Читать онлайн Мой враг – королева, автора - Холт Виктория, Раздел - ДОРОГА НА ЭШАФОТ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мой враг – королева - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мой враг – королева - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мой враг – королева - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мой враг – королева

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ДОРОГА НА ЭШАФОТ

О, Господи, даруй мне покорность и терпение вынести это до конца, и молю вас всех молиться со мной и за меня, так что когда мои руки и шея лягут на плаху и топор будет занесен надо мною, да пошли мне, бессмертный Боже, своих ангелов, дабы они принесли мою душу перед Твои светлые очи.
Эссекс перед казнью
Быть королем и носить корону более славно для тех, кто смотрит со стороны, чем для тех, кто носит ее.
Елизавета
То были опасные годы. Хотя Эссекс и занял высокое положение при дворе, я никогда не знала человека, более любящего играть с огнем. В конце концов, он был сын. Но я постоянно напоминала ему о Лейстере.
Однажды он сказал:
– Я удивляюсь, почему Кристофер Блаунт не возражает, что ты говоришь о Лейстере, как будто он образец.
– Для тебя – вполне мог бы служить образцом. Вспомни: он всю жизнь сохранял уважение королевы.
Эссекс впал в раздражение и сказал, что не намерен унижать сам себя. Королева, как и любой человек, должна принимать его таким, каков он есть.
И, кажется, она и принимала. Но он был окружен опасностью. Я знала, что Берли был настроен против него, он собирался расчистить дорогу для карьеры своему сыну, и я была рада, что Эссекс начал дружбу с сыновьями Бэкона – Энтони и Фрэнсисом.
Они были умными, но слегка страдали от обид, им казалось, что Берли препятствует их продвижению.
У Эссекса теперь было еще двое сыновей – Уолтер, названный в честь своего дяди, и Генри. Увы, он был неверный муж. Он был чувственен, охоч до женщин и к тому же не привык подавлять свои желания. Одной женщины ему было недостаточно, так как его привязанности были недолговечны, и его положение располагало к постоянным интригам.
Типичным для него было и то, что, вместо того, чтобы выбрать любовницу с осторожностью, дабы посещать ее тайно, у него были романы с горничными королевы. Мне было известно по крайней мере про четырех из них. Элизабет Сатвэлл родила ему сына, которого знали как Уолтера Деверо, и из этого был раздут скандал, были еще леди Мэри Говард и две девушки – Рассел и Бриджес, их всех публично унижала королева за связь с Эссексом.
Меня очень огорчало его поведение, потому что Елизавета была строга со своими горничными, она сама их отбирала из семей, которые когда-то оказывали ей услуги. Стать горничной королевы – была награда для девушки из такой семьи. Мэри Сидни также была взята королевой в горничные, и вскоре благодаря стараниям королевы же она удачно вышла замуж за графа Пемброка. Родители стремились отдать своих дочерей, поскольку знали, что королева сделает все для их благополучия. Если кто-то из девушек выходил замуж без разрешения королевы, она гневалась, если она подозревала кого-то в том, что называла непристойным поведением, она бывала еще более оскорблена, а уж если партнером по непристойному поведению оказывался один из фаворитов, тут и вовсе не было предела королевской ярости. И, зная все это, Эссекс флиртовал и заводил связи, не только не думая о том, что он навлекает на себя опасность, но и к огорчению жены и матери.
Я удивлялась, как долго он сможет избегать опасностей, которые ему угрожали, и даже не делать попыток быть осторожным. Конечно, он был молод, а королева все более увлекалась молодыми, поэтому против очарования Эссекса бывало трудно устоять.
Пенелопа оставила, наконец, своего мужа и открыто жила со своим любовником Чарльзом Блаунтом, который стал лордом Маунтджоем после смерти старшего брата Королева не любила Пенелопу; у нее был, конечно, некоторый недостаток такта, и, уж конечно, королева не потерпела бы от красивой женщины того, что терпела от мужчин. Более того, она была моей дочерью, к тому же королева слышала, что она оставила мужа и живет с любовником. Хотя она и была склонна простить такую вольность красавчику Маунтджою, Пенелопе не стоило ждать той же милости, однако, любя Маунтджоя, королева не препятствовала пребыванию моей дочери при дворе.
Пенелопа и Эссекс были друзьями, и она, будучи натурой сильной, пыталась давать ему советы. Она была уверена в себе, была, как и я когда-то, признана наиболее красивой женщиной при дворе, а поэмы бедного Филипа Сидни, посвященные ей, возвысили ее в собственных глазах. Маунтджой обожал ее, Эссекс – уважал. Она не могла не быть довольной своим положением хотя бы уже потому, что имела смелость оставить по собственному усмотрению ненавистного мужа.
Так случилось, что Пенелопа оставалась с Уорвиками в Норт Холл, когда прискакали послы с известием, что королева находится неподалеку. Эссекс знал, что королеве будет неприятно общество его сестры, и он выехал навстречу Елизавете, что восхитило ее. Но вскоре выяснилось, что целью его встречи была просьба отнестись милостиво к присутствию его сестры. Елизавета ничего не ответила, и Эссекс, как всегда, самоуверенный, воспринял это как согласие. Каковы же были его унижение и обида, когда королева отдала приказ, чтобы на время ее пребывания Пенелопа оставалась в кабинете. Импульсивный Эссекс был предан своей семье и постоянно делал попытки уговорить королеву принять меня. То, что с его сестрой обращаются подобным образом, было для него непереносимо.
После ужина он спросил, не примет ли королева Пенелопу. Он сказал, что понял, будто она ответила согласием на его просьбу, а теперь был удивлен, что она нарушила свое слово. Так разговаривать с королевой было непозволительно, и она резко ответила, что не желает давать повод людям говорить, будто она приняла его сестру, чтобы угодить ему.
– Нет, – закричал он, – вы бы приняли ее, чтобы угодить этому мошеннику Рейли. – И он стал обвинять ее в том, что она постоянно потворствует Рейли, что она оскорбляет его и его сестру за то, что та любит авантюриста Блаунта.
Королева призвала его к спокойствию, но он не угомонился. Он сыпал тирадами против Рейли. Сказал, что она, королева, благоговеет перед ним, что он не находит удовольствия служить госпоже, которая лебезит перед таким низким человеком. Это было более чем глупо, ибо Рейли обязательно доложили бы эти слова, так что Эссекс приобрел бы себе врага на всю жизнь.
Но королева устала от его капризов. Она закричала:
– Не берите на себя слишком много! Не смейте ко мне обращаться в таком духе. Как вы смеете критиковать других! Что касается вашей сестры – она второй экземпляр вашей матери! А вашу мать я не потерплю при дворе. И вы сполна унаследовали ее качества, поэтому я устала и готова отослать вас прочь.
– Тогда сделайте это! – закричал он. – Я и сам не останусь здесь, чтобы слушать, как порочат мою семью. У меня нет желания служить вам. Я без промедления увожу из-под этой крыши сестру, а поскольку вы боитесь огорчить этого мошенника Рейли – а он был бы рад моей отставке, я также уеду.
– Я очень от вас устала, глупый мальчишка, – холодно сказала она и отвернулась.
Эссекс поклонился, отвернулся и прошел прямо в комнату сестры.
– Мы немедленно уезжаем, – сказал он. – Приготовься.
Пенелопа была изумлена, но он сказал, что это необходимо, потому что он поссорился с королевой и теперь оба в опасности.
Он отослал ее домой с эскортом и заявил, что едет в Голландию. Он собирался присоединиться к войскам, готовящимся к битве при Слисе, и надеялся, что падет в ней. Смерть для него была предпочтительнее службы у такой несправедливой госпожи, и он не сомневается, что она будет рада избавиться от него.
И он уехал в Сэндвич.
На следующий день королева спросила о нем и услышала, что он на пути в Голландию. Она послала за ним.
Он уже готовился сесть на корабль, когда погоня настигла его. Поначалу он отказывался возвращаться, но ему было сказано, что в таком случае его привезут обратно силой, чтобы выполнить приказ королевы. Он вынужден был подчиниться.
Когда он вернулся, королева ласково приняла его. Она поругала его и сказала, что он поступает глупо и негоже оставлять двор без ее разрешения.
В течение нескольких дней он вновь был в фаворе.
Ему везло, моему своенравному сыну. Если бы он только пользовался этим! Но мне казалось, он специально показывает свое презрение к милостям, даруемым ему. Если кто-то когда-то и искушал судьбу, то этим человеком был Эссекс.
Одним из сильнейших его желаний было мое признание при дворе. Он знал, как я этого хотела, и видел, что Лейстер не в силах был устроить это. Думаю, он стремился в конечном счете доказать, что сможет добиться того, чего не добился его отчим.
Для меня было непроходящей досадой, что я не входила в круг королевы. Лейстера не было уже десять лет. Теперь не было причин, по которым мое присутствие было бы ей неприятно. Я была семейной пожилой женщиной, и могла же она забыть наконец, что когда-то я вышла замуж за ее «милого Робина».
Я дала ей фаворита в лице сына. Могла бы она понять, что, если бы не я, то некому было бы услаждать и в то же время огорчать ее, как услаждал и огорчал Эссекс. Но она была мстительна. Сын мой обещал, что однажды он сведет нас. Он рассматривал как оскорбление то, что она отказывалась примириться со мной, и это было для него вызовом и стимулом.
Он был теперь ее секретарем, и она не упускала его из виду. Люди понимали, что могут добиться своих целей через этого молодого человека, которого она обожала.
Однажды он приехал ко мне в состоянии большого возбуждения.
– Приготовьтесь, миледи, – закричал он, – вы едете ко двору.
Я не могла поверить:
– Это правда? – спрашивала я. – Она примет меня?
– Она сказала, что будет проходить из кабинета в Зал присутствий и, если ты будешь в галерее, она увидит тебя.
Да, встреча была очень формальной, но то было начало, и я была возбуждена. Моя долгая ссылка заканчивалась. Эссекс настоял на своем, ибо она не могла ему ни в чем отказать. Я вспоминала, как она смеялась над моими комментариями в прошлом, а теперь мы стали старше, и могли бы с ней беседовать, обмениваться воспоминаниями, а «кто прошлое помянет – тому глаз вон».
Я часто думала о ней. Я видела ее многие годы, но никогда – близко. Я видела ее проезжавшей мимо в экипаже, величественную королеву и одновременно женщину, нанесшую мне поражение. Мне хотелось быть с нею близко, потому что лишь возле нее я чувствовала пульс жизни. Я скучала по Лейстеру. Да, я разлюбила его в конце жизни, но без него жизнь для меня потеряла цвет и вкус. Мы смогли бы компенсировать друг другу потери. Да, у меня был Кристофер – добрый, преданный, молодой, который все еще считал своей удачей женитьбу на мне. Но я постоянно против воли сравнивала его с Лейстером, а какой мужчина мог бы сравниться с ним! Но то не вина Кристофера, что я не видела в нем того, что было в Лейстере. Дело было в том, что я была любима самым выдающимся мужчиной века, и в том, что она, королева, тоже любила его. И только теперь, когда я потеряла его, я могла бы вновь ощутить вкус жизни только в кругу королевы: пусть она смеется со мной, пусть дерется со мной, но только пусть вновь придет в мою жизнь.
Я была переполнена возбуждением – я вновь буду при дворе. Королева значила так много в моей жизни. Она была частью меня самой. Она была растеряна и одинока без Лейстера, так же, как и я. Даже если я полагала, что разлюбила его, теперь это не имело значения.
Я желала говорить с нею; мы были две ревнивые в прошлом женщины, но теперь слишком старые для ревности. Я хотела, чтобы она вспоминала при мне те дни, когда она, молодая, любила Роберта и думала о браке с ним. Я желала услышать от нее самой, что она знает о смерти первой жены Роберта. Мы должны были быть вместе. Наши жизни были столь тесно сплетены (и втройне сплетены с Робертом Дадли), что только между собой мы могли бы делиться секретами.
В назначенный день я оделась с большой тщательностью, не пышно, но скромно – то был стиль, который я желала передать. Я должна была показаться ей покорной, благодарной, а также выразить мое удовольствие от общения с нею.
Я прошла на галерею и стала ждать. Были люди, что узнавали меня и бросали на меня удивленные взгляды. Проходили минуты. Она не появлялась. На галерее поднялся шепот, в мою сторону бросали взгляды. В конце концов на галерею взошел один из ее пажей и сказал:
– Ее Величество не будет проходить по галерее сегодня. Мне стало плохо от разочарования. Я была уверена: она знала, что я буду ждать ее, и поэтому не пришла. Позже приехал Эссекс. Он был расстроен.
– Я знаю, что ты не видела ее. Я сказал ей, что ты ждала и уехала разочарованная, но она ответила, что чувствовала себя сегодня нехорошо и что еще будет время встретиться.
Ну что ж, подождем.
Неделю спустя Эссекс опять так настаивал, что королева согласилась увидеться со мной, когда она будет проходить из дворца в свой экипаж. Она сказала, что поговорит со мной. Это было все, чего я желала. Тогда я смогла бы просить разрешения появиться при дворе.
Эссекс страдал от лихорадки и лежал в постели, иначе бы он сопровождал королеву и моя задача была облегчена. Однако я не была новичком в обычаях двора, и, одевшись, как я думала, наиболее подходяще, а также прихватив с собой алмаз из того запаса, что остался у меня после уплаты всех долгов Лейстера, я поехала во дворец.
Опять я ждала в передней, где собирались те, кто жаждал слова королевы, сказанного мельком, либо ее взгляда, но по прошествии некоторого времени начала подозревать, что все опять повторится вновь, и была права. Экипаж был отозван, и было заявлено, что королева решила сегодня не выезжать.
В гневе я вернулась к себе. Я поняла, что она решила не принимать меня. Она применяла по отношению ко мне ту же уловку, что и по отношению к своим высокопоставленным женихам. Можно было продолжать надеяться, продолжать пытаться искать встречи с ней и на каждом шагу сталкиваться с неудачей. Я слышала, что мой сын, услышав об отложенном выезде, пошел к королеве уговаривать ее не разочаровывать меня вновь. Но она была непреклонна. Сын надулся и вернулся к себе, заметив королеве, что раз его самые невинные просьбы не удовлетворяются, он предпочел бы просить отставки.
Наверное, это заявление произвело на королеву впечатление, потому что вскоре он принес послание королевы, в котором сообщалось, что она примет меня наедине.
Это был триумф! Как я жаждала поговорить с ней, просить ее дружбы, сидеть возле нее, возможно. Как это отличалось от слова, сказанного на ходу!
Я надела голубое шелковое платье, мягкий кружевной воротник и светло-серую бархатную шляпу с голубым пером. Я была одета, по моим соображениям, и к лицу (ибо я не желала дать ей понять, что совсем нехороша теперь) и скромно.
Войдя во дворец, я уже ждала, что она найдет какую-нибудь причину, чтобы не принимать меня. Но нет, на этот раз мы встретились лицом к лицу.
Это был момент моего торжества. Я опустилась на колени и оставалась г-ж, пока не почувствовала на своем плече ее руку – она давала мне знак подняться. Я встала, и мы встретились взглядами. Я знала, что она разглядела каждую деталь моего лица и наряда. Я не могла подавить в себе удовлетворения: я видела, как она постарела. Даже тщательный туалет, легкий налет румян и рыжий парик не могли скрыть этого. Ей было за шестьдесят, но фигура ее оставалась стройной, а осанка – горделивой. Она была в белом, излюбленном теперь ею цвете, с украшениями из жемчуга. Она подняла руку, и свободный рукав упал, показывая пунцовую подкладку. Она всегда любила показывать свои изящные руки. Белые и до сих пор прекрасной формы, они выглядели деликатными, изящными, хотя были увешаны бриллиантами.
Она положила руки мне на плечи и поцеловала меня. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Она восприняла это как эмоцию радости. Но то был знак триумфа: я вернулась!
– Прошло много времени, кузина, – сказала она.
– Да, Ваше Величество, мне показалось, что век.
– Больше десяти лет, как он оставил меня. – Ее лицо сморщилось, и мне показалось, что она сейчас заплачет. – А мне кажется, что он все еще со мной. Я никогда не привыкну к тому, что его нет.
Она говорила о Лейстере. Я бы хотела сказать ей, что разделяю ее чувства, но это звучало бы фальшиво: ведь я была замужем за Кристофером.
– Как он умер? – спросила она. Ей хотелось еще раз услышать то, что она хорошо знала.
– Во сне. Это была тихая кончина.
– Я рада. Я все еще читаю его письма. Я вижу его таким… каким он был почти мальчиком. – Она грустно покачала головой. – Никогда не будет такого, как он. По его смерти возникли слухи.
– Его всегда сопровождали слухи.
– Он был ближе мне, чем кто-либо. Глаза мои… действительно, мои глаза.
– Полагаю, мой сын – утешение Вам, Мадам.
– Ах, дикий Робин. – Она любовно рассмеялась. – Очаровательный юноша. Я люблю его.
– Я счастлива, что родила его для служения Вам. Она резко взглянула на меня.
– Кажется, судьба играет нами, Леттис. Эти двое… Лейстер и Эссекс… они оба близки нам. А ты находишь своего Блаунта хорошим мужем?
– Я благодарна Богу за него, Мадам.
– Ты быстро вышла замуж после смерти Лейстера.
– Мне было одиноко.
Она кивнула.
– Твоей девочке нужен строгий надзор.
– Ваше Величество имеет в виду леди Рич?
– Леди Рич… теперь леди Маунтджой… не знаю, каким именем называть ее.
– Она леди Рич, Ваше Величество.
– Она, как ее брат. Оба слишком высокого о себе мнения.
– Жизнь их баловала.
– Да, Сидни рыдал над нею, а теперь Маунтджой нарушил ради нее все приличия.
– Это поднимает их мнение о себе, как показала доброта Вашего Величества к Эссексу.
Она рассмеялась. И заговорила о прежних днях, о милом Филипе Сидни, который был таким героем, и о трагедиях последних лет. Ей казалось несправедливым, что после триумфа над Армадой, когда будто тяжесть упала с ее плеч, она потеряла того, с кем могла бы разделить радость триумфа.
Она вспомнила, как они вместе были в Тауэре, как после смерти ее сестры он первый прибежал к ней, предлагая свое состояние… «И руку», – подумала я. Милый Робин, Глаза королевы, как велики были твои надежды в те дни. Она вновь заставила меня вспомнить того молодого человека, каким он был… несравненного, как она называла его. Думаю, она полностью позабыла оплывшего, страдающего подагрой пожилого человека, каким он стал.
Кажется, она позабыла и про меня, вспоминая, вновь проживая свою жизнь вместе с Лейстером.
И неожиданно холодно на меня взглянула.
– Ну что ж, Леттис. Наконец мы встретились. Эссекс выиграл для тебя этот день.
Она дала мне руку для поцелуя, и я была отпущена.
Я покидала дворец в состоянии триумфа.
Прошла неделя. Вызова от королевы не последовало. Я жаждала увидеть сына. Я рассказала ему, что королева разговаривала со мной дружески, но больше приглашений я не получила.
Эссекс сказал ей об этом, упомянув о моем восторге от ее приема. Теперь я действительно желала поцеловать ее руку публично.
Он грустно посмотрел на меня и вдруг закричал:
– Она упряма, эта старуха! – Я была напугана, что его услышат слуги. – Она сказала, что обещала принять тебя – и приняла, но это все.
– Но она не может так поступить! – ошарашенная, сказала я.
– Она говорит, что ничего не изменилось. Она не желает видеть тебя при дворе. Ей нечего тебе сказать. Ты показала себя ее врагом.
Итак, я опять находилась в прежнем положении. Краткая встреча ничего не дала. Я воображала, как она смеется, комментируя нашу встречу.
Волчица думала, что она вернется ко двору, не так ли? Ха! Ей придется изменить свое мнение…
Затем, наверное, она глядела на себя в зеркало и видела не старую женщину, какой она была, а молодую, только что взошедшую на трон, во всем великолепии ее молодости, и рядом с ней ее милый Робин, с которым никто не сможет сравниться.
Затем, чтобы пролить бальзам на свои раны, которые он нанес ей, женившись на мне, она засмеется над моим унижением и разочарованием: она вызвала во мне надежды, она их и уничтожила, чтобы добавить унижения своему врагу.
Теперь я приближаюсь к тем своим воспоминаниям, которые положили начало трагедии моей жизни. Я полагаю, ужасная сцена между Эссексом и королевой была началом его конца. Я уверена, что она не смогла простить ему это, даже более, чем не могла простить мне брака с Лейстером. Она была преданна своим друзьям, и одинаково преданна врагам: она помнила эпизоды проявления дружбы и вновь и вновь вознаграждала друзей, но она никогда не забывала и факта неверности.
Я знаю: во всем виноват Эссекс. Он пошел на провокацию. Его близкий друг, граф Саутгэмптон, был в то время в немилости. Элизабет Верной, одна из горничных и племянница моего первого мужа Уолтера Деверо, стала любовницей Саутгэмптона, и Эссекс помог им тайно обвенчаться. Когда королева узнала и потребовала Эссекса к себе, он дерзко заявил, что не видит причины, почему мужчина и женщина не могут пожениться, если они желают того, и по-прежнему служить королеве. Это ей не понравилось.
Тем временем Елизавета пыталась заключить мирный договор с Испанией. Ее ненависть к войне была так же сильна, как и прежде, и она часто говорила, что войны следует развязывать лишь в случаях крайней необходимости (как тогда, когда Армада подошла к английским берегам), а в иных ситуациях следует предпринимать все, чтобы избежать войны.
Эссекс не разделял этого взгляда и собирался положить конец мирным переговорам. Он победил в дебатах на Совете, к огорчению лорда Берли и Роберта Сесила.
Эссекс собирался бороться против врагов с такой яростной энергией, которая была типична для него. Мой брат Уильям, который после смерти отца унаследовал его титул, пытался отговорить Эссекса от его безрассудства. Кристофер слепо восхищался Эссексом и, хотя я была рада согласию между ними, я предпочла бы, чтобы Кристофер противостоял сыну. Маунтджой предупредил его, затем Фрэнсис Бэкон, но в своей упрямой манере Эссекс никого не слушал. Королева не одобрила замысла Эссекса.
Был душный июльский день, когда дебаты кончились, и я поняла, что роковой шаг был сделан: Эссекс оскорбил достоинство королевы и, в конечном счете, ее личность.
Ирландия была, как всегда, в центре внимания, и королева собиралась послать туда делегацию палаты лордов.
Она сказала, что доверяет сэру Уильяму Ноллису. Он был ее родственником, и она могла положиться на его верность.
Его отец верой и правдой служил ей, поэтому она надеялась и на службу сына.
Эссекс вдруг закричал:
– Это неверная кандидатура. Подходящая кандидатура – Джордж Карью.
Карью принимал участие в экспедициях в Кадиз и на Адзоры. Он был в Ирландии и знал, каково там положение дел.
– Я предлагаю Уильяма Ноллиса, – настаивала королева.
– Вы ошибаетесь, Мадам, – возразил Эссекс. – Мой дядя не подходит. Карью – нужный человек.
Никто и никогда не разговаривал с королевой в подобной манере. Если министры были не согласны с ней, ее мягко уговаривали: Берли, Сесил и другие были искусны в этом.
Но сказать: «Мадам, вы ошибаетесь», – такого не смел никто.
Когда королева жестом показала, что предложения этого неразумного молодого человека не должны браться в расчет, Эссекса охватил гнев. Она публично оскорбила его, она сказала, что он не должен приниматься всерьез. Пыл возобладал над разумом. Он повернулся к королеве спиной.
Она бы приняла его взрыв эмоций, за что она бы его пожурила позже и простила, но это было уже безграничное оскорбление королевы. Она прыгнула на него и надрала ему уши. Затем сказала, что его стоит повесить.
Эссекс, слепой в ярости, взялся за эфес шпаги и вытащил бы ее, если бы не был немедленно схвачен. Когда его выводили, он кричал, что не потерпел бы такого оскорбления от самого Генри VIII. Никто и никогда не видел такой сцены между монархом и подданным.
Пенелопа, узнав об этом, поспешила ко мне. Мой брат Уильям вскоре тоже присоединился к нам.
Уильям был того мнения, что это – конец Эссекса, однако Пенелопа возражала.
– Она слишком любит его. Она простит. Куда он делся?
– Он поехал в деревню, – подсказал Кристофер.
– Ему стоит там оставаться, пока все не забудется, – сказал Уильям.
Я была всерьез встревожена и не представляла, чтобы такое оскорбление было прощено. Повернуться спиной к королеве – уже было непростительно, но вытащить шпагу – это могло расцениваться как измена. У него было много врагов.
Мы все сидели в горе, и не знаю, верила ли сама Пенелопа в свои успокоительные слова.
Все только и говорили, что о происшествии с Эссексом, пока не случилось событие большей важности. Лорд Берли, семидесяти восьми лет, умирал. Я слышала, что он позвал своих детей, благословил их и королеву и передал свое завещание стюарду. Затем он тихо отошел.
Когда об этом сказали королеве, она была безутешна. Она пошла в кабинет и плакала там, потом вспоминали, что ее глаза были в слезах. Ничья смерть со времени Лейстера не производила на нее столь сильного впечатления.
Он умер в своем доме в Стрэнде, тело его было отпето в Вестминстерском Аббатстве, а захоронено в Стэмфорд Бэрон. Приехал на похороны мрачный Эссекс, и все отметили, что он был в большом трауре. После он прибыл во дворец Лейстера, и мой брат Уильям был там с Кристофером и Маунтджоем.
Уильям сказал:
– Самое время тебе пойти к королеве и утешить ее. Она сломлена горем.
– Она злится на меня, – сказал Эссекс, – но и я – на нее.
Я вмешалась:
– Она оскорбила и меня, но если бы она завтра вызвала меня к себе, я бы с восторгом поехала. Молю, не будь глупцом, сын. Не стоит говорить о личных обидах, когда имеешь дело с монархом.
– Чем долее ты не являешься, тем жестче она будет с тобой, – предупредил Маунтджой.
– Она и не думает обо мне, – возразил Эссекс. – Я услышу о том, какой человек был Берли, что он никогда не злил ее, о том, что они могли иметь разные мнения, но он никогда не забывал, что он – подданный. Нет, у меня нет намерения ехать к ней, чтобы слушать панегирики по Берли.
Мы тщетно пытались уговорить его. Его упрямая гордыня стояла на своем. Она, сказал он, должна попросить его приехать, но он еще подумает.
Он никогда не мыслил реалистично, и я трепетала за него.
Маунтджой сказал, что королева скорбит о Берли и не думает об Эссексе. Она говорила о Берли как о своем «Духе», как она называла его, а также о том, что между двумя ее дорогими людьми было соперничество: между Лейстером и Берли.
– А теперь я не вынесу потери обоих, – сказала она и вновь заплакала.
Ее Глаза и ее Душа ушли от нее. Она говорила о добродетелях Берли: он был хороший муж и хороший отец. Он был мудр. Он продвигал своего сына Роберта – ее Маленького Эльфа, но не привел к ней своего старшего – теперь лорда Берли, зная, что у того не достанет мудрости служить королеве. Ах, как она горевала по ее дорогой, дорогой Душе.
Высказывания Эссекса становились все более и более неразумны. Мы все трепетали за него. Даже Пенелопа. Однако мы все были согласны с тем, что ему стоит попытаться примириться с королевой.
Такая возможность представилась, когда собрался Совет, и он, как член Совета, должен был появиться там. Однако он высокомерно ответил, что не сделает этого до предоставления ему возможности для разговора с королевой. Королева не отреагировала» и он не явился на Совет, а надулся и поехал в Уонстед!
Пришли дурные вести из Ирландии, где поднял восстание ирландский граф Тайрон. Восставшие грозили Англии не только из Ольстера, но и из провинций. Английский командующий, сэр Генри Бэгнал, был совершенно не у дел и, казалось, если не принять срочных мер, Ирландия будет потеряна.
Эссекс приехал из провинции и пошел на Совет. Он сказал, что разбирается в ирландском вопросе и на этом основании он просил королеву принять его. Она отказала, и он озлился еще более.
Отчаяние сломило его, и Пенелопа приехала сказать, что он болен. Один из приступов лихорадки подкосил его, но в жару он бушевал против королевы. Мы с Кристофером и Пенелопа поехали ухаживать за ним и позаботиться, чтобы кто-нибудь не услышал и не донес его гневный бред против королевы.
Как я его любила! Возможно, более, чем всегда. Он был столь молод и уязвим, и мои материнские чувства проявились сполна. Я никогда не забуду его вида во время болезни: дикого взгляда, спутанных прекрасных волос. Я ощущала гнев на королеву, которая довела его до такого состояния. Но в душе я понимала, что он сам на себя навлекал беды.
Научит ли его это чему-либо? Я сомневалась. Как было бы хорошо, если бы ожил Лейстер и поговорил с ним. Но когда Эссекс слушал хоть кого-нибудь? Мой брат Уильям и Маунтджой, связь которого с Пенелопой сделала его для меня почти сыном, постоянно пытались предостеречь его. Что касается Кристофера, то тот так обожал моего сына, что для него он всегда бывал прав.
Королева, услышав о болезни Эссекса, смягчилась. Возможно, смерть Берли заставила ее почувствовать себя одинокой. Все больше и больше их уходило: Глаза, Душа, Мавр. Остался один любимый ею человек – безумный, опрометчивый и очаровательный сын ее врага.
Она послала к нему своего врача с приказанием немедленно донести ей о его состоянии, и, как только он смог передвигаться, он поехал к ней.
Состоялось их примирение, и он быстро поправился. Кристофер был восхищен, сказав, что никто не сможет устоять против очарования Эссекса. Но мой трезвомыслящий брат Уильям был менее оптимистичен.
После визита к королеве Эссекс приехал ко мне. Она тепло его приняла, сказав, что рада его возвращению. Он поверил и старался сделать то, что не могли другие, чтобы выделиться и восстановить ее отношение к себе. На балу Двенадцатой ночи все заметили, что он танцует с королевой и она была в восторге.
И все же я гневалась на нее, в тайне, конечно, за упорное непрощение меня.
Эссекс сказал, что едет в Ирландию. Он собирался проучить Тайрона. Никто, полагал он, не знает так глубоко, как он, ирландского вопроса. Он был намерен наверстать то, что не успел его отец. Граф Эссекс умер в Ирландии, и говорили, что его миссия не удалась, однако это произошло из-за болезни и смерти, и он просто не успел выполнить свою миссию, но теперь его сын во имя титула Эссексов собирался обессмертить свое имя в Ирландии.
Королева, выслушав прожекты Эссекса, напомнила ему, что за его отцом остались еще долги. Это напоминание огорчило мою семью, и я даже опасалась, что меня призовут к ответу. Однако Эссекс сказал, что если после всего, что он сделал для королевы, она напоминает ему о долгах отца, то он предпочитает навсегда оставить двор. Королева любила его всерьез, поэтому дело было замято, о нем никогда более не вспоминали и, после некоторой заминки, она дала Эссексу разрешение поехать в Ирландию в качестве командующего армией.
Он испытывал триумф. Он приехал к нам и рассказал о своих планах. Кристофер слушал его с немым обожанием.
– Ты хочешь поехать с ним, не правда ли? – спросила я Кристофера.
– Я беру тебя, Кристофер, – сказал Эссекс. Бедный Кристофер! Ему никогда не удавалось скрыть свои чувства. Какие они были разные с Ленстером – тот никогда и нигде не упустил бы своей выгоды. Странно, но я не презирала Кристофера за его слабость.
– Ты должен ехать, – сказала я.
– Но как я могу оставить тебя…
– Я сама о себе позабочусь. Езжай. Тебе будет полезно. Эссекс сказал, что для него будет лучше, если с ним будут доверенные люди.
– Тогда все улажено, – добавила я.
Кристофер ожил, и не смог этого скрыть. Наш брак был счастливым, но пора было и успокоиться. Мне было почти шестьдесят, и иногда я чувствовала, что он для меня слишком молод.
В марте того года, последнего в том веке, мой сын и мой муж выехали в Ирландию. Люди выходили на улицы, чтобы увидеть Эссекса, и, должна признать, выглядел он великолепно. Он ехал, чтобы покорить Ирландию, чтобы принести мир и спокойствие Англии; в нем было что-то от Бога, и неудивительно, что королева так любила его.
К несчастью, когда кавалькада достигла Айлингтона, разразился ужасный шторм. Жители прятались в домах под ударами молний и потоками дождя, и видели в этой буре дурной знак. Я смеялась над предрассудками, но позже поняла, что знак был.
Всем известны ужасные последствия этой кампании. Если бы Эссекс не предпринял ее, насколько счастливее бы мы все были! Ирландское дворянство было настроено против Эссекса, а монахи и священники воодушевляли народ на борьбу. Он писал королеве о том, что покорение Ирландии может обернуться наиболее дорогостоящим предприятием ее правления. В Ирландию нужно послать сильную армию, и это будет лучшим способом переговоров со страной.
Был спор между Эссексом и королевой из-за графа Саутгэмптона, который соблазнил горничную королевы Элизабет Верной, хотя он позже и женился на ней. Королева графа не простила. Эссекс и Саутгэмптон были близкими друзьями, и Эссекс сделал того своим стремянным, чего королева снова не одобрила. Она повелела снять Саутгэмптона с поста, но Эссекс, в своей дерзости, не послушался.
Я становилась все более встревоженной, так как новости одна за другой, настигавшие меня, свидетельствовали о том, что и муж, и сын все более втягиваются в опасную игру с королевой.
Пенелопа обычно первой приносила мне известия. Часто заезжала и вторая дочь, Дороти, со своими детьми. Ее первый муж, Томас Перро, за которого она так романтически вышла замуж, умер, и теперь она была замужем за Генри Перси, графом Нортумберлэндом. Брак, однако, не был удачным, и она часто с радостью приезжала ко мне.
Казалось, наша семья несчастлива в браках. Фрэнсис, во всяком случае, любила Эссекса. Это было очень странно, но, как бы дурно он себя ни вел, он обвораживал всех. Его ветреность была известна всем, но иногда мне казалось, что он делал это в пику королеве. Его чувство к королеве было также странно: он ее любил, но по-особому. Он, безусловно, выделял ее среди прочих женщин, и не только потому, что она была сувереном. В ней была мистическая сила, и я тоже это ощущала. Отчего бы в противном случае, когда я поняла, что она не примет меня обратно в свой круг, жизнь потеряла для меня всякую прелесть? Знала ли она об этом? Возможно. Она была, вероятно, довольна, считая месть мне полной. Я была горда, но делала все, что возможно, чтобы задобрить ее. Она выиграла у меня эту последнюю битву, она отомстила простой смертной, которая осмелилась соперничать с королевой.
Эссекс всегда менял любовниц, а Пенелопа в открытую жила с лордом Маунтджоем. Она родила ребенка, которого окрестили Маунтджоем, и вновь была беременна. Лорд Рич не пытался развестись с ней, думаю, из-за влияния Эссекса. Если бы был жив мой младший, Уолтер, я уверена, он один жил бы респектабельно, с семьей. Но увы – его не было с нами.
Когда Эссекс встретился с восставшим Тайроном, разразилась буря. Королева возмутилась, что Эссекс, не посовещавшись с нею, договаривается с врагом короны. Ему следует остерегаться, провозгласила она.
Эссекс вернулся в Англию. Как он был беспечен! Я и сейчас вижу, как он шаг за шагом идет навстречу своей гибели. Если бы он только прислушивался к предостережениям!
Он приехал в Нонсач в десять утра, в тот час, когда королева бывала занята туалетом. Думаю, у него были опасения. Все его хвастовство о покорении Ирландии было слишком преждевременным. Он знал, что кругом его враги, и они готовят его падение. Он желал видеть королеву немедленно, прежде чем кто-либо донесет ей о нем, исказит факты и настроит ее против него. Он был великим Эссексом и желал видеть королеву в тот час, когда пожелал.
Как мало он понимал женщин!
Несмотря на страхи за него, я не могла удержаться от смеха, представляя себе эту сцену. Изумленная Елизавета, недавно только из постели, была окружена женщинами ее Спального кабинета, которым только и дозволялось присутствовать при ее туалете.
Женщина шестидесяти семи лет не пожелала бы, чтобы ее видел молодой человек в такой час. Эссекс позже рассказывал, что он едва узнал ее. В ней не было ничего от той Елизаветы, которая появлялась официально на приемах и в кабинетах. Седые волосы свисали ей на лицо, на щеках не было пудры и румян, а глаза были тусклы, как никогда.
И перед ней стоял Эссекс – грязный от долгого путешествия, он не снизошел до того, чтобы помыться, прежде чем явиться к своей госпоже.
Королева была великолепна, как бывала в любых обстоятельствах. Она не подала и виду смущения. Она подала ему руку для поцелуя и сказала, что увидится с ним позже.
Он приехал ко мне триумфатором. Он сказал, что королева готова подчиниться ему. Он ворвался в ее кабинет и увидел ее неодетой и непричесанной, и все же она милостиво ему улыбнулась.
– Боже мой, но она же старая женщина. Я и не представлял, насколько старая.
Я покачала головой. Я знала, что последует за этим. Он увидел ее в таком состоянии, и могу представить, какая тоска закралась ей в сердце. Может быть, впервые она не смогла сделать вид, что она еще свежа и молода, как тогда, когда она флиртовала с адмиралом Сеймуром и проводила дни в заточении с Робертом Дадли. Но они ушли, и ей оставалось отчаянно цепляться за тот образ юности, который одним махом разрушил Эссекс утром в Нонсач. Думаю, она этого не простила.
Я молила его быть очень осторожным. Однако, встретив его, она была любезна.
Позже в тот день Эссекс был принят королевой, и она уже не была дружески настроена. Она была раздражена, что он оставил без ее позволения Ирландию, и назвала его поведение предательским.
Он был ошеломлен. Она казалась такой доброй и любезной, даже когда он ворвался в ее кабинет. Бедный Эссекс, я думаю, то был самый бестолковый человек, которого я когда-либо знала. И то правда, что так многие мужчины не понимают особенности женского ума.
Я представляю себе ту аудиенцию. Ему сказали, что он должен оставаться в своем кабинете. Он стал пленником.
Кристофер приехал ко мне в большой печали и сказал, что Эссекс обвинен в неповиновении королеве. Он оставил Ирландию без ее позволения и дерзко вторгся в ее спальню. Королева не может позволить такого поведения. Он был отослан в Йорк Хауз, где будет находиться под стражей до тех пор, пока королева не решит, что с ним делать.
– Двор переезжает в Ричмонд, – сказал Кристофер. – Я не понимаю, что происходит. Кажется, он попал в опалу.
Мое сердце упало от дурных предчувствий. Мой любимый сын зашел слишком далеко. И все же я понимала королеву. Она не могла более принимать мужчину, который увидел ее старой женщиной. Я всегда знала, что она – тщеславнейшая женщина королевства и живет в мечтах, где она все еще юна и красива, а ее воздыхатели ежедневно говорят ей об этом.
Эссекс не повиновался ей. Он провалил ирландскую кампанию. Все это можно было бы простить. Но, сорвав маску с ее лица, увидев то, что ни один мужчина не должен был видеть, он совершил непростительный грех.
Мы беспокоились за него. Он был болен. Дизентерия, которой он заболел в Ирландии, та, которой не поверили люди, подозревавшие Лейстера в отравлении его отца, была серьезной. Он не мог есть, не мог спать. Нам не позволялось приезжать к нему, но нам привозили сведения о нем. Мы все боялись, что он будет отправлен в Тауэр.
Я знала, что Эссекс был некоторое время в переписке с королем Шотландии, и Пенелопа с Маунтджоем вместе с ним, чтобы заручиться поддержкой монарха, которому предстояло унаследовать трон. Я всегда чувствовала, что эта переписка опасна, потому, что письма могли попасть в руки королеве. Лейстер никогда бы не был столь беспечен. Если бы только мой сын слушал мои предупреждения, если бы он извлекал уроки из того, что я ему рассказывала!
Но толку не было: это было не в его натуре – остерегаться.
Маунтджой строил планы побега Эссекса из Йорк Хауз, пытаясь переправить его во Францию. Саутгэмптон, из-за которого на Эссекса пала немилость, заявил, что поедет вместе с ним. Однако Эссекс, к нашей печали, но, наконец-то, мудро, отказался бежать.
Бедная Фрэнсис была в отчаянии, поэтому она поехала во дворец искать милости у королевы.
Жена Эссекса, которая не нравилась королеве, была, конечно, малоподходящей персоной для того, чтобы умолять королеву. Я, мать Эссекса, тем более не могла ни на что надеяться. Но эти молодые люди не знали Елизавету так, как я. Они бы рассмеялись в недоверии, если бы я сказала, что в немилость Эссекс впал оттого, что он ворвался в спальню королевы.
Естественно, Фрэнсис была отослана назад с приказом не появляться больше.
Дело моего сына было рассмотрено. Обвинения были следующими: ему были даны, по его просьбе, большие силы, он ослушался инструкций и вернулся в Англию без разрешения, он вошел в сговор с предателем Тайроном и достиг с ним договоренностей, которые не могут быть приняты.
Это было окончательное падение Эссекса. Несколько дней спустя его дом был опечатан; слуги должны были искать себе иного места. Он сделался так болен, что мы опасались за его жизнь.
Я надеялась, что разум королевы не позволит ей погубить Эссекса. Она любила его когда-то, а я знала, насколько она верна в своих привязанностях.
– Действительно ли он так болен, как говорят? – спросила она у Маунтджоя, который заверил ее, что это так.
Она сказала, что пошлет к нему своих врачей. Маунтджой ответил:
– Ему не нужны врачи. Он нуждается в добрых словах Вашего Величества.
Она отправила ему бульон с собственной кухни с посланием, что рассмотрит визит к нему.
В эти дни декабря мы в самом деле полагали, что он умирает. За него молились, и это также разозлило королеву, когда она узнала, потому что сделано это было также без ее позволения.
Она дала разрешение на посещение его женой; затем она послала за моими дочерьми и приняла их любезно.
– Ваш брат – запутавшийся человек, – сказала она им. – Я понимаю ваше горе и разделяю его.
Я часто потом думала, что было бы лучше, если бы тогда Эссекс умер. Но он выжил, потому что надежда – лучшее лекарство. Когда ему сказали, что королева разрешила ему по выздоровлении прийти к ней, когда он услышал, что его сестры были ею приняты, когда он увидел Фрэнсис у своей постели – он стал надеяться.
Мне не было позволено видеться с ним, но Фрэнсис приезжала и говорила, что здоровье его улучшается и что он собирается послать королеве новогодний подарок.
Конечно, это была хорошая идея: я знала, как она любила подарки. Я вспомнила о роскошных подарках, которые ей готовил Лейстер, и о том, как я была вынуждена продавать свои драгоценности, чтобы оплатить их.
Его подарок не был принят, но не был и отвергнут.
Нужно было видеть его, когда ему сказали, что подарок не был отвергнут! Он поднялся с постели и стал ходить. В несколько дней он почти поправился.
Фрэнсис часто посылала мне известия, зная, как я тревожусь. Я сидела у окна, ожидая их и думая о королеве. Она также должна была волноваться, ведь она любила его. Но она была в своей любви к нему столь же ревнива, как и в любви к Лейстеру: она не позволила мне, его матери, навещать Эссекса.
Но вскоре я услышала тревожное известие о том, что королева отослала подарок обратно Эссексу. Видно, лишь в тревожные дни, когда опасались за его жизнь, она снизошла.
Теперь, когда он не был более болен, он снова почувствовал на себе ее гнев. И, хотя опасность болезни отступила, он находился в опасности со стороны королевы и своих врагов.
Судьба наносила удар за ударом по моему бедному мальчику. Как я сожалела, что нет в живых Лейстера! Он способен был бы повлиять на королеву, посоветовать Эссексу. Было больно смотреть, как этот гордый человек почти сломился под ударами судьбы.
Кристофер ничем не мог ему помочь. Хотя мы были давно женаты, он, казалось, остался все тем же мальчиком, каким был, когда мы встретились. Теперь я тосковала по зрелости. Я постоянно думала о Лейстере. Эссекс для Кристофера был героем. Он считал, что у того нет недостатков, все его беды он относил за счет происков врагов. Он не мог видеть, что главным врагом Эссекса был он сам, ибо удача не улыбнется тем, кто оскорбил ее.
События приближались к своему ужасному концу. В то время шли споры и пересуды о книге, написанной сэром Джоном Хейвардом. Когда я прочла ее, я поняла, насколько она опасна, потому что в ней рассматривалось низложение Ричарда II и восшествие на престол Генри IV, а мораль была такова, если страной правит недостойный монарх, нужно его свергнуть. И было большим несчастьем, что Хейвард посвятил книгу графу Эссексу.
Я уже предвидела, как враги Эссекса, среди которых был Рейли, схватятся за это. Я уже слышала, как Рейли нашептывает королеве, что книга подразумевает, будто она недостойна трона. А если книга посвящена Эссексу, не приложил ли он сам руку к этому? Знает ли королева, что Эссекс вместе со своей сестрой леди Рич состоял в переписке с королем Шотландии?
Книга была изъята, а Хейвард посажен в темницу, королева заметила, что сам Хейвард, возможно, и не является автором, – но скрывает за своим именем некоего дерзкого автора. Мы с Пенелопой сидели вдвоем, подолгу разговаривали и засыпали от изнеможения, но не могли прийти ни к какому выводу и не видели разрешения этой проблемы.
Маунтджой был в Ирландии и преуспел там, где потерпел поражение Эссекс, а Пенелопа напомнила мне о том, что Эссекс предрек, будто Маунтджою не суждено успеха, ибо он слишком начитан и чтит книги более, чем битвы. Как он заблуждался! Да и бывал ли мой бедный Эссекс когда-либо прав.
Он вошел в долги, ибо королева отказалась продлить лицензию на ферму по изготовлению сладких вин, которую она наложила на него, поэтому нам предстояло выплатить их. Казалось, уже ничто не могло быть хуже, но худшее было впереди.
Он никогда не мог видеть себя со стороны. По его мнению, люди были пигмеями по сравнению с ним. В те ужасные дни я понимала, что люблю его как никого в своей жизни, кроме Лейстера в наши первые дни.
Конечно, то была иная любовь. Когда Лейстер пренебрег мною ради Елизаветы, я разлюбила его, но я никогда не разлюблю Эссекса.
Он находился в Эссекс Хауз. Там собирались недовольные, и у его дома создалась опасная репутация. Саутгэмптон был на его стороне, а он давно уже был в опале у королевы. Все люди, которые были лишены королевой привилегий, кто считал, что их обошли – все собирались там, чтобы устроить смуту.
О, мой беспечный, бездумный сын! Отчаявшись вернуть ее любовь, обиженный и злой, он во всеуслышанье кричал, что не доверяет королеве, что ее правление столь же криво, как и ее стан!
Я желала, чтобы я была бы там. Я бы напомнила ему, что Джон Стаббз потерял свою правую руку не потому, что он написал памфлет против замужества королевы, а потому что осмелился напомнить, что она стара для деторождения. Но все было бесполезно. Одно это его замечание могло привести его на эшафот – и я знала это.
Величайший его враг, сэр Уолтер Рейли, ухватился за эти слова. Представляю, с каким торжеством он передал их на ухо королеве. Она стала ненавидеть его сильнее, чем любила. Ее преследовала сцена, когда он вломился в ее спальню и увидел старую седую женщину.
Продолжение истории известно: был заговор, по плану которого они захватили Уайтхолл, добивались встречи с королевой, заставили ее сместить нынешних министров и собрать новый парламент.
Наверное, им казалось все просто и ясно, когда они планировали это. Совсем иное дело было это осуществить. Кристофер стал очень замкнут и молчалив, поэтому я знала, что что-то замышляется. Я почти не видела его, поскольку он был в Эссекс Хауз. Потом я узнала, что Эссекс ожидал посланий короля Шотландии, в таком случае он собирался поднять восстание, надеясь на шотландцев.
Естественно, что все приготовления в Эссекс Хауз привлекали внимание. Шпионы Эссекса обнаружили, что существовал противоположный заговор с Рейли во главе, в котором планировалось поймать их, возможно, убить, но в любом случае бросить в Тауэр.
Где бы мой сын ни проезжал по улицам Лондона, люди выходили приветствовать его. Он всегда был предметом интереса и обожания. Он верил, что этот город будет на его стороне, и что если он проедет по улицам с призывом выйти на митинг, то люди пойдут за ним.
В субботу вечером несколько его последователей отправились к театру «Глобус» и подкупили актеров, чтобы те сыграли «Ричарда 3» Шекспира и люди поняли из пьесы, что можно низложить монарха.
Я была так встревожена, что немедленно вызвала к себе брата Уильяма. Он также имел дурные предчувствия.
– Уильям, – кричала я, – молю тебя, поезжай в Эссекс Хауз. Увидься с ним. Переубеди его.
Но Эссекс, как всегда, не желал слушать. В Эссекс Хаузе, когда туда приехал Уильям, было уже три сотни народу: горячие головы, фанатики.
Уильям потребовал встречи с племянником. Эссекс отказался, а так как Уильям не уходил, он был схвачен и заперт в кабинете.
И тут Эссекс сделал величайшую глупость: вместе с двумястами своими сторонниками и бедным заблудшим Кристофером он вышел на улицы Лондона.
Какое ребячество!
Я и сейчас становлюсь больна, когда думаю об этом храбром, глупом мальчишке, едущем по Лондону с плохо вооруженными приспешниками и вызывающем народ присоединиться к нему.
Представляю себе его разочарование, когда он увидел, как эти достойные люди поспешно отворачиваются и запираются у себя в домах. Отчего бы им восставать против королевы, которая принесла им процветание, которая спасла страну от Испании!
Но призыв к восстанию был услышан, и в Лондоне и в пригородах войска уже готовились защитить королеву и страну. Боев было немного, но достаточно для того, чтобы некоторые были убиты. Моего Кристофера ткнули в лицо алебардой, и он упал. Его схватили, в то время как Эссекс отступил и достиг своего дома, где быстро сжег письма короля Шотландского, которые могли изобличить его.
Ночью за ним пришли.
Я была в шоке и ярости. Его друг Фрэнсис Бэкон, для которого он так много сделал, сказал речь в пользу наказания Эссекса.
Я назвала его лицемерным другом и предателем.
Пенелопа покачала головой: Бэкон сделал свой выбор, сказала она, и взвесил свои обещания королеве и Эссексу: победила королева.
– Нужно было получше выбирать друзей, – сказала я.
– Да, дорогая мама, – отвечала Пенелопа, – но взгляни, к чему привела его глупость.
Я знала: мой сын обречен.
Но была надежда, за которую я цеплялась. Королева любила его, и я вновь и вновь напоминала себе, что она всегда прощала Лейстера.
Но Лейстер не поднимал против нее восстания. Какое прощение может быть Эссексу?
Нужно было трезво признать: никакого.
Он был признан виновным, как я и предполагала, и приговорен к смерти, так же, как и бедный Кристофер.
Я была в отчаянии и тоске. Мне предстояло проститься навеки и с мужем, и с сыном.
Это был кошмар, в котором я находилась ночь и день. Она не сможет сделать этого, говорила я себе. Но почему же? Те, кто окружали королеву, полагали, что она должна выполнить это. Рейли – вечный враг, Сесил, лорд Грей – все объясняли ей, что у нее нет альтернативы. И все же она была женщиной сильных чувств. Когда она любила – то любила глубоко, а она, несомненно, любила Эссекса. После Лейстера он был самым важным в ее жизни человеком.
А что, если бы Лейстер сделал то, на что осмелился Эссекс?
Но он бы никогда этого не сделал. Лейстер был не дурак. Бедный Эссекс, его карьера была отмечена печатью самоубийства, и теперь ничто не могло спасти его.
Или могло?
Мой сын и муж были приговорены к смерти. Я была их ближайшим родным человеком. Неужели у нее не возникнет хоть капли жалости? Если бы только она согласилась выслушать меня!
Я подумала, что королева могла бы принять Фрэнсис. Все-таки она была дочерью Мавра, а королева любила его. Более того, Эссекс был постоянно неверен Фрэнсис, и королева могла бы ее за это пожалеть, и это чуть залечило бы рану, нанесенную его женитьбой.
Бедняжка Фрэнсис, в каком она была отчаянии!
Она любила его и была рядом с ним, несмотря ни на что. Я надеялась, что он был наконец нежен с нею.
– Фрэнсис, – посоветовала я, – поезжай к королеве. Поплачь и спроси, сможет ли она принять меня. Скажи, что я умоляю ее оказать эту милость женщине, которая дважды была вдовой и может остаться ею в третий раз. Умоли ее выслушать меня. Скажи, что я знаю, что под ее суровым величием таится большое сердце, и скажи, что если она примет меня, я буду молиться за нее всю оставшуюся жизнь.
Фрэнсис была принята, и королева сказала, что то был тяжелый день и для нее также, когда в битве был убит мой муж, а затем я вышла замуж за предателя.
К моему удивлению, мне была назначена аудиенция.
И опять я могла видеть ее. Но в этот раз, стоя на коленях, моля за жизнь своего сына. Она была одета в черное – по Эссексу, я полагаю, но платье ее было покрыто жемчугами, она прямо и гордо держала голову над кружевным воротником, а лицо ее казалось очень бледным на фоне ярко-красных буклей.
Она подала мне руку для поцелуя и сказала:
– Леттис! – И мы посмотрели друг на друга.
Я пыталась не зарыдать, но чувствовала, как слезы подступают к глазам.
– Бог мой! – сказала она. – Какой дурак ваш сын!
Я опустила голову.
– Он сам на себя навлек беду, – продолжала она, – я никогда не желала ему этого.
– Мадам, он никогда бы не причинил вам вреда.
– Но он предоставил бы своим друзьям сделать это.
– Нет, нет – он любит Вас. Она покачала головой:
– Он видел во мне возможность своего пути наверх. Разве все они не так думают обо мне?
Она сделала мне знак подняться с колен, и я сказала:
– Вы – великая королева, Ваше Величество, и весь мир знает это.
– Она взглянула на меня пристально и снисходительно сказала:
– Ты все еще красива, Леттис. Ты была очень красива в юности.
– Но никто не сможет равняться с Вами.
Странно, но я сказала, что подразумевала. В ней было что-то большее, чем красота, и это все еще осталось в ней, несмотря на старость.
– Корона идет всем, кузина.
– Но она не всем по размеру, кто примеряет. Мадам, Вам корона подходит очень.
– Ты приехала просить за них, – сказала она. – Я не желала видеть тебя. Нам с тобой нечего сказать друг другу.
– Я полагала, мы можем утешить друг друга.
Она посмотрела на меня высокомерно, и я дерзко сказала.
– Мадам, он – мой сын.
– И ты сильно любишь его? Я кивнула.
– Я не думаю, чтобы ты могла любить кого-нибудь, кроме себя.
– Иногда я тоже так думала, но теперь я знаю, что это неверно. Я люблю его.
– Тогда тебе нужно быть готовой к тому, чтобы потерять его. Я тоже к этому готова.
– Неужели ничто не может спасти его? Она покачала головой.
– Ты просишь за своего сына, – продолжала она, – а не за мужа.
– Я прошу за них обоих, Ваше Величество.
– Ты не любишь этого молодого человека.
– Мы прожили много лет, и неплохо.
– Я слыхала, ты предпочла его…
– Всегда ходят злые слухи, Ваше Величество.
– Я не верила никогда, что ты сможешь предпочесть… – Она говорила медленно. – Если бы он был с нами сегодня… – Она нетерпеливо качала головой. – …После его смерти жизнь совсем не та.
Я подумала о Лейстере, который умер. Я подумала о сыне, который был приговорен к смерти, и забыла все, кроме того, что его нужно спасти.
Я вновь бросилась к ее ногам. Я чувствовала, как слезы бегут по моим щекам, и не могла остановить их.
– Вы не можете допустить, чтобы он умер, – закричала я. – Не можете…
Она отвернулась.
– Слишком далеко ты зашла, – пробормотала она.
– Только Вы можете спасти его. О, Мадам, забудьте всю вражду между нами. Это все в прошлом… а разве нам с Вами много осталось жить?
Она вздрогнула. Она ненавидела, когда ей напоминали о ее возрасте. Мне не стоило этого говорить. Мое горе лишило меня разума.
– Как сильно бы Вы ни ненавидели меня в прошлом, – продолжала я, – молю Вас забыть это. Он мертв… наш любимый Лейстер… он ушел навсегда. Если бы он был с нами сегодня, он пал бы здесь на колени вместе со мной.
– Молчи! – закричала она. – Как ты смеешь приходить сюда… Волчица. Ты обольстила его своими похотливыми манерами. Ты отобрала у меня лучшего из людей, которого я любила, лучшего, который когда-либо жил на свете. Он пустился ради тебя на обман… А теперь этот твой сын-предатель заслуживает топора и плахи. И ты – ты из всех женщин одна – дерзнула прийти сюда и молить меня пощадить предателя.
– Если Вы позволите ему умереть, Вы не простите себе! – крикнула я, и чувство осторожности покинуло меня в отчаянной попытке спасти сына.
Она некоторое время молчала. Ее хитрые глаза блеснули слезой. Она любила его. Она была тронута.
Или когда-то любила его.
Я горячо поцеловала ее руку, и она отдернула ее, но не негодующе, а почти с нежностью.
– Вы спасете его, – умоляла я.
Но королева уже заменила ту нежную женщину, которую я на мгновение увидела в ней. Она медленно проговорила:
– Я согласилась увидеть тебя, Леттис, ради Лейстера. Он бы просил меня об этом. Но даже если бы он стоял тут на коленях передо мной и просил о том, о чем умоляешь ты, то и тогда бы я не смогла сделать этого. Ничто не может спасти твоего сына… и мужа. Они слишком далеко зашли. Я не смогу, даже если бы и желала, остановить теперь казнь. Есть моменты, когда нужно идти только вперед. Не оглядываться назад. Эссекс шел вперед с открытыми глазами и намерением уничтожить самого себя. Я должна подписать ему смертный приговор, и мы с тобой должны сказать этому глупому мальчишке «прощай».
Я покачала головой. Я была вне себя от горя. Я наклонилась и поцеловала край ее платья.
Она стояла и смотрела на меня, а я подняла глаза и увидела в ее глазах сочувствие. Затем она сказала:
– Поднимись. Я устала. Прощай, кузина. Мне думается, что это очень странная пляска наших жизней: моей, твоей и этих двоих мужчин, которых мы любим. Да, мы с тобой очень любили двух мужчин. Один ушел от нас, другой уйдет вскоре. Возврата нет. Пусть будет то, чему суждено быть.
Как старо она выглядела со следами горя на лице!
Я собиралась еще раз умолить ее, но она покачала головой и отвернулась.
Я была в отчаянии, но ничего не оставалось, как уйти и ехать обратно в Лейстер Хауз.
Мне не хотелось верить, что она не смилостивится. Я твердила себе, что когда дойдет до подписания смертного приговора, она не сможет сделать этого. Я видела по ее лицу: она любила его. Не так, как любила Лейстера, но все же – любила. Я надеялась.
Но она подписала приговор, и я впала в отчаяние. Затем она отменила приговор, и я была счастлива, но на короткое, Боже мой, на какое короткое время, потому что она вновь передумала, несомненно, убежденная своими министрами.
Она еще раз подписала приговор, и, на сей раз, возврата не было.
В среду, 25 февраля, мой сын, одетый в черное, вышел из Тауэра и был привезен на высокий двор позади Башни Цезаря.
Когда он положил голову на плаху, он громко молился.
Весь Лондон был погружен в скорбь, а палач был схвачен толпой и отбит у нее лишь перед тем, как они собирались убить его. Разве то была его вина – бедный человек!
Королева закрылась ото всех и скорбела, а я оставалась в спальне Лейстер Хауз и ожидала новостей о своем муже.
По прошествии недели после казни Эссекса бедный Кристофер был допрошен, признан виновным и 18 марта обезглавлен в Тауэр Хилл.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мой враг – королева - Холт Виктория


Комментарии к роману "Мой враг – королева - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100