы проявить подобную мудрость. Смогла бы я? Вряд ли. Сомневаюсь.
– Мы вместе с Робертом были в Тауэре, – поделилась она со мной однажды. – Я – по причине восстания Уайтта, Роб – по поводу Джейн Грей. Бедняга Роб: он говорил мне, что у него никогда не было надежд на Джейн и он уже тогда отдал бы все, только чтобы я была на троне.
И я увидела, как мягкое, любящее выражение лица совершенно изменило ее: из-под вечно настороженной внешности хищницы проступило женственное, милое лицо. Это не значит, что она никогда не бывала женственной и мягкой. Женственность всегда присутствовала в ней, даже в тягчайшие моменты, но она обладала какой-то недюжинной силой, позволявшей ей брать на себя задачи и решения, предназначенные для мужчин. При этом оставаться женщиной – это была часть ее гения. Но никогда мне не приходилось видеть той же любви и мягкости, что была адресована Роберту, по отношению к кому-либо другому. Роберт был единственной любовью в ее жизни – второй после любви к власти, разумеется.
– Его брат Джилфорд женился на Джейн, – продолжала она. – Хитрая лиса Нортумберлэнд организовал все это. Представь себе: на его месте мог бы оказаться Роберт. Но судьба позаботилась о нем заранее – он уже был женат, и хотя это был мезальянс, мы должны быть благодарны судьбе за это. Итак, мы сидели в башне Тауэр. Граф Сассекс, я помню это как сейчас, явился ко мне. Ты бы запомнила все события так же отчетливо, кузина Леттис, если бы у тебя была такая же перспектива в скором времени лишиться головы. Я решила, что не допущу, чтобы меня коснулся топор: пусть это будет французский меч. – Внезапно на лице ее появилось отвлеченное выражение, и я была уверена, что она подумала о матери. – Но, по правде говоря, я всегда верила, что спасусь. У меня не было намерения погибать. Я так решила, и я отрицала все. Какой-то голос говорил мне: «Терпи, пройдет несколько лет – и все изменится». Да, да, клянусь. Я знала: все изменится в мою пользу.
– То были мольбы за Вас Ваших подданных, которые слышались Вам, Ваше Величество.
Она никогда не могла отличить лести от правды, или, возможно, знала, что ей льстят, но не могла противостоять этому, как гурман не может противостоять вредной для него пище.
– Возможно. Но когда меня повели к Воротам Предателей, мое сердце упало – хотя лишь на минуту. И я стояла там в воде, поскольку эти болваны не предвидели наводнения от прилива, и я выкрикнула тогда: «Здесь стоит верная дочь Англии, вернее которой не видели эти ступени! Она пленница! Перед твоими всевидящими очами, о, Господь, я говорю это, ибо у меня нет другого верного друга, кроме Тебя одного…»
– Я знаю, Ваше Величество, – ответила я. – Ваша смелость, Ваши великие слова записаны для поколений. Они были столь же смелы, сколь и умны, и Господь показал, что он – Ваш союзник, ибо все Ваши враги потерпели поражение…
И тут она поглядела на меня и рассмеялась:
– С тобой забавно, кузина! Ты должна остаться при мне. Потом она продолжила:
– Все это было так романтично. Как, впрочем, и все, связанное с Робом. Он подружился со стражником – тот обожал его. Роберта любят все, даже дети. Тот стражник носил ему цветы, и Роберт посылал их мне… через мальчишку… а в цветах однажды была записка. Так я узнала, что он в Тауэре и где он заключен. Он всегда был смел до безрассудства. И он верил в победу и освобождение – это качество объединяет нас обоих. Когда мне разрешили прогулки в пределах Тауэра, я прошла мимо его камеры. И тюремщики побоялись быть грубыми со мной: мудрые люди. Они знали, может наступить день, и я припомню это. И я припомнила бы. Но я нашла камеру в башне, где содержался Роберт, и он выглянул через решетку… Это свидание скрасило наши дни в Тауэре.
Когда она начинала говорить о Роберте, она уже не могла остановиться.
– Первой он посетил меня, Леттис, – продолжала она, – и это было сделано правильно. Королева, моя сестра, была при смерти. Бедная Мария, мое сердце стремилось тогда к ней. Я была всегда преданной и верной ее подданной – так должны поступать добродетельные подданные по отношению к суверену. Но люди устали от злодеяний, вершившихся за время ее правления. Они желали положить конец религиозным гонениям. Они желали видеть королеву-протестантку.
Ее взгляд заволокло туманом. Я думала про себя, да, моя Королева, люди этого желали. Но, если бы они желали видеть на троне королеву-католичку, уступила ли бы Ты их желаниям? У меня не было сомнений в ответе на этот вопрос. Религия имела мало отношения к душе Елизаветы и, возможно, это было хорошо: предыдущая королева была столь углублена в свои религиозные чувства, что это погубило ее доброе имя, и люди радовались ее смерти.
– Королева должна слушаться воли народа, – сказала Елизавета. – Благодарение Богу, это правда, которую я постигла. Когда моя сестра была при смерти, дорога на Хэтфилд была запружена народом, который шел приветствовать меня – меня, чье имя незадолго перед этим вряд ли кто осмелился бы упомянуть. Но Роберт всегда верил в меня и приветствовал меня, и это было знаменательно, что он первым вышел встретить меня. Он стоял передо мной, только что приехавший из Франции. Он говорил, что пришел бы навестить меня ранее, но мог тем самым подставить меня под угрозу. Он принес с собой золото… в знак того, что, если бы пришлось защищать меня, он поставил бы на карту деньги… состояние… и он сделал бы это.
– Его верность Вам делает ему честь, – сказала я и едва слышно прибавила, – и пошла ему во благо… ведь он – Придворный Конюх Вашего Величества, не меньше.
– У него любовь к лошадям, Леттис. Он умеет с ними обращаться.
– И с женщинами, Ваше Величество.
Но я зашла слишком далеко. Как только я почувствовала это, холодок пробежал у меня по спине.
– Отчего ты говоришь это? – потребовала она ответа.
– Оттого, что мужчина такого превосходного телосложения и такого же превосходного содержания, Мадам, должен очаровывать любое существо женского рода, будь оно на двух или четырех ногах.
Она была подозрительна, хотя в тот раз она пропустила это дерзкое замечание мимо ушей; в следующий раз она дала мне пощечину, и не слишком мягкую, мотивировав это тем, что я неловко подала ей одно из платьев.
Мне-то было прекрасно известно, что это не из-за платья, а из-за Роберта Дадли. Эти нежные, превосходной формы ручки могли наносить ощутимые удары, в особенности, когда какое-нибудь украшенное бриллиантами кольцо впивалось в кожу. Уместное напоминание о том, что недальновидно говорить неприятности королеве.
Я заметила также, как в дальнейшем, когда мы с Робертом бывали возле нее вместе, она пристально наблюдала за нами. Но мы не смотрели друг на друга, и, полагаю, она была удовлетворена.
Роберт в те дни совершенно не обращал на меня внимания. Он стремился достичь одной цели, и ничто не могло заставить его отступиться от нее: намерение жениться на королеве занимало тогда все его внимание.
Я не часто задумывалась над тем, что должна думать и ощущать его бедная жена, сосланная в поместье, и как он относится к слухам. Тот факт, что он никогда не брал ее на приемы и ко двору, должен был вызвать в ней подозрения. Я думала о том, что за забава была бы, если бы ей показать его отношения с королевой. Я представляла себе, как я навешаю леди Эми и предлагаю ей сопроводить меня ко двору. Более всего мне доставляла удовольствие фантазия, как я стану представлять ее королеве:
– Ваше Величество, разрешите представить Вам моего хорошего друга – леди Дадли. Вы оказываете столь большое благоволение милорду, что, проезжая поместье Камнор Плэйс и встретив миледи, я исполнилась уверенности, что вы пожелаете доставить лорду Роберту удовольствие находиться в компании его жены.
Этим самым я доставляла себе удовольствие и пошалить, и отплатить королеве за то, что я, Леттис Ноллис, гораздо более красивая женщина, чем она, Елизавета Тюдор, была проигнорирована. И все это потому лишь, что она была на троне, а я была никто – для него, самого красивого мужчины двора.
Я бы, конечно, никогда не осмелилась пригласить леди Дадли ко двору. Если бы это случилось, я полагаю, дело не ограничилось бы одной пощечиной. В лучшем случае я вернулась бы в Ротерфилд Грейс и никогда бы никто обо мне не узнал.
Я была изумлена, когда услышала, что за опорочивание чести королевы была заточена в тюрьму одинокая старуха, скромная женщина, добывающая себе хлеб работой в провинции: она полагала, что знает о том, что происходит в спальне королевы более, чем все мы, придворные фрейлины.
Оказалось, что старушка Доув, выполняя какие-то работы по шитью для некоей леди, слышала от нее, что лорд Роберт подарил королеве нижнюю юбку, и передала далее эту новость в том смысле, что подарок состоял не в юбке, а в ребенке.
Если бы эта сплетня и оставалась чисто женской сплетней, то не было бы столь строгих мер пресечения к какой-то глупой старухе, но доля правды, и очень серьезная, была в этой сплетне, в виду отношений королевы к Роберту и его – к ней, и слишком часто они бывали вместе наедине, чтобы не верить этой сплетне.
Таким образом, старуха была арестована и слух об аресте распространился по всей стране.
Елизавета и тут поступила дальновидно и мудро: она объявила старуху умалишенной и велела отпустить, чем заслужила горячую благодарность несчастной, так как та, по всей видимости, ожидала за свою неосторожность смерти; и весьма скоро история с матушкой Доув была позабыта.
Я всегда подозревала, что это происшествие имело какое-то влияние на отношение королевы к тому, что произошло потом.
Конечно, она не могла не чувствовать неизбежности того, что и дома, и за границей поползут слухи о ее замужестве. Страна нуждалась в преемнике королевской власти: все последние несчастья и катастрофические события происходили в Англии благодаря тому, что была неясность относительно преемственности. Министры и советники требовали, чтобы королева избрала себе мужа и дала стране наследника. Она не достигла еще среднего возраста, но не была уже и слишком молода, хотя никто бы не осмелился напомнить ей об этом.
Делал брачные предложения Филип Испанский. Я слышала, как она с Робертом смеялась, обсуждая это, поскольку с предложением поступило и требование принять католичество в случае брака, а также преуведомление, что он не останется вместе с королевой надолго, если их брак не даст наследника. Он сказал достаточно для того, чтобы вызвать ее негодование. Стать католичкой! Это тогда, когда причина ее популярности в народе заключалась в том, что она была протестанткой и что она прекратила преследование протестантов и костры в Смитфилде. В дополнение к тому (преуведомление в том, что будущий муж, еще не став им, собирается как можно скорее улизнуть от нее) было достаточно, чтобы она послала в ответ свой высочайший отказ.
Министры настаивали. Правда если бы лорд Роберт не был женат, то некоторые из них согласились бы на их брак.
На Роберта обрушилась зависть. Моя долгая жизнь, проведенная среди честолюбивых людей, убеждает меня в том, что зависть преобладает над всеми иными человеческими эмоциями, и уж, конечно, это ужаснейший из семи грехов. Роберт настолько завоевал любовь королевы, что она даже не скрывала своего благоволения и оказывала ему различные почести. Многие прочили ей более достойных перспективных мужей.
Одним из соискателей руки королевы был эрцгерцог Чарльз – племянник Филипа Испанского. Другим был герцог Саксонский; третьим – принц Чарльз из Швеции. Чем более соискателей объявлялось, тем более королева поддразнивала Роберта, что якобы принимала их соискания всерьез, в то время как многие проницательные люди поняли, что она не собирается принимать ни одно из этих предложений. Мысль о замужестве нравилась ей и развлекала ее – даже тогда, когда она постарела, – однако отношение ее к замужеству как к таковому для меня осталось навсегда загадкой. По-видимому, подсознательно она боялась замужества, хотя на словах готова была возбужденно обсуждать его. Никто из нас, приближенных, не мог понять этой черты ее характера. Но в то время мы еще не осознавали это именно как особенности ее характера и полагали, что она примет одно из царственных предложений руки, если только не выйдет за Роберта.
Но Роберт был всегда при ней: ее «милый Роберт», ее «Глаза Мои», ее королевский конюх.
Из Шотландии пришло предложение руки от графа Аррана, но оно было также высочайше отвергнуто.
В апартаментах, предназначенных для фрейлин и женщин-приближенных, мы часто болтали об этом. Мне делались замечания, поскольку я бывала чрезмерно смела.
– Смотри, Леттис Ноллис, ты можешь зайти слишком Далеко, – говорили мне. – И королева укажет тебе на дверь, хотя ты и кузина Ее Величества.
Я содрогалась при мысли о том, что я в бесчестии буду отослана в скуку Ротерфилд Грейс. У меня уже было много поклонников, и Сесилия была уверена, что в скором времени я получу предложение, но я не желала выходить замуж так рано. Мне нужно было время, чтобы сделать правильный выбор. Я давно желала завести любовника, однако была слишком предусмотрительна, чтобы сделать это до замужества. Я была наслышана историй о девушках, которые забеременели до замужества, впали в немилость, были отосланы в провинцию, выданы замуж за какого-нибудь провинциального сквайра, чтобы провести оставшуюся часть жизни в скуке деревенской жизни и упреках нелюбимого мужа в их легком поведении, а также превознесении его благодеяния. Поэтому я довольствовалась флиртом и не заходила слишком далеко в любовных увлечениях, лишь временами, затаив дыхание, слушала сплетни о других женщинах и их любовных приключениях.
Я часто мечтала о том, чтобы лорд Роберт, наконец, взглянул на меня со вниманием, и фантазировала по поводу того, что бы тогда произошло. Я никогда не рассматривала его как партию для себя: ведь он был женат, а если бы и не был, то, вне сомнения, он стал бы мужем королевы. Но зато я беспрепятственно могла позволить себе представлять, как он ухаживает за мной, как мы вместе с ним смеемся над королевой, потому что он не любит ее, а любит меня. Странные, дикие фантазии, однако они были предчувствием, как оказалось позднее, – но в то время лишь фантазии, поскольку я была уверена: Роберт всегда останется при своей Королеве.
Помню, однажды она пребывала в задумчивом настроении. Она была мрачна, поскольку только что узнала, что Филип Испанский собирается жениться на Елизавете Валуа, дочери Генри II – короля Франции. Хотя она и не желала видеть Филипа своим супругом, ей было неприятно, что его «захватила» другая.
– Она и так католичка, – говорила она, – так что ему не придется беспокоиться об этом. А поскольку она в своей стране совсем не величина, то она, конечно, поедет в Испанию. Бедняжке не придется волноваться по поводу того, будет ли она оставлена супругом, станет ли беременна и прочее.
– Ваше Величество повели себя достойно в ответ на его негалантное предложение, – в надежде успокоить ее заверила я.
Она фыркнула: это была ее привычка, весьма неженственная. Затем загадочно посмотрела на меня:
– Я желаю им сполна насладиться друг другом, хотя, как я предполагаю, с ее стороны наслаждаться будет нечем. Меня беспокоит союз между двумя моими врагами.
– С тех пор, как Ваше Величество ступило на трон, Ваш народ перестал бояться зарубежных врагов.
– И дураки! – вырвалось у нее. – Филип – могущественный и опасный враг Англии, и моя страна должна всегда быть настороже. Что касается Франции… там теперь новый король и новая королева… двое печальных и безвредных людей… хотя королева и является моей шотландской родственницей, о красоте которой слагают поэмы, однако…
– Так же, как и о Вашей красоте, – вставила я.
Она кивнула, отметив мою любезность, но глаза у нее стали яростными:
– И, однако, она осмеливается называть себя королевой английской, эта шотландская девчонка! Глупышка, проводящая время в танцах и беседах с льстецами, пишущими в ее честь оды! Говорят, ее очарование и красота несравненны.
– Только оттого, что она – королева, Мадам.
Яростный взгляд Елизаветы стал еще страшнее. Я допустила оплошность: если красота одной королевы оценивается лишь ее королевским положением, то не говорит ли это подобное и о другой королеве?
– Так ты полагаешь, что они лишь поэтому превозносят ее?
Я спряталась за безликое «говорят»:
– Говорят, Мадам, что Мария Стюарт беспечна и легкомысленна и окружает себя любовниками, добивающимися у нее привилегий лестью и стихоплетством.
Мне нужно было ловко выпутаться из щекотливой ситуации, обезопасить себя от ее гнева.
– Говорят, Мадам, что она вовсе не так красива, как воспевают оды. Она слишком высока ростом, неизящна и страдает рябинами на коже.
– Это правда?
Я вздохнула с облегчением и постаралась припомнить все, что я слышала о королеве Франции и Шотландии, но на память приходили лишь похвалы ей.
Поэтому я предпочла переменить объект обсуждения:
– Говорят также, что жена лорда Роберта смертельно больна и не проживет и года.
Она прикрыла глаза, и я осеклась, не решаясь продолжать. Внезапно она взорвалась негодованием:
– Говорят! Говорят! Кто именно говорит?
Она внезапно обернулась ко мне и больно ущипнула за руку. Я чуть было не вскрикнула от боли, поскольку эти прелестные тонкие пальчики могли очень больно щипать.
– Но я просто повторяю слухи, Мадам, оттого, что, полагаю, они могут позабавить Ваше Величество.
– Я должна знать все, что говорят.
– Именно так я и полагала, Ваше Величество.
– Так что еще говорят о жене лорда Роберта?
– Что она тихо живет себе в деревенском поместье, что она совершенно недостойна его и что это было просто недоразумением и несчастьем, что он женился на ней, будучи еще почти мальчиком.
Она кивнула и на губах у нее заиграла улыбка.
Прошло совсем немного времени, и я узнала о смерти жены лорда Роберта. Она была найдена в своем поместье на ступенях лестницы со сломанной шеей.
Весь двор был в возбуждении. Никто не осмеливался говорить об этом происшествии с королевой, но как только она уходила как все начинали обсуждать случай.
Что случилось с Эми Дадли? Совершила ли она самоубийство? Был ли то несчастный случай? Или она была убита?
Последнее предположение не казалось невозможным, в особенности, если принять во внимание поведение королевы и Роберта как любовников, а также все слухи, ходившие в последние несколько месяцев, и убежденность лорда Роберта в том, что он в конце концов женится на королеве.
Мы шептались об этом непрерывно и забыли об осторожности. Родители послали за мной и строго выговорили мне. Я видела, как обеспокоен отец.
– Это может положить начало растрате казны со стороны Елизаветы, – говорил он вполголоса матери.
Конечно, беспокойство было немалым, поскольку состояние нашего семейства напрямую зависело от состояния нашей сиятельной родственницы.
Слухи ходили все более и более мрачные. Я слышала, как говорилось о том, будто испанский посол написал в послании своему суверену о том, что королева лично передала ему известие о смерти леди Дадли за несколько дней до того, как она была найдена мертвой на лестнице. Это было уже обвинение, но я не могла принять это как правду. Если Елизавета и Роберт и замышляли убийство Эми, Елизавета никогда не сказала бы этого испанскому послу.
Де Квадра был хитроумен: в интересах его страны было дискредитировать королеву. Именно это было его целью.
Я подозревала о мужских достоинствах Роберта Дадли и полагала, что целью любой женщины было бы завоевать его себе любой ценой. Я ставила себя на место Елизаветы и спрашивала саму себя: а смогла бы я пуститься на злодейство? И, фантазируя на тему взаимной страсти – моей и Роберта, я могла ответить себе положительно.
Мы все с напряжением ждали, что произойдет дальше.
Я не могла поверить, что королева рискнет короной ради какого бы то ни было мужчины, и что, если Эми Дадли и была умерщвлена, королева допустила свое участие в этом. Она, конечно, как и все смертные, может поддаться искушению: стоит припомнить хотя бы Томаса Сеймура, когда она позволила вовлечь себя в очень опасное состояние дел. Но в то время она еще не была королевой.
Большим искушением теперь было также и то, что Роберт был свободен и мог жениться на ней. Двор, целая страна и – как я подозревала – вся Европа следила за тем, как поступит королева. Одно было ясно уже теперь: в тот самый день, когда она выйдет замуж за Роберта Дадли, она будет признана виновной – и этого более всего боялись люди вроде моего отца.
Первое, что она предприняла – она отослала Роберта, и это был мудрый шаг. Люди не должны были видеть их вместе, иначе общественное мнение сразу же связало бы имя королевы с трагедией.
Роберт выражал большую печаль, либо умело сыгранную, либо действительную (хотя он мог бы быть опечален в действительности, даже если он сам и организовал эту трагедию). Он послал своего кузена, Томаса Блаунта, в поместье принять представителей властей и организовать похороны, и вскоре последовал вердикт по делу смерти, который гласил: «Несчастный случай».
Елизавета пребывала в сквернейшем настроении. Ничего не стоило любым словом и жестом задеть ее, обидеть. Она ругалась на нас, своих фрейлин, столь же грубо и ожесточенно, как и ее знаменитый отец, и употребляла его любимые проклятия; она частенько наносила кому-либо пощечину или щипок. Я подозревала, что в глубине души она испытывала жестокие мучения. Она желала Роберта и знала, что выйти за него замуж будет равносильным тому, чтобы признать свою вину в смерти Эми. Она должна была понимать, что на улицах всех городов Англии люди будут обсуждать ее роль в этой смерти, и что слова матушки Доув также припомнят. Ее народ перестанет уважать ее – ее будут подозревать.
Королева должна быть выше житейских страстей. Народ будет думать о ней как об обычной, слабой и грешной, женщине; она понимала, что для того, чтобы удержать власть, она должна вернуть себе доверие и преданность народа.
Вот что, я полагаю, испытывала и обдумывала она, закрывшись в своих апартаментах. Но позже я начала подозревать, что ошибалась.
Вскоре Роберт вернулся ко двору: дерзкий, самоуверенный, полный надежд в скором времени стать мужем королевы. Однако не прошло и нескольких дней, как он стал угрюм. Мне не терпелось узнать, о чем они говорили наедине.
Сейчас я верю, что она не принимала участия в убийстве Эми, и более того, у нее никогда не было намерения выйти замуж за Роберта: она предпочитала быть несвязанной, какой она была, пока была жива жена Роберта. Ее устраивало именно то, что у Роберта была тихая, несчастная покинутая им жена, и ей не нужно было ее смерти. Возможно, она, действительно, испытывала странный страх перед замужеством. Ей нужна была романтика любви, ей нужны были обожатели и воздыхатели, и она совсем не была заинтересована в узаконенном браке, который стал бы триумфом для одного из них и унижением для нее.
Хотелось бы знать, так ли оно было на самом деле.
Как бы то ни было, замуж за Роберта она не вышла – она оказалась слишком хитра и прозорлива.
Примерно в это же время в кругу моих поклонников появился Уолтер Деверо.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мой враг – королева - Холт Виктория


Комментарии к роману "Мой враг – королева - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100