Читать онлайн Мелисандра, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мелисандра - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мелисандра - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мелисандра - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мелисандра

Читать онлайн

Аннотация

Сэр Чарльз Тревеннинг предлагает пятнадцатилетней сироте покинуть монастырь и стать компаньонкой его дочери, чья свадьба отложена из-за смерти матери. Девушка соглашается, не зная, что заботливый опекун ее отец. Будущее видится ей светлым и радостным, но впереди тяжкие испытания, ибо любящие и любимые ею мужчины – отец и Фермор Холланд – не способны сделать ее счастливой, связанные светскими условностями.


Следующая страница

Глава 1

Монастырь Пресвятой Девы Марии стоял на склоне холма высоко над городом – близкий и в то же время недоступный. Подобно суровому часовому, он взирал с высоты на прихотливые изгибы реки, которая несла свои воды к подножию холма. Мощные стены, сложенные из толстых гранитных плит, казалось, должны были служить грозным предупреждением любому захватчику. Монастырь царил над городом, словно крепость, и свысока поглядывал через реку на убогий полуразвалившийся особняк, напоминая высокомерного аристократа, брезгливо шарахающегося в сторону при виде грязного попрошайки.
Следует напомнить, что и великолепный монастырь, и старый дом были построены задолго до того, как наступили дни правления веселого короля Франсуа. Они оба еще помнили, как король проезжал по берегу реки. Жизнерадостный монарх любил прекрасные здания ничуть не меньше, чем красивых женщин, и прелесть то да еще великолепного особняка привела его в восторг так же, как и очарование местных девушек. Он приказал сделать несколько пристроек к особняку, чтобы он стал еще величественнее, а потом долго развлекался с городскими красавицами, пока, наконец, не пресытился и одним и другими. Тогда король уехал.
Как любила повторять мать настоятельница монастыря, с тех пор в особняке царили дьявольский разгул и все возможные пороки. Теперь от него уже почти ничего не осталось, так, жалкие развалины – груды камней тут и там, остатки некогда мощных стен, почти развалившаяся каменная площадка, где в незапамятные времена, должно быть, устраивались пикники. Год назад один англичанин, бродя среди этих руин и карабкаясь по ветхим остаткам лестниц, сломал ногу и был вынужден провести не одну неделю в гостинице Лефевра, к величайшей своей досаде и к вящей выгоде самого хозяина Лефевра. Да, поистине руины старого особняка на одном берегу и монастырь на другом смотрели друг на друга как Порок и Добродетель. И это, как не раз говорила мать настоятельница вверенным ее попечению юным неопытным созданиям, хороший урок всем тем, кто взирает на горделиво уходящие вверх стены монастыря Пресвятой Девы Марии с другого берега, из-за развалин особняка.
Местные крестьяне привыкли жить под аккомпанемент колоколов монастыря Пресвятой Девы. Колокол будил их, возвещая о начале нового дня, колокол звал их ко сну, призывая оставить до завтра все дневные труды. На рыночной площади часто можно было видеть укутанные в длинные черные балахоны фигуры монахинь, которые еще не дали окончательный обет, – они торговали овощами и фруктами с монастырских огородов, но не только, особенно прелестны были вышивки, сделанные руками сестер. Монахинь хорошо знали в городе. Сестра Тереза, к примеру, была такой же известной фигурой, как и местные старики, которые часами сидели в трак тире, без конца вспоминая давно минувшие дни, когда во Франции бушевала революция и мостовые города были красны от пролитой крови.
«Добрый день, сестра Тереза!» – так приветствовали ее даже совсем крохотные дети, которые едва ковыляли на неокрепших ножках, а она, оборачиваясь, пристально вглядывалась в детские личики и одаривала каждого малыша ласковым взглядом спокойных близоруких глаз. Она не была красива, к тому же спина ее давно согнулась из-за постоянной работы в саду. Кожа на лице покрылась морщинами и цветом напоминала кожуру ореха – все из-за тяжкого ежедневного труда. В городе поговаривали, что она, дескать, потому так пристально вглядывается в лица прохожих, что в те далекие годы, когда дни ее молодости еще не миновали, и она только-только приближалась к зениту своей женской судьбы, сестра Тереза лелеяла надежду, что ее воз любленный, разыскивая ее, вернется в город. Именно поэтому она и не давала обет, ожидая, что он приедет со дня на день. Но сейчас уже поздно было надеяться, что ее Жан-Пьер вернется, и диковинная манера пристально вглядываться в каждое лицо стала просто привычкой. Однако как ни странно, сестра Тереза так и не дала окончательный обет.
В монастыре сестре Терезе было доверено обучать послушниц – юных девочек, таких трогательно серьезных, преисполненных сознания важности выбранной ими стези, – и горожане все до одного умилялись, когда она вела их по улицам, словно строгий пастух кротких, невинных овечек. День за днем она готовила их для жертвоприношения, которого сама, однако, не стремилась разделить с ними! Именно так и сказал когда-то Арман Лефевр; но он был простой, грубый человек, бездельник и богохульник, все дни напролет просиживавший в своем кабачке, готовый пить с каждым, кому не лень, и предоставивший своей многострадальной жене заботу о том, чтобы у них был кусок хлеба и крыша над головой.
Каждый день, незадолго до полудня, детишки унылой цепочкой тянулись в город по узенькой тропинке, которая бежала вдоль берега реки, а потом возвращались во главе с сестрой Евгенией, сестрой Марией или старой Терезой, словно маленькие сгорбленные старушки, даже не помышлявшие о том, чтобы сбросить с ног сабо и порезвиться в воде, ибо это было строжайше запрещено. Сердобольные городские кумушки при виде этого печального зрелища роняли слезу и называли девочек не иначе как les pauvres petites.
type="note" l:href="#n_1">[1]
Англичанин, который жил в гостинице и проводил время с Арманом за стаканом вина, обычно провожал их взглядом.
Этот англичанин был высок ростом, с изысканными манерами, словом, настоящий лорд, как говорили в городе, хоть сам он и называл себя просто Чарльзом Адамом, что заставляло почтенных супругов Лефевр только недоверчиво покачивать головой. Они были непоколебимо уверены, что все это не больше чем маскарад или какой-то розыгрыш. К тому же им в руки попал носовой платок англичанина со странными метками – «Ч. Т.» вместо «Ч. А.». Он настоящий лорд, шептались они между собой, истинный аристократ вроде тех, которых они не раз имели удовольствие видеть, пока не наступили черные дни террора, а с тех пор их и вовсе не осталось, хотя сейчас во Франции снова был король – слабый и тучный Луи-Филипп. Мадам горделиво утверждала, что ей достаточно одного взгляда, чтобы узнать настоящего аристократа. И, как сказала эта достойная женщина своей кухарке Мари, если мсье милорду угодно хранить в тайне свой маленький секрет, так это только делает его еще более очаровательным в ее глазах, ведь за всем этим кроется какая-то романтическая история, – мадам готова была поклясться в этом!
Выглянув из маленького окошка под самой крышей, мадам обнаружила мужа в компании англичанина. «Да, – подумала она, – Арман всегда был законченным лодырем, но порой и его лень на пользу делу». Да и по правде сказать, было не так уж много людей, способных выдерживать его бесконечную болтовню. Этот довольно-таки надоедливый старикашка, однако, мог в любую минуту с точностью сказать, когда и в каком семействе города запищит новорожденный младенец, а уж кипящую вокруг него жизнь созерцал как истинный знаток, и так явно наслаждался тем, что всегда находится в курсе дела, что было невозможно не разделить с ним эту почти ребяческую радость.
Но вот со стороны монастыря раздался колокольный звон, и на улице появились les pauvres petites. Их вела сестра Тереза, рядом с ней семенила сестра Евгения. Черные одеяния сестер развевались вокруг них словно зловещие крылья какой-то диковинной птицы – точь-в-точь две черные вороны с взъерошенными ветром перьями.
Мадам с жалостью взглянула на детей – какими хорошенькими они могли бы быть, если бы не эта уродливая темная одежда! Все знали, как трудолюбивы святые матери и как они искусны в любых рукоделиях, но – увы! Бедняжки, видимо, в своей святой простоте просто не представляли себе, как должна выглядеть детская одежда!
Мадам подавила тяжелый вздох. Перед ее мысленным взором встали лица обоих сыновей и единственной дочери – все они теперь обзавелись своими семьями и давно упорхнули из родительского гнездышка.
В самом конце унылой цепочки плелось крохотное создание – очаровательное непослушное дитя, чье нежное личико в форме сердечка, освещаемое прозрачны ми зелеными глазами, всегда согревало теплом сердце мадам. Сколько же лет было маленькой Мелисанде? Говорили, что тринадцать. Правда, в некотором отношении она казалась намного старше своих лет, а во многом была сущим ребенком – то прелестная юная женщина, то шаловливое дитя.
Мелисанда уныло тащилась в самом хвосте шеренги. Как-то раз она замешкалась, остановилась переброситься парой слов с сидевшим в лодке парнишкой, и сестра Мария страшно рассердилась. Страдала ли девочка от этого? Мадам оставалось лишь надеяться, что бедных крошек не наказывают, когда они греются в теплых солнечных лучах или робко пытаются поиграть с другими детьми. Ведь эти старые святоши способны усмотреть страшный грех в том, что любая здравомыслящая мать сочла бы просто детским озорством.
Они уже поравнялись с гостиницей и прошли как раз неподалеку от столика, за которым сидел Арман, болтая с англичанином, в этот момент что-то пристально разглядывавшим на земле. Мадам то и дело украдкой бросала взгляд в их сторону. Она заметила, что маленькая Мелисанда, потихоньку стащив с ног сабо, сунула их под мышку. Вдруг один из деревянных башмаков выскользнул у нее из рук и откатился прямо к ногам англичанина.
Он молча поднял его. Мелисанда покинула шеренгу и робко подошла к нему, протянув руку за своим башмаком. Англичанин поднялся, выпрямившись во весь рост, и протянул ей сабо.
Искушение было слишком велико. Мадам не смогла удержаться – она высунулась из окна и прислушалась.
Мелисанда, подняв очаровательное личико, с видимым удовольствием вглядывалась в англичанина.
– Мне было жарко, – спокойно объяснила она, – вот я и сняла сабо.
Мадам пришло в голову, что в эту минуту прозрачные глаза девочки похожи на маленькие озерца, наполненные холодной чистой водой, в которой отражается зеленая листва деревьев.
– Благодарю, мсье, – сказала Мелисанда. – Простите, если побеспокоила вас.
– Никакого беспокойства, мадемуазель, – возразил он на ломаном французском.
– Так вы англичанин! – воскликнула Мелисанда. – Я тоже немного говорю по-английски, меня научили сестры. – И она продолжила, но уже на его родном языке: – Как поживаете? Сегодня довольно жарко, не правда ли? Вы не видели мою книгу? Вот портрет моей бабушки. – И тут же, не выдержав, прыснула и расхохоталась, весело и безудержно, что, по мнению мадам, должно было привести в дрожь монастырских сестер.
Англичанин невольно улыбнулся. И мадам вдруг подумала, что в первый раз видит улыбку на этом лице.
Мелисанда между тем продолжала непринужденно стоять перед ним, слегка расставив босые ноги и наслаждаясь тем, что, вне всякого сомнения, казалось ей настоящим приключением. Вдруг она испуганно оглянулась через плечо, и мадам поняла, что неизбежное случилось: шепоток пополз по шеренге девочек от хвоста к началу, где шагали сестры Тереза и Евгения. И вот шеренга замерла, и сестры увидели, что произошло. Евгения, во всяком случае, увидела точно. Тереза продолжала изумленно таращиться на ее рассерженное лицо.
Мелисанда перешла на французский:
– А ведь я и раньше видела вас, мсье. Вы всегда сидите за этим столиком. А вчера, когда мы проходили мимо, я даже вам улыбнулась, только вы не ответили. Я живу в монастыре. А мне так хотелось жить здесь, в этой гостинице. В монастыре скучно – все время уроки да уроки. – Она задумчиво почесала свой короткий прямой носик. – Да еще молитвы, молитвы, бесконечные молитвы… От них у меня колени стерты до кости.
Раздался строгий оклик Евгении:
– Мелисанда!
– Сейчас, сестра. – Девочка приняла скромный, даже застенчивый вид, опустив веки, опушенные густыми ресницами, так, что глаза потемнели и стали похожи на влажные изумруды. Теперь от нее невозможно было отвести глаз. Казалось, перед ними святая – такая невинность была в этом полудетском лице. Чистейшие глаза девочки будто спрашивали: «В чем же я провинилась?»
– Немедленно обуйся!
– Да, сестра.
– И догоняй остальных.
– Но было так жарко. И я стерла ногу. Понимаете, я просто не смогла бы больше сделать ни шагу, вот…
– Прошу тебя, присоединяйся к остальным детям, – оборвала ее сестра Евгения. – И быстро Мелисанда еще немного помедлила, успев бросить долгий кокетливый взгляд на англичанина, к которому уже успел присоединиться и Арман. А уж Арман, вздохнула мадам, не пропустившая ничего из этой сцены, всегда славился своей податливостью к женскому очарованию – не важно, совсем юному или уже достаточно зрелому.
– Очень сожалею, что мсье доставили беспокойство, – пробормотала Тереза.
Говорила она не поднимая глаз; несмотря на то, что она так и не дала окончательный обет и поэтому не вела, как другие монахини, строгую затворническую жизнь, а достаточно часто появлялась в городе, эта женщина не могла заставить себя поднять глаза, когда перед ней стоял мужчина.
Она увела Мелисанду, и через несколько минут ма дам, которая все еще не покинула свой наблюдательный пост, убедилась, что девочка заняла место в голове шеренги. Теперь она шла между старой Терезой и сестрой Евгенией.
Мадам подняла глаза к небу и прошептала короткую молитву, прося святого заступничества для несчастных крошек из монастыря. Ведь чистые духом святые сестры могут даже обычное жизнелюбие с легкостью принять за грех.
Арман, от которого не ускользнула ни единая деталь короткой сцены, принял глубокомысленный вид. Старый хитрец успел подметить, что это событие ненадолго вывело англичанина из его обычного состояния невозмутимости. Ведь все произошло так неожиданно. Эта девочка постаралась сбросить сабо именно так, чтобы он не мог не поднять его, а у нее появилась возможность хорошенько разглядеть его поближе да еще дать волю своему язычку. Ну а почему бы и нет, в конце концов? Да и потом, этот надутый англичанин был довольно загадочной личностью: привез с собой багаж, а метки на белье не совпадают с тем именем, которое он им назвал. К тому же он завел привычку провожать взглядом шеренгу монастырских воспитанниц, и при этом не сводил глаз именно с Мелисанды. Девочка была прирожденной соблазнительницей. От нее так и веяло очарованием, и она прекрасно это знала, хотя в монастыре вряд ли имела случаи проверить, так ли это на самом деле. Было совершенно очевидно, что ни Тереза, ни Евгения и понятия не имеют ни о чем подобном. Арман был уверен, что то же относится и к святой матери настоятельнице. Тем не менее, он ни минуты не сомневался, что прятать такое очарование за монастырской стеной – грех. Девочка напоминала ему прелестный весенний цветок; а такая красота, считал Арман, самый настоящий дар Божий!
И вот в их городе появился этот странный англичанин и мгновенно заинтересовался именно Мелисандой. Поэтому-то он и торчал тут неизменно, и к тому же, как раз в то время, когда мимо гостиницы проводили девочек. В эти минуты глаза его были прикованы к Мелисанде. Как слышал Арман, та тоже была англичанкой. Со всем крошкой ее привезли во Францию и отдали на воспитание в монастырь. При этом за обучение и содержание девочки сестрам была уплачена изрядная сумма. Особо оговаривалось, что Мелисанду должны были непременно учить и английскому.
Откуда все это было известно Арману? Он собирал сведения по крупицам, подобно сороке, которая тащит в свое гнездо то сверкающий камушек, то осколок стекла. Вот так и Арман – словечко тут, словечко там, как волокна сплетаются в пряжу, а уж из пряжи получается затейливый узор. Да и что ему было делать, сидя день за днем у дверей гостиницы, как не сплетать те замысловатые узоры, из которых складывалась жизнь каждого человека в этом городе?
Они с женой, укладываясь в огромную супружескую кровать, не раз обсуждали явный интерес приезжего англичанина к Мелисанде. При этом оба старались говорить как можно тише, потому что от комнаты, где спал англичанин, их отделяла всего лишь тонкая пере городка.
– Неосторожность! – объявил Арман. – В этом все и дело!
– Этот англичанин – само благоразумие.
– Все мужчины неосторожны.
– Может, и так, только он… он истинный англичанин!
– Ну и что? И англичане порой бывают неосторожны. В конце концов, в любой стране рождаются дети, не в капусте же их находят! Даже англичане, насколько мне известно, не открыли еще другого способа производить на свет себе подобных.
Кровать мелко-мелко затряслась от хохота Армана. Он всегда любил и ценил хорошую шутку, а уж эта пришлась ему особенно по душе.
– Ну а как еще по-другому объяснить то, что он глаз не спускает с крошки Мелисанды? – спросил он.
– Может, он смотрит не только на нее. Вдруг он просто любит детей?
– Хочешь сказать – это все его дети?! – Арман снова затрясся от смеха.
«Боже, – подумала мадам, – как он растолстел! Когда-нибудь это сыграет с ним гадкую шутку».
– От смеха еще никто не умирал, – задыхаясь, прокудахтал Арман. – Да и со мной ничего не случится – по крайней мере, до тех пор, пока я не раскрою этот симпатичный маленький секрет: что за дело нашему англичанину до маленькой Мелисанды?
И он вбил себе в голову, что непременно выведает эту тайну, тем более что интерес англичанина к девочке, казалось, был ниспослан свыше. Арман даже побагровел от волнения. Глаза его с быстротой молнии перебегали со свежего юного личика на физиономию таинственного постояльца. Он делал все возможное, чтобы не пасть жертвой очарования этого ребенка, боясь, что упустит возможность разгадать секрет англичанина, если тот хоть на миг приподнимет маску сдержанности. Арман не сомневался, что разгадка тайны прячется за этим невозмутимым взором. Юная Мелисанда явно ни о чем не по дозревала.
– Мсье нравится наш городишко? – спросил он, снова усаживаясь напротив своего постояльца. – Мсье по душе, когда в городе случаются такие забавные маленькие происшествия? Разве не так? Наши колокола… наше вино… сестры-монахини… эти бедные маленькие сиротки… А эта девочка – ведь она на редкость хорошенькая! Просто прелесть, не так ли, мсье?
– Здесь очень спокойно, – ответил англичанин.
Звук его голоса обрадовал Армана ничуть не меньше, чем окружавшая постояльца завеса какой-то тайны. Корректный и безупречно вежливый, Чарльз Адам все-таки был до мозга костей типичным упрямым англичанином. Вот и сейчас он говорил так, что по его виду можно было предположить, будто его силой заставили посмеяться чьей-то на редкость глупой шутке.
– Как это печально… печально… бедные, никому не нужные крошки, – с дрожью в голосе произнес Арман.
Лицо англичанина оставалось все таким же бесстрастным. Ни один мускул не дрогнул на нем, но Арману показалось, что в этой каменной неподвижности есть что-то неестественное. К тому же он был уверен, что рука его собеседника сильнее стиснула стакан.
– Однако, возможно, они и счастливы по-своему, эти бедные крошки, – продолжил он тем размеренным голосом, которым всегда говорил со своим постояльцем. – Ведь судьба их могла оказаться куда печальней. А наши сестры славятся добротой.
– Да, сестры очень добры, – кивнул англичанин.
– И к тому же, – гнул свое Арман, – нет ничего полезнее для всех этих юных неопытных созданий, чем жить в соответствии со строгими монастырскими правилами.
– Для всех? – переспросил англичанин.
Арман придвинулся к нему ближе и впился взглядом в невозмутимое лицо таинственного постояльца.
– Эти бедные дети, мсье… кое-кто из них остался сиротой, а другие… им бы лучше вообще не родиться на свет. Плод чьей-то печальной неосторожности, вы меня понимаете? Так сказать, дитя преступной страсти любовников, которые не могли сочетаться законным браком!
Англичанин все так же безразлично взглянул на Армана.
– Так бывает, – невозмутимо пробормотал он. – Да, вы правы, такое действительно случается.
– А для таких детей разумная строгость просто необходима. – Арман помолчал, подливая вина в стаканы. – Мсье, – с пафосом продолжил он, – вот я иногда думаю… неужели родители этих бедных крошек никогда не вспоминают о них? Все гадаю – ведь я человек любопытный, – а приезжают ли они когда-либо в наш город взглянуть на них хоть издалека? У нас останавливаются многие… очень многие. Ведь наш маленький городок по-своему красив! Эта река… развалины на том берегу… Многие обожают старые развалины. Все говорят, что у нас тут красиво! Но вот что не дает мне покоя: родите ли этих бедных детишек – неужто они никогда не приезжают сюда посмотреть на несчастных сироток?! Как бы вы чувствовали себя, мсье, будь вы сыном или дочерью, которую сочли необходимым – а только милостивый Господь знает, как легко доходит до этого дело! – так вот, которую сочли необходимым оставить на воспитание добрым сестрам? Не раз об этом думал! О, уж я бы непременно приезжал сюда! Приезжал бы посмотреть хоть издалека на бедных малюток… и на свое родное дитя…
– Может быть, – лаконично пробормотал англичанин, отгоняя муху, которая уселась на лацкан его великолепного сюртука. В эту минуту на лице его не было ничего, кроме брезгливости.
«Настоящий аристократ!» – восхищенно подумал Арман. И забеспокоился: уж не зашел ли он слишком далеко? Англичанин, однако, и виду не подал, что его задело хоть одно из довольно-таки бесцеремонных предположений Армана. Как и всегда, он продолжал прихлебывать из стакана местное вино, то и дело невозмутимо кивая и вставляя фразу-другую на своем ломаном французском.
А Мелисанда в это самое время шагала между сестрами-монахинями во главе цепочки детей. Никто не обращал на нее внимания, поэтому ей удалось принять равнодушный вид, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. «Мне нечего бояться», – то и дело повторяла про себя девочка. На самом деле, если она чего и боялась, так это струсить.
В эту минуту Мелисанда и не думала о наказании, которое было ей обеспечено. Нет, в душе она все еще переживала то восхитительное приключение, участницей которого только что стала. Еще по крайней мере пять минут дети наслаждались теплыми лучами солнца, прежде чем вступить под мрачные своды. Мелисанда вспомнила историю несчастной девушки, которая, как испуганно перешептывались воспитанницы, была замурована в стене во время строительства монастыря. Потом к стене пристроили церковь, и Мелисанда свято верила, что в сумерках призрак бедняжки скользит легкой тенью, пугая монахинь и послушниц. Сама она ни разу не видела привидение, но воображала, что неоднократно чувствовала его присутствие. Мелисанде казалось, что однажды она слышала обращенные к ней слова: «Будь счастлива. Радуйся жизни, как это делала я, пока они не погубили меня за это». Но скорее всего, девочке просто очень хотелось в это верить. Она страстно мечтала о счастье. Мечтала наслаждаться всеми радостями, что дарит жизнь, пить эту радость как пьянящий напиток, глоток за глотком. Оттого-то Мелисанде и было так приятно, что и пришелица из потустороннего мира советует ей жить именно так, как хотелось ей самой.
Мелисанда часто думала о несчастной монахине, у которой якобы был любовник. Много лет назад одна из старших воспитанниц рассказала об этом. Однажды монахиню застали во время свидания с возлюбленным. Его безжалостно казнили; но его подруга, как заявили суровые судьи, была виновна вдвойне, поскольку была монахиней и Христовой невестой. И не мужчине она изменила, а самому сладчайшему Иисусу Христу. Страшнее этого греха ничего и быть не может. Дабы покарать несчастную, вокруг нее была возведена глухая стена, отрезавшая ее от света и воздуха. Там ее и оставили умирать.
Как раз об этой давно умершей монахине и думала Мелисанда, когда сбросила с ног сабо. Она знала, что это запрещено, впрочем, и давно умершая монахиня тоже знала, какое наказание ждет ее, нарушившую священные обеты. Но есть искушения, которым просто невозможно противостоять. Ей позарез нужно было обменяться хотя бы парой слов с этим загадочным англичанином. Девочка давно заметила, что он не сводит с нее глаз. Впрочем, так на нее смотрел не он один, она привыкла к этому. Раньше, когда девочки проходили мимо пекарни, пекарь каждый раз выглядывал наружу и угощал ее миндальным пирожным, пока однажды сестра Эмилия не увидела и не запретила этого. «Прошу прощения, если я что-то сделал не так, – сказал тогда смущенный пекарь, – но дитя так прелестно… очаровательная девочка». Все, кто стоял тогда рядом, не могли сдержать улыбки, поэтому внимание англичанина ничуть не удивило Мелисанду. Да она и сама украдкой поглядывала на него – ведь он был такой высокий, представительный, настоящий аристократ. К тому же так роскошно одет. Его синий сюртук, жилет из узорчатой материи, завязанный пышным уз лом галстук представляли такой контраст с убогим костюмом мсье Лефевра – продранном на локтях, кое-где заштопанном и заляпанном жирными пятнами.
Мелисанда с глухим раздражением провела руками по собственному унылому черному одеянию. Платье было чересчур велико для нее.
«Вот и хорошо, значит, надолго хватит, – заявила, заметив это, старая Тереза.
– Лучше уж велико, чем мало. Ведь и в жизни так порой – многого, особенно хорошего, лучше иметь побольше!»
Но упрямая Мелисанда возразила: «Да, только плохого хорошо бы поменьше, а это ужасное платье вряд ли можно назвать хорошим!»
При этих словах сестра Тереза чуть не задохнулась от возмущения.
«Неблагодарный ребенок!» – возмущенно закричала она.
«Почему?! – удивилась Мелисанда, которая, как уже не раз жаловалась сестра Эмилия, не лезла за словом в карман. – Разве вы сами не видите, какая грубая материя на платье? У меня из-за него вся кожа расцарапана. Неужто мне следует быть благодарной за эту дурацкую власяницу… да и как по-другому назвать то, что на мне надето?!»
Вне всякого сомнения, ее платье иначе как уродством не назовешь! А Мелисанда мечтала носить восхитительные платья, сшитые из такой же роскошной дорогой материи, что и костюм англичанина. Девочка вспомнила, как он улыбнулся, и какое у него было довольное лицо, когда она притворилась, что потеряла свое сабо. Глаза его были серо-карие, словно после осенних проливных дождей вода в реке, когда она вы ходит из берегов и подступает к самым домам. Судя по всему, улыбается он редко, но ведь ей-то он улыбнулся! Она поклялась себе, что непременно вспомнит об этом, когда ее станут наказывать.
Унылая цепочка детских фигурок уже проползла под воротами и карабкалась по тропинке, ведущей через ухоженную лужайку. Как же холодно было внутри монастырских стен! Печально звонили колокола. Было время второго завтрака. Сердечко маленькой Мелисанды гулко заколотилось. Ей впервые пришло в голову, что ее могут в наказание оставить без еды, а она уже проголодалась. Она всегда была голодна, но сегодня – больше обычного. Petit dejeuner
type="note" l:href="#n_2">[2]
– жидкий кофе с тоненьким ломтиком хлеба. Этого едва ли хватило бы даже кошке, к тому же прошла, казалась, уже целая вечность с тех пор, когда Мелисанда ела в последний раз. «Но какое бы наказание ни ждало меня, – упрямо подумала она, – я буду думать только о том, как он улыбался мне, тем более что он никогда никому не улыбается!» Она даже попыталась представить, о чем думала несчастная молодая монахиня в ту страшную минуту, когда глухая стена на веки отделила ее от всего мира и темнота сомкнулась вокруг – словно в могиле.
За ее спиной вдруг раздался голос сестры Евгении:
– После завтрака ты отправишься в швейную, и там сестра Эмилия скажет, каким будет наказание.
После завтрака! Мелисанда чуть не зарыдала от счастья. Так, значит, пройдет еще немало времени, прежде чем на ее голову падет кара; а пока, глоток за глотком поглощая постный суп из капусты и заедая его тонюсеньким ломтиком хлеба, она будет вспоминать чудесную улыбку англичанина. Девочка застыла возле стола, скромно сложив руки, пока сестра Тереза читала благодарственную молитву, а мысли ее и взоры были прикованы к стоявшей прямо перед ней огромной миске, над которой поднимался пар. Как только все сели, Мелисанда бросила быстрый взгляд на сестру Терезу, сидевшую во главе стола, и сестру Евгению – на обычном месте, в конце, и торопливо опустила ресницы, испугавшись, что они заметят, какое торжество сияет в ее похожих на влажные изумруды глазах.
Но завтрак закончился слишком скоро. За супом из капусты последовали клецки, которые она обожала. Мелисанда набила полный рот и все еще жевала, когда страхи вернулись к ней. Сестра Тереза уже ее ожидала.
– Не забудь! В швейной!
Мелисанда терпеть не могла комнату для шитья. Направляясь туда, девочка вспоминала бесконечные часы кропотливой работы, исколотые иголкой пальцы, а она кладет стежок за стежком, сшивая грубую толстую материю, из которой делали одежду для таких же бедняков, как она, а потом продавали на рыночной площади. Посредине комнаты, на возвышении, стоял огромный стол, на нем громоздился расшитый покров на алтарь, над которым было позволено трудиться только самым искусным мастерицам. Это была великая честь – сидеть за столом и шить золотыми и багрово-алыми нитками под завистливыми взорами тех, кто теснился на расставленных вдоль стен скамейках и гнул спины над уродливыми грубыми платьями.
Сестра Эмилия любила повторять, что шить на этом помосте – значит, трудиться для Господа и его святых мучеников, а шить на скамейках – значит, работать для людей. Мелисанда однажды шокировала ее, заявив, что предпочитает вообще не работать, чем гнуть на кого-то спину. Втайне девочка любовалась богатыми красками, которыми сиял алтарный покров, однако порой ловила себя на мысли, что мечтает носить платья из такой же богатой ткани, а не шить часами покрывало для Господа и всех его святых.
– Знаешь ли, – сказала ей сестра Эмилия, – я порой ломаю голову, кто же ты: дурочка или, наоборот, слишком умная девочка?!
– Может быть, и то и другое, – медленно произнесла в ответ Мелисанда, – ведь la Mere
type="note" l:href="#n_3">[3]
обычно говорит, что все мы и хитры, и в то же время простодушны… все мы, бедные грешники… даже святые сестры и сама la Mere…
И на этот раз сестра Эмилия онемела от изумления, как и многие другие сестры при знакомстве с острым как бритва язычком Мелисанды.
– Неужто тебе не хочется в один прекрасный день сесть на возвышении и потрудиться над этим великолепным покровом? – только и нашла она, что сказать.
– Какая разница, что шить? – фыркнула Мелисанда. – Ведь пальцы-то так и так исколоты!
Но сейчас, конечно, и речи быть не могло о том, что Мелисанде будет доверено вышивать, сидя на почетном помосте, переливающийся яркими красками драгоценный покров. Для нее наверняка припасли какую-либо отвратительную работу. Должно быть, ее заставят часы напролет сидеть и шить, пока не заболит спина и глаза не начнут слезиться, и все это только за то, что она осмелилась ненадолго покинуть шеренгу девочек и заговорить с каким-то англичанином!
– Проходи, – велела сестра Эмилия. Мелисанда повиновалась. Глаза ее были покорно опущены. Не было ни малейшего смысла расточать улыбки.
– Мне было неприятно услышать о том, что ты снова ослушалась, – сказала сестра Эмилия. – Садись и принимайся за работу. Возьми верхнюю рубашку из стопки. Уйдешь отсюда, когда закончишь работу.
Мелисанда молча взяла рубашку. Она была как раз из той грубой материи, которую она всегда так ненавидела. Присев на скамейку, девочка принялась за шитье. На ткань ложились крупные неровные стежки. Вскоре на ней появились и крошечные кровавые пятнышки, ведь Мелисанда не преминула исколоть себе пальцы.
Мелисанда, однако, была верна данному себе самой слову – все это время перед глазами у нее стоял англичанин. Вскоре она принялась мечтать вслух:
– Думаю, это совсем не так страшно, как когда тебя замуровывают в монастырскую стену.
– Что именно? – удивленно спросила сестра Эмилия.
– Прошу прощения, сестра. Я думала о монахине, у которой был возлюбленный и которую за это замуровали в стену.
Эмилия встревожилась.
– Но эти мысли совсем не свидетельствуют о раскаянии, дочь моя, – закудахтала она. – Разве можно думать о таких вещах – тем более в этих святых стенах?!
– Конечно, нет, сестра.
Повисло молчание. Мелисанда уныло тыкала иголкой в грубую ткань, а из головы у нее не выходила страшная судьба, которая постигла юную монахиню и ее возлюбленного. Да разве ее чудесное приключение не стоило того, чтобы принести ради него подобную жертву? Может быть, иметь возлюбленного – огромное счастье хотя и думать, и говорить о подобных вещах было строго-настрого запрещено, впрочем, как думать и говорить и о многом другом, столь же восхитительном, такое огромное, что за него не жалко и жизнь отдать, каплю за каплей, медленно умирая во тьме и холоде за толстой монастырской стеной?
А тем временем в холодной, почти пустой келье неподалеку Тереза и Евгения стояли перед столом, за которым сидела мать настоятельница.
Руки ее были скрещены на груди, а это, как знали сестры, свидетельствовало о сильном волнении. Матери настоятельнице было шестьдесят три года, но она казалась гораздо старше своих лет. Лицо ее, изрезанное глубоки ми морщинами, казалось серым, как старый пергамент. Спокойствие матери настоятельницы было не так-то легко нарушить. Обычно это происходило лишь в том случае, если кто-то нарушал заведенные правила – кто-то из вверенных ее попечению.
Первой заговорила Евгения:
– Матушка, это очень серьезно. Дело в том, что девочка все заранее обдумала. Снять сабо – это уже само по себе хитро придумано, но устроить все так, чтобы башмак упал прямо к ногам этого человека… причем намеренно! Мы даже не знаем, как теперь поступить!
– Он остановился в гостинице, – пробормотала настоятельница. – Это не слишком благоразумно!
– Неужели, матушка, вы думаете, что это он и есть?
– По-моему, сестра Тереза, такое вполне возможно.
– Но ведь именно девочка устроила так, чтобы они встретились.
– Да, да, но уверена, что именно он каким-то образом привлек ее внимание.
– Есть что-то особенное в этой девочке, – задумчиво добавила сестра Тереза. – Да, в ней, несомненно, что-то есть!
– Она постоянно позволяет себе всякие шалости, – вступила в разговор Евгения.
– Она по сути своей принадлежит миру, – сказала настоятельница.
Какое-то время она молчала, но губы ее беззвучно шевелились. Сестры догадались, что старуха молится. Не раз видели, как она, вот так же беззвучно шевеля губами, бродила вдоль монастырских стен. Никто ни когда не сомневался, что она молча возносит молитву святым заступникам. Но кому же она молилась сейчас, невольно подумала Тереза. Святому Христофору? Как и он, матушка готова была перенести дитя через реку и, как и он, чувствовала порой, что ноша слишком для нее тяжела.
Вдруг мать настоятельница подняла голову и негромко сказала:
– Садитесь.
Сестры уселись, и в комнате вновь воцарилось молчание. Все трое по-прежнему думали о Мелисанде. Ей было только тринадцать – очень опасный возраст. Сестра Тереза вздохнула, вспоминая свою жизнь. В эти годы ноги, кажется, сами несут тебя по пути, который ведет к праздности и роскоши, к распутству и греху, вместо того чтобы стремиться к добродетели и благочестию. Сестра Евгения, которая, в отличие от нее, всю жизнь провела в стенах монастыря, наивно считала, что наилучшим решением было бы посадить непослушного ребенка под замок и держать там до тех пор, пока англичанин не уедет из города.
Вздохнула и мать настоятельница. Тринадцать лет. Ей было столько полвека назад. Тогда вокруг, казалось, царили мир и покой. Она вновь увидела себя в родительском особняке неподалеку от площади Сен-Жермен, увидела свою старую классную комнату и лицо строгой гувернантки. Потом перед ее мысленным взором всплыли одно за другим лица слуг – такие, какими они стали, когда в их глазах появился страх. Она вспомнила, как каждый вечер они тщательно запирали двери особняка. До нее порой долетал их приглушенный шепот: «А вы слышали, как кто-то кричал прошлой ночью? Что, если они придут?.. Шшш, малышка услышит». Она вспоминала сад вокруг дома – деревья в цвету, мелодичное журчание бесчисленных фонтанов, потом ей на память пришел тот день, когда мать с отцом вдруг приехали домой в панике. «Жанна… быстро наверх… возьми плащ… Нельзя терять ни минуты!» Испуганное перешептывание слуг, встревоженные взгляды, суетливая беготня из комнаты в комнату… Все это было словно зловещий грохот барабанов судьбы, которые сулили всем им опасность и смерть. Тогда она ни о чем не догадывалась, не понимала, что их ждет. Она взбежала по лестнице с одной мыслью: то неведомое, что все они так боялись, наконец, нагрянуло к ним. «Мы убежим, – думала она, – и вскоре будем в безопасности». Но ошибалась – им не удалось спастись. Еще до того, как она спустилась, внизу, в холле, послышались выстрелу и те, кого она еще много лет спустя называла не иначе как «уродами», появились в их доме. Спрятавшись за балюстрадой лестницы, она видела, как увели родителей. Чужие люди заполни ли весь дом, для них не было ничего святого, и никто не мог считать себя в безопасности. До нее то и дело доле тал звон разбитого стекла, девочка вздрагивала от чьих-то душераздирающих криков, хриплого гогота и пьяных голосов, распевающих слова, которые с тех пор намертво врезались в ее память: «Вперед, сыны отчизны…»
И они увели с собой ее дорогих папу и маму – увели на Гревскую площадь, где в те страшные дни скатилось немало благородных голов. Ей удалось ускользнуть только благодаря сообразительности старой гувернантки, которая провела ее через сад, и обе они укрылись в густом кустарнике. «Уродам» не пришло в голову искать их там. Всю ночь, вздрагивая от малейшего шороха, маленькая Жанна и гувернантка пробирались темными улочками к монастырю Пресвятой Девы Марии. С тех пор она так и жила в монастыре, отгородившись толстой монастырской стеной от всего того ужаса, что творился за ней. Это случилось почти полвека назад. В то время ей самой было как раз столько же лет, сколько сейчас Мелисанде.
В этом возрасте каждый ребенок нуждается в защите. Мать настоятельница еще не забыла, каково это – в ужасе просыпаться среди ночи, видеть вокруг себя уродливые бородатые физиономии, залитое кровью любимое лицо, слышать, как с треском рвут шелковое платье на визжащей от ужаса женщине, которая умоляет о пощаде. И в снах ее, больше похожих на кошмары, жутким зловещим грохотом барабанов до сих пор звучала «Марсельеза». Она ненавидела весь мир, потому что боялась; ей хотелось собрать вокруг себя всех детей от мала до велика и укрыть их в безопасности за толстыми монастырскими стенами; она была бы счастлива, если бы их жизнь, как когда-то ее собственная, была отдана молитве и служению Господу. И покой воцарился бы в ее душе, сумей она, подобно ангелу-хранителю, укрыть этих бедных крошек от опасностей, подстерегающих их в жестоком и страшном мире.
Но мать настоятельница была достаточно умна для того, чтобы признать: среди них есть и такие, кому эта защита вовсе не нужна. Мелисанда как раз одна из них, но старая монахиня все равно тревожилась о ней.
А Тереза тем временем вспоминала, как, работая в поле, украдкой любовалась могучими мускулами Жан-Пьера. Он протянул к ней руки и горделиво сказал: «Смотри, какой я сильный, малышка! Я могу поднять тебя на руки! Могу унести отсюда далеко-далеко… и ты не остановишь меня!» Тогда ей тоже было тринадцать. Жизнь вообще страшная штука, особенно для таких молодых.
Мать настоятельница, по-видимому, приняла какое-то решение.
– Ему следует все объяснить, – сказала она. – Завтра же утром ты, сестра Тереза, и ты, сестра Евгения, отправитесь в гостиницу и попросите у этого человека разрешение побеседовать. Говорить вы должны со всей возможной откровенностью. Постарайтесь узнать, существует ли какая-то особая причина его интереса к малышке. Если он тот самый человек, то поймет вас. Скажите, что с его стороны большая неосторожность – приехать в наш город. У девочки не по-детски острый ум. Ему следует скрывать свой интерес, иначе Мелисанда заподозрит неладное, и постепенно докопается до правды. Надо убедить его уехать, по крайней мере, держаться подальше от монастыря. Конечно, в том случае, если он не приехал специально для того, чтобы сделать нам какое-то предложение.
Сестры покорно склонили головы.
– Будем надеяться, что нет, – со вздохом продолжила матушка. – Это дитя нуждается в защите. Ей необходим душевный покой и безопасность. Я так надеялась, что со временем она присоединится к нам.
На лице сестры Евгении отразилось сомнение. Старая Тереза сокрушенно покачала головой.
– Нет, боюсь, этого никогда не случится, – прошептала настоятельница. – Но малышка нуждается в защите хотя бы до тех пор, пока не повзрослеет. Заронить ненужные мысли в такую головку, как у нее, значит, посеять зерна греха в ее душе.
– Вы, как всегда, правы, матушка, – сказала Тереза.
– Итак… проследите, чтобы она не покидала пределов монастыря, пока он не уедет. А сами завтра же отправляйтесь в гостиницу и поговорите с ним. Это будет самое лучшее.
Сестры вышли, а старая настоятельница устало прикрыла глаза. В ушах ее с новой силой гремела «Марсельеза» и звучали хриплые вопли революционеров.
Раздался бой часов. Мелисанде казалось, что швам не будет конца. Чего она только не делала, чтобы немного отвлечься, даже попыталась представить, что грубая материя – это сказочный город, а иголка, проворно сновавшая от стежка к стежку, – путешественник, пробирающийся по незнакомым улицам. Вот это церковь, там – лодочный сарай, а вот и пекарня, маленькие домики, гостиница, река и руины древнего замка. Она представила, как пекарь стоит у дверей и раскланивается с ней, когда она проходит мимо. «Пирожное для малютки…» Оно восхитительно. Даже сейчас Мелисанда почувствовала запах пряностей, который придавал ему особый аромат. Пекарь слыл настоящим волшебником – ни одна живая душа не могла разгадать тайну его рецептов. Можно было только ломать себе голову, что он кладет в свои булочки и пирожные, но вкус они имели восхитительный. Сестра Тереза и сестра Евгения, слава Богу, ничего не заметили. Вдруг пекарь ухмыльнулся. «Не бойтесь, мы проведем их! – сказал хитрец. – Кому же и есть мои пирожные, как не вам – самой очаровательной, самой хорошенькой из всех воспитанниц! Да это великая честь для меня!»
Мелисанда рассмеялась про себя. Сейчас она была далеко-далеко от ненавистной комнаты для шитья. Девочка шла от дома к дому, направляясь к гостинице, а за столиком сидел он и смотрел, как она приближается. На лице его играла улыбка, и он больше не ждал, пока она сбросит свои сабо. Взгляды их встретились, и мужчина сказал: «Вы так хорошо говорите по-английски. Я бы мог принять вас за англичанку. Хотите, заберу вас из монастыря и увезу с собой?» В памяти Мелисанды было еще свежо воспоминание о том, как в прошлом году в монастырь приехала какая-то женщина и забрала Анн-Мари. Дети, замирая от восторга, следили, как от ворот отъехал роскошный экипаж. «Это ее тетка, – перешептывались они. – Теперь Анн-Мари будет жить с ней. Она очень богата и подарит Анн-Мари шелковые платья и плащ, опушенный мехом». С тех самых пор Мелисанда без устали мечтала, как в один прекрасный день другая, не менее богатая женщина приедет, чтобы увезти с собой ее. «Впрочем, – подумала она, – богатый мужчина тоже сойдет».
Дверь отворилась, и на пороге появилась сестра Евгения. Торопливо подойдя к столу, она прошептала несколько слов на ухо сестре Эмилии. Та, ничего не ответив, вышла, и Мелисанда осталась наедине с сестрой Евгенией.
Монахиня бросила неодобрительный взгляд на рубашку, которую подшивала девочка. Вытянув вперед костлявый палец, она ткнула в уродливый рубец, испещренный кривыми, слишком большими стежками.
– Возьми книгу и читай вслух, – велела она. – А рубашку отдай мне. Пока ты читаешь, я постараюсь исправить то, что можно.
Мелисанда взяла в руки книгу. Это было «Странствие Пилигрима» на английском. Девочка читала медленно, наслаждаясь рассказом человека, с таким достоинством несущего свое бремя. Но еще большее удовольствие по лучила бы она, если бы перед ней сейчас лежала история некоей Мелисанды, которую еще младенцем оставили в монастыре, и только много лет спустя какая-то богатая женщина или мужчина забрали ее, чтобы поселить в великолепном доме, где ей было суждено провести оставшуюся жизнь, набивая рот пирожными и расхаживая в роскошном голубом платье, отороченном мехом.
Мадам Лефевр заметила двух монахинь, которые остановились перед входом в гостиницу. Бросив все дела, она кинулась к окну. Арман, как всегда сидевший за столиком, поднялся и вежливо поклонился сестрам. До мадам донеслось его громоподобное «Бонжур!» и тихий ответ одной из монахинь. Впрочем, можно было не беспокоиться: даже со святыми сестрами Арман будет так же изысканно галантен, как и с прочими представительницами прекрасного пола.
– Счастлив видеть вас здесь! Наша скромная гостиница в вашем распоряжении, – любезно произнес он.
Мадам не стала ждать, что они ответят, подобрала юбки и опрометью бросилась вниз по лестнице. Сделав реверанс, хозяйка приветствовала святых сестер с такой же искренней радостью, как и муж.
– Сестры пришли поговорить с английским джентльменом, – сообщил он.
– Ах, вот оно что! – воскликнула мадам.
– Но я уже сказал им, что англичанин этим утром уехал.
Мадам вздохнула. Конечно, это было печально. Его отъезд наполнил грустью сердце хозяйки.
– Вчера вечером он так неожиданно решил уехать… – сказала она. – Подходит ко мне и говорит: «Мадам, я должен срочно уехать!» Ни свет ни заря сел в дилижанс и укатил!
Сестры молча кивнули. В глубине души они порадовались, что его нет. По крайней мере, все кончено. Они поблагодарили хозяев и медленно направились в обратный путь.
Плечи Армана ссутулились, он отводил глаза в сторону, стараясь не встречаться взглядом с мадам, поскольку чувствовал себя виновным в том, что англичанину пришлось уехать в такой спешке. Но ни за что на свете он не решился бы признаться жене, о чем они толковали накануне.
Но этот человек непременно вернется, успокаивал себя Арман. Как и раньше, будет сидеть за столиком и провожать взглядом цепочку монастырских воспитанниц, но глаза его будут прикованы к крошке Мелисанде. Она вылитая англичанка, да и он тоже, и для Армана этим было все сказано.
Некоторое время мадам еще стояла на пороге, ломая голову, зачем все-таки приходили монахини. Потом повернулась и ушла в дом, где, как всегда, ждали неотложные дела.
А Арман вернулся к своему столику и своему графинчику. Вскоре мимо прошел один из конюхов, тащивший на спине связку корзин, – он собирался продать их на рыночной площади. Крикнув «Здорово!», он присел за столик, утер лоб и попросил стакан вина.
За их спиной зазвонили колокола монастыря. Близился полдень. Арман прислушался – вдалеке послышался слабый стук детских сабо по дороге. Цепочкой потянулись унылые маленькие фигурки монастырских воспитанниц во главе с сестрой Терезой. Она вгляделась в лица мужчин близорукими глазами и склонила голову.
– Здравствуйте, мадам. Здравствуйте, дети.
– Здравствуйте, мсье.
Унылая шеренга удалилась, петляя по тропинке, бегущей вдоль реки. Слышался мирный топот, сегодня башмаки стучали как-то особенно громко, словно протестуя. Вряд ли кто-либо из девочек успел забыть, как накануне Мелисанда храбро стащила с ног опостылевшие сабо и пошла босиком.
А вот и она – с любопытством приглядывается к сидящим за столиком. «Надеется увидеть его, – подумал Арман, – но птичка улетела! Да, да, моя крошка, увы! Это ты и я, мы с тобой заставили его уехать».
Дети скрылись из виду. Арман болтал с конюхом, они обсуждали городские новости.
Жизнь шла своим чередом.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Мелисандра - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3

Часть вторая

Глава 1Глава 2

Часть третья

Глава 1Глава 2

Часть четвертая

Глава 1Глава 2

Часть пятая

Глава 1Глава 2

Ваши комментарии
к роману Мелисандра - Холт Виктория



Полное человеческого трагизма произведение. Спасибо автору за эту замечательную книгу!
Мелисандра - Холт Викториявиктория
8.10.2012, 10.25





Эта книга достойна быть прочитанной!
Мелисандра - Холт ВикторияNely
17.11.2012, 19.49





Какая сложная жизнь. Неужели эта трагедия была изначально запланирована судьбой. Тяжелый. Очень тяжелый осадок на душе. Согласна с НЭЛЕЙ. Читать нужно.
Мелисандра - Холт Викториянаталья
28.05.2013, 19.50





Тягомутина полная.
Мелисандра - Холт ВикторияЮлия
10.01.2014, 10.37





Как это типично для мужиков - все делать наполовину. Ну не бросил дочь нагуленную, поместил в монастырь, дал образование. А дальше что: гувернантка, компаньонка, швея. Он что не знал, что с ее красотой эти карьеры невозможны. Не знал, что поместил ее в бордель. Не знал, что красота и нищета привлекает мерзавцев, как мух г...но. Ведь в семью ее так и не взял. И вот бедная девочка в тюрьме за убийство. Теперь он будет ее ждать. Но из тюрьмы еще надо выйти, и не таких перемалывала в пыль. Тяжелый, реалистичный роман, заставляет думать и жалеть главную героиню.
Мелисандра - Холт ВикторияВ.З.,66л.Как
23.06.2014, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Глава 1Глава 2Глава 3

Часть вторая

Глава 1Глава 2

Часть третья

Глава 1Глава 2

Часть четвертая

Глава 1Глава 2

Часть пятая

Глава 1Глава 2

Rambler's Top100