Читать онлайн Мой враг – королева, автора - Холт Виктория, Раздел - ЗАМОРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мой враг – королева - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мой враг – королева - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мой враг – королева - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мой враг – королева

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЗАМОРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

…Ко мне прибыла делегация и держала передо мной речь. Они предлагали мне, высказав много благодарности нашей королеве, абсолютную власть над всеми провинциями…
Лейстер – Берли
… Королева была столь недовольна вашим самочинным губернаторством без получения ее предварительного согласия, что я, хотя сам и считаю вашу миссию почетной и выгодной, не смог убедить ее, и Ее Величество не захотела слушать мою речь в вашу защиту.
Берли – Лейстеру
… С негодованием и проклятиями, и называя графиню Лейстер не иначе как Волчицей, королева объявила, что не будет «под ее подчинением более дворов, кроме ее собственного «, и что она отзовет вас из-за моря с возможной поспешностью.
Томас Дадли – своему повелителю, графу Лейстеру
Циркуляция «Трактата о деяниях Лейстера» не могла не нанести вреда, даже мне. Я поневоле начала задумываться о том, что в нем правда, а что нет. Я взглянула на мужа свежим взглядом. То было и в самом деле странное совпадение, что люди, стоявшие у него на пути, вовремя кем-то убирались. Сам он, конечно, редко бывал на сцене вершащихся преступлений, однако у него везде были шпионы и слуги. Мне это было известно.
Мне было нелегко. Неужели я так мало знала своего мужа? Даже если в документе была лишь малая толика правды, то и тогда моя позиция была шаткой. Что, если королева все-таки решится выйти за него замуж? Что он предпримет? Может быть, найдет эту перспективу слишком соблазнительной, чтобы ею пренебрегать?
Может быть, тогда и я буду найдена на лестнице со сломанной шеей? Это было бы логическим завершением очередного брака.
Я внимательно обсудила всех нас троих – несвятое трио. Мы все были сложными людьми, и ни один не был слишком щепетилен в делах совести. И Роберт, и Елизавета прожили полную опасностей жизнь. Мать Елизаветы и отец Роберта – оба умерли насильственной смертью на плахе, и сами они бывали в нескольких шагах от подобной же судьбы. Что касается меня, то по указке королевы мне предназначалось существование в тени, однако я вышла замуж за человека, который свободно пользовался ядом и другим оружием для устранения своих врагов и просто мешавших ему людей, если, конечно, верить Трактату. Тайна Эми Робсарт так и осталась тайной, но было известно, что смерть ее наступила в такой исторический момент, когда она (эта смерть) могла бы принести Роберту возвышение. Дуглас Шеффилд также стала для него обузой на пути к дальнейшим успехам. С ней произошла странная болезнь: выпадали волосы и разрушались ногти. Она не умерла, однако, очевидно, была близка к смерти. А что мы знаем об опасности, которая грозила ей? Теперь она была счастливейшей из жен: Эдвард Стаффорд обожал ее.
Я все более была неудовлетворена. Мне казалось, что королева никогда не допустит меня ко двору. Если бы равным образом был наказан и Роберт, я бы, может быть, и примирилась с таким своим положением. Мы могли бы жить на широкую ногу в одном из его дворцов – он был достаточно богат для этого. Меня бы тогда окружал романтический ореол женщины, ради которой он пожертвовал всем.
Но это было не так, ибо, желая наказать меня, королева злобно отрывала меня от него. Для чего? Для того, чтобы другим казалось, будто он предпочитает ее – мне! Ей хотелось доказать всем, что он готов в любой момент меня оставить. И он был готов.
Во время его кратких визитов домой у нас была страстная любовь, однако я недоумевала, неужели ему неясно, что даже мой былой пыл к нему остывает? Мне было интересно, замечает ли Елизавета перемену в нем. Человек, ведущий такую жизнь, как Роберт, не может не быть наказан. Он жил слишком богато, слишком вольно, слишком мало отказывал себе в благах, и результатом явились его боли, которые он пытался лечить на водах. Несмотря на полноту, с его высоким ростом он все еще оставался впечатляющей фигурой, и аура, которая делала его принцем среди людей, сохранялась.
Он был человеком, который сам вершит свою судьбу. Легенды, окружавшие его, заставляли произносить его имя с благоговением. Его обсуждали по всей стране, и это положение нравилось ему и устраивало. Редкостная преданность ему королевы на протяжении почти всей жизни не забывается в народе. Но он стремительно старел, и когда я видела его после его долгого отсутствия, я бывала неприятно поражена изменениями в нем.
Я очень следила за своей внешностью, решив сохраниться молодой как можно дольше. У меня было время, чтобы экспериментировать с травами и лосьонами для ухода за кожей. Я купалась в молоке, я составляла специальные растворы для волос, чтобы сохранить их блеск. Я искусно пользовалась пудрой и красками, поэтому я сохранила неплохой вид и юный блеск глаз. Я думала о том, как выглядит Елизавета, и находила особое удовлетворение в том, чтобы рассматривать в зеркало свою кожу, которая, я могла с полным правом признать это, была как у девушки.
Роберт замечал это и всегда, приезжая после долгого отсутствия, говорил, что поражен:
– Ты совсем не изменилась с того дня, когда я впервые увидел тебя, – говорил он.
Может быть, это было и преувеличением, но приятным. Я знала, что между моей цветущей и невинной внешностью и моей безнравственной натурой существовало противоречие, которое, возможно, и привлекало мужчин. Роберт всегда докладывал мне о моих косвенных победах над мужчинами. Он сравнивал свою Мегеру и своего Ягненка не в пользу первой, чтобы этим восстановить во мне хорошее настроение.
Он отчаянно надеялся, что у нас будет еще ребенок, однако я не желала этого. Я так и не смогла оправиться после смерти моего маленького Роберта, что, может быть, звучит фальшиво из уст такой женщины, как я, но это – правда. Да, я была корыстной, чувственной, ищущей поклонения, удовольствий… Я знала это. Но, несмотря на все это, я была хорошей матерью. И я горжусь этим. И мои дети любили меня. Для Пенелопы и Дороти я была как сестра, и они всегда делились со мной своими секретами в замужней жизни.
Дороти была счастлива в своем самостоятельно избранном браке. Но этого нельзя было сказать про Пенелопу. Она в деталях рассказывала мне о садистских привычках лорда Рича, которого она никогда не желала в мужья, о его ревности из-за стихов Филипа Сидни к ней, о жуткой супружеской жизни. Она была натурой моего склада, и даже такая жизнь не сломила ее. Жизнь для нее продолжала быть восхитительной: то борьба с собственным мужем, то утонченная преданность Филипа Сидни (я часто удивлялась тому, как к этому относится жена Филипа, Фрэнсис) и постоянное ожидание чуда от жизни.
Что касается мальчиков, я время от времени виделась со своим любимцем, Робертом, графом Эссексом. Я настаивала на его визитах, не в силах долго выдерживать разлуки. Он жил в своем доме в далеком Ллэнфиде в графстве Пемброк, и я протестовала против этого удаления. Он стал очень красивым молодым человеком, но характер его был мне непонятен. В нем проявлялись надменность, капризность и холодность, но материнские чувства во мне протестовали против этих качеств как основных, и я уговаривала себя, что были в нем и внутренняя изысканность, и изящество манер.
Я обожала его. Я уговаривала его присоединиться к семье, но он только качал в ответ головой и в его глазах появлялось упрямое выражение.
– Нет, дорогая моя мать, – говорил он, – я не создан быть придворным.
– Но ты совершенно подходишь для этого по манерам, – отвечала я.
– Внешность часто обманывает. Ваш муж, я полагаю, желает видеть меня при дворе, но я совершенно счастлив в провинции. Вам нужно бы приехать ко мне, мама. Нам двоим не нужно разлучаться. Ваш муж, я слышал, близок к королеве, я думаю, он не будет скучать без вас.
Я видела презрительную складку его губ. Он не привык скрывать свои чувства. Ему не нравился мой брак, и иногда я думала, что он не любит Лейстера из-за того, что знает, насколько была велика моя любовь к нему. Он желал, чтобы вся моя любовь принадлежала ему, моему сыну. И, уж конечно, слухи о том, что Лейстер почти не видит меня из-за королевы, злили его. Я знала своего сына.
Юный Уолтер идеализировал своего старшего брата и старался как можно более бывать в его обществе. Уолтер был милым мальчиком – слабой тенью старшего, Роберта, всегда думалось мне. Я любила его, но несравнимо с Робертом, графом Эссексом.
То были счастливые дни, когда вокруг меня собиралась вся семья и мы сидели у камина и разговаривали. Они компенсировали мне потерю славы, отсутствие придворной жизни и мужа, который так редко бывал со мной.
Будучи полностью довольной своими детьми, я не желала иметь их более, я считала себя уже старой для этого. В смысле детей я вполне была счастлива в жизни.
Я вспоминала, как сильно я желала иметь ребенка от Роберта. Судьба подарила нам нашего маленького ангела, но вместе с ним – и большую печаль. Я никогда не забывала часов, проведенных у его кроватки после приступов, и его смерти. Он ушел от нас, но пока он жил, я была в большой тревоге, поэтому теперь мне доставляло странное облегчение сознание того, что его страдания прекратились. Иногда я спрашивала себя, не наказанием ли за мои грехи была его смерть? Не знаю, чувствовал ли Лейстер подобное.
Нет, я не желала более детей, и то был знак того, что я разлюбила Роберта.
Когда я бывала во Дворце Лейстера, который любила более всего из-за его близости к королевскому двору, я видела Роберта чаще, так как ему легче было улизнуть сюда от дворцовой жизни. Но и там мы не могли бывать вместе более нескольких дней, пока не приезжал гонец, требуя Лейстера во дворец.
Однажды он приехал из дворца весьма озабоченный. После его заверений в своей преданности мне, доказательств страсти, которую мы оба пытались продлить и сохранить, подобной той, что соединяла нас в дни наших тайных встреч, я поняла, что постигло его в тот день.
Неприятности принес человек по имени Уолтер Рейли.
Я слышала уже о нем. Его имя было на устах у всех. Пенелопа встречалась с ним и сказала, что человек этот красив и с чарующими манерами. Королева быстро ввела его в свой интимный круг. Он стал знаменит в один мрачный влажный денек, когда королева пешком возвращалась во Дворец и остановилась в растерянности перед широкой грязной лужей. Рейли, не задумываясь, снял свой великолепный плюшевый плащ и расстелил его на грязи, чтобы королева могла наступить на него, не запачкав ног. Я представила себе эту сцену: грациозный жест, дорогой плащ, брошенный в грязь, блеск в золотистых глазах королевы, которая заметила, как красив молодой человек, и быстрый расчет в голове самого авантюриста, посчитавшего цену испорченного плаща меньше цены будущих благ и милостей.
И вскоре, конечно, Рейли был у ног королевы, развлекая и удивляя ее своим умом, комплиментами, обожанием, рассказами о своих прошлых похождениях. Она очень увлеклась им и посвятила его в рыцари в тот же год. Пенелопа рассказывала, что в одном из дворцов в компании королевы он, желая удостовериться в ее любви к нему, начертал алмазом на раме окна следующие слова:
Охотно взобрался бы на вершину – Но боюсь упасть, будто испрашивая у нее одобрения и заверения, что он не утеряет ее милости, на что она, взяв из его рук алмаз, под этим куплетом начертала свой:
«Если смелость покидает тебя – лучше не восходи на вершину».
Думаю, она подчеркивала, что ее милости следует искать в любом случае, но она не дарует ее без заслуг.
Роберт полагал, что его позиции при дворе незыблемы. Так оно и было, я думаю, ибо что бы он ни совершил, она не забывала, что между ними существует неразрывная связь. В то же время он ревниво следил, чтобы королева не проявляла более благосклонности к молодежи, чем к нему, и тут именно таким образом возвысился Рейли. Для Роберта было невыносимым постоянно видеть при королеве чужака и более молодого человека, а она чувствовала это и, несомненно, ей нравилось дразнить его. Я была убеждена, что она показывала большую благосклонность к Рейли, когда Роберт был рядом, чем в его отсутствие.
– Рейли много о себе мнит, – сказал Роберт. – Вскоре он возомнит, что он – самый важный человек при дворе.
– Но он очень красив, – язвительно сказала я. – У него, видимо, есть качества, которые нравятся королеве.
– Это правда, но он неопытен, и я не позволю ему задаваться.
– Как же ты его остановишь? – спросила я. Роберт задумался, затем сказал:
– Наступило время для молодого Эссекса быть представленным ко двору.
– Он говорит, что счастлив в Ллэнфиде.
– Нельзя провести там всю жизнь. Сколько ему сейчас?
– Всего семнадцать.
– Достаточно, чтобы начать прокладывать свой путь в жизни. Он имеет хорошие манеры и сможет сделать карьеру при дворе.
– Не забывай: он – мой сын.
– Это одна из причин, по которой я хотел бы видеть его при дворе, моя дорогая. Я желаю сделать для него все, что смогу… потому что знаю, как ты любишь его.
– Я им очень горжусь, – любяще сказала я.
– Если бы он был моим сыном! Но то, что он – твой, тоже очень хорошо. Пусть приедет. Я обещаю тебе: я сделаю все для его продвижения.
Я проницательно посмотрела на него. Я понимала, в каком направлении работает его мозг. Лейстер любил продвигать членов своей семьи, поскольку это было основным направлением его политики, тем, что он называл «иметь своего человека».
– Но тот факт, что он – мой сын, будет достаточен для того, чтобы наша Мегера выгнала его прочь.
– Не думаю… если она увидит его. Во всяком случае, стоит попытаться.
Я рассмеялась:
– Кажется, Рейли серьезно задел тебя.
– Он – временщик, – резко сказал Роберт, – я думаю, Молодой Эссекс понравится королеве.
Я пожала плечами:
– Я вызову своего сына, а затем, если твоя повелительница позволит тебе, ты приедешь сюда и уговоришь его.
Роберт сказал, что будет рад видеть молодого Эссекса и я могу быть уверенной в том, что он сделает все для него.
Когда Роберт ушел, я продолжала размышлять, рисуя себе сцену представления сына королеве:
– «Мой приемный сын, граф Эссекс, Ваше Величество». Ее глаза вспыхнут: ее сын! Щенок Волчицы! Какой шанс был у него? Правда, он рожден до того, как она узнала о нашей с Робертом, ее «милым Робином», страсти. Но нет, она не примет моего сына. Конечно, он был очень красив, у него был уникальный шарм, он был того типа молодым человеком, которых королева любила держать возле себя. Но он имел один недостаток: он никогда не станет льстить ей.
Интересно было взглянуть, какое он произведет на нее впечатление. Я сделаю то, чего хочет Лейстер, и уговорю его быть представленным королеве.
Как часто я сожалела о том, что лишена дара предвидения. Если бы я смогла предвидеть будущее! Если бы я знала о предстоящей трагедии и муке, я бы никогда не позволила моему дорогому сыну пойти к ней.
Но наши с королевой жизни были связаны трагическим капризом судьбы. Мы с нею были обречены любить одних и тех же мужчин – и какая то была для меня трагедия! Но не думаю, что и королева избежала мук и страданий.
– Рейли? – переспросила Пенелопа. – Он лихой парень. О нем мне говорил Том Перро, когда я провела несколько дней с ним и Дороти. Том говорит, он пылок и горяч. Любое насмешливое слово в его адрес может вызвать в нем бешенство. У Тома с ним произошла ссора, из-за чего они оба были посажены в тюрьму и освобождены лишь через шесть дней. Но на другой день Рейли затеял драку на теннисном корте с человеком по фамилии Уингфилд. Он – авантюрист. Он похож на королевского любимца, Фрэнсиса Дрейка. Вы знаете, она любит таких мужчин.
– Значит, она любит и Рейли?
– О, он – один из ее любимчиков! Как она может слушать такие лицемерные комплименты – никогда не пойму.
– Немногие понимают королеву, но она и не стремится, чтобы ее понимали. Лейстер хочет представить ей Эссекса. Как ты думаешь – будет успех?
– Он красив собой, ей такие нравятся, и может быть очаровательным, когда пожелает. Он согласен?
– Пока нет. Я посылаю к нему гонца. Лейстер приедет на переговоры с ним.
– Сомневаюсь, что он согласится. Ты знаешь его упрямство.
– Упрямство и импульсивность, – добавила я. – Он всегда действовал необдуманно. Но он еще молод. Он изменится, я не сомневаюсь.
– Изменится – и быстро, – согласилась Пенелопа. – Но он никогда не будет говорить этих фальшивых комплиментов, которых королева требует от своего окружения. Ты знаешь, он всегда говорит то, что думает. Он такой с детства.
Так как Эссекс в последние годы провел много времени у четы Рич, я поняла, что Пенелопа знает его характер. Я сказала:
– Думаю, королева не примет его, потому что он – мой сын.
– Но она приняла нас, – отвечала Пенелопа, – хотя иногда она бросает на меня странные взгляды и довольно резко говорит. Дороти того же мнения.
– Она каждую минуту думает о вас, как о щенках Волчицы, как она элегантно обозвала вас.
– Кто знает, может быть, твой муж и твой сын вместе уговорят ее вновь принять тебя.
– Сомневаюсь, чтобы Эссексу удалось то, что не удалось милорду Лейстеру.
Хотя ей и хотелось подбодрить меня, она согласилась. Даже спустя годы мне напрасно было надеяться на снисхождение королевы.
Затем мы заговорили о ее ненависти к мужу и о том, как ей трудно жить с ним.
– Я могла бы переносить его, если бы он не был столь религиозен, – сказала Пенелопа. – Но это сводит меня с ума: он становится на колени и молится перед тем, как залезть в постель, а там… я оставляю это твоему воображению, потому что мне неприятно вспоминать. Теперь он требует моего приданого и говорит, что ничего не получил от этого брака. А я подарила уже ему сыновей Ричарда и Чарльза и – проклятие! – я снова беременна.
– Он должен быть доволен, что ты такая плодовитая.
– Уверяю тебя, я не разделяю его удовлетворения.
– Филип, кажется, находит, что ты ничего не потеряла в привлекательности.
– Приятно, конечно, когда тебя воспевают в стихах, но Филипу, похоже, этого вполне достаточно.
– А что думает Фрэнсис об этих стихах к другой женщине?
– Она не возражает. И он начал уделять ей некоторое внимание с тех пор, как Фрэнсис разрешилась дочерью, которую она так верноподданнически назвала Елизаветой в честь нашей королевы. Ее Величество была заинтересована.
Таким образом, мы с дочерью сидели и болтали и время проходило для нас весело.
Эссекс послушался материнского призыва и приехал. Как я была горда, представляя его отчиму! Им и в самом деле стоило гордиться. Каждый раз, видя его, я поражалась его красоте: у него была смуглая, как и у меня, кожа, густые волосы, которые были более темного оттенка, чем мои, и большие темные глаза, унаследованные от Болейнов. Он был очень высок и слегка сутулился, вероятно, оттого, что ему часто приходилось глядеть на людей сверху вниз. У него были красивые деликатные руки, и то, что он не носил никаких украшений, привлекало к ним внимание. Его венецианские панталоны – пышные сверху и зауженные у колена – были из лучшего бархата, однако сшиты не по последней французской моде, как носили все придворные и Лейстер.
Плащ Эссекса, я помню, был расшит золотым кружевом, но какая разница, как он был одет? Он во всем бы выглядел исключительно эффектно. Он носил одежду с равнодушием, которое изобличало его природную элегантность. Я с восторгом вспоминаю его решимость не быть причисленным к королевским фаворитам.
В сущности, он не скрывал своего презрения к мужчине, который позволял кому-либо пренебрежительно и оскорбительно обходиться со своей женой, пусть даже и королеве.
Он подозревал о намерениях Лейстера, а я уже знала их в полной мере. Я давно обнаружила в муже желание дружбы с моим любимцем, но теперь, после опубликования «Трактата о деяниях», я находила иные мотивы, скрытые Лейстером за родственным интересом. Он насаждал всюду своих родственников, и они начинали крутиться вокруг него и служить его интересам.
Я была слегка обижена. Я не желала, чтобы моего сына использовали. Возможно, у меня уже появились какие-то предчувствия. Но я сама подавила свои страхи. Мне было любопытно, как примет его королева и сможет ли Лейстер заставить юного Роба плясать под свою дудку.
Перед приездом Лейстера я сказала своему сыну, что тот желает с ним поговорить. Эссекс прямо и резко отвечал, что не интересуется проблемами двора.
– Но ты должен быть любезен с членами семьи, – упрекнула я.
– Мне не нравится сложившееся положение, – отвечал он. – Лейстер проводит все дни при дворе, зная, что королева никогда не примет тебя.
– У него есть другие обязанности, и он не занимается там чепухой. У него много постов в правительстве.
Он был упрям:
– Если тебя не принимают при дворе, он должен был бы отказаться бывать там.
– Роб! Но это же королева.
– Все равно. Лейстер в первую очередь должен быть предан тебе. Меня бы оскорбило, если бы при мне тебя унижали.
– О, Роб, милый, как я обожаю тебя за твое безрассудство! Но он не сможет ничего сделать. Пожалуйста, пойми. Королева ненавидит меня за то, что я вышла за него замуж. Она настроена разлучить нас. Ты должен понять, что для него было бы губительно не подчиниться ей.
– Если бы я был на его месте… – пробормотал Роб, сжимая кулаки, и этот жест заставил меня засмеяться счастливо и нежно! Как прекрасно иметь такого защитника!
– Ты слишком долго жил в провинции, – сказала я. – Лейстер обязан королеве именем и состоянием… будешь обязан и ты.
– Я?! Тебе никогда не удастся сделать из меня придворного. Я предпочитаю достойную жизнь в провинции. Я научился ей в поместье Берли. Но видеть, как старый мудрый советник трепещет под командой женщины! Увольте, это не для меня. Я предпочитаю свободу и независимость. Я проживу жизнь так, как я хочу.
– Не сомневаюсь, мой сын. Но пойми же, наконец, что твоя мать желает тебе только наилучшего в жизни!
Он обернулся ко мне и обнял. Любовь к нему захлестнула меня.
Приехал Лейстер, шарм и добропорядочность были воплощены в нем.
– Как я рад видеть тебя! – закричал он. – Я хочу с тобой получше познакомиться! Ты теперь совсем мужчина. Ты ведь мой пасынок, а родственники должны держаться вместе!
– Совершенно согласен, – резко сказал Эссекс. – И это непростительно, когда муж при дворе, а жену там даже не принимают.
Я была поражена: я знала, что Эссекс всегда действует импульсивно, но разве он ничего не знает о могуществе Лейстера? Было неосторожностью оскорблять его. Или сын не читал «Трактат о деяниях»? Я не верила, что Лейстер нанесет вред моему сыну, однако становиться врагом его было опасно.
– Ты не знаешь характера королевы, Роб, – сказала я.
– И не желаю узнавать, – парировал он. Я видела, что уговорить его будет трудно.
Как всегда, я была восхищена тактом Лейстера. Неудивительно было, что он сохранил свое положение при дворе. Он снисходительно улыбнулся, не подавая виду, что этот юнец, который ничего не знал о жизни при дворе, раздражает его. Он был терпелив и мягок, и полагаю, Эссекс был этим немного обескуражен. Я видела, как меняется его мнение под вежливыми, любезными доводами Лейстера, который слушал речь моего сына внимательно и терпеливо. Я восхищалась Лейстером, как и прежде, и, глядя на двух этих мужчин, думала, как я счастлива, что они занимают место в моей жизни. Имя Лейстера внушало страх и благоговение всей стране, а имя Эссекса… возможно, однажды и с ним будет то же.
И я вновь чувствовала себя победительницей. Лейстер мог плясать под Ее дудку только оттого, что она – королева. Но я была жена. Я была женщина, которую он любил. И, ко всему, у меня был чудесный сын. Лейстер и Эссекс. Чего еще могла пожелать любая женщина?
Думаю, теперь Эссекс в растерянности недоумевал, где же тот злодей из Трактата, и уже в своей импульсивной манере решил, что этот трактат – бред, клевета. И, наблюдая за ними, я думала о том, какие же они разные – мой муж и мой сын, Два графа… Лейстер: умный, тонкий, осторожный и Эссекс: горячий, безрассудный на словах и в действиях.
Хорошо зная их натуры, я не находила удивительным, что в весьма короткое время Лейстер уговорил Эссекса поехать с ним к королеве.
Конечно, я было обижена, что не смогла присутствовать на этой презентации. Тогда бы я увидела, как ястребиные глаза королевы рассматривают моего сына, и наслаждалась бы произведенным эффектом.
Но мне пришлось выслушать новости из чужих уст.
Их рассказала мне Пенелопа.
– Конечно, мы все волновались: ведь в первую очередь она должна была вспомнить, что он – твой сын.
– И она все еще так же ненавидит меня? Пенелопа не ответила. Она не хотела огорчать меня.
– Был момент, когда она, казалось, пребывала в растерянности. Лейстер, весь воплощенное очарование, сказал: «Мадам, я бы просил оказать мне милость и позволить представить Вам моего приемного сына, графа Эссекса». Она взглянула на него и промолчала. Я думала, что сейчас она разразится тирадой, но этого не случилось.
– Тирадой… против Волчицы.
– Затем вошел Эссекс. Он высок, а ко всему еще и высокомерен на вид… и эта сутулость ему вполне к лицу. Я знаю его отношение к женщинам: мягкое, обходительное… по крайней мере, мы с вами знаем, миледи, что женщины ему нравятся. А королева – женщина. И между ними будто искра промелькнула. Я и прежде видела это – между нею и ее будущими фаворитами. Она протянула руку, и он поцеловал ее. Она улыбнулась, проговорив: «Твой отец был преданным слугой… я сожалею о его смерти. Слишком рано…», усадила его возле себя и стала расспрашивать его о провинции.
– А он? Был ли он любезен с нею?
– Он был очарован ею. Ты же знаешь ее. Можно ненавидеть ее за минуту до встречи, тайно…
– Это и должно держаться в тайне, – добавила я.
– …конечно, если ты умен. Но даже ненавидя ее, при встрече с нею нельзя не признать ее величия. Эссекс также почувствовал это. Его высокомерие слетело с него. Он будто влюбился в нее. Этого она и ждет от всех мужчин, но Эссекс не будет притворяться, как прочие, ты знаешь его. Так что с ним это было на самом деле. Я сказала:
– Итак, твой брат, похоже, попал в интимный круг королевы.
– Может быть, – задумчиво произнесла Пенелопа. – Он слишком юн, но, чем старше становится королева, тем более она предпочитает молодых.
– Но это в самом деле странно. Ведь он – сын женщины, которую она ненавидит более всего на свете.
– Он слишком красив, и это поможет ему преодолеть многие обстоятельства, – ответила Пенелопа. – Однако это в ее манере.
Я почувствовала, как холодный ужас охватывает меня. Она отберет у меня и сына. Знает ли она, как сильно я люблю его?
Но он не станет покорно подчиняться, как Лейстер. Он будет защищать меня. Он не позволит оскорбить моего имени, и в его присутствии она не сможет больше называть меня кличкой.
Следуя указаниям Лейстера, Эссекс произвел хорошее впечатление на королеву, и теперь она повернется от дерзкого Рейли к моему сыну. Он был отличен от других, и она не могла этого не заметить: молодой, открытый, честный.
О, сын мой любимый, думала я, неужели я сама позволила Лейстеру завлечь тебя в Ее паутину?
Погруженная в свои думы и дела, отстраненная от двора, я все же ясно понимала, что происходит в стране, а над нею собирались тучи.
В течение многих лет я слышала про угрозы со стороны королевы Шотландии и испанцев. Я уже привыкла к этим фактам жизни. Это, думаю я, относилось и к большинству народа, однако в умах королевы и Роберта эти угрозы были реальны и близки.
Ссылка моя разъедала мне сердце, в особенности оттого, что теперь и Эссекс был там, при дворе. Я не желала благосклонности королевы, я просто желала быть там, видеть все самой и принимать участие в этой блестящей, бурной жизни. Я уже не была удовлетворена своим выездом, своими домами, которые были лучше, чем у королевы, когда я узнавала о событиях при дворе лишь от других. Ее месть мне попала в самое уязвимое место: она была болезненна.
Лейстер часто говорил о королеве Шотландской. Он старался одновременно и заслужить ее доверие, и избежать ее. «Пока она жива, – сказал он, – не будет мира ни для меня, ни для Елизаветы». Он боялся, что однажды один из заговоров в пользу Марии удастся, и приверженцы Елизаветы будут, мягко говоря, непопулярны у новой королевы. И он будет среди тех, кого уберут от власти. А когда он будет лишен и власти, и богатства, – ему прямой путь в Тауэр. Оттуда он выберется лишь в случае своей казни.
Однажды мы лежали в постели и разговаривали. Он расслабился, забыл об осторожности и сказал, что посоветовал Елизавете удушить Марию или, еще лучше, отравить.
– Есть яды, – продолжал он, – которые почти не оставляют следов. Было бы благом для страны, если бы Марии здесь не было. Пока она есть – всегда будет существовать опасность. Один из заговоров, несмотря на наши усилия, может оказаться успешным.
«Яд! – подумала я. Он не оставляет следов… или не оставляет по прошествии времени до начала расследования».
Да, меня преследовали факты из Трактата.
Я иногда представляла, как королева говорит Роберту наедине:
– Ты слишком поспешил с женитьбой, Роберт. Если бы ты был терпелив, я бы вышла за тебя замуж.
Она могла бы сделать это. Она могла свободно теперь говорить о браке с мужчиной, который заведомо не свободен. Я видела, как она упрекает его:
– Женившись на Волчице, ты потерял корону, Роберт. Если бы не она, я бы вышла теперь за тебя. Я бы сделала тебя королем. Как эффектно выглядела бы корона на твоих седеющих кудрях.
И тогда я не могла не думать об Эми Робсарт.
Когда я проезжала Корнбери, я увидела Камнор Плэйс. Я не стала останавливаться там: это вызвало бы слухи. Но мне хотелось взглянуть на лестницу, с которой якобы упала Эми. Она снилась мне, эта лестница, и иногда, когда мне предстояло спуститься по длинному пролету, я инстинктивно оглядывалась через плечо.
Я уже упоминала о всегдашней угрозе, исходящей от испанцев и королевы Шотландской. В это время ходили тревожные слухи, что Филип Испанский строит большую флотилию кораблей, с которой он намерен атаковать Англию. Англия срочно взялась за свои доки; деятели вроде Дрейка, Рейли, Говарда Эффингэмского и Фробишера жужжали над королевой, будто шмели, с настойчивыми советами готовиться к войне с испанцами.
Лейстер сказал, что он ждет, как однажды испанцы пойдут войной, вот почему королева считала нидерландскую кампанию столь важной.
Я знала, что после смерти д'Анжу и Уильяма Оранского из Нидерландов приезжали делегации, предлагали Англии свою корону, если она защитит их. Она не торопилась принять корону Нидерландов, не желала расширять свою ответственность, к тому же она представляла, какой будет реакция Испании, если она примет предложение: они воспримут это как акт развязки войны. Но это не означало, что Елизавета не станет посылать деньги в Нидерланды, а также и людей воевать против нашествия испанцев.
Однажды Лейстер приехал во дворец в возбуждении, я услышала топот копыт его лошади и поспешила ему навстречу. Увидев его, я сразу поняла, что что-то случилось.
– Королева посылает армию воевать за Объединенные провинции, – сообщил он. – Она решила выбрать командующего с наибольшей осторожностью и послать вперед человека, хорошо знакомого с ситуацией.
– Значит, тебе и предстоит стать командующим, – резко сказала я, догадавшись. Сердце мое наполнилось внезапным гневом. Она не желает терять его, но в то же время отнимает его у меня. Мне были ясны ее рассуждения: «Он – ее муж, но это Я решаю, быть ему с ней или нет».
– Она была полна тревоги и даже заплакала на прощанье, – сказал Роберт.
– Как трогательно! – с сарказмом выкрикнула я. Но он предпочел не заметить.
– Она оказала мне честь. Это одна из почетнейших задач в моей жизни.
– Но я удивлена, что она отсылает тебя. Впрочем, она будет удовлетворена тем, что лишит меня твоего общества.
Но Роберт уже не слушал. Тщеславный, он уже видел себя увенчанным лаврами.
Он не остался надолго в своем Дворце. Она дала понять, что, поскольку он уезжает надолго, он должен провести с нею столько времени, сколько она захочет. С нею! Она как бы говорила мне: «Ты – его жена, но важнее – я». Она командовала – он подчинялся, и каждый час, проведенный им с нею, я не могла разделить.
Спустя несколько дней я узнала, что в Нидерланды она его все-таки не отпустила. Королева страдала от недомогания и полагала, что ей недолго осталось жить, поэтому она не могла позволить графу Лейстеру уехать. Они слишком долго были вместе, чтобы теперь расстаться с мыслью, что не увидятся более. Поэтому он остался, а она размышляла над вопросом, кого же поставить командующим армией.
Я была в ярости. Было совершенно очевидно, что все ее поступки были направлены против меня, чтобы унизить меня еще больше, чем я уже была унижена. Она решила, что мой муж должен уехать в Нидерланды, и он начал готовиться к отъезду. Она сказала, что он должен остаться, и он остался. Он всегда должен был быть под ее командой. Она была столь больна, что он нужен был ей. Если бы я была больна, он все равно должен был бы ехать. В целом она стремилась мне показать, что я ничего не значу в его жизни. Он бросит меня, если она прикажет ему.
Как я ненавидела ее! Единственным моим утешением было то, что ее ненависть равнялась моей. Но в глубине души, я уверена, она знала, что это я была его избранницей… была бы, если бы не корона.
Именно в таком настроении я изменила ему. Я совершила это с намерением. Я устала от его кратких визитов – как бы украдкой от королевы – как будто это я была его любовницей, а она – женой. Я когда-то рискнула навлечь на себя ее гнев, чтобы выйти за него, и знала, что этот гнев может быть страшен, но я не была готова к такому с собой обращению.
Лейстер старел, а я давно заметила некоторых красивых молодых людей у него на службе. Королева держала вокруг себя красавцев, чтобы они исполняли ее прихоти, льстили ей, служили на мелких поручениях. Любила и я молодых красавцев. Я все более и более решалась на измену, поскольку все менее видела своего мужа. Я все еще была молода для того, чтобы наслаждаться прелестями общения с противоположным полом. Оглядываясь теперь назад, я вижу, как рассчитывала на то, что Лейстер заметит мои любовные приключения и тогда поймет, что другие мужчины ценят меня более него. Я готова была ради этого пойти на риск.
Когда-то я думала, что один Лейстер может удовлетворить меня. Теперь мне предстояло доказать, что это более не так.
В свите моего мужа был молодой человек, некий Кристофер Блаунт, сын лорда Маунтджоя. Лейстер сделал его своим стремянным. Он был высок, с прекрасной фигурой и очень красив: светлые волосы, голубые глаза с невинным взором, что привлекало меня. Я часто замечала его взгляд, устремленный на меня. Я всегда здоровалась с ним, проходя мимо, и он смотрел на меня с благоговением, что меня и забавляло, и радовало.
Я пыталась заговаривать с ним, когда была для этого возможность, и видела, что он охотно откликается. После этого я обычно шла в свою комнату, придирчиво рассматривала себя в зеркало и сама изумлялась: выглядела я совсем не на сорок пять своих лет. Я содрогалась при мысли, что через пять лет мне будет пятьдесят. Нужно было пользоваться радостями жизни, ибо через несколько лет я стану чересчур старой, чтобы наслаждаться ими. Ранее я всегда поздравляла себя с тем, что королева на восемь лет меня старше, а Роберт – немного больше. Но теперь я рассматривала себя по отношению к Кристоферу Блаунту. Он должен был быть на двадцать лет моложе меня. Ну что ж, не только королеве играть в молодость, мне хотелось доказать, что я все еще могу быть привлекательной. Возможно, мне необходимо было подтвердить также, что Лейстер более не так важен для меня. Если он был всегда под рукой у королевы для ее развлечения, то я имею право развлекаться тоже. Я чувствовала, что мне нужно взять верх не только над Лейстером, но прежде всего над королевой.
Несколькими днями позже я увидела Кристофера в конюшне и уронила платок. Старый, но всегда полезный трюк. Это дало ему шанс и я наблюдала, использует ли он его. Если у него хватит мужества, то он заслужит награду, а главное, он знает что-то о Лейстере, ибо я не сомневалась, что он читал Трактат. В таком случае он уже знает, что крайне опасно заигрывать с женой такого человека. Я знала, что он придет. Он стоял у дверей моего кабинета с платком в руке. Я подошла к нему, улыбаясь, и, взяв его за руку, ввела его в кабинет, закрыв за нами двери.
Для него это приключение было не менее захватывающим, чем для меня: тот же элемент риска, что так волновал меня в наши первые дни с Робертом. Было возбуждающе и волнующе быть с юным мужчиной, знать, что мое тело все еще прекрасно и возраст мой кажется ему тем более привлекательным, что я командовала ситуацией, и я была более опытной, а это наполняло его удивлением и уважением.
После этого я отослала его обратно, сказав, что это не должно повториться. Я хорошо знала, что это неправда, но из-за моих слов все приключение приобретало особую значимость. Он был опечален, выглядел серьезным, но я знала, что он будет рисковать вновь и вновь, как бы опасно это ни было.
Когда он ушел, я долго смеялась и думала над тем, как Лейстер исполняет обязанности кавалера танцев при королеве.
– В любой игре участвуют двое, мой благородный граф, – сказала я в конце концов.
Королева еще раз передумала: она выздоровела и решила, что никто иной, как Лейстер, должен быть командующим армией в Нидерландах.
Он вновь пришел домой в большом возбуждении. Он сказал, что видит, как перед ним раскрывается блестящее будущее. Королеве была предложена корона Нидерландов, но она не желала ее, так отчего бы не принять ее Лейстеру?
– Хотела бы ты быть королевой, Леттис? – спросил он, и я ответила, что не отказалась бы от короны, если бы она была предложена мне.
– Будем надеяться, что она не остановит тебя вновь, – сказала я.
– Не остановит, – ответил он. – Она желает победы. Нам нужна победа. Я обещаю тебе: я изгоню испанцев из Нидерландов.
Он внезапно взглянул на меня и увидел холод в моих глазах, поскольку я в тот момент думала о том, как он поглощен своей будущей славой и как мало озабочен тем, что оставляет меня. Однако она позаботилась о том, чтобы у нас было так мало времени для нас двоих, поэтому теперь это уже не играло роли в сравнении с будущим.
И он взял мои руки и поцеловал их:
– Леттис, – сказал он. – Теперь я хочу, чтобы ты поняла: я знаю, что для тебя были все эти годы. Но я не мог ничего сделать. Это было против моей воли. Пойми, пожалуйста, и прости, моя дорогая.
– Я очень хорошо все понимаю, – отвечала я. – Ты должен был позабыть про меня, потому что она желала этого.
– Это так. Я бы ни за что…
Он схватил меня в объятия, но я чувствовала, что его страсть исходит не от любви, а от предвкушения славы в Нидерландах.
С ним ехал Филип Сидни, и он обещал найти место для Эссекса.
– Нашему молодому графу понравится перспектива. Видишь, как я забочусь о семье.
Марш готовился быть триумфальным. Он уже все запланировал. «А теперь, – сказал Лейстер, – мне нужно поговорить со своим стремянным, потому что мне надо много чего сказать ему».
Мне было любопытно, какова будет реакция Кристофера Блаунта.
В нем было что-то очень невинное, и, вспоминая «инцидент», я видела, как меняются реакции на его лице. Там были и чувство вины, и восторг, и надежда, и желание, и стыд, и страх. Все смешалось. Он, вероятно, чувствовал себя злодеем, соблазнившим жену своего хозяина. Мне хотелось бы сказать ему, что это я его соблазнила. Он был очарователен, и, хотя я была полна искушения повторить соблазнение, я не сделала этого. Мне не хотелось портить впечатление молодого Кристофера тем, чтобы перевести все в чисто физическое влечение.
Однако мне было интересно, как он поведет себя с Лейстером и не выдаст ли он чего. Я была убеждена, что он приложит гигантское усилие, чтобы не сделать этого. А поскольку он ехал в Нидерланды вместе с Лейстером, то, я предполагала, этого больше не повторится. Однако я ошибалась.
Королева решила, что Лейстер не должен провести последнюю ночь в Англии со мной. Я надеялась, напротив, что он, наконец-то, воспротивится, и ждала его во Дворце Лейстера. Он не приехал. Вместо этого приехал гонец с известием, что Лейстер должен остаться при дворе, ибо у королевы много проблем для совместного обсуждения. Я понимала: она еще раз доказывает мне, что, хотя я и жена, это она распоряжается моим мужем. Я была расстроена, зла. Мне ненавистен был его отъезд. Думаю, в душе я все еще любила его, все еще желала его. Я знала, что в моей жизни не будет никого главнее Лейстера. Я была почти больна, когда думала о них двоих. Она, несомненно, пожелает потанцевать рано утром, а он станет услужливо раздавать ей тошнотворные комплименты, рассказывая, как он несчастен, покидая ее. Она будет слушать, склонив голову набок, вперив в него свой ястребиный взор… и думая о том, что ее милый Робин – единственный мужчина в ее жизни.
Был холодный декабрьский день, но даже самая плохая погода была лучше, чем мое настроение. Я решила, что я была полная дура. К черту Елизавету. К черту Лейстера. Я приказала развести в спальне огонь, и сразу стало тепло и уютно. Я послала за Кристофером.
Он был столь наивен и неопытен. Я знала, что он обожает меня, и то было бальзамом на мое раненое самолюбие. Я не могла бы вынести, чтобы его мнение обо мне изменилось в худшую сторону, поэтому я сказала, что позвала за ним из-за того, чтобы сказать, что в происшедшем тогда нет его вины. Это случилось само собой, прежде чем мы оба смогли осознать, что мы делаем. Это не должно повториться более, и мы должны забыть об этом.
Он сказал мне то, чего я и ожидала, что он сделает все, что я прикажу, кроме одного – он не сможет забыть. Это было самое чудесное происшествие в его жизни, и он будет всегда помнить это.
«Молодые так очаровательны», – подумала я. Теперь я поняла, отчего королева так любит их. Их наивность обновляет нас, пробуждает к жизни. Обладание мною привело Кристофера почти к идеализации меня, к поклонению, и в основном восстановило мою веру в собственные силы обвораживать, в чем я начала сомневаться из-за пылкого желания Роберта оставить меня ради славы в Нидерландах.
Я сделала вид, что прощаюсь с Кристофером, так как на самом деле твердо решила, что он останется у меня на ночь. Я положила ему руки на плечи и поцеловала его. Конечно же, это разожгло пламя. Он извинялся, всерьез полагая, что ему нет прощения. Это было так мило и притягательно. Перед рассветом я отослала его. Он ушел, со словами, что если ему суждено умереть в битвах за Нидерланды, то пусть я окажу ему честь, помня, что он никого не любил, кроме меня.
Милый Кристофер! Смерть казалась ему желанной в тот миг, и я уверена, она несла славу. Он уже видел себя умирающим за протестантскую веру с моим именем на устах. Все это было так романтично, так красиво, что я от души радовалась этому подарку жизни. Я не понимала, отчего я отказывала себе в этом ранее.
Они уехали на следующий день, Лейстер, прощаясь с королевой, во главе колонны, в которой ехали также мой любовник и мой сын.
Позже я узнала, что будущих победителей щедро развлекали в Колчестере, а затем они направились в Гарвич, где их ждал флот из пятидесяти кораблей, готовых перевезти их через пролив.
Роберт писал мне в большой экзальтации, что его везде радостно и щедро принимают и считают своим спасителем. В Роттердаме была тьма, когда прибыл флот. Люди осветили набережную факелами, и каждый четвертый держал огненный крест. Толпы народа вышли с приветствиями, и его провезли к рыночной площади, где огромная статуя Эразма Роттердамского была установлена во славу родины. Затем он поехал в Делфт, где поселился в том самом доме, в котором был убит принц Оранский.
«По мере нашего продвижения по стране празднование нашего прибытия все усиливалось, – писал он. – Я везде был известен как спаситель народа.»
Народ сильно пострадал от нашествия испанцев, был настроен сохранить свою религию, и поэтому видел приход англичан с деньгами и солдатами как спасение.
Он поехал командовать армией, но битв на той стадии не было. Было только шумное празднование. Я была удивлена, что королева избрала для командования Лейстера, ибо он был политик, но не солдат; он привык сражаться словами, а не мечами. Я недоумевала, что будет, если начнутся сражения.
Но он пожинал плоды славы. Эйфория продолжалась несколько недель, а затем наступил решительный момент. Он написал мне, так как не умел держать все в себе.
«Это случилось в первый день января: ко мне пришла Делегация. Я был еще не одет, и, как только мой туалет был закончен, мои подчиненные доложили, что министры желают со мной говорить. Они предложили мне губернаторство над Объединенными провинциями. Я был несколько растерян, ибо королева послала меня воевать, а не править, и, сколь бы ни было предложение заманчиво, мне нужно было его обсудить.»
Я представила себе его с сияющими глазами. Разве не к этому он стремился? Он так долго был человеком при королеве. «Как собачка на цепи», – однажды я сказала ему. Так, я слышала, говорила и королева: «Мое милое существо, дай мне приласкать тебя… и не думай убегать далеко. Ты можешь уйти ровно настолько, насколько я позволю тебе». Что должна была значить для него корона Нидерландов!
И я вновь начала читать письмо.
«…Я просил времени на обсуждение предложения. Ты будешь довольна, узнав, что я назначил Эссекса Генералом Конного корпуса. Я провожу много времени, слушая псалмы и церемонии – люди здесь очень религиозны. А теперь я должен сказать, что я обсудил вопрос губернаторства с секретарем королевы, Дэвидсоном, который находится здесь, и с Филипом Сидни, и оба они того мнения, что я должен принять предложение народа Нидерландов и спасти страну. Так что теперь я, моя дорогая Леттис, Губернатор Объединенных провинций». Далее следовала приписка:
«Я обосновал губернаторство в Гааге. Хотелось бы; чтобы ты видела эту пышную церемонию вступления на пост. Я сидел на троне под гербами Нидерландов и Англии, а вокруг меня собрались представители штатов. Королеве и мне были выражены благодарности. Я произнес официальную клятву и поклялся защищать народ и работать во имя его блага и процветания Церкви. Если бы ты была здесь, то как бы ты гордилась мной!
А теперь, моя дорогая Леттис, я желаю, чтобы ты присоединилась ко мне. Помни: ты приедешь сюда как королева. Ты хорошо знаешь, как держаться в таком случае. Мы будем вместе, и ты более не будешь ощущать себя в ссылке, как ты называешь это. Жду тебя».
Я читала и перечитывала письмо. Я должна буду приехать туда как королева. Я буду там высшей властью, как и он, и я буду красива, как она никогда не была. Жизнь станет удивительной. Я была в восторге. Что она скажет, что сможет сделать, когда услышит, что я поехала в Нидерланды как королева Лейстера?
Я не теряла времени и начала приготовления к отъезду. Я буду королевой. Я буду столь великолепна, как никогда не была Елизавета.
Итак, в конце концов, я шла к своему триумфу. Я начинала понимать, что значит быть женой Лейстера. Я буду королевой, и никто не сможет повелевать мной, и если это должно быть в Гааге вместо Гринвича или Виндзора, то какая разница?
Ко мне потянулись продавцы и поставщики с прекраснейшими тканями. Я планировала гардероб с фантастической скоростью, и мои портнихи были заняты день и ночь. Я заказала двойные экипажи для себя и Лейстера, я сама придумала орнамент и попоны для лошадей. Я составила список отправляющихся со мной леди и джентльменов. Кавалькада, движущаяся по направлению к Гарвичу, будет восхищать по пути народ – провинция еще не видела такого великолепия. То, что я покажу им, будет в сотни раз богаче, пышнее и изысканнее, чем все то, что имеет королева.
То были чудесные и насыщенные недели. Я ждала начала путешествия с нетерпением.
В один февральский день, когда я была в разгаре приготовлений, я услышала, что Уильям Дэвидсон, секретарь королевы, бывший с Робертом в Нидерландах, приехал к ней и дал полный отчет о событиях.
Роберт – губернатор Объединенных провинций! Принял предложение, не посовещавшись с нею! Назначил себя на пост, который исключает возможность его пребывания в Англии! Те, кто видели ее в тот момент, говорили, что гнев ее был ужасен.
Кто-то, кто любит раздувать огонь, упомянул тут же, что графиня Лейстер готовится присоединиться к нему в качестве местной королевы.
Как она ругалась, как проклинала! Говорят, даже ее отец не мог превзойти ее в ругательствах. Она клялась, что преподаст Лейстеру и его Волчице урок. Так значит, они пожелали сыграть роли короля и королевы, не так ли? Она покажет им, что королевская власть – это не то, что дает тебе в руки община, и не то, что, обольстившись, принимает пара подданных, возомнив, что они достойны королевства!
Она отослала в Нидерланды Хинеджа. Ему предназначалось прибыть к Лейстеру и доложить о приказе королевы назначить другую церемонию, в которой должны прозвучать слова, что Лейстер – всего лишь слуга королевы Англии и что он слагает с себя полномочия Губернатора, так как навлек немилость Ее Величества за действия без ее высочайшего позволения. Затем он может вернуться – и подумать о своем поведении в Тауэре.
Бедный Дэвидсон был сурово отчитан, и ему едва дали говорить, но после первого грома возмущения она соизволила выслушать его, и ее гнев слегка улегся, поскольку, видимо, она подумала, что такое унижение для Роберта чрезмерно. Она изменила приговор. Он, конечно, должен оставить пост губернатора, но пусть это будет сделано в менее унизительной манере. Однако пусть он не думает, что ее гнев прошел.
Она публично заявила, что не отказалась от своего решения не брать корону Нидерландов, и то, что ее подданный без ее позволения схватил ту корону как приз, может вызвать мнение иностранных держав, будто она дала на это разрешение (поскольку никто не подумает, что подданный мог осмелиться сам взять на себя столь много власти), и тем самым нарушила свое королевское слово. Дабы иностранные державы такого не подумали, она делает заявление об отстранении своего посла от губернаторства.
– Что касается Волчицы, – говорят, кричала она, – она может распаковывать свои бриллианты! Ее платья не пригодятся ей. Пусть оставит мысли о том, что она будет проезжать, как королева, по Гааге. Вместо этого она будет спрашивать покорно позволения видеть своего мужа-узника в Тауэре, и оно будет дано ей лишь с рассмотрения ее поведения, иначе она сама будет сидеть в Тауэре!
Бедный Роберт! Как недолго длилась его слава. Бедная я, которая мечтала выйти из королевской тени и попала еще в большую тьму. И ненависть к королеве еще больше захватила меня: я знала, что она убедит себя, будто это я, а не Роберт, спланировала и провела возведение его на трон Нидерландов.
После такого саморазрушительного приключения мог выжить только Роберт. Я всегда знала, что он – не солдат. Он был бы великолепен на парадах. Я могла видеть его на церемониях величественным и непобедимым, однако совсем иное дело было противостоять безжалостному и опытному герцогу Парма, который не мог спокойно видеть, как Роберт участвует в спектаклях на улицах Гааги.
Поэтому, когда Парма нанес удар там, где его менее всего ждали, и взял город Грейв, который считался хорошо укрепленной англичанами крепостью, а затем еще и Венло, удар был сокрушителен.
Гнев королевы добавился к трудностям финансовым, поскольку денег из Англии не приходило, солдатам было нечем платить, а офицеры пустились в кутежи и драки. Роберт позднее рассказывал, что для него это был сущий кошмар, и что он не желает более видеть Нидерланды. Вся кампания была поражением, но для нас это была и личная трагедия.
Я была влюблена в семейство Сидни, а Филип был моим фаворитом. Мы подружились с Мэри, его матерью, после того, как обе были удалены с королевского двора: она – добровольно, а я – изгнана, но с большим неудовольствием. Она все еще носила тонкую вуаль, напущенную на лицо, и редко выходила в свет, хотя королева и продолжала приглашать ее, но уважала при этом ее стремление к одиночеству предоставляла ей отдельные апартаменты в королевских дворцах. Елизавета продолжала любить Мэри и не забывала ее жертвы.
В мае я получила известие, что здоровье мужа Мэри ухудшается. Некоторое время он болел, а затем умер. Я поехала в Пеншерст, чтобы побыть с нею, и была рада, что сделала это, ибо в августе умерла и сама Мэри. Ее дочь Мэри, графиня Пемброк, приехала в Пеншерст к кончине матери, и мы все сожалели, что Филип находился с армией в Нидерландах и не мог присутствовать на похоронах.
Но то было благом, что Мэри Сидни умерла, не увидев своей величайшей трагедии, ибо я знала, что могло бы с нею быть, испытай она жесточайший из ударов в своей жизни. Был сентябрь – месяц спустя после похорон леди Сидни – когда Лейстер решил атаковать Зутфен.
История этого сражения была восстановлена позднее, ибо это – история самоотверженности и героизма, и я думаю, если бы Филип был менее рыцарем, а более реалистической личностью, то трагедии бы не случилось.
Последовала серия инцидентов. Когда Филип покинул палатку, он встретился с сэром Уильямом Пелхэмом, который забыл надеть свою ножную амуницию. Филип по-рыцарски решил, что не может оставаться защищенным, когда его друг незащищен, и снял свою собственную. Это был безрассудный жест, за который он заплатил высокой ценой. В бою пуля попала ему в левое бедро. Он был в состоянии оставаться на лошади, однако страдал от потери крови и, окруженный соратниками, кричал, что умирает от жажды, а не от потери крови. Ему дали бутыль с водой, однако тут же Филип увидел лежавшего на земле солдата, который молил о воде. Солдат умирал.
Филип сказал слова, которые должны стать бессмертными:
– Возьми себе – твоя необходимость более очевидна, чем моя.
Он был отнесен на баржу Лейстера, и затем переправлен в Арнхем.
Я навестила его жену, Фрэнсис, которая дохаживала последние дни беременности, и нашла ее собирающейся в дорогу. Фрэнсис сказала, что должна ехать, ибо за Филипом нужен уход.
– В вашем состоянии вы ничего не сможете сделать, – возразила я ей, но она не слушала, а отец ее сказал, что раз она так решительно настроена, лучше ее не останавливать.
Так, Фрэнсис поехала в Арнхем. Бедняжка, ее жизнь с Филипом была не из счастливых. Видимо, она его любила, да и кто мог бы не любить Филипа Сидни? Может быть, она понимала, что те любовные поэмы, что писал моей дочери Пенелопе Филип, не должны были восприниматься как предпочтение ей другой женщины. Во всяком случае, не много существует женщин, которые приняли бы такую ситуацию, но Фрэнсис была необыкновенной женщиной.
Филип страдал от острой агонии двадцать шесть дней, пока не умер. Я знала: его смерть была большим ударом для Роберта, который воспринимал его как сына. Его талант, его шарм, – все в натуре Филипа достойно восхищения, но он не вызывал у людей зависти, подобно Роберту, Хэттону, Хинеджу и Рейли. Дело в том, что у Филипа не было амбиций. Он был человеком редкостных качеств.
Я слышала, что горе королевы было велико и неподдельно. Она потеряла своего дорогого друга – Мэри Сидни, а теперь еще и Филипа, которым всегда восхищалась.
Королева ненавидела войны. Она говорила, что они бессмысленны и никому не приносят добра. Все свое правление она изыскивала возможности избегать войн, и теперь она впала в глубокую депрессию из-за потери друзей и из-за усилившейся угрозы со стороны испанцев. Опрометчивая и глупая кампания в Нидерландах не принесла избавления от испанского владычества.
Тело Филипа было забальзамировано, перевезено в Англию на корабле с черными парусами, названном «Черная пинасса», и отпето в феврале в соборе святого Павла.
Бедняжка Фрэнсис родила мертвого ребенка, что могло быть ожидаемо после всего, что она вынесла.
Лейстер вернулся в Англию: зима – не лучшее время для военных кампаний, и вместе с ним вернулся мой сын Эссекс.
Первым делом Лейстер поехал к королеве. Его положение было шатким, и в случае неявки к ней могло бы еще более осложниться.
Воображаю себе его оправдания и извинения, когда он разговаривал со своей повелительницей. Эссекс поехал ко мне. Он был потрясен смертью Филипа: он плакал, когда рассказывал, и говорил, что присутствовал при его смерти.
– Никогда еще не было на свете более благородного человека, – плакал он, – а теперь его нет. Он был рад, что рядом с ним был граф Лейстер. Между ними была глубокая любовь, и мой отчим был в большом горе по смерти Филипа. Филип оставил мне свою лучшую шпагу. Я сберегу ее и, надеюсь, буду достоин ее.
Он сказал, что Фрэнсис Сидни – храбрая женщина. Он собирался сделать все, что мог, чтобы помочь ей, ибо то было последним желанием Филипа.
После доклада у королевы Лейстер приехал ко мне. Военная кампания состарила его, и я была шокирована его внешностью. У него был приступ подагры, и он сбавил в весе на почве депрессии. Он честно сказал мне:
– Благодарение Богу, что королева не наказала меня. Когда я пришел к ней и преклонил колена, она подняла меня и посмотрела мне в глаза со слезами, затем сказала, как я был предателем по отношению к ней, но она видит, что я много выстрадал. Еще она сказала, что больше всего ее ранит то, что я – предатель по отношению к самому себе, ибо не заботился о своем здоровье, а это было ее первейшим приказом. И тогда я понял, что она все простила.
Я смотрела на него – эту жалкую пародию некогда могущественного и славного Лейстера, и удивлялась. И не только ему, но больше – королеве, ее женской сущности.
Он отверг ее в Нидерландах, он думал, что нашел способ одеть на себя корону одновременно расставшись с королевой, да еще – удар из ударов – послал за мной, чтобы я разделила корону с ним.
И после всего этого она простила его.
Видит Бог, сказала я самой себе, – она очень любит его.
Так оно и было.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мой враг – королева - Холт Виктория


Комментарии к роману "Мой враг – королева - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100