Читать онлайн Месть королевы, автора - Холт Виктория, Раздел - 4. КОРОЛЯ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Месть королевы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.67 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Месть королевы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Месть королевы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Месть королевы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

4. КОРОЛЯ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ

Отчаяние не оставляло короля.
Ничто, ничто, сетовал он, не идет хорошо после убийства Гавестона. Когда был жив незабвенный Перро, даже горести быстро забывались в общении с ним – в шутках, в смехе, в ласках… О, почему люди так жестоки?! Чем он им так мешал? Отчего они надругались над его другом, его радостью, его любовью?..
Эдуард не мог без содрогания думать о том, что чувствовал его Перро в последние часы и минуты жизни. Там, возле Блеклоу Хилл. Теперь он знал все подробности: один из солдат пронзил ему копьем сердце, другой отрубил голову. Эти «смелые, благородные» рыцари даже не отважились сами поразить своего заклятого врага… Впрочем, это ничего не меняет. Все равно они виновны и еще раз виновны! Больше всего Ланкастер. Нет, Эдуард не сможет забыть об этом, даже если бы очень хотел…
После поражения при Баннокберне могущество Ланкастера еще больше выросло. Некоторые даже говорили – Эдуарду доносили об этом, – что, по существу, Ланкастер правит страной. Он в самом деле стал сейчас слишком богат, слишком могуч и постоянно кичится своей близостью к королю по крови. Графства Линкольн и Солсбери, вдобавок к прочим титулам, новые земли и богатства – совсем вскружили ему голову. А люди вокруг потворствуют его амбициям… Забавно, что его собственная жена Элис смотрит на все это несколько иначе. Она не любит, даже презирает его. Поговаривают, будто дело дошло до того, что леди ищет способа, как разорвать с ним брачные отношения. Счастливых ей находок на этом пути, подумал Эдуард со злорадством.
Проклятый Ланкастер отказался прибыть на поле сражения в Баннокберн, словно чувствовал, что там не прибавится ему славы. А ведь, возможно, участие его отряда решило бы исход битвы по-другому. Впрочем, он выполнил свой долг по отношению к сюзерену: прислал некоторое количество солдат, оговоренное законом государства… Что было бы, прими Ланкастер участие в битве, никто не знает, но люди толкуют по-разному. Иные прямо говорят: эх, если бы Ланкастер был сыном Эдуарда I, а не его двоюродный брат!..
«Боже мой! – думал временами Эдуард. – Ланкастер подбирается к полной власти! Задумал править всей страной. И многие наверняка поддержат его…»
История с Гавестоном, в которой он, Эдуард, дал слабину, допустил убийство. Беспрерывные дрязги с баронами. А теперь еще Баннокберн… Сколько несчастий на его бедную голову! Бароны совсем распоясались еще со времен короля Джона – вообразили себя чересчур важными персонами и не дают королям править так, как те считают нужным. Хотят двигать их, словно пешки – туда-сюда, туда-сюда. Как им понравится…
Ужасная жизнь! Ни в чем нет утешения. Ох, если бы Перро был жив!..
А он даже не похоронен, как того заслуживает. Необходимо устроить торжественное погребение. Даже Изабелла соглашалась с этим. И памятник должен быть таким же прекрасным, каков Перро был в жизни – на турнирах, в королевских покоях… Таким, какой понравился бы самому Перро…
Погруженный в печальные мысли, Эдуард почти не замечал, что на всем пути домой окружавшие его бароны продолжали непрерывно спорить и ссориться между собой, перекладывая один на другого вину за поражение. Только и слышно было вокруг: «Баннокберн, Баннокберн»… При этом все время косые взгляды на него, будто он больше всех виноват…
Как бы то ни было, такого бедствия Англия, наверное, не знала… Можно ли забыть, как он бежал с поля битвы, словно заяц, и Пемброк позади него. Как, обессиленные, прибыли они в Данбар, откуда морем добирались до Бервика. А страшнее всего – что так бежала вся армия. Сколько было при этом убито, сколько попало в плен, сколько утонуло, пытаясь переплыть реку Форт! И еще многие попали в страшные ловушки – в ямы с острыми железными прутьями, и там нашли мучительную смерть. И, наконец, какое количество золота и других ценностей оказалось в руках врага! Все, все победы, одержанные его отцом, пошли насмарку в одном этом сражении!..
Ланкастер встречал бежавшего короля у Понтефракта. С ним была целая армия вооруженных людей – тех, кто мог бы, возможно, переломить исход битвы. Он не трудился скрывать злорадство при виде побежденного кузена.
Почему так много воинов? Эдуард догадывался: его братец предусмотрел тот случай, когда король, победив шотландцев, мог повернуть бы свою победоносную армию против тех баронов, кто не пожелал принять участие в сражении. Но, увы, это осталось только предположением.
Королю пришлось ехать бок о бок с Ланкастером до Йорка, где было созвано заседание Парламента… О Господи, наступит ли конец его унижениям?
В Йорке ему наглядно продемонстрировали, до какой степени подданные презирают его. Словно сговорившись, во время заседания Парламента все выступавшие непременно упоминали имя покойного короля, великого короля, как они повторяли, и, если не прямо, то косвенно, проводили сравнение отца с сыном, подчеркивая немощь и ничтожество последнего.
Подождите, подождите, в беспомощном озлоблении бормотал про себя Эдуард, наступит и мой день!..
Там же ему было сказано, вернее, приказано, что он теперь должен делать, и, как ни ужасно, ему не оставалось ничего иного, как подчиниться. Он подписал все законы, принятые Парламентом; ему вменили в обязанность примириться со всеми баронами, с кем у него испортились отношения, и вернуть им все, что было у них отнято – должности, земли, почет. В их числе были и убийцы Гавестона. Но чуть ли не самым унизительным было уведомление, что с этого дня королевское содержание урезывается до десяти фунтов в день.
Он прослушал все это, оставаясь внешне спокойным, но внутри сгорая от ярости.
Ланкастер одолел его по всем статьям. Эдуард оставался королем номинально, на самом же деле страной теперь управлял его двоюродный брат.
* * *
Уже в Лондоне Ланкастер нанес отдельный визит королю.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Эдуард думал: Перро с самого начала возненавидел тебя и был прав. Хотя мы родственники по крови, но ты никогда не желал мне добра. Возможно, потому, что близость трона ослепляла тебя и ты был убежден, что стал бы куда лучшим королем.
Ланкастер думал: как же ты слаб и малодушен, мой брат, и как славно, что потерпел такой крах при Баннокберне. Это показало всему народу, каков у них король. Уверен, многие сейчас говорят или думают: «Почему не Ланкастер сын Эдуарда I?..» А в общем, слова мало что значат. Разве не я у власти? Все это понимают, и Эдуард тоже…
– Милорд, – сказал Ланкастер, – назрела необходимость произвести некоторые изменения в назначениях. Я давно уже чувствовал – и остальные разделяют мое мнение, – что кое-кто из тех, кто занимает высокие посты в государстве, не всегда им соответствуют.
Эдуард чуть не закричал от ярости, но овладел собой и сказал холодно и спокойно:
– Такой взгляд вполне естествен для людей, кто считает своими врагами друзей короля.
– Ах, если бы они были вашими настоящими друзьями, милорд, никто бы не радовался этому больше, чем я. Как вы знаете, мой дорогой господин и брат, моя главная и единственная забота – служить вам и стране.
– Приятно такое слышать, – хмуро сказал Эдуард.
– А потому, милорд, – продолжал Ланкастер, – мы пришли к согласию, что, поскольку Уолтер Рейнолдс занимает высокий пост архиепископа Кентерберийского, ему следует уйти из Казначейства. Очень трудно удачно совмещать две такие должности, уверяю вас.
Итак, пришел черед Уолтера. Хорошо хоть, не в их власти отобрать у него церковный сан.
– И на кого же ты намерен возложить обязанности казначея, кузен?
Эдуард выделил слово «ты», но Ланкастер не обратил внимания на насмешливость тона. Его мало заботили эти тонкости. Он ответил прямо на вопрос:
– Я… и остальные… решили, что этой должности весьма заслуживает Джон Сандел.
Ага, Сандел. Один из самых преданных Ланкастеру людишек…
Но что он может сказать? Ведь правда, что Уолтер занимает две должности и многие считают, что он не соответствует ни одной из них.
Король промолчал. Обрадованный Ланкастер продолжал перечислять имена тех из ближайшего окружения короля, кого он считает нужным заменить.
Эдуард внутренне сгорал от стыда. Однако понимал, что ничего сделать не может. Кто остался с ним сейчас? Кто продолжает держать его сторону? Те, кто поддерживал в битве при Баннокберне? Но они делят вместе с ним позор поражения, их перестал уважать народ. Пемброк и Гирфорд – один из них сопутствовал ему в бегстве, другой попал в плен. Но оба хотя бы отличились в прошлых сражениях. Глостер мертв. Больше у него никого не осталось. Уоррен может в любой момент податься на ту или иную сторону. И многие другие тоже.
Ладно, пускай поступают, как хотят, как им велит совесть, если она есть у них. Он позабудет об этих людях. Займется сейчас погребением единственного верного друга – его Перро. Дорогого Перро. Даже оттуда, из небытия, он утешает своего любимого короля…
* * *
Расставшись с королем, Ланкастер отправился к себе в Кенилворт вполне довольный жизнью. Он думал о том, что сейчас становится ясно видно, как то, о чем он всегда мечтал, идет прямо в руки. Уже значительное большинство людей поняло: Эдуард недостоин королевского трона. А этот, с позволения сказать, король продолжает горевать о своем любовничке, хочет устроить пышное погребение. Пускай его тешится! Пускай отвлечется от более важных дел, которые будут решаться без него.
Король только по титулу – что может быть удачливей для него, Ланкастера! А если Эдуарда лишили бы сейчас трона, кто стал бы регентом при ребенке-сыне, как не его ближайший кровный родственник, Ланкастер? Так пусть король занимается любыми глупостями – похоронами, празднованиями, если есть что праздновать после такого сокрушительного поражения, – все это лишний раз покажет народу, каков у него властелин и можно ли его терпеть на троне…
Ланкастер въехал во двор замка. К нему поспешили грумы, чтобы забрать и увести коня.
Новая мысль испортила ему настроение, с которым он ехал сюда, – мысль о жене. Как хорошо, если бы его встречала любящая верная супруга, с кем можно поделиться своими успехами, своим торжеством.
Впрочем, Элис все же вышла его встретить, как того требовал этикет, но взгляд ее был холоден как лед, в нем можно было прочесть все, кроме любви и уважения.
И ведь такая красивая женщина – была и осталась ею – эта Элис! К тому же благородного происхождения – дочь Генри де Лейси, графа Линкольна и Солсбери. Того самого, кого паршивый Гавестон прозвал Набитое брюхо, но кто от этого не стал меньше значить в стране, где был одним из первых графов. Элис – его наследница, о чем никогда не забывала, всегда показывая мужу, что не обманывалась в его истинных побуждениях, которые привели к их браку: ведь тот спал и видел объединить свои титулы Ланкастер, Лестер, Феррерс и Дерби с титулами Линкольн и Солсбери. Что и сделал сейчас, после смерти ее отца… Возможно, если бы у них были дети, отношения между супругами смягчились. Однако детей не было и теперь уже не будет… Нет, они могут быть. Но Элис давно уже дала понять, что не желает с ним никаких супружеских отношений, какими бы титулами он ни владел и какой бы властью в стране ни обладал… Странные они и непонятные, эти женщины… И все это весьма и весьма печально…
Как и полагается супруге, Элис налила ему вина, поднесла бокал. Он задумчиво взял его, не в силах сдержать восхищения от золотистого блеска ее глаз и думая, была бы она рада, если бы он сейчас умер от болезни или погиб, как Глостер, в бою. Он решил, что вряд ли. Потому что он ей вообще безразличен.
– Я прибыл от короля, – сказал он.
– И окончательно подчинили его? – спросила она.
Он встревоженно оглянулся через плечо. Женщина должна понимать, что подобные слова не для посторонних ушей. Ему показалось, на ее губах появилась легкая усмешка, и он подумал, не с такой ли усмешкой будет она провожать его на казнь, если его обвинят в предательстве государственных интересов и узурпации власти.
– Король делает все, чтобы вновь завоевать любовь и уважение подданных, – сказал он. – Неудача при Баннокберне поразила его в самое сердце.
– Ничего удивительного, – ответила Элис и добавила: – Наверное, он не слишком доволен теми, кто не последовал за ним туда.
– Зато благодарен тем, кто настоял, чтобы он уехал с поля боя, – сказал Ланкастер. – Иначе они с Пемброком оказались бы в плену у шотландцев.
– Мы живем в неспокойные времена, – небрежно произнесла Элис. – Страна должна особо чтить тех людей, кто сохранил силы, не растратив их в сражении с врагом, и теперь может взять в свои руки бразды правления страной.
С этими словами она снова слегка улыбнулась, надменно и с чувством превосходства. Он ощущал ее ненависть. За что?.. И тоже ненавидел ее. Он думал: неужели я никогда не избавлюсь от нее? Не найду себе в жены приятную, милую женщину, которая одобряла бы мои действия, интересовалась моими делами, гордилась моим происхождением, тем, что я сделался самым значительным лицом в стране?.. Вместо всего этого он встречает постоянную недоброжелательность, а теперь еще и презрение, одной из причин для которого, видимо, является то, что он не сопутствовал королю в походе на Шотландию.
На самом же деле графиня Ланкастер вообще не думала сейчас ни о своем муже, ни о поражении при Баннокберне, ни о делах в государстве. Ее мысли сосредоточились на недавней встрече с одним человеком.
Это случилось во время недавней верховой прогулки. Ее конь сбил подкову, и оказавшийся поблизости человек пришел ей на помощь и провел к своему дому. По ее меркам, дом был совсем маленький и невзрачный, а человек совсем простой и незнатный – всего-навсего сквайр – оруженосец. Но там ее приняли с теплотой и сердечностью. Он немного хромал, этот сквайр, но, к ее собственному удивлению, ей даже понравился его физический недостаток.
Они мило болтали с хозяином дома, пока кузнец подковывал коня, и ей показалось: что-то возникло между ней и этим мужчиной, который был весел, много смеялся, шутил и оказался весьма образован и начитан. Ей так приятно было в его доме, что она решила во что бы то ни стало повторить свой визит.
Что вскоре и сделала. А потом ее визиты в этот небольшой дом из серого камня, с башенками, увитыми вьющимися растениями, стали все чаще и чаще. Дом превратился для нее в заколдованный замок, особенно, когда хозяин сделался ее любовником.
Сейчас за столом, слушая и почти не слыша, о чем говорил ее муж, она думала, что бы тот сказал, узнав, что у его жены есть любовник, что имя его Эбуло ле Стрейндж и он совсем простой дворянин, во всяком случае, по сравнению с графом Ланкастером.
* * *
Ох, как бы радовался Перро, если мог бы видеть, какое торжество устроено в его честь!
Эдуард велел забрать останки своего друга из доминиканского монастыря в Оксфорде и перевезти в Ленгли. Туда, где было им когда-то особенно хорошо вдвоем. Где они устраивали шикарные представления, в которых сами принимали участие, а Уолтер Рейнолдс поражал всех умением подобрать костюмы и декорации.
Чума на Ланкастера! Сегодня Эдуард напрочь забудет о нем и о его гнусных происках. Впрочем, весьма успешных. Сегодняшний день будет посвящен памяти Перро! И только ему! День радости и скорби. Радости – что он был в жизни Эдуарда. Скорби – потому что его нет.
Пускай говорят, погребение обошлось втридорога. Неважно! Он готов отдать все, что у него имеется, за память о Перро.
Радость и скорбь этого дня с Эдуардом разделил Уолтер Рейнолдс, спасибо ему! По его указанию четыре епископа и четырнадцать аббатов присутствовали на церемонии. Но ни одного барона… Это что-нибудь да значило. Главным образом, что они уже не считают для себя обязательным почтить короля своим присутствием. А помимо того, понимают: их появление на похоронах можно принять за осуждение ими тех людей, кто повинен в убийстве Гавестона, и, в первую очередь, самого Ланкастера как основного зачинщика.
Но все равно, действо было внушительным и впечатляющим, и останки Перро упокоились в доминиканской церкви там же, в Ленгли.
Король рыдал у всех на виду, и люди говорили, кто с презрением, кто с жалостью: «Никто, видно, не сможет занять в сердце короля место Гавестона…»
* * *
Последующие дни и недели показали, что Бог надолго отвернул свой лик от англичан. Из-за холодов и беспрерывных дождей погибла большая часть урожая, голод и болезни грозили многим и многим. Цены на пшеницу, горох и бобы подскочили до двадцати шиллингов за четверть
type="note" l:href="#n_2">[2]
, что было недоступно большинству кошельков, и даже для королевского стола пищи не всегда бывало в достаточных количествах. Зерна собрали так мало, что пивоварам запретили превращать его в солод, и, таким образом, нехватка стала ощущаться не только в пище, но и в напитках.
Почти все лето бушевали шквальные ливни; поля стояли под водой; многие селения были затоплены; люди остались ко всему еще и без крова. Зерно гнило на полях, жители резали коней и собак на пищу.
Начались болезни. Те, кто не умер от голода, погибали от непонятных хворей. По всей стране разрасталось недовольство. Вдобавок становилось ясным, что шотландцы не успокоятся после своей грандиозной победы при Баннокберне. Неуемный Роберт Брюс привел уже войско в порядок и начал набеги через границу, добираясь на юге до Ланкашира. Валлийцы в своем Уэльсе воспользовались ситуацией и подняли восстание, которое возглавил Ллевелин Брен – отец шестерых дюжих сыновей. Отряды под их началом захватили все графство Глеморган.
На этот вызов ответила группа баронов, которую возглавили могущественные Мортимеры. Собранная ими армия изгнала валлийцев и захватила их руководителя Брена, который был помещен в Тауэр. После Баннокберна это был первый успех, но король, увы, не имел к нему никакого отношения.
Зато брат Роберта Брюса, Эдвард, высадился со своими солдатами в Ирландии. Он был прекрасный воин, полный тщеславия, однако не обладавший полководческим талантом Роберта, который хорошо знал, что в мыслях брат не единожды примерял на себя шотландскую корону. И Роберт мудро решил, чтобы тот удовлетворился короной ирландской, для чего данный момент был очень подходящим.
Действия шотландцев привели в замешательство английскую сторону: ведь только недавно на этом доставлявшем столько беспокойства острове граф Мори одержал победу над ирландцами в битве при Каррикфергусе и был объявлен королем страны. А теперь опять беда.
Удары судьбы следовали один за другим…
Народ, обессилевший от голода и болезней и клянущий за эти напасти тех, кто им правил, начал выражать недовольство и Ланкастером, который ничего не мог сделать, чтобы облегчить его долю. В своей непопулярности у народа он теперь разделял участь короля Эдуарда. А народ все продолжал искать козла отпущения.
* * *
Королева Изабелла, проводившая почти все последнее время в своих покоях с ребенком, за рукоделием или разговорами, не была в душе такой безмятежной, какой могла показаться внешнему взору.
Маленькому Эдуарду уже исполнилось четыре года. Крепкий и здоровый ребенок, он был очень привязан к матери, но все больше походил на отца: такой же длинноногий, с прямым носом и соломенного цвета волосами.
Изабелла намеренно проводила с сыном так много времени: все ее надежды были связаны только с ним. Она не оставляла мысли, что придет час, когда им вдвоем придется бороться за трон – возможно, с отцом, а быть может, с Ланкастером. Этот человек, по существу, отнял власть у Эдуарда, и она в душе аплодировала ему. Но с течением времени ее постигло разочарование: Ланкастер оказался тоже недостаточно энергичным. Попросту ленивым. Взять хотя бы его действия, когда все несчастья подряд обрушились на страну. Можно подумать: главное для него – ощущение своей власти, а сделать что-то для ее утверждения и тем более для блага и спокойствия страны, а значит, своего собственного, он не может. Или не хочет. Что в данном случае одно и то же.
Нет, он не тот человек, который ей нужен, и выходит, ее час еще не наступил. Что ж, она подождет, но будет настороже…
В то время, как она сидела за вышиванием, одна из присутствующих тут же придворных дам сказала другой:
– Ох, это такая глупая история. Не думаю, что кто-то поверит.
– Во что поверит? – спросила, не поднимая головы, Изабелла. – Вернее, во что не поверит?
Женщина смутилась.
– Миледи, я, право, не хочу говорить. Такая, право, глупость. Даже пересказывать стыдно.
– Но я хочу услышать.
– Миледи, это истинная чушь.
Изабелла подняла голову, смерила ее холодным взглядом.
– Я хочу услышать любую чушь.
Ее придворные дамы, не говоря уже о служанках, боялись Изабеллу. Не то чтобы она была с ними особенно груба или свирепа, но за ее сухостью и холодностью они чуяли жестокость и безжалостность.
Женщина, упомянувшая о какой-то глупой истории, поспешно ответила:
– Это просто слухи, миледи, сплетни. Они говорили о короле. Ничего особенного.
Лицо Изабеллы порозовело, в глазах появился блеск, и говорившая еще поспешней добавила:
– Они говорили… эти люди… О, простите, миледи, они были, наверное, не в своем уме… Говорили, что король… что он еще ребенком был подменен нянькой. А настоящего сына великого Эдуарда нянька уронила, когда тот был еще младенцем, и он, бедняжка, умер. И потому, говорят они, потому…
– Ну, ну! – Изабелла сдвинула брови.
– Потому, они говорят… такой сын у такого короля…
– Какой сын?
– Я не знаю, миледи, я ничего не знаю. Это они…
Изабелла рассмеялась.
– В самом деле, глупая история. Ведь стоит только посмотреть на короля… Вы смотрели на него когда-нибудь?
– Да, миледи.
– Разве он не вылитый отец, каким тот был в его возрасте?
– Вы… вылитый, миледи.
– Если только нянька не нашла еще одного точно такого ребенка, – с улыбкой добавила Изабелла.
И все с облегчением рассмеялись и начали оживленно болтать о всяких пустяках.
Но для Изабеллы история прозвучала достаточно серьезно – как еще одно подтверждение того, в какую сторону направлены умы людей, как разочарован народ в преемнике старого короля. И ничего удивительного, что в этом народе созрела и дала ростки мысль о том, что король не настоящий и что такого короля, как нынешний, не мешало бы заменить на более достойного.
Да, ее муж окончательно потерял уважение народа. Люди хотят крепкого и сильного правителя, который не льет слезы по своим порочным дружкам, но побеждает в битвах, и при упоминании чьего имени враги трепещут, а не произносят такие слова, как Роберт Брюс, кто позволил себе во всеуслышание заявить: «Я больше опасаюсь духа Эдуарда I, чем всех армий Эдуарда II, и для меня куда труднее было бы отобрать хоть один дюйм земли у короля-отца, чем целое королевство у его сына».
Беднягу Эдуарда не только перестали любить и почитать, его начали презирать. В этом смысле история, которую она только что вытянула из напуганной женщины, очень показательна и пришлась Изабелле по сердцу.
Но жизнь есть жизнь, она диктует свои правила и законы, и той ночью Изабелла посетила своего мужа, чтобы узнать у него, как прошло погребение Гавестона… и не только для этого.
О, с каким презрением, разумеется скрытым, слушала она его слезливо-радостный рассказ о погребальном торжестве. Ну что за идиот! Никак не может угомониться, и это в такое время, когда люди мрут от голода и болезней. У Ланкастера хватило ума не препятствовать дурацкому представлению, которое, несомненно, вызвало еще большее небрежение, если не прямую ненависть народа к королю.
Неужели он забыл недавнюю историю страны, своего королевского рода Плантагенетов и что произошло с его дедом Генрихом III и особенно с прадедом, королем Джоном, прозванным Безземельным? Как тот лишился в результате неудачных войн почти всех владений во Франции; как признал себя вассалом папы римского; как, проиграв в борьбе с баронами, вынужден был подписать Великую хартию вольностей, по которой бароны получали право, в случае невыполнения королем ее установлений, поднимать против него восстание и которая ограничивала власть короля в землевладении, судопроизводстве и многом другом.
Ее муж хочет всего этого снова? В еще худшем варианте?.. О, какой дурак! Какой жалкий, беспомощный дурак!..
Она погладила его волосы, обняла. Прижалась к нему… Ей нужны дети от него. Еще дети. В них ее сила. Одного сына недостаточно. Мало ли что с ним может случиться. Почему-то мальчики умирают чаще – так она слышала. Сыновья будут поддержкой в обретении власти. Больше ей не на кого сейчас опереться. Ее могущественный король-отец умер. По слухам, это случилось сразу после того, как отца проклял глава тамплиеров Жак де Моле, когда последнего сжигали на костре. Ее брат Людовик, прозванный Сварливым, потому что вечно со всеми ссорился, был нездоров. Опять же, если верить тому, что говорят люди, ни один из сыновей бывшего короля Франции не будет теперь здоровым – после того, как их отец поступил с тамплиерами…
Изабелла содрогнулась, представив, как из пылавшего костра Гроссмейстер тамплиеров выкрикивал проклятия всему королевскому дому Франции… Нет, на братьев надежды нет. Она должна полагаться только сама на себя. И здесь, в Англии, тоже. Даже Ланкастер показал себя не слишком сильным человеком, к тому же медлительным и ленивым.
А от унижений со стороны короля Эдуарда, которые еще могут последовать, что весьма вероятно при его пристрастиях, от этих унижений ее вообще никто и ничто не оградит. Кроме собственной воли и хитроумия.
И потому – дети, ей нужны дети. Нужен сын! Ради этого она готова на многое… на все… Сдерживая презрение и ненависть, льнуть к мужу, ласкать его красивое тело, не испытывая никакого подобия любви или страсти… до определенного момента… А потом – снова ненависть и презрение.
Эдуард не замечал ее истинного отношения к нему – так искусно она это скрывала. Или, скорее, оно ему было безразлично.
Но свой супружеский долг он изредка выполнял.
* * *
Королева вновь забеременела. Это обрадовало Эдуарда, но не настолько, чтобы он мог совсем забыть о своих бедах и утратах. Главная его беда сейчас – Ланкастер, который не только забрал почти всю власть в свои руки, но продолжает пытаться оградить короля от немногочисленных друзей. Попросту лишить его этих друзей.
Наилучшим другом короля в последнее время стал Хью де Диспенсер. Ему было уже за пятьдесят, он верно служил прежнему королю и готов был делать то же по отношению к его преемнику. Когда бароны дружно ополчились против Гавестона, он был, пожалуй, единственным, кто хоть как-то поддерживал королевского любимца. То ли из хитрости, то ли просто из добрых побуждений. Эдуард хорошо это помнил. И Диспенсер пострадал за свою поддержку – бароны исключили его из состава Совета. Однако была в нем, видно, изрядная ловкость, умение выходить из положения, ибо вскоре он снова заседал в Совете, а от короля получил в награду ни много ни мало – целых два замка.
Когда убили Гавестона, не кто иной, как Диспенсер был рядом с королем, утешая и ободряя его. Что еще их сближало – Хью Диспенсер тоже ненавидел Ланкастера. Правда, с оговорками.
– Простите мне мой гнев, милорд, – говорил он, – ведь я позволяю себе рассуждать о вашем двоюродном брате, но с каким удовольствием, еще раз простите, я вступил бы с ним в поединок и всадил меч в его тело. За высокомерие и дерзость…
– Ах, мой Хью, – отвечал король, – вы настоящий друг, я чувствую это. Мне так нехватает друзей. Особенно после смерти моего Перро. Если бы он был жив…
И затем следовали воспоминания об их совместных проделках и забавах – с кем еще мог Эдуард поделиться сейчас ими? – и оба заливались смехом, и король чувствовал себя почти на седьмом небе: Диспенсер, как никто, понимал его.
А вскоре произошло сражение при Баннокберне, в котором Диспенсер принял участие и после которого бежал вместе с королем, в результате чего Ланкастер присвоил себе право решать, кому быть, а кому не быть рядом с Эдуардом, и Диспенсер был удален от двора…
Но у Хью Диспенсера был сын, носящий имя отца. Молодой Хью был красив, строен и приятен в обращении. По всем этим признакам и качествам он ближе всего стоял к покойному Гавестону, даже в чем-то напоминал его. И по склонностям, видимо, тоже, о чем король догадывался и что с тайной радостью отмечал.
Так вот, как ни странно, именно этого юношу Ланкастер приставил служить королю – возможно, оттого, что молодой Хью находился на стороне баронов, а не отца, а быть может, и по какой-то иной причине, с более дальним прицелом.
Король получал огромное удовольствие, разговаривая с ним и глядя на него. Хью был весел, забавен, остроумен, хорош собой и так по-детски радовался незначительным подаркам, когда получал их от Эдуарда.
Изабелла взирала на их дружбу с растущим раздражением. «Повторяется история с Гавестоном? – вопрошала она себя. – Что за чудовище досталось мне в мужья?! Как все это вытерпеть?..»
Временами ей стоило огромных усилий сдержать злобу. О, как она ненавидела его! Однако понимала, что связана с ним одной судьбой… До поры, до времени… Если у нее опять родится сын – это будет означать, что сделано уже два шага к столь желанному освобождению, к тому, чтобы избавиться от этого полумужчины и полукороля и либо остаться одной – с сыновьями, конечно, – либо обрести другого мужа, настоящего мужчину, настоящего любовника, настоящего… Нет, править страной будет ее сын… И она вместе с ним…
Ей казалось – она была даже уверена, – что ясно читает мысли окружающих короля людей. Понимает то, чего не может сообразить ее глупец-супруг.
Старший Диспенсер, конечно, намеренно послал своего сына под крылышко баронов, велев притвориться их пламенным сторонником. Старый пройдоха! Решил служить двум хозяевам, быть в двух лагерях. Небось напутствовал своего сынка такими, примерно, словами: «Ты, мой сын, отправляйся к баронам и служи им, пока я буду в услужении у короля. Таким образом, куда бы ни повернула судьба, куда бы ни подул ветер, наш корабль останется на плаву – поместья и земли будут сохранены, а тот, кто выиграет, сделает все, чтобы выручить проигравшего…» А сын наверняка кивал своей красивой головой и во всем соглашался с хитроумным родителем.
Что же касается Ланкастера, он, скорее всего, задумал убить двух зайцев: заиметь соглядатая при короле – это раз, и второе – если она правильно разгадала его дьявольское намерение, – подбросить в постель королю еще одного фаворита… Разумеется, не для того, чтобы услужить Эдуарду, но чтобы таким образом окончательно отвратить от него народ и потом самому воспользоваться создавшимся положением…
Такие мысли посещали Изабеллу в дни беременности, в долгие томительные и одинокие ночные часы.
Ланкастер тоже не блещет умом, приходила она к заключению. Слишком явно плетет свои сети. Во всяком случае, я разгадала его намерения и не стану им потворствовать. Чрезмерное усиление Ланкастера вовсе не в моих интересах.
«Буду ждать, ждать, – в сотый раз повторяла сама себе Изабелла. – Буду вести осторожную игру. И я выиграю ее… Мне не грозит разгром при Баннокберне!..»
В начале августа она отправилась в Элтем, чтобы там дождаться рождения ребенка, и, к ее огромной радости, это произошло пятнадцатого того же месяца. Новорожденный был мальчиком.
Его крестили и дали имя Джон.
В истории он известен как Джон Элтемский.
Еще целый год Англию не отпускал голод. Снова дожди лили все лето, снова поля превращались в болота и гибли посевы. В народе говорили, что, выходит на поверку, прокляты вовсе не французы, а они – англичане. И еще говорили, что такого не было, да и не могло быть при Эдуарде Великом. Он ни за что не позволил бы народу так мучиться и голодать. Что-нибудь, а уж непременно сделал. И уж, конечно, не дал бы разгромить себя шотландцам. Да, это был великий король, что ни говори… А кто у них теперь?
О молодом Эдуарде, об его отношениях с красавчиком Гавестоном ходили разные шутки и анекдоты, неприличные до невозможности. Единодушным было возмущение роскошными похоронами в Ленгли, которые стоили уйму денег, в то время как народ подыхает с голодухи…
Определенно, что-то нехорошее творилось со страной и с ее народом, если все так дружно, почти без оглядки осуждали короля, подтрунивали над ним, язвили и ехидничали.
И тут появился Джон Драйдас.
Он был сыном дубильщика из Подерхема, и всю его жизнь люди твердили ему, что он вылитый король по своему обличью – длинные ноги, соломенные волосы, и вообще все.
При этом многие кивали, подмигивали, строили ужимки и говорили, что если бы Эдуард I не славился отменной нравственностью, то никто бы не сомневался: Джон из Подерхема – внебрачное дитя, результат королевской шалости, ведь однажды монарх проезжал по их сельской местности и задержался там ненадолго.
Сходство было действительно поразительным.
А Джон Драйдас был фантазером. Или немножечко не в своем уме. Он частенько воображал себя и в самом деле сыном короля. Когда же наступил голод, то не один раз, сидя на травке с односельчанами, Джон толковал им, как бы он себя повел, если был бы королем. Уж первым делом накормил всех досыта, можете не сомневаться. Во всех церквях велел бы читать молитвы и делать приношения святым, уж это непременно, чтобы те попросили Бога прекратить дождь и выпустить солнце из-за туч… Ох, сколько бы всего он сделал, будь он королем!..
– Какая жалость, что ты не король, Джон Драйдас, – говорили односельчане. – Зря только занимаешься дубильным делом да попусту переводишь шкуры…
С каждым днем и месяцем Джон все больше верил в свое королевское происхождение. Еще мальчишкой интересовался, как живет, ходит, как разговаривает король, что ест на обед. Позднее окончательно уверовал, что вполне могло быть так, как говаривают некоторые люди: один из королевских предков заимел сына в их местности, согрешив с какой-то девушкой, а много лет спустя сходство дало себя знать в одном из потомков – именно в нем. Так что королевская-то кровь у него обязательно есть, как пить дать!.. Каждому видно…
Когда слушок о том, что король Эдуард не настоящий сын своего отца, а подброшен преступницей-нянькой, дошел до их селения, Джона это очень заинтересовало. Ни о чем другом он не мог говорить и надоел всем до смерти.
Потом его осенило.
– Был у меня такой сон, – говорил он своим слушателям, – даже не сон, а как хотите назовите… Видение, что ли… Лежу это я в огромной комнате, а вокруг шелк да бархат… Бархат да шелк… Только все смутно так, словно сквозь туман, понимаете?
Друзья отвечали, что понимают, и просили поднапрячься и вспомнить как следует. Вылезти, то есть, из тумана.
Он обещал попробовать, но потом честно признался, что ничего больше вспомнить не может – только шелк, бархат, огромная комната… и туман…
– Я же был тогда совсем еще малец, – оправдывался он. – Чего с меня взять?
Жители селения постепенно тоже пришли в возбуждение, и все разговоры теперь были, по большей части, только о Джоне Драйдасе да о его видениях. Помимо прочего, это отвлекало от голодной нищенской жизни и хоть немного скрашивало существование.
И вот наступил день, когда Джон твердо заявил своим приверженцам, как обычно собравшимся вокруг него, что он точно сын Эдуарда I, и никто иной, и, выходит, – их король.
Он наконец вспомнил, сказал он пораженным землякам, что именно увидел тогда во сне или как это еще назвать… Слушайте все!.. Была, значит, ночь, и он спал в своей роскошной колыбели. И тут приходят какие-то люди и уносят его… Куда? Откуда ему знать – он же был почти младенец… А уж по-настоящему помнит себя в хижине дубильщика. Верно, туда и отнесли его тогда эти люди… Неужели еще не ясно? Тот, кто называет себя Эдуардом II, был подкинут на его место, прямо в роскошную колыбель, и никакой он не король. Да это и так видно, посудите сами. Какие делишки они вытворяли с этим развратником Гавестоном? Разве это королевское дело? А в Шотландии? Разве так повел бы себя настоящий сын Эдуарда I?.. Так, я спрашиваю? Вот то-то… Все, что он ни делает, только подтверждает, что он не сын своего отца… И потом… Да поглядите на меня хорошенько!
Односельчане поглядели.
– Я высокий? – продолжал разошедшийся вконец Джон. – Высокий, – ответил он сам себе. – Волосы светлые? Светлые… Но таких ведь у нас, у англичан, много. Верно? Однако никто, кроме меня, не похож так на прежнего короля… Да вы глядите, глядите как следует!
Жители селения вовсю пялились на него и вынуждены были все, как один, признать, что он – вылитый король.
– Ну, и что же ты надумал делать, Джон? – робко спросил мельник.
– Да уж что-нибудь сделаю, – не совсем определенно отвечал тот.
– Ты должен пойти по стране, – раздумчиво сказал кто-то, – и говорить всем людям, кто ты такой. Правильно, люди?
– Наверное, я так и поступлю, – решительно объявил Джон.
Но в душе у него был страх. Одно дело признаться, кто ты есть на самом деле, у себя в селении, где всех знаешь как облупленных, а совсем другое – рассказывать подобные вещи в чужих местах.
Он попытался объяснить друзьям, какие сомнения его посетили, но те были настроены категорически: решено так решено!
Да, пора положить конец тому, что творится в стране. Ведь это что же такое? Совсем жизнь плохая стала… Нужен новый король, вот что, люди! Настоящий, не подставной. Тогда и жизнь другая будет… А их Джон… Да глядите все! Если он не заправдашний сын старого Эдуарда, тогда уж неизвестно, кто его сын!..
* * *
Королева сказала с легким раздражением:
– Эта история с подкинутым сыном короля начинает надоедать! Чуть не каждый высокий мужчина со светлыми волосами норовит объявить себя королем. Вы не думаете, что нужно положить этому конец, милорд?
Эдуард согласился с ней. Он уже разговаривал по этому поводу с молодым Хью Диспенсером. Тот видел одного из «королей». Деревенского дубильщика.
Хью позволил себе вступить в беседу.
– Этот человек довольно красив, – заметил он. – Высокий, светловолосый. Немного похож на покойного короля. И на вас, милорд. Но в то же время огромное различие! У бедняги никакой привлекательности, изящества. Так, неотесанная деревенщина.
– А каким вы хотели его видеть? – язвительно произнесла Изабелла. – Думаю, даже вы, милорд, не отличались бы особым шармом и грацией, если бы выросли в деревенской лачуге, а не в наследственном поместье Диспенсеров.
Хью вкрадчиво хихикнул, но в глазах его была злость. Они уже начинали друг друга ненавидеть. Придет время, сказал он себе, и мне не надо будет притворяться, располагая тебя в свою пользу. Тогда я отыграюсь…
– Думаю, с этим мужланом надо расправиться без сожалений, – сказала королева.
Эдуард взглянул на Хью.
«Боже мой! – с мольбой подумала Изабелла. – Опять начинается. Где взять силы перенести все это? Еще один «дорогой Перро»… «Дорогой Хью»… Без которого ни шага…»
Диспенсер еще не был уверен в своем праве выступать как советник короля, поэтому поспешно произнес:
– Вы совершенно правы, миледи.
– Бедняга, – сказал Эдуард. – Уверен, он не хочет принести никому вреда.
– Но приносит! – сказала Изабелла. – Делает вас еще менее популярным среди народа.
– Народ утомителен и непредсказуем, – уныло сказал король. – Разве мы осуждаем погоду за ее переменчивость? И разве…
– Народ осуждает вас не за плохую погоду, – нетерпеливо перебила королева, – а за то, что в стране почти ничего не делается для того, чтобы залечить нанесенный ей урон. Люди уже не знают, кто ими правит…
Нет, она не собирается вступать с ним в спор. Это бесполезно, да она и так уже немало сказала. Если королю угодно терпимо относиться к подобным людям – сумасшедшим или прохвостам – его дело. Чем хуже, тем лучше… Быстрее наступит развязка.
Она ушла. Пускай новые дружки останутся одни. Сейчас они усядутся голова к голове, и Хью будет умучен до полусмерти россказнями о талантах и достоинствах «дорогого Перро…». А потом они…
Конечно, в стране нашлись бдительные люди, и бедняге Джону из Подерхема не пришлось долго гулять на свободе. Его арестовали, посадили в тюрьму и предложили представить доказательства того, что он сын короля. Каковых у него не нашлось, за исключением «видения», которое справедливые судьи не посчитали убедительным, хотя он настаивал и клялся, что видел то, о чем говорил. Разве этого не достаточно?
Достаточным это не показалось, и несчастный был приговорен к смертной казни, которой подвергали предателей. Его повесили и четвертовали.
* * *
Однако беспокойные явления продолжались.
Вскоре после Джона Драйдаса объявился в одной таверне некий Роберт Мессаджер, который, выпив несколько больше, чем ему требовалось, начал во всеуслышание заявлять: мол, чего удивляться, что в стране все идет наперекосяк, если король занимается непотребством… Вы поглядите, как он живет… и с кем…
В таверне все затихло, когда он пустился в весьма откровенные подробности отношений короля с Гавестоном – ну, прямо, будто видел все собственными глазами. Не перебивали рассказчика, и когда тот стал высказывать опасение, что сейчас начнется та же песенка с новым молодым красавчиком, и выразил соболезнование королеве – благослови ее Господь! – пожелав ей выдержать все, что обрушилось на ее прекрасную голову…
Многие из посетителей соглашались с рассказчиком, и чем больше Роберт Мессаджер пил, тем откровенней описывал похождения короля и его дружков – разных там актеров и танцоров.
Но кое-кто из сидевших в таверне брякнул кое-кому о том, что там происходило, и на другой день, когда Мессаджер вновь появился за столиком, к нему подсел незнакомый человек, угостил вином и завел речь о короле и его привычках.
Рассказчик и в этот вечер не ударил лицом в грязь и присовокупил к своим красочным описаниям похождений короля то, что позднее было названо «непристойными и не относящимися к делу выражениями».
Как раз, когда он употребил последнее из этих «выражений», его внимательный слушатель сделал кому-то знак рукой, и появившаяся стража арестовала Мессаджера. Он оказался в крошечной камере Тауэра, где быстро протрезвел и в отчаянии ожидал самого худшего.
Об этом случае много говорили в Лондоне. Мессаджер был жителем столицы, а столица имела обыкновение не оставлять своих сограждан в беде.
Что ж, толковали люди, у Мессаджера развязался язык в таверне, где много пьют… С кем не бывает? Кроме того, говорил он то, что и без него все давно знают и знают, что это чистая правда. Возможно, он выражался непристойно. Возможно, не был слишком почтителен по отношению к королю. Но если только за это его приговорят к казни, коей подвергают предателей, то могут быть осложнения… Не все согласятся с приговором.
Так рассуждал лондонский люд.
Изабелла знала об этих толках. Знала и то, что никогда раньше ее не приветствовали с таким воодушевлением, когда она показывалась на улицах города. В этих приветственных кликах толпы было не только проявление восторга по отношению к ней, но и равное этому восторгу презрение к ее мужу. Так она воспринимала происходящее. И вряд ли ошибалась. «Ура» – страдающей королеве и презрительное молчание – в адрес распутного монарха.
– Да здравствует королева Изабелла!
И потом – вдруг – одинокий возглас:
– Спасите Мессаджера!
И уже множество голосов:
– Спасите Мессаджера!..
Спасти Мессаджера?.. Да, я сделаю это, решила она. И покажу лондонцам, что люблю их не меньше, чем они меня.
– Спасите Мессаджера!
Она крикнула звонким голосом:
– Я сделаю все, что могу, чтобы спасти его! Обещаю вам!
Еще больше приветственных криков в честь королевы. Они как прекрасная музыка для ее ушей… О, все идет как надо. Все обещает хорошие перемены.
Изабелла сама поговорит с королем. Он все же уважает ее. Хотя бы за то, что она никогда не устраивала ему сцен из-за Гавестона и теперь также молчит, чувствуя, что то же самое начинается у него с Хью Диспенсером. И потом она родила ему двух сыновей, которых он, как ни странно, любит. И для этого ложилась к нему в постель… А он приходил, возможно, от того мерзкого типа… Или уходил к нему после нее… И все же многое их связывает, с этим ничего не поделаешь. Он должен прислушаться к ее словам…
– Ты должен простить Мессаджера, – сказала она ему.
– А знаешь, что он говорил обо мне? – спросил Эдуард.
Она знала. Знала также, что все это правда – то, что тот говорил, но промолчала.
– И все равно, – сказала она, – я хочу, чтобы ты его простил. Меня просил народ на улицах вступиться за него, и я обещала. Если ты сделаешь это, они будут знать, что король относится ко мне с уважением…
– Они это и так знают. Ты родила мне двух сыновей.
– Жители Лондона хотят, чтобы его помиловали, – повторила она. – Они обратились ко мне. Я обещала им.
– Но говорить такое о короле! Это же…
– Эдуард, лучше не обращай внимания. Люди будут меньше распускать сплетен, если не обращать внимания. Я нечасто прошу тебя о чем-то. Сейчас я ратую за человеческую жизнь.
Он хотел ей напомнить, что совсем недавно намеревался спасти жизнь человека по имени Джон из Подерхема, однако именно Изабелла настаивала на самом суровом наказании. Но не стал говорить об этом… Ладно, пускай его отпустят, этого Мессаджера. Отпустят по просьбе королевы и по воле короля. В этом даже что-то романтическое…
Король Эдуард II был романтиком…
Он его освободит от наказания и покажет тем самым всему люду, что не обращает внимания на ругань и клевету. А также считается с мнением королевы.
Когда Роберта Мессаджера выпустили из тюрьмы, его встречали толпы народа. Он опять с ними, этот смельчак, чуть не угодивший на виселицу! Он свободен, и это благодаря королеве.
– Боже, храни королеву!
– Как она прекрасна!..
– Стыдно должно быть королю, – говорили некоторые, – такая красивая и достойная женщина, а он заглядывается на юношей!
Изабелла ехала на коне среди толпы и улыбалась всем. Они ее любят, они на ее стороне, и однажды ей потребуется их помощь.
* * *
Еще один неприятный случай произошел вскоре после этого.
Было это на Святую Троицу, когда весь королевский двор находился в Вестминстере, где шло празднество, и ворота дворца были, по обыкновению, широко открыты для всех желающих. Люди могли заходить и видеть, если хотели, королевскую семью за столом.
В стране продолжался голод, и потому было не слишком удобно пировать на виду у всех, но обычай есть обычай, и все, кто хотел, беспрепятственно приглашались во дворец. Как уже говорилось, на королевской кухне ощущалась некоторая нехватка провизии, а также в домах и замках у богатых, но все равно на полуголодных и обнищавших людей даже вид простых говяжьих туш и обычных золотистых корочек пирога производил неизгладимое впечатление.
Король и королева сидели бок о бок за столом, и Эдуард, как никогда, ясно чувствовал, что, когда королева рядом, народ глядит на него с большим одобрением.
Но вот какая-то суматоха произошла снаружи, и внезапно в залу въехала высокая женщина верхом на могучем коне. Лицо ее было закрыто маской, так что никто не мог понять, кто она такая.
Она остановила коня напротив стола, за которым сидела королевская пара, и протянула королю письмо.
Эдуард улыбнулся, королева тоже.
– Приятно получить послание от моих верных подданных, – сказал он. – Мне не терпится узнать, что там написано.
Он передал письмо одному из оруженосцев и велел громко прочитать, чтобы слышно было в каждом углу огромной залы.
Ожидалось, что это очередное восхваление королевскому дому, которое обычно присылалось в подобных случаях, но, к изумлению и гневу Эдуарда, в послании были одни только сетования и жалобы в адрес короля и всех, кто вместе с ним правит страной.
– Привести обратно эту женщину! – крикнул король, потому что всадница была уже у дверей.
Ее вернули, и она тут же назвала имя рыцаря, который просил передать послание, заплатив за это деньги.
Привели и этого рыцаря, и король потребовал от него ответа за дерзкое поведение.
Рыцарь упал перед королем на колени и сказал:
– Этим посланием, милорд, я лишь хотел предупредить вас от имени народа, как ваш верный подданный, чтобы вы знали о его настроении. Народ не молчит, и вы должны быть осведомлены об этом. Я не думал, что письмо начнут читать при всех. Оно писалось для вас лично. Если я совершил преступление, отнимите у меня жизнь. Но король должен быть предупрежден. Я это сделал.
Молчание воцарилось в зале. Эдуард находился в нерешительности. Изабелла тихо сказала ему:
– Нужно помиловать его, так же как Мессаджера. Наказание вызовет ярость лондонцев.
Эдуард посчитал ее слова разумными. Он больше всего опасался волнений в столице.
– Ты можешь идти, – сказал он рыцарю. – Мне не нравится твой поступок, но намерения у тебя были хорошими. В другой раз обращайся прямо к королю. И ничего не бойся. Женщину тоже отпустите с миром… Продолжим празднество, друзья!
Он был доволен, что поступил так.
Настроение народа стало для него вроде бы яснее.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Месть королевы - Холт Виктория


Комментарии к роману "Месть королевы - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100