Читать онлайн Мадонна Семи Холмов, автора - Холт Виктория, Раздел - ЛУКРЕЦИЯ ЗАМУЖЕМ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мадонна Семи Холмов

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЛУКРЕЦИЯ ЗАМУЖЕМ

Последовавшие за свадьбой недели были полны для Лукреции всяческих удовольствий. Она редко виделась с мужем, зато братья почти все время были при ней. Старое соперничество вспыхнуло с новой силой, и хотя Лукреция понимала, что последствия его могут быть куда более опасными, чем когда-то в их общей детской, оно все-таки приятно ее волновало.
Какая непонятная, странная ситуация: молодожены, совершенно равнодушные друг к другу, и братья невесты, наперебой старающиеся заслужить ее внимание и любовь, ухаживающие за ней так, как могут ухаживать только влюбленные.
Братья проводили в апартаментах Лукреции дни и ночи, и оба устраивали целые представления, в которых каждому из них поочередно отводилась главная роль, а Лукреции предназначалась роль почетной гостьи.
Адриана пыталась противиться такому положению вещей, но Джованни просто не обращал на нее никакого внимания, а глаза Чезаре пылали гневом:
– До чего же она надоедливая, эта женщина, – твердил он с угрозой в голосе.
Джулия также упрекала Лукрецию:
– Такое поведение просто удивительно! Братья ведут себя с тобою так, словно ты им не сестра, а кое-что иное.
– Ты просто не понимаешь, – пыталась разуверить ее Лукреция. – Мы же вместе выросли!
– Братья и сестры часто растут вместе.
– Но у нас было особое детство. Мы чувствовали, что нас окружает какая-то тайна. Мы жили в доме матери, но тогда еще не знали, кто наш отец. Мы любили друг друга, мы нуждались друг в друге, а потом так надолго были разлучены! Вот почему мы любим друг друга больше, чем братья и сестры в других семьях.
– Я бы предпочла, чтобы ты завела себе обыкновенного любовника.
Лукреция лишь улыбнулась в ответ – она понимала причины беспокойства Джулии, но была слишком добросердечна, чтобы открыто ей об этом сказать. Папа все еще обожал Джулию, она оставалась его основной возлюбленной, однако возлюбленные членов семейства Борджа неминуемо должны были испытывать беспокойство по поводу чрезмерно страстной привязанности, которую испытывали друг к другу все Борджа. Чезаре и Джованни вернулись в Рим, и она боялась, что любовь отца к ним и к дочери пересилит его любовь к ней и откровенно ревновала.
Лукреция прекрасно относилась к Джулии, понимала ее чувства, но связь между нею и братьями не был способен разрушить никто.
Время летело как на крыльях. Она ездила на Кампо-ди-Фьоре на рыцарский турнир, в котором участвовал Джованни; потом там же Чезаре устроил бой быков, и сам выступил в роли храброго матадора. Чезаре пригласил множество зрителей, а на самом почетном месте усадил Лукрецию, и она дрожала от страха, когда ему угрожала смерть, и охала от радости, когда опасность миновала.
Этот бой Лукреция запомнила на всю жизнь. Тот ужас, который она испытала, когда бык устремился на Чезаре, когда толпа, казалось, замерла, когда она сама на миг вдруг представила, что Чезаре сейчас погибнет, и перед ней в безумной карусели пронеслись картины будущей ее жизни – без Чезаре. Но Чезаре был великолепен – легким, почти танцевальным пируэтом он отступил в сторону, и бык пронесся мимо. Ах, как Чезаре был хорош! Как грациозен! И как хладнокровен – казалось, он не бьется с настоящим быком, а танцует старинный танец фаррака, в котором танцор лишь имитирует движения матадора. И больше никогда она не танцевала фарраку сама и не наблюдала, как ее танцуют другие, чтобы не вспомнить тот миг ужаса; она навсегда запомнила тот день, когда горячее солнце заливало Кампо-ди-Фьоре, день, когда она впервые со всей очевидностью поняла, что самый главный человек в. ее жизни – Чезаре.
Она сидела на трибуне, такая спокойная на вид, а в душе молилась: «Мадонна, убереги его. Святая Матерь Божья, не позволь отнять его у меня».
И ее мольбы были услышаны. Он убил быка и подошел к ее трибуне, чтобы все знали, ради кого он сражался.
Она взяла его руку и поцеловала, и взгляд, которым она его одарила, уже не был взглядом младшей сестренки. А она никогда не видела его таким счастливым. Он отбросил все сожаления, всю горечь, он позабыл о том, что он – архиепископ, а Джованни – герцог Гандийский. Толпа пела ему осанну, а глаза Лукреции говорили ему о любви.
Лукреция решила дать бал в честь своего славного матадора.
– А в честь героя рыцарского турнира? – требовательно спросил Джованни.
– И в его честь тоже, – мягко ответила Лукреция.
Она хотела, чтобы они все время были вместе – когда они пытались перещеголять друг друга в ее глазах, ей казалось, что она возвращается в детство.
Вот почему на балу она танцевала то с Джованни – а Чезаре мрачно наблюдал за ними, то с Чезаре – и тогда Джованни скрипел зубами от ревности. Часто на подобных увеселениях присутствовал и Пана, и посторонние с удивлением отмечали, что Его Святейшество чуть ли не с удовольствием наблюдает за тем, как его дети – два сына и дочь исполняют полные чувственности испанские танцы, и как оба его сына чуть ли не дерутся за сестру, и как сестра наслаждается соперничеством братьев.
Лукреция с братьями совершала конные прогулки и на холм Марио: посмотреть, как аристократы натаскивают соколов. Она хохотала от удовольствия и заключала с братьями пари, какая из боевых птиц выйдет победительницей.
Что же касается Джованни Сфорца, то в этой странной семье он жил словно посторонний. Брак пока еще не был осуществлен, и по этому поводу он лишь пожимал плечами. Он был не из тех, кого очень интересовали подобные удовольствия, а свои скромные нужды он удовлетворял, время от времени посещая куртизанок. Но бывали случаи, когда и его раздражало постоянное присутствие этих двух молодых людей, и по одному такому поводу он даже высказал жене свое неудовольствие. Она вернулась с братьями с верховой прогулки, и, когда она прошла в свои апартаменты, в них вдруг появился Сфорца и жестом отослал прислужниц. Они поняли сигнал и повиновались.
Лукреция мило ему улыбнулась: она старалась со всеми быть в добрых отношениях и потому всегда была с мужем вежливой.
– Вы ведете странную жизнь. Вас всегда сопровождают либо один из ваших братьев, либо оба, – заявил Сфорца.
– А что в этом странного? – спросила она. – Ведь они мои братья.
– О вашем поведении уже говорят в Риме. Лукреция от удивления лишь широко раскрыла глаза.
– И разве вам непонятно, что именно говорят?
– Я об этом ничего не слыхала.
– Однажды вы станете моей настоящей женой. Этот день непременно настанет. И я попрошу вас пореже встречаться с братьями.
– Но они этого никогда не допустят! – горячо возразила Лукреция. – Даже если я этого пожелаю.
Из-за двери послышались громкие голоса и смех, и в комнату вошли братья. Они стояли плечом к плечу, широко расставив ноги, и даже не их очевидная сила и энергичность испугали Сфорца: он почувствовал в них нечто особенное, он понял, что любой, кого они сочтут своим врагом, должен опасаться за свою жизнь.
Нет, они не бранились и не угрожали, хотя Сфорца почувствовал, что лучше бы они и бранились, и грозили. Напротив, они улыбались, но так, словно бы Лукреции и ее мужа в комнате не было, ибо, казалось, братья их не видят.
Рука Джованни покоилась на рукояти меча. Он небрежно произнес:
– Этот человек, за которого вышла замуж наша сестра… я слыхал, что ему не нравится наше присутствие в ее доме.
Да ему за это язык следует отрезать! Неужто он посмел сделать такое чудовищное высказывание? – прорычал Чезаре.
– И отрежут, – при этом Джованни недвусмысленно вынул меч из ножен и тут же сунул его обратно. – А кто он, этот человек?
– Как мне говорили, некий незаконнорожденный сын владетеля Пезаро.
– Пезаро? Где это, Пезаро?
– Какой-то маленький городишко на Адриатическом побережье.
– Значит, нищий… Да, да, помню, он явился на свадьбу в ожерельях, которые он у кого-то одолжил.
– И что нам следует сделать, если подобный тип вдруг станет проявлять непочтительность?
Джованни Борджа ласково рассмеялся:
– Он не станет проявлять непочтительности, братец. Он нищий, он незаконнорожденный, все это так, но вряд ли он такой уж глупец!
И братья, продолжая смеяться, повернулись и вышли.
Лукреция и Сфорца слышали, как, хохоча и перекрикиваясь, они спускались по лестнице. Лукреция подбежала к окну. До чего же странно было видеть братьев Борджа, шедших через площадь рука об руку, словно лучшие друзья.
Сфорца же словно прирос к полу. Смысл сказанных братьями слов был настолько очевиден, что он буквально оцепенел от ужаса.
Лукреция отвернулась от окна и посмотрела на мужа. В ее взгляде была симпатия, сочувствие: впервые с момента их встречи Лукреция хоть что-то почувствовала по отношению к Сфорца, и впервые он что-то почувствовал по отношению к ней.
Он видел, что и она в полной мере ощутила исходившую от братьев угрозу.
Шедшие по площади братья прекрасно понимали, что Лукреция непременно будет глядеть на них из окна.
– Теперь этот болван хорошенько подумает, прежде чем сказать хоть слово в наш адрес, – произнес Чезаре.
– А ты заметил, как он побледнел? – засмеялся Джованни. – Клянусь, если б не это, я бы с удовольствием его проткнул пару раз.
– Ты продемонстрировал большое самообладание, братец.
– Ты тоже.
Джованни искоса глянул на Чезаре.
– Тебе не кажется, что на нас как-то странно поглядывают?
– Это потому, что нас никогда не видели прогуливавшимися вот так, вместе.
– Знаешь, пока ты снова не начал точить на меня зубы, Чезаре, позволь мне сказать следующее: бывают времена, когда мы с тобой должны держаться заодно. Порою это требуется от всех Борджа. Ты ненавидишь меня, потому что считаешь любимчиком отца, ненавидишь за то, что я герцог, что у меня есть невеста. Кстати, если это хоть как-то тебя успокоит, должен сообщить, что невеста моя – совсем не красавица. Лицо у нее как у лошади, и она бы понравилась тебе не больше, чем мне.
– И все равно я променял бы свое архиепископство на нее и герцогство Гандийское.
– Не сомневаюсь, Чезаре, не сомневаюсь. Но однако я сохраню и ее, и свое герцогство. И не соглашусь стать архиепископом, даже если бы впереди у меня маячил папский престол.
– У нашего отца впереди еще много лет жизни.
– Молю небо, чтобы это было так. Слушай, архиепископ… Да подожди, не хмурься! Слушай, архиепископ, давай продлим состояние перемирия еще хотя бы на часик. У нас есть общие враги. Давай разберемся с ними, как только что укоротили Сфорца.
– И кто же эти враги?
– Да чертовы Фарнезе! Разве не факт, что эта женщина, Джулия Фарнезе, крутит нашим отцом как хочет? Он делает все, что она ни попросит.
– Похоже, что так, – пробурчал Чезаре.
– Братец, так неужто мы должны это терпеть?
– Согласен с тобой, дорогой мой герцог. Пора этому положить конец.
– Тогда, господин архиепископ, поломаем головы над тем, как добиться счастливого – для нас – разрешения проблемы.
– Ну, и как же?
– Она – всего лишь женщина, а женщин много. У меня в свите есть монахиня из Валенсии. Она красива, изящна и обаятельна и доставляет мне массу удовольствий. Думаю, она может сослужить неплохую службу и отцу. У меня есть также рабыня-мавританка, темнокожая красавица. Поразительная парочка – монахиня и рабыня, одна покорна и чиста, как весталка, другая… просто ненасытная сладострастница. Давай-ка отправимся к отцу и расскажем ему о достоинствах и прелестях этих двух девиц. Он захочет испробовать этого кушанья, а, попробовав, кто знает, может позабудет прекрасную Джулию. По крайней мере, она станет тогда не единственной его усладой в часы досуга. Чем больше – тем безопаснее, а вот единственная любовница – она действительно представляет опасность.
– Так пойдем же скорее! Расскажем ему о твоей монахине и о твоей рабыне. Он захочет, конечно же, на них взглянуть, и если они таковы, как ты описываешь… Что ж, тогда мы сможем ослабить хватку, с которой семейство Фарнезе уцепилось за Его Святейшество.
И молодые люди направились в Ватикан, а прохожие с любопытством смотрели вслед этой парочке – ведь их никогда не видели вдвоем.
Существует старая поговорка, что свадьба одна не ходит, и дальнейшие события лишь подтвердили ее справедливость. Лукреция вышла замуж за Джованни Сфорца, Джованни должен был жениться на своей испанке. Правда, Чезаре принадлежал церкви и жениться не мог, но оставался еще маленький Гоффредо…
Ваноцца жила со своим мужем Карло Канале вполне счастливо, к тому же дети часто ее навещали, и ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем устраивать в их честь небольшие праздники. Она и говорила-то по большей части только о детях: мой сын герцог, мой сын архиепископ, моя дочь графиня Пезаро… И теперь она могла с такой же гордостью произносить имя Гоффредо, поскольку вскорости Папа непременно сделает его либо герцогом, либо князем и подыщет для него подходящую невесту.
Ваноцца считала, что это станет последним доказательством того, что Александр не сомневается в своем отцовстве. Но на самом деле это было не так: Александра продолжали одолевать сомнения. Однако он считал, что, чем блистательнее браки, устраиваемые им для своих детей, тем лучше для всего семейства Борджа в целом. Хорошо бы, если б у него была дюжина сыновей, думал Александр, и поэтому отбросил прочь все вопросы по поводу Гоффредо: пусть в глазах всего света он будет его настоящим сыном.
Настало время организовывать новые связи семейства с другими славными фамилиями. Неаполитанский король Ферранте с тревогой наблюдал, как крепнет дружба между Ватиканом и семейством миланских Сфорца.
Но Александр, человек по натуре чуткий, был к тому же и хитрым дипломатом. Он считал, что с обоими соперничающими домами – маланским и неаполитанским – надо поддерживать ровные отношения. К тому же Испания, естественно, симпатизировала неаполитанскому дому, поскольку он был испанским по происхождению и придерживался испанских традиций.
Ферранте понимал, что Папа стремится к дружбе с ним, и послал своего сына Федерико в Рим, чтобы в свою очередь передать святому отцу свои предложения.
У Альфонсо, его старшего сына и наследника престола, имелась внебрачная дочь Санча, и Ферранте предложил ее в жены младшему сыну Папы. То, что Гоффредо было всего одиннадцать лет, а Санче – шестнадцать, препятствием не являлось, как не считался препятствием для брака тот факт, что она была незаконнорожденной: в Италии пятнадцатого века незаконнорожденность вовсе не была позорным клеймом, хотя в вопросах наследования законные дети имели перед внебрачными преимущества. Но и сам Гоффредо был незаконнорожденным, так что подобный союз мог считаться вполне приемлемым.
Маленький Гоффредо был в восторге. Услышав новость, он со всех ног помчался поделиться ею с Лукрецией.
– Сестра, я тоже женюсь! Разве это не замечательно? Я поеду в Неаполь и женюсь на принцессе!
Лукреция обняла его, пожелала счастья, и мальчишка на радостях принялся носиться по комнате. Он танцевал с воображаемой невестой и в лицах изображал церемонию, через которую недавно прошла Лукреция.
Чезаре и Джованни зашли к сестре, и Гоффредо и им выложил радостную весть. Лукреция, впрочем, поняла, что они уже все знают: она определила это по мрачному виду Чезаре. И еще раз вспомнила о том, что Чезаре единственному из них суждено было остаться неженатым.
– Какой же ты жених! – воскликнул Джованни. – Ну и картинка! Одиннадцатилетний жених и шестнадцатилетняя невеста, которая, если молва не врет… Впрочем, неважно. Твоя Санча – красавица, настоящая красавица, милый мой братишка, так что какой бы она ни была, ей все простят.
Гоффредо принялся расхаживать на цыпочках, чтобы казаться выше. И вдруг он остановился и вопросительно взглянул на Чезаре.
– Все довольны, – сказал он. – Кроме моего господина старшего брата.
– А разве ты не понимаешь, почему он недоволен? – воскликнул Джованни.
– Его единственная невеста – церковь.
Мордашка Гоффредо наморщилась, и он подбежал к Чезаре:
– Если тебе нужна невеста, брат, возьми мою, – предложил малыш. – Я не буду рад ей, если обладание ею причинит тебе боль.
Взгляд Чезаре увлажнился: до сего момента он и не подозревал, как крепко любит его Гоффредо. В глазах малыша светилось обожание, он явно считал Чезаре самым замечательным на свете, и, стоя здесь, перед Лукрецией, которая тоже любила его, и младшим братишкой, Чезаре вдруг почувствовал себя по-настоящему счастливым.
Он больше не обращал внимания на поддразнивания Джованни. Он победил его, потому что решил, что когда-нибудь Джованни сполна поплатится за все нанесенные им оскорбления, как платили за них все прочие мужчины и женщины.
– Ты хороший мальчик, Гоффредо, – сказал он.
– Чезаре, ты же считаешь меня своим братом… своим настоящим братом, правда?
Чезаре обнял мальчика и поспешил уверить его, что так и есть, а Лукреция заметила, что лицо старшего брата смягчилось, из глаз ушли жестокость и напряжение. Вот такого Чезаре, подумала она, я и люблю.
Больше всего Лукреция хотела мира в своей семье. И сейчас, когда они были вместе, когда Чезаре растаял от искренних слов младшего брата, она желала только одного: чтобы и Джованни присоединился к их счастью. Тогда они могли бы покончить с враждой и стать такими, какими ей хотелось видеть своих братьев: дружными.
– Я сыграю свадебную песню на лютне, – воскликнула она, – и мы представим, как будто уже гуляем на свадьбе Гоффредо!
Она хлопнула в ладоши, рабыня принесла ей лютню, Лукреция уселась на кушетку, тронула струны и запела. Золотые ее волосы рассыпались по плечам.
Гоффредо стоял, положив руки ей на плечи, и пел вместе с нею.
Старшие братья молча слушали их, и на время действительно установился мир.
В Ватикане царило очередное веселье в честь формальной помолвки Гоффредо и Санчи Арагонской – ее представлял ее дядя Федерико, принц Альтамура. Церемония, ничем не отличавшаяся от настоящего бракосочетания, проходила в апартаментах Папы.
Присутствовавшие веселились от души, поскольку зрелище действительно было забавным: маленький Гоффредо рядом со взрослым принцем, занимавшим невестино место. Однако фривольные реплики и замечания были пресечены присутствием Его Святейшества – впрочем, Александр веселился не меньше других и отпускал не менее соленые шуточки.
Более всего на свете Александр ценил хорошую шутку, а под хорошей он понимал шутку непристойную. Оказавшийся в центре веселья и будучи по натуре лицедеем, Федерико принялся ко всеобщему одобрению изображать девицу, он стрелял глазками и жеманничал. Так что то, что происходило в Ватикане, более напоминало маскарад, нежели торжественную церемонию.
Федерико продолжал вести себя по-девичьи и на обеде и, на балу, которые последовали за официальной частью. Папа не уставал наслаждаться этой шуткой и еще более развеселился, когда кто-то из свиты Федерико улучил момент и шепнул Александру, что если бы Санча находилась на своем месте, то тогда радости окружающих вообще не было бы предела.
– Как так? – переспросил Александр. – Я слыхал, что она красавица.
– Да, она красавица, Ваше Святейшество, и рядом с нею все кажутся дурнушками. Но наш принц изображает из себя стыдливую девственницу, а в мадонне Санче нет ни стыдливости… ни девственности. У нее целый табун любовников. Глаза Папы так и засверкали от радости.
– Ну, шутка Федерико удалась на славу! – воскликнул он и подозвал к себе Чезаре и Джованни. – Вы слыхали, дорогие мои сыновья? Вы слыхали, что говорят о мадонне Санче, нашей стыдливой девственнице?
Братья расхохотались от всего сердца.
– Я лишь сожалею, – сказал Джованни, – что нашему брату Гоффредо придется поехать к ней в Неаполь, а не наоборот. Лучше бы она приехала к нему в Рим.
– Ах, сын мой, вряд ли у Гоффредо останутся хоть какие-то шансы, если она увидит тебя.
– Тогда мы станем соперниками за сердце прекрасной дамы, – весело заявил Чезаре.
– Какая замечательная ситуация! – прокомментировал Папа. – Возможно, поскольку она такая обязательная дама, она станет хорошей женой для всех трех братьев!
– И для их отца! – добавил Джованни.
Это замечание невероятно позабавило Папу, и он с обожанием взглянул на Джованни.
А Чезаре решил про себя, что, если Санча действительно приедет в Рим, он станет ее любовником раньше, чем Джованни.
Но вот он прищурил глаза и резко произнес:
– Значит, наш маленький Гоффредо скоро станет мужем. Мне отказано в этом удовольствии, но все-таки странно, что Гоффредо женится раньше тебя, брат.
Глаза Джованни вспыхнули злобой, потому что он понял, что имел в виду Чезаре.
Александр вдруг загрустил и повернулся к Джованни:
– Верно, тебе придется как можно скорее вернуться в Испанию и жениться, дорогой мой сын.
– Моя свадьба подождет, – мрачно ответил Джованни.
– Ах, сынок, время не стоит на месте. Я буду очень рад, когда услышу, что твоя жена подарила тебе замечательного сынишку.
– Всему свое время, всему свое время… – только и мог сказать Джованни.
Но Чезаре улыбался про себя, потому что заметил, как у рта Александра пролегли жесткие складки. Он мог быть твердым, когда дело касалось его амбиций, и если Чезаре должен уйти в церковь, то Джованни должен отправляться к своей испанской супруге.
Шутка, которую он сыграл с братом, показалась Чезаре куда более остроумной, чем шутка Федерико, изображавшего Санчу. Когда-то он больше всего на свете жаждал оказаться на месте Джованни, уехать в Испанию и получить все причитавшиеся ему почести, однако его заставили остаться и стать священнослужителем. Теперь же Джованни жаждал остаться в Риме, однако его отсылали с такой же решимостью и твердостью, с какой отдали Чезаре церкви.
И Чезаре наслаждался мрачной физиономией брата.
Джованни кипел от злости. Жизнь в Риме более соответствовала его темпераменту, чем испанские обычаи. В Испании люди благородного звания вынуждены были придерживаться строгих рамок этикета, к тому же Джованни не испытывал никаких симпатий к мертвенно-бледной, с длинной лошадиной физиономией Марии Энрикес, которую он унаследовал в качестве невесты от своего покойного брата. Мария действительно была двоюродной сестрой короля Испании и брак с ней обеспечивал его и покровительством испанского королевского дома, и всеми вытекающими из этого благами. Но какое дело было Джованни до их благ? Он хотел остаться в Риме. Его домом был Рим.
Пусть лучше его считают сыном Папы, чем кузеном короля Испанского. Там, на чужбине, он тосковал по дому. Он представлял себе, как проедется верхом по римским улицам, и хотя во всех других отношениях он был циником, вспоминая скачки на площади Венеции в карнавальную неделю или рисуя себе собственный въезд в город через Порта-дель-Пополо, он не мог удержаться от слез. Испанцы казались такими меланхоличными, такими скучными по сравнению с веселыми итальянцами. И он с тоской вспоминал толпы, собиравшиеся на Пьяцца-дель-Пополо понаблюдать за скачками неоседланных лошадей. Как же он любил эти скачки, с какой радостью вопил, наблюдая, как вырываются из загона перепуганные животные, как еще больше пугаются и несутся во всю прыть, подстегнутые привязанными к ним бренчащими кусками металла и специальным приспособлением, которое крепилось у них на спине и не позволяло лошадям останавливаться – потому что тогда в холку им вонзались семь острых шипов. Обезумевшие от ужаса лошади неслись по Корсо, и что это было за зрелище! Как же скучал он по нему в Испании. Он тосковал по прогулкам по Виа Фунари, где жили канатные мастера, оттуда, через Виа Канестрари, где жили корзинщики, путь шел на Виа деи Серпенти; он вспоминал Капитолий, глядя на который, он думал о древних римских героях, вспоминал скалу Тарпиана, с которой когда-то сбрасывали преступников. Его веселила старая римская поговорка, гласившая, что от славы до бесчестия всего один шаг, – на нее он обычно отвечал: «Но не для Борджа, не для сына Папы Римского».
Это был Рим, Рим, которому он принадлежал душой и телом. И, о горе, его вынуждают уехать!
Он всеми силами оттягивал час разлуки, он, словно стремясь получить все удовольствия, которых будет впредь лишен, пустился в разгул. Он бродил по улицам с бандой таких же разгульных друзей, и горе было той красивой женщине – или мужчине, – на которых падал взгляд Джованни.
Он бывал у самых знаменитых куртизанок, и квартал Понте дрожал от их бесчинств. Ему нравились куртизанки: они могли сравниться с ним по опыту; любил он также и совсем молоденьких девушек, и самым излюбленным его развлечением было соблазнение невест накануне их свадьбы. Джованни знал свою слабость: из него никогда не получится по-настоящему храбрый воин, и он понимал, что Чезаре приметил в нем эту тайную трусость. Эта слабость радовала Чезаре, потому что она как бы компенсировала нанесенную ему несправедливость: ведь Джованни должен стать воином, а он, до безрассудства храбрый Чезаре, – священником.
Джованни старался скрыть свою трусость, а разве не лучшим прикрытием была намеренная жестокость по отношению к тем, кто не мог ему ответить тем же? Кто смел пожаловаться на сына Папы, если он перед самой свадьбой лишит невинности какую-нибудь девицу? Подобные приключения тешили его самолюбие – он казался себе настоящим храбрецом, и создавали ему славу настоящего жуира.
И был один человек, общество которого доставляло Джованни наибольшее удовольствие, – турецкий принц, которого Александр удерживал в Ватикане заложником. Джем был юношей ослепительной красоты, его восточные манеры и живописные наряды весьма забавляли Джованни, к тому же он был по-восточному хитер, изворотлив и – это особенно Джованни нравилось – жесток.
Их часто видели вместе. Джованни тоже наряжался по-турецки, и они с Джемом составляли живописную пару: золотоволосый Джованни великолепно смотрелся на фоне темноволосого и черноглазого Джема.
Они сопровождали Александра, когда тот со своей свитой посещал церкви, и римляне с удивлением разглядывали двух молодых людей, одетых с вызывающей восточной роскошью, в одинаковых тюрбанах.
Римлянам не нравилось, что в процессиях участвует неверный, но Джованни не желал расставаться с приятелем, а турок лишь улыбался, завидев перепуганные лица людей, и все понимали, что эта улыбка ничего не значит, что под нею скрывается страшное, варварское нутро. Л затем люди пере водили взгляды на красивого герцога Гандийского, который острым взором выхватывал в толпе хорошеньких женщин, показывал на них Джему, а тот уже планировал их ночные приключения.
В этом азиате Джованни нашел великолепного партнера по столь любимым им оргиям, полным рассчитанной жестокости и необыкновенного эротизма.
И по этой причине он также не хотел покидать Рим.
Что же до Александра, то он знал, какого мнения о Джованни публика, он понимал, что людей шокирует сын Папы, наряженный в турецкий костюм, но в ответ на жалобы лишь качал головой и улыбался:
– У него нет дурных намерений, он еще молод, а когда же дурачиться и веселиться, как не в молодости?
Так что Александр тоже не торопился отправлять своего возлюбленного Джованни в Испанию.
Лукреция сидела рядышком с Джулией, разложив перед собою вышиванье. Она получала огромное удовольствие от этой работы, ей нравилось выводить по шелку рисунки золотыми, пурпурными и голубыми нитями. Джулия с раздражением глядела на нее: Лукреция, с ее детской улыбкой, выглядела еще такой невинной и юной, а ведь она уже замужняя женщина! И хотя брак еще не осуществлен, это ничего не значит: Лукреция просто не имеет права быть столь невинной!
Как же Лукреция непохожа на всех нас, думала Джулия. И хотя ей не хватает мудрости и понимания жизни, в чем-то она напоминает отца: она точно так же отворачивается, не замечает ничего неприятного, она просто отказывается верить в его существование, и она точно так же терпима. И, что странно: Лукреция сама очень добрая, никогда не совершала ни одного жестокого поступка, однако она терпимо относится и к проявлениям жестокости, она стремится извинить жестоких людей и понимает, почему они так себя ведут.
Джулия чувствовала себя все более неловко в обществе Лукреции. Джулия терпеть не могла Джованни и Чезаре, она прекрасно знала, что братья стараются каким-то образом ей навредить. В сексуальном отношении она была вне их досягаемости: в конце концов, она любовница их отца, и связь между Джулией и Папой настолько прочна, что пара-другая кратких любовных историй, в которые Александр по-прежнему с охотой пускался, нарушить ее не могут. И хотя братья не могли не зариться на красивую молодую женщину, дотянуться до нее они тоже не могли, и оттого еще больше ее ненавидели, поскольку не привыкли не получать желаемое. Папа возвышался над ними как колосс, он был единственным источником всех благ, и хотя он казался самым терпимым из отцов и дозволял сыновьям все, что им было угодно, однако существовали некоторые границы, которые не могли переступить даже они.
Джулия своим присутствием как бы постоянно им об этом напоминала, и они ненавидели ее за это и всеми силами старались разрушить ее влияние.
Джулия знала, что они гоняются за самыми красивыми юношами в Риме, что они постоянно приводят к отцу молоденьких девушек (Папа не разделял увлечения сыновей молодыми людьми). В последнее время Папа увлекся некоей испанской монахиней, которую предоставил ему Джованни. В результате святой отец уже несколько дней пренебрегал Джулией, и она была в бешенстве. Она знала, кто во всем виноват!
Больше всего на свете она хотела бы ворваться в папские апартаменты и сказать все, что думает о Джованни, но это было бы большой глупостью. Как бы Папа ни любил свою молодую любовницу, с какой радостью бы ни выполнял просьбы других хорошеньких девушек, своего драгоценного Джованни он обожал больше, чем всех женщин вместе взятых.
И Джулия решила схитрить. Глядя на светлое юное лицо, склонившееся над вышивкой, она сказала:
– Лукреция, ты знаешь, я беспокоюсь о Джованни. Лукреция подняла на нее невинные глаза:
– Беспокоишься? Ты? А я думала, что ты его не любишь. Джулия засмеялась:
– Да, мы ссоримся… Но как ссорятся брат с сестрой. Конечно, моя любовь к нему не может сравниться с твоей, я бы никогда не могла так слепо обожать своего брата.
– Я считала, что ты очень любишь своего брата Алессандро.
Джулия кивнула – это правда. Она очень любила Алессандро, до такой степени, что решила во что бы то ни стало добиться для него кардинальской шапки. Но все равно их отношения нельзя было сравнить с той страстной привязанностью, которая существовала между братьями Борджа и их сестрой.
– Конечно, люблю, – согласилась она, – но сейчас я говорю о твоем брате Джованни. О нем ходит множество сплетен.
– Люди всегда сплетничают, им этого не запретишь, – весело ответила Лукреция, делая очередной стежок.
– Верно, но такие сплетни могут нанести сейчас Джованни большой вред.
Лукреция удивленно взглянула на подругу.
– Это касается его женитьбы, – нетерпеливо продолжала Джулия. – Мои друзья, которые недавно вернулись из Испании, сообщили, что при дворе тоже ходят разговоры по поводу необузданности Джованни, его странной дружбы с Джемом, о его безрассудствах. В придворных кругах возникло недовольство, и это может навредить Джованни.
– А отцу ты об этом говорила? Джулия улыбнулась.
– Если бы ему об этом рассказала я, он бы просто ответил, что я ревную к Джованни. Он же понимает, что я знаю, как он к нему относится.
– Однако ему следует знать, – возразила Лукреция.
– Несомненно, – Джулия взглянула в окно, чтобы скрыть усмешку. – Вот если ему расскажешь ты, он отнесется к делу гораздо серьезнее.
Лукреция встала.
– Тогда я ему и расскажу. Прямо сейчас. Он очень расстроится, если что-то помешает Джованни жениться.
– Умница! Из вполне надежного источника я узнала, что отец невесты подумывает об отмене помолвки, и что, если в последующие несколько месяцев Джованни не женится на его дочери, он подыщет ей другого жениха.
– Я бегу к отцу! – воскликнула Лукреция. – Он должен об этом узнать!
Джулия тоже поднялась.
– Я пойду с тобой, – сказала она, – чтобы Его Святейшеству, если он пожелает меня увидеть, не пришлось за мной посылать.
Александр рыдал, обнимая своего возлюбленного сына.
– Отец, – молил его Джованни, – если вы меня так любите, зачем же вы отсылаете меня от себя?
– Я люблю тебя так сильно, сын мой, что именно поэтому и отсылаю.
– Но разве в Риме нельзя подыскать для меня более подходящую невесту?
– Нет, сын. Мы должны думать о будущем. Ты забыл о том, что ты герцог Гандиа и что, когда ты женишься на Марии, за твоей спиной будет стоять вся мощь Испании. Мы не имеем права недооценивать важность связи с испанским королевским домом.
Джованни тяжело вздохнул, а Папа взял его руки в свои.
– Пойдем, я покажу тебе свадебные подарки, которые я подготовил для тебя и твоей невесты.
Джованни мрачно разглядывал меха и ювелирные украшения, сундуки, расписанные прекрасными живописцами. В последние несколько недель все лучшие римские ювелиры были наняты только тем, что подыскивали самые красивые камни и вставляли их в самые изысканные оправы. Александр открывал сундук за сундуком, доставал оттуда соболей и горностаев, раскидывал на мехах ожерелья из жемчуга и рубинов, и в конце концов взгляд молодого человека ожил: ему захотелось как можно скорее все это на себя надеть.
– Вот видишь, сынок, ты явишься в Испанию совсем как сказочный принц. Неужели такое будущее тебя не прельщает?
Джованни нехотя согласился, однако добавил:
– И все же больше всего мне хотелось бы остаться здесь. Папа снова обнял его:
– Будь уверен, дорогой, что мне так же не хочется тебя отсыпать, как тебе не хочется уезжать отсюда, – он приблизил свое лицо к лицу сына. – Женись на Марии, сделай ей ребенка, получи наследника, а потом… Почему бы тебе и не вернуться в Рим? Но тогда никто не станет бранить тебя, поскольку ты исполнишь свой долг.
Джованни улыбнулся:
– Я так и сделаю, отец.
– И помни: в Испании тебе придется вести себя как настоящий испанец.
– Ох, они такие скучные!
– Только во время официальных церемоний. Я ни о чем больше тебя не прошу: женись, роди наследника и постарайся вести себя так, чтобы не оскорблять испанский двор. А во всем остальном… Поступай как хочешь. Наслаждайся жизнью, ибо твой отец хотел бы видеть тебя счастливым.
Джованни поцеловал ему руку и умчался: его уже ждал Джем.
Они направились в город искать приключений: Джованни считал, что оставшиеся дни ему следует провести с максимальной пользой.
Когда сын ушел, Папа послал за двумя особыми личностями – Жинесом Фира и Моссеном Хаиме Пертуза.
– Как идут ваши приготовления? – спросил у них Папа.
– Мы готовы в любой момент отправиться в Испанию, Ваше Святейшество, – ответил Жинес.
– Отлично. Держитесь поближе к моему сыну и сообщайте обо всем: для меня нет незначительной информации.
– Всегда рады вам служить, Ваше Святейшество.
– Если я обнаружу, что вы утаили от меня хоть что-то, даже самое малое, я вас отзову, и вас ждет вечное проклятие.
Фира и Пертуза побледнели от ужаса. Они рухнули на колени и поклялись, что сделают все, что в их силах, и будут сообщать о каждом движении герцога Гандиа: нет у них на Земле иной цели, как служить Его Святейшеству.
Лукреция возвращалась с верховой прогулки на холме Марио, где она смотрела за соколиной охотой. На ступеньках дворца ее ждала рабыня: мадонна Адриана просила передать, чтобы Лукреция сразу же шла к ней.
Войдя в апартаменты Адрианы, Лукреция заметила, что та пребывает в необычном волнении.
– Святой отец просил тебя прийти к нему, – сообщила ей Адриана. – У него есть новости.
Глаза Лукреции широко распахнулись, ротик приоткрылся от удивления – теперь она была похожа скорее на десятилетнюю девочку, чем на четырнадцатилетнюю девушку.
– Плохие новости? – В глазах ее появился страх.
– Новости из Испании. Больше мне ничего не известно, – отрезала Адриана.
Раз новости из Испании, значит, речь идет о Джованни. Вот уже несколько месяцев, как он уехал, однако он не давал о себе забыть. А Александр – тот постоянно был занят мыслями о самом любимом из сыновей.
Когда из Испании приходили плохие вести, он запирался у себя в апартаментах и плакал, а потом несколько дней, ходил в дурном настроении – для него было странно печалиться по нескольку дней, и потому через какое-то время он облегченно вздыхал и восклицал: «Разве можно верить всему, что говорят? Да у такого великолепного молодого человека непременно должны быть враги!»
Однако новости всегда были дурными, и Лукреция испугалась, что на этот раз случилось что-то поистине ужасное.
– Я только переоденусь! – воскликнула она.
– Поспеши, – сказала Адриана. – Он уже заждался.
Лукреция помчалась в свои апартаменты, Джулия последовала за ней. Джулия пребывала в прекрасном настроении, поскольку ей удалось вернуть свою власть над Папой. Она научилась не обращать внимания на его временные увлечения – будь то испанские монахини или рабыни-мавританки. Лукреция рассказывала ей, как относилась к увлечениям отца ее мать, Ваноцца, – та лишь улыбалась, прослышав об очередном, и потому отец никогда на нее не сердился и не оставлял ее своими заботами. Он дал ей двух мужей, последний, Канале, прочно пошел в семью, и даже Чезаре оказывал ему знаки уважения – из уважения к матери. А как Папа любит детей Ваноццы! Да даже если бы он имел возможность сочетаться с Ваноццой законным браком, и то он вряд ли мог быть по отношению к ним щедрее и добрее.
Лукреция была права, и Джулия твердо верила, что к ее маленькой Лауре Папа станет относиться с такой же заботливостью. Александр определенно обожал малышку, и признаком его любви к ее матери было то, что он все-таки пообещал наградить Алессандро Фарнезе кардинальской шапкой. И семья Джулии не могла на нее нахвалиться.
Джулии не терпелось узнать, что такое важное Александр должен сообщить Лукреции. В прежние времена она бы расстроилась, что не ее первую он вызывает к себе, но теперь она уже приспособилась к обстоятельствам и научилась скрывать свое разочарование.
– Отец ждет меня, – сообщила Лукреция, которой рабыня помогала снять наряд для верховой езды.
– Какие еще неприятности нас ожидают? – поинтересовалась Джулия.
– А может, вовсе не неприятности, а хорошие вести? Джулия рассмеялась.
– Ты не меняешься, – сказала Джулия. – Уже год, как ты замужняя дама, а ведешь себя так, будто тебе все еще десять лет.
Лукреция не слушала – она припоминала все, что предшествовало отъезду Джованни. Она знала, какую важную миссию возложил на Джованни Александр, она понимала, как много пришлось Папе проделать, чтобы его сын заслужил при испанском дворе уважение, она слыхала о епископе Ористанском, заботам которого отец поручил Джованни, ей были известны и приказы, отданные отцом Жинесу Фира и Пертузе. Бедолаги, разве они могли помешать Джованни вытворять все, что он вытворял!
И бедный Джованни! По вечерам никуда не ходить. В кости не играть. Каждую ночь спать со своей уродкой-женой, пока, наконец, она не забеременеет. А, выходя в море, непременно надевать перчатки, поскольку соленые брызги и ветер могут испортить руки, а испанскому дворянину прежде всего надо иметь руки белые и мягкие.
Безусловно, Джованни нарушал установленные отцом правила: письма от Фиры и Пертузы явно об этом говорили. Эти письма нагоняли на Папу тоску – правда, тоску недолгую, поскольку он ухитрялся взбадривать себя заявлениями о том, что дражайший его сын, несомненно, совершит все, что ему предназначено.
От Джованни также приходили письма, полные тоски. Его бракосочетание состоялось в Барселоне, на нем присутствовали король и королева Испании, что говорило об их большом уважении к Марии. Но сама Мария… Как писал Джованни, она была ужасно нудной, а физиономия у нее просто лошадиная – короче, ничего, кроме отвращения, он к своей супруге не испытывал.
Лукреция старалась не думать о письме от Фиры и Пертузы, в котором говорилось, что Джованни отказался осуществлять свои супружеские обязанности, и вместо того, чтобы спать с женой, по ночам в сопровождении нескольких приятелей шатается по городу, соблазняя, а то и просто насилуя юных дев.
Это ужасно, поскольку, если Папа и простит сыночка, то вряд ли стоит ждать подобного же всепрощения от короля Испании, ибо жена Джованни была из королевского дома, и пренебрежение ею означало пренебрежение всей испанской королевской семьей.
В тот раз Александр впервые написал Джованни гневное письмо и попросил и Чезаре приписать несколько строк, что тот сделал с превеликим удовольствием.
Лукрецию очень печалило подобное положение вещей, она знала, что и отец им обеспокоен. И хотя другие родители волновались бы куда сильнее, чем он, Лукреция слишком сильно его любила, чтобы позволять ему беспокоиться хотя бы в малой степени.
Она даже два раза всплакнула, и отец нежно обнял ее, поцеловал и воскликнул:
– Солнышко мое! Ты ведь никогда не станешь огорчать отца, правда?
– Никогда, – пообещала она. – Лучше я умру!
Он растроганно прижал ее к груди, назвал «любимой доченькой» и заявил, что и дня без нее прожить не в силах.
Но потом, как всегда, он забывал о том, что приводило его в такое волнение, и возвращался к привычной жизни. А вскоре пришло письмо от Джованни, в котором он винил отца в том, что тот вверг его в горе и несчастия.
Александр разрыдался и принялся клясть себя.
Он вызвал Лукрецию и зачитал ей некоторые фразы:
«Я не понимаю, как мог ты поверить в столь злобные наветы, придуманные людьми гадкими, завистливыми и отнюдь не придерживающимися правды…»
– Вот видишь! – торжествующе вскричал Александр. – Мы в нем ошибались!
– Но тогда, – возразила ему Лукреция, – Фира и Пертуза – обыкновенные лжецы?
Ее сине-серые глаза потемнели – она вдруг испугалась за судьбу этих двоих: она понимала, кого накажут, чтобы доказать правоту Джованни.
Александр же лишь взмахнул рукой:
– Не важно, не важно, – он не хотел обсуждать судьбу этих двоих, которым строго-настрого приказал сообщать правду и только правду, и он не хотел признавать, что Джованни, скорее всего, лжет. Гораздо приятнее было верить в слова сына!
– Его брак более чем подтвержден! – воскликнул Папа, продолжая читать письмо. И расхохотался: – Еще бы! А то я не знаю своего сына?!
«А если я иногда и гуляю по ночам, дорогой мой отец, то лишь в компании моего тестя Энрике Энрикеса и других приближенных Его католического величества, поскольку в Барселоне принято совершать ночные прогулки», – на этой фразе Александр вновь прервался и принялся расхаживать по апартаментам, снова и снова восхваляя Джованни и убеждая скорее себя, чем Лукрецию, в том, что дети никогда его не подведут. Но Лукреция видела, что от этих уговоров ему намного легче не становится.
Вот почему, когда отец так срочно потребовал ее к себе, она испугалась. Войдя в апартаменты Папы, она бросилась к нему и горячо его поцеловала.
– Доченька! – вскричал Папа. – Мы получили самое замечательное на свете известие! Сегодня вечером мы должны устроить по этому поводу банкет. Ты только послушай: твой брат вскорости станет отцом! Что ты на это скажешь, Лукреция? Что скажешь?
Она захлопала в ладоши:
– О, отец, я так счастлива! Мне даже не хватает слов, чтобы выразить мою радость!
– Так и должно быть! Дай-ка я на тебя погляжу… О, глазенки так и сияют! Какая ты красавица, доченька! Я знал, что ты обрадуешься, вот почему и хотел сообщить тебе эту весть сам. Ты узнала ее первой!
– Я так рада за Джованни! Он будет так счастлив, но еще больше я радуюсь за Ваше Святейшество, поскольку эта весть доставляет вам даже большую радость, чем Джованни.
– Значит, моя доченька так нежно любит отца?
– А разве может быть иначе? – Лукреция была поражена тем, что у него мог возникнуть такой вопрос.
– Я полюбил тебя с того самого момента, как впервые взял на руки, – у тебя была тогда красная сморщенная мордочка, ты кричала, но волосики уже тогда были как золото. Моя Лукреция, любимая моя Лукреция! Вот уж ты никогда не доставишь мне никаких хлопот.
Она преклонила колена и поцеловала ему руку:
– Так и есть, отец, вы хорошо меня знаете.
– А теперь, – сообщил он, обнимая Лукрецию, – надо сделать так, чтобы об этом узнал весь Рим. Вы уж с Джулией поломайте свои хорошенькие головки и закатите банкет – всем банкетам банкет!
Лукреция летела к себе как на крыльях и была немало удивлена, увидев, что в апартаментах ее поджидает муж.
– Мой господин? – только и смогла она выговорить. Он язвительно рассмеялся:
– Вы не ожидали застать меня здесь? Хотя следовало бы. Вы ведь моя жена.
Она вдруг похолодела от страха: прежде Сфорца никогда сюда не приходил, к тому же у него было странное выражение лица, смысл которого ей был непонятен.
Она молча ждала продолжения.
– Вы были у Его Святейшества? – осведомился он.
– Да.
– Мне следовало бы и самому догадаться: ваша радостная улыбка ясно сказала о том, какие между вами отношения.
– Между отцом и мной?
– Всему Риму известно, что он вас обожает.
– Всему Риму также известно, что он – мой отец. Сфорца вновь засмеялся, это был смех неприятный, но журчащий – в Сфорце все было какое-то мягкое, текучее.
– Именно потому, что весь Рим знает, что он ваш отец, его привязанность к вам, его столь чрезмерное обожание… кажутся странными.
Она удивленно воззрилась на него, а он, больше не сказав ни слова, повернулся и решительными шагами покинул ее комнаты.
Чезаре заявился во дворец Санта Мария дель Портико мрачнее тучи, и Лукреция решила, что виною всему – сообщение о том, что Джованни скоро станет отцом. Законным отцом – что для Чезаре недостижимая мечта. Как жаль, подумала Лукреция, что радость, испытываемая их отцом по поводу скорого отцовства Джованни, стала еще одним горем для Чезаре.
Она знала, что он никогда не забудет данную им перед образом Мадонны клятву уйти из церкви, и она также знала, что никогда еще в своем решении он не был так тверд, как сейчас.
И все же она не могла разгадать, почему так грозно сверкают его глаза, почему так сильно сжаты губы.
Она слишком хорошо знала, какой образ жизни он вел в университете. Не было греха, который он не испробовал, и о его бурных похождениях ходили чудовищные слухи. Деньги и влияние отца позволили ему завести что-то вроде своего собственного двора, которым он правил как настоящий деспот – горе было тому, кто пытался его ослушаться, с провинившимся происходили различные «несчастные случаи».
– Чезаре, – воскликнула Лукреция, – ты чем-то расстроен?!
Он по обычаю взял ее за шею, притянул к себе и поцеловал в губы.
– Эти прекрасные глазки, – пробормотал он, – слишком многое подмечают. Давай-ка отправимся на конную прогулку.
– Хорошо, Чезаре, с огромным удовольствием. А куда?
– Может, вдоль реки? Или по городу. Пусть люди на нас поглазеют, им это понравится. И почему бы нет? На тебя приятно посмотреть, сестричка.
– А ты – самый красивый мужчина в Италии. Он засмеялся.
– Даже в этой рясе?
– Ты ее украшаешь. Никто из священников и сравниться с тобою не может.
– Факт, который, несомненно, заставляет всех епископов и кардиналов прыгать от радости.
Он в хорошем настроении, подумала Лукреция, я ошиблась…
К ним присоединился еще один всадник – красивая рыжеволосая девушка, несколько богато одетая, вся усыпанная драгоценностями. Ее длинные рыжие волосы развевались на ветру.
– Фьяметта тебя прекрасно знает, сестра, – заявил Чезаре, переводя взгляд с рыжеволосой красавицы на такую милую и невинную Лукрецию. – Она утверждает, что я слишком часто произношу твое имя.
– Мы очень дружная семья, – пояснила Лукреция девушке.
– Так оно и есть, – ответила Фьяметта. – Весь Рим говорит о вашей привязанности друг к другу, и неизвестно, кто любит мадонну Лукрецию больше – ее братья или ее отец.
– Вы даже не представляете, как приятно быть столь любимой, – спокойно произнесла Лукреция.
– Давайте прокатимся вместе, – предложил Чезаре.
Он ехал между ними, и на губах его играла ироническая улыбка. Прохожие, заметив их, опускали взгляд, но стоило троице проехать, как они останавливались и пялились им вслед.
Репутация Чезаре была уже настолько громкой, что никто не осмеливался не то что глянуть на него с издевкой или враждебно, но и вообще поднять на него глаза. Однако то, что он ехал по улицам Рима с этими двумя девушками, вызывало всеобщее удивление.
И Чезаре прекрасно понимал природу этого удивления: ведь он ехал в сопровождении своей сестры и – самой знаменитой римской куртизанки; он также знал, что скоро весть об этой его выходке дойдет до отца и Папа будет весьма раздосадован. А этого как раз Чезаре и добивался: пусть люди глазеют, пусть сплетничают.
Фьяметта также наслаждалась этой выходкой: пусть римляне узнают, что именно она – последняя любовница Чезаре Борджа! Это сослужит неплохую службу ее репутации: чем дольше она будет оставаться у него в фаворе, тем лучше – это несказанно возвышает ее среди соратниц по ремеслу.
Так они и ехали к Колизею: вид его неизменно приводил Лукрецию в восторг – и в трепет, потому что она всегда вспоминала о первых христианах, пострадавших на его арене за свою веру.
– Ох! – воскликнула она. – Как здесь красиво и как… страшно. Говорят, что некоторые специально приходят сюда по ночам, чтобы послушать отголоски стонов тех, кого принесли в жертву, и рев разъяренных львов.
– Это всего лишь сказки, – рассмеялась Фьяметта. Лукреция вопросительно глянула на Чезаре.
– Фьяметта права, – сказал он. – То, что люди слышат, – просто шаги тех, кто ворует из руин камни и мрамор для строительства своих домов, а разговоры о привидениях распускают сами воры, чтобы их никто не тревожил.
– Наверное, так оно и есть! Теперь я совсем не боюсь этого места.
– Но все же заклинаю тебя, сестра: не ходи сюда по ночам. Это место не для таких, как ты.
– А вы ходили сюда ночью? – невинно осведомилась Лукреция у Фьяметты. Чезаре ответил вместо нее:
– По ночам в Колизее собираются грабители и проститутки.
Фьяметта слегка покраснела, но поостереглась возражать Чезаре – она уже хорошо знала его нрав.
Лукреция, заметив замешательство девушки и поняв его причины – потому что она прекрасно сознавала, чем Фьяметта зарабатывает себе на жизнь, – быстро произнесла:
– Папа Павел построил свой дворец из травертинского мрамора, который взяли отсюда. Разве не замечательно, что четырнадцать веков спустя этот мрамор и эти камни все еще служат для строительства домов, хотя тех, кто воздвиг Колизей и кто погибал здесь, давно уже нет на свете?
– Ну разве она не очаровательна, эта моя маленькая сестренка?! – воскликнул Чезаре и наклонился ее поцеловать.
Некоторое время они скакали среди руин, а затем повернули коней к дворцу Санта Мария дель Портико.
Чезаре сказал Фьяметте, что попозже еще к ней заедет, и отправился к сестре.
– Ах, – сказал он, когда они остались одни (прислужницы Лукреции всегда разбегались, когда к ней приходил Чезаре). – Ты немного шокирована, признайся.
– Люди глазели на нас, Чезаре.
– Разве тебе не понравилась бедняжка Фьяметта?
– Понравилась. Она очень красивая… Но она – куртизанка, правда? И вряд ли ей стоило в открытую появляться с нами на улицах.
– Почему же?
– Видимо, потому, что ты – архиепископ.
Чезаре хорошо знакомым Лукреции жестом упер руки в боки.
– Именно потому, что я архиепископ, я и проскакал по улицам с этой рыжей девкой.
– Но наш отец говорит…
– Я знаю, что говорит отец. Заводи сколько хочешь любовниц – десять, двадцать, сотню. Забавляйся с ними, как тебе будет угодно, – но тайком. А на публике делай вид, что ты – преданный сын церкви. Ради всех святых, Лукреция, я же поклялся, что избавлюсь от церкви и стану вести себя именно так, чтобы заставить отца освободить меня от этого обета.
– Ох, Чезаре, но тогда он будет так несчастлив!
– А что ты скажешь о несчастьях, которые он причиняет мне?
– Но он же все делает ради твоего процветания!
– Теперь, сестра, я слышу, что его слова значат для тебя куда больше, чем мои.
– Нет, Чезаре, нет! Знай, что, если бы от меня зависела твоя свобода, я бы сделала все, чтобы избавить тебя от служения церкви!
– И при этом ты жалеешь отца. «Он будет так несчастлив!» И ни слова о моих страданиях!
– Я знаю, как ты страдаешь, дорогой мой брат, и постараюсь сделать все, чтобы положить конец твоим страданиям.
– Правда? Ты действительно так сделаешь?
– Все… Все, что угодно, лишь бы ты был счастлив. Он обнял ее за плечи и улыбнулся.
– Что ж, когда-нибудь я напомню тебе о твоем обещании.
– Конечно, Чезаре. Я всегда буду рада тебе помочь. Он поцеловал ее.
– Ты меня утешила. Тебе всегда это удается. Дорогая моя сестра, я люблю тебя больше всех на свете.
– И я тоже люблю тебя, Чезаре. Разве этого не достаточно, чтобы мы были счастливы? Правда, хотя у нас есть и другие дела и задачи…
– Нет! – крикнул он, и глаза его загорелись недобрым огнем. – Я знаю свое предначертание! Я должен стать царем… завоевателем! Ты в этом сомневаешься?
– Нет, Чезаре, нет. Я всегда считала тебя царем и завоевателем.
– Дорогая Лукреция, когда мы с тобой и с Фьяметтой прогуливались, ты посмотрела на развалины и сказала, что они напоминают тебе о былом их величии. Но в нашей истории был лишь один по-настоящему великий человек, завоеватель, и он жил задолго до того, как был построен Колизей. Это был великий сын Рима. Ты знаешь, о ком я говорю?
– О Юлии Цезаре?
– Великий римлянин, великий воин. Я так и вижу, как он пересекает Рубикон, как вся Италия простирается у его ног. Это было за сорок девять лет до рождения Иисуса Христа, и никогда потом не появлялся на свете человек, подобный Юлию Цезарю. Ты знаешь, какой был у него девиз? «Aut Caesar, aut nullus»! Лукреция, отныне это и мой девиз! – глаза его сверкали: он настолько верил в собственное величие, что заразил этой верой и Лукрецию. – При рождении меня нарекли Чезаре, и это не простая случайность! Был один великий Цезарь, теперь появится второй.
– Ты прав! – воскликнула она. – Я в этом уверена. Пройдут года, и люди будут вспоминать тебя так же, как вспоминают они великого Юлия. Ты станешь великим полководцем…
Лицо его вновь сделалось угрюмым.
– А отец хочет, чтобы я принадлежал церкви!
– Но ты станешь Папой, Чезаре. Когда-нибудь ты станешь Папой!
Он топнул ногой.
– Власть Папы – тайная, а король правит в ярком свете дня. Я не хочу становиться Папой, я хочу стать королем. Я хочу объединить всю Италию под моими знаменами и править… единолично. Это задача для короля, а не для Папы.
– Отец может отпустить тебя!
– Он не станет этого делать. Он отказывается. Я его просил, я его умолял. Но нет: я принадлежу церкви – и точка. Один из нас должен принадлежать церкви! У Джованни в Барселоне есть его длинномордая кобыла. У Гоффредо – своя шлюха в Неаполе… А я… Моя жена – святая церковь! Лукреция, слыхала ли ты когда-нибудь подобную глупость? Да когда я об этом думаю, мне хочется всех поубивать!
– Убить? Даже его?
Чезаре мрачно взглянул ей в глаза.
– Да… Даже его… Даже его…
– Нет, надо все-таки попробовать ему объяснить! Он лучший из отцов, он должен тебя понять… О, Чезаре, он поймет все, что ты чувствуешь. И что-нибудь сделает.
– Да я уже из сил выбился, объясняя ему, рассказывая о своих чувствах. И я еще никогда не встречал столь упрямого человека: он ничего менять не собирается.
– Чезаре, твои слова причиняют мне такую боль! Я не могу жить, зная, что ты питаешь к нашему отцу подобные чувства.
– Какая ты мягкая, добрая. Тебе следует измениться, дитя. Неужели ты не понимаешь, что люди будут всегда пользоваться твоей добротой?
– Я никогда не думала о том, как могут пользоваться мною люди. Я думаю о тебе, брат, и о том, что люди делают с тобой. И я не в состоянии перенести мысль о том, что ты так относишься к отцу. Ах, Чезаре… брат мой… ты говоришь страшные вещи!
Чезаре рассмеялся, взгляд его стал мягче.
– Успокойся, bambina! Я не стану его убивать. Что за глупость! Ведь он – источник всех наших благ.
– Не забывай об этом, Чезаре, не забывай.
– Я полон ярости, но не глупости, – ответил он, – и найду свой способ добиться реванша. Отец твердо уверен к том, что я должен принадлежать лону церкви, а я твердо намерен доказать ему, что не подхожу для этой службы. Вот почему я гуляю по Риму с рыжей куртизанкой – в надежде, что это заставит отца понять: он не может принудить меня вести иной образ жизни.
– Но, Чезаре, а что ты можешь сказать по поводу разговоров о том, что ты, якобы, женишься на принцессе Арагонской?
– Все это слухи, – устало ответил он, – и ничего более.
– Однако отец какое-то время вроде бы об этом думал.
– Все это дипломатические шаги, и не более. Просто Неаполь предложил такой вариант в надежде, что это обеспокоит миланских Сфорца, и отец, из политических соображений, не отверг это предложение.
– Но он оказал послу такой теплый прием, а ведь все знают, что посол прибыл специально для обсуждения возможного союза между тобой и принцессой.
– Дипломатия, дипломатия… Не трать время на раздумья об этом. Я-то понимаю, что это бесперспективно. Моя единственная надежда: показать отцу, насколько я не гожусь на роль священника. Но надежд у меня мало. Отец твердо решил сделать из меня кардинала!
– Кардинала! Так вот из-за чего ты так расстроен… – она покачала головой. – Я думаю обо всех тех, кто задаривал нас с Джулией в надежде, что нам удастся убедить отца вручить им кардинальскую шапку… А ты… Тот, кому он жаждет ее отдать, ее не хочешь. Какая же жизнь странная!
Чезаре сжимал и разжимал кулаки.
– Я боюсь, – тихо произнес он, – что, как только он напялит на меня кардинальскую мантию, спасения для меня больше не будет.
– О, Чезаре, любимый мой брат, ты спасешься!
– А я твердо решил, – заявил Папа, – что ты будешь кардиналом!
Чезаре предпринял еще одну попытку уговорить отца, а поскольку он знал, как благоприятно действует на Его Святейшество Лукреция, то прихватил с собой на разговор и ее.
– Отец, пока еще вы не сделали последнего шага, молю: отпустите меня!
– Чезаре, ты что, дурак? Да кто в Риме откажется от такой чести?
– Но я не просто «кто-то из Рима». Я – это я, и останусь самим собою. Я отказываюсь от этой… от этой сомнительной чести.
– Как ты смеешь произносить подобные слова перед лицом Великого Господа нашего?
Чезаре в отчаянии закачал головой:
– Отец, да как вы не понимаете, что, если я стану кардиналом, вам будет еще труднее освободить меня от принесенных клятв?
– Сын мой, об этом не может быть и речи. И хватит подобных разговоров! Лукреция, дорогая, принеси-ка свою лютню, мне хочется послушать эту новую песню Серафино!
– Хорошо, отец…
Но Чезаре не дал ей петь: он продолжал настаивать, а Александр продолжал вяло отбиваться от его наскоков. Наконец Чезаре с торжествующим видом произнес:
– Вы не можете сделать меня кардиналом, отец! Я – ваш сын, но незаконнорожденный, а вы и сами прекрасно знаете: незаконнорожденный не может стать кардиналом.
Папа отмахнулся от этого аргумента как от назойливой, но безвредной мухи.
– Теперь я понимаю причину твоего беспокойства, сынок! Так вот почему ты так сопротивлялся… Тебе следовало раньше поведать мне о своих опасениях.
– Вот вы, отец, и увидели, что это невозможно!
– Ты – Борджа! И ты говоришь о том, что что-то невозможно? Чепуха, мой мальчик, ничего невозможного нет. Небольшое затруднение – это я допускаю, но не бойся, я уже подумал, как его преодолеть.
– Отец, но я умоляю, выслушайте же меня!
– Я лучше послушаю, как поет Лукреция.
– Но я заставлю тебя слушать! Заставлю!
Лукреция вздрогнула: она уже слыхала ранее подобные вопли Чезаре, но он еще никогда не осмеливался кричать так на отца.
– Я думаю, сын мой, – холодно произнес Папа, – что ты несколько переутомился. Вероятно, от того, что слишком долго катался верхом в неподходящем для тебя обществе. Должен попросить тебя, дорогой мой сынок, впредь воздерживаться от подобного поведения, которое не только печалит тех, кто тебя любит, но еще сильнее может навредить тебе самому.
Чезаре закусил губу и в бессилии сжал кулаки.
В этот миг Лукреция испугалась, что он может поднять на отца руку. Но Папа сидел, спокойно улыбаясь, – он отказывался участвовать в этом споре.
А затем Чезаре овладел собой и, поклонившись, сказал:
– Отец, прошу вашего позволения уйти.
– Хорошо, сынок, – мягко произнес Александр. Чезаре удалился, и расстроенная Лукреция глядела ему вслед.
Отец жестом указал ей на табуреточку у его ног. Она села, он положил ей на голову руку.
– Давай, дорогая моя, спой. Песня хороша, но особенно хороша она, когда ее поют твои сладкие уста.
Она запела, а Папа гладил ее золотые кудри, и оба они вскорости забыли неприятную сцену: и отец, и дочь охотно забывали то, что лучше было бы не помнить.
Папа призвал в свои апартаменты кардиналов Паллавичини и Орсини.
– Дело очень простое, – говорил Папа, снисходительно улыбаясь, – и я уверен, что оно не составит для вас никаких затруднений… Всего лишь небольшая формальность: надо доказать, что тот, кто известен под именем Чезаре Борджа, является законнорожденным.
Кардиналы остолбенели от удивления, поскольку Папа никогда не скрывал, более того, во всеуслышание заявлял, что Чезаре – его собственный сын.
– Но, Ваше Святейшество, это совершенно невозможно!
– Почему? – Папа изобразил искреннее изумление. Орсини и Паллавичини в замешательстве глядели друг на друга, а потом Орсини произнес:
– Ваше Святейшество, если Чезаре Борджа – ваш сын, то как он может быть законнорожденным?
Александр улыбнулся кардиналам, как неразумным детям.
– Чезаре Борджа, – наставительным тоном заявил он, – рожден Ваноццой Катанеи, гражданкой Рима. К моменту его рождения она состояла в законном браке, и это снимает все вопросы о незаконнорожденности Чезаре, ведь ребенок, рожденный женщиной, состоящей в законном браке, не может считаться незаконнорожденным, не так ли?
– Ваше Святейшество, – пробормотал Паллавичини, – мы не уверены в том, что к моменту его рождения эта дама была замужем. Все знают, что она вышла замуж за Джорджо ди Кроче только после рождения своей дочери Лукреции.
– Совершенно верно, она сочеталась браком с Джорджо ди Кроче после того, как родилась Лукреция, но до этого эта дама уже была замужем. За неким Доменико д'Ариньяно, церковным клерком.
Кардиналы важно закивали:
– Тогда, Ваше Святейшество, никаких вопросов и быть не может: Чезаре Борджа, несомненно, рожден в законном браке.
– Вот и хорошо, – вновь заулыбался Александр. – Так давайте издадим буллу, в которой укажем и имена его родителей, и тот факт, что он – законнорожденный, – выражение лица Александра изменилось: он погрустнел при мысли о том, что отцовство придется приписать кому-то другому. Но, в конце концов, он делает это лишь для пользы сына! И добавил: – А поскольку я взял этого молодого человека под свое покровительство, я благосклонно разрешаю ему принять имя Борджа.
– Мы немедленно исполним вашу волю, Ваше Святейшество, – забубнили кардиналы.
Но как только они вышли, Папа собственноручно начертал другую буллу, в которой объявлял Чезаре Борджа своим настоящим сыном. И немного опечалился, поскольку этой булле предстояло оставаться тайной – ненадолго.
Чезаре влетел к Лукреции, весь кипя от ярости, она пыталась успокоить его, но тщетно.
– Ты только представь! – вопил Чезаре. – Отец так жаждет запихнуть меня в кардинальскую мантию, что даже посмел заявить, будто я сын некоего Доменико д'Ариньяно! Кто такой Доменико д'Ариньяно? Ты о таком когда-нибудь слыхала?
Теперь о нем все услышат, – мягко сказала Лукреция. – О нем узнает весь мир. Он прославится тем, что будет называться твоим отцом.
– Оскорбление за оскорблением! Унижение за унижением! И сколько еще мне это терпеть?
– Мой милый брат, отец так хочет видеть тебя кардиналом, а это единственный путь добиться желаемого.
– Значит, он от меня отрекается?
– Лишь на время…
– Никогда! – Чезаре колотил себя в грудь. – Никогда я не забуду, что отец отрекся от меня.
А в это время Александр собрал церковный суд, чтобы он официально объявил Чезаре законнорожденным.
Выбрал он этот момент потому, что город почти опустел: стояла удушающая жара, к тому же стали поговаривать, будто в некоторых римских кварталах появились больные чумой. И все, у кого был хотя бы малейший предлог удрать, отправились в свои имения и виноградники.
Александр знал, что кардиналы с большим негодованием взирают на все те милости, которыми он осыпал своих родственников и друзей, а консистории предстояло решить вопрос не только с его сыном, но и с братом его любовницы – хотя он и обещал Джулии преподнести ее братцу кардинальскую шапку, решение это зависело не только от него.
Так что момент был выбран удачный: в консистории осталось немного кардиналов, а лучше иметь дело с немногими противниками, чем с целой тучей их. Однако и у тех, кто присутствовал, хватало подозрений: они понимали, что это лишь первый шаг, и опасались последующих. Александр слишком уж активно пользовался своим влиянием, чтобы осыпать милостями всех своих близких, и кардиналы ворчали. Скоро все значительные посты будут занимать только ставленники Папы!
Их подозрения еще усилились, когда восседавший перед ними Александр умильно сложил свои белые руки и, улыбнувшись, возгласил:
– Ваши Преосвященства, господа кардиналы! Свершите необходимые приготовления, ибо завтра нам предстоит избрать новых кардиналов.
Все ясно: Чезаре официально объявлен законным сыном, значит, завтра он станет кардиналом.
Среди собравшихся поднялся ропот, и все повернулись к кардиналу Карафа – он уже не раз смело противостоял Папе.
– Ваше Святейшество, – начал он, – полностью ли вы убеждены в том, что нам нужны новые кардиналы?
И снова ответом была наглая улыбка Папы.
– Вопрос об учреждении новых кардинальских должностей находится исключительно в моей компетенции.
– Ваше Святейшество, – раздался чей-то голос, – многие из нас не убеждены в том, что в настоящее время требуются еще кардиналы.
Улыбка исчезла с лица Папы, и на мгновение приоткрылась та жестокая сущность Александра, с которой присутствующие еще не сталкивались.
Карафа смело продолжал:
– Все дело в том, Ваше Святейшество, что нам известны имена некоторых из кандидатов, и мы не считаем их подходящими для служения и не желали бы видеть их среди нас.
Это был прямой намек на репутацию Чезаре и напоминание о том, что его видели в обществе куртизанки Фьяметты. Чезаре намеренно афишировал свою связь с этой женщиной – он предвидел, что подобная сцена состоится.
Но, как и обычно, гнев Александра обратился не на Чезаре, а на кардиналов.
Он, казалось, весь раздулся от злобы. Кардиналы вообще-то всегда его побаивались, потому что в Риме ходили настоящие легенды о его энергичности, силе и прекрасном здоровье, отнюдь не характерном для человека его возраста, – и потому он казался чуть ли не наделенным сверхчеловеческой силой. И теперь, увидев Александра в непривычном состоянии, кипящим от еле сдерживаемого гнева, они уверились в справедливости этой легенды.
– Вы еще узнаете Александра Шестого! – вскричал он. – Я не намерен уступать, я буду иметь столько кардиналов, сколько пожелаю! Вам никогда не удастся изгнать меня из Рима, а если вы только попытаетесь, если кто-либо попробует противостоять мне… Что ж, тогда это очень неосмотрительный человек. И он непременно пожалеет о своей неосмотрительности.
Воцарилось молчание. Александр надменно разглядывал поверженных кардиналов. А затем с достоинством произнес:
– А теперь мы назовем имена новых кардиналов.
А когда собравшиеся увидели, что список возглавляют имена Чезаре Борджа и Алессандро Фарнезе, что все остальные тринадцать имен принадлежат людям, на которых Папа мог бы опереться в борьбе со своими врагами, они поняли, что им ничего не остается делать, как только согласиться с этим списком.
Александр улыбнулся, и к лицу его вернулось благостное выражение.
Уйдя от Папы, кардиналы принялись бурно обсуждать ситуацию.
Делла Ровере, который всегда считал себя их лидером, очнулся от того трепета, который он испытывал в присутствии Папы, и к нему вернулась былая воинственность.
Бывший враг Асканио Сфорца также его поддержал. Доколе им терпеть столь наглый непотизм Папы? Он не только сделал кардиналом своего незаконнорожденного сыночка, но ввел в кардинальское звание и брата любовницы! Все новые кардиналы – его дружки, и вскорости все ключевые посты будут занимать те, кто и голоса на Александра поднять не посмеет!
Так какова конечная цель Александра? Обогатить своих родичей и друзей? Похоже, так оно и есть.
В городе ходили слухи о всяких таинственных смертях и исчезновениях. Репутация Чезаре Борджа становилась все хуже – говорили о том, что он стал прилежно изучать науку отравлений и что узнал многие из ядов, изобретенных испанскими маврами. А от кого он мог их узнать? Естественно, от отца.
«Берегитесь Борджа!» – эти слова все чаще и чаще слышались в городе.
Александр прекрасно знал об этих разговорах, и, боясь раскола, предпринимал самые энергичные действия. Он почти сделал Асканио Сфорца узником Ватикана, и, увидев это, делла Ровере немедленно ретировался из Рима.
Муж Лукреции внимательно за всем этим наблюдал. Его родственник и покровитель Асканио Сфорца утратил влияние. Более того, Джованни Сфорца знал, что Папа не очень-то доволен браком дочери и уже подыскивает нового, более выгодного кандидата в мужья.
Брак так и не был подтвержден, приданое так и не было выплачено. Так что же это за брак такой?
Его мучили неуверенность и страхи, он почти не спал по ночам, потому что считал, что за каждым его шагом следят папские шпионы. Он боялся Орсини, союзников Неаполя и врагов Милана. Не решат ли они теперь, когда он впал в Ватикане в немилость, что от него пора избавиться? Он боялся ходить по мосту Святого Анджело – разве не могут они его нагнать и всадить нож в спину? И если они это сделают – разве кто-то посмеет задавать им вопросы?
Джованни Сфорца был из тех, кто пребывает в постоянной жалости к себе. Родичи всегда относились к нему наплевательски, так что ждать от этих людей, с которыми он породнился недавно?
Его маленькая невеста – да, она, вроде бы, девушка милая, добрая, но она – из Борджа, а кто станет доверять Борджа?
Теперь он уже даже жалел, что они не стали настоящими мужем и женой. У нее милое и невинное личико, наверное, ей все же можно было бы довериться.
Но момент был упущен.
А в это время в Риме шло грандиозное представление: маленький Гоффредо отбывал в Неаполь, где ему надлежало сочетаться браком с Санчей Арагонской.
Чезаре и Лукреция наблюдали за приготовлениями к отъезду. Сопровождать Гоффредо должен был старый друг Чезаре – Вирджинио Орсини, именно он в свое время помог Чезаре пережить его первый год на холме Джордано, а теперь он стал главнокомандующим армии арагонцев. Отправлялся в Неаполь и наставник Гоффредо, испанец дон Фернандо Диксер. Папа, чтобы показать, что не забыл, из каких краев он вышел, доверил два сундучка с драгоценностями – подарками жениху и невесте – попечению именно этого испанца.
Одиннадцатилетний Гоффредо должен был стать после женитьбы принцем Сувилласа и графом Кориаты, а также получить орден Эрминии, на котором начертано «Лучше умру, чем предам».
И была среди всех женщина, которая наблюдала за сборами со смешанным чувством гордости и печали. Мечта Ваноццы сбылась: Александр принял ее маленького Гоффредо как своего настоящего сына, малыш станет князем, и она была счастлива.
Но порою она хотела бы быть обыкновенной, рядовой римлянкой, дети которой оставались бы подле нее. Порою она так этого хотела, что готова была отдать за это и свой дом, и виноградники, и даже цистерну для питьевой воды.
Беспокойство Джованни Сфорца росло пропорционально росту симпатий между Неаполем и Ватиканом, которые еще более укреплял брак Гоффредо и Санчи.
Он опасался показываться на улицах – боялся врагов своей семьи, он боялся врагов и непосредственно в Ватикане. У него была красивая жена, но ему не дозволялось с нею жить, и он с тоскою вспоминал свой город Пезаро на берегу Адриатического моря: он казался ему таким мирным, защищенным от всех здешних треволнений высокими горами, а воды реки Фолья несли Пезаро благословенную прохладу, которой так недоставало вонючему и жаркому Риму.
И он попросил у Папы аудиенции.
– Итак, Джованни Сфорца, что вы имеете мне сообщить? – осведомился Александр.
– Святой отец, в Риме считают, что Ваше Святейшество вступило в союз с королем Неаполя, извечным врагом государства Милан. Если это так, то мое положение становится весьма сомнительным, поскольку вы милостью своей назначили меня капитаном церкви и платите мне жалованье, но также определенное содержание выделяет мне и Милан. Я не вижу возможности служить сразу двум хозяевам. Не может ли Ваше Святейшество в беспредельной своей доброте определить каким-то образом мое положение, чтобы я мог служить вам, но одновременно не превращаться во врага своей собственной семьи?
Александр расхохотался:
– Вы слишком увлеклись политикой, Джованни Сфорца. На мой взгляд, служить следует тому, кто платит за службу больше.
Джованни сник под спокойным, но твердым взглядом Папы и в очередной раз пожалел, что вообще породнился с семейством Борджа.
– Я ответил на ваши вопросы, сын мой, – Александр явно спешил от него избавиться. – Оставьте меня теперь и, умоляю: не слишком увлекайтесь политическими вопросами. Они не имеют никакого касательства к вашим обязанностям.
Джованни сразу же отписал дяде, Лудовико Миланскому, поведал о разговоре с Папой и заявил, что лучше бы ел солому, на которой спал, чем вступил в этот брак. И пусть дядя решит его судьбу.
Однако Лудовико не был готов предоставить ему убежище. Он также внимательно следил за ростом дружбы между Неаполем и Ватиканом, но отнюдь не был убежден, что связь эта настолько крепка, как хотелось бы Неаполю, – Папа хитер и переменчив. И поэтому Лудовико предпочитал сохранять нейтралитет.
А Джованни не знал, куда ему податься.
Чума в Риме уносила все больше и больше жизней, и Джованни воспользовался ею, чтобы уехать – его положение в Ватикане позволяло уезжать, когда ему заблагорассудится.
И в один прекрасный день в сопровождении нескольких преданных ему людей он отправился в Пезаро.
Лукреция вовсе даже по нему не скучала. Она и раньше виделась с ним лишь на официальных церемониях, на которых обязана была присутствовать с супругом.
Джулия с улыбкой наблюдала, как Лукреция играет с ее дочкой Лаурой, которой уже почти исполнилось два года.
– Ты радуешься так, как будто обрела возлюбленного, а не потеряла!
– Возлюбленного! Да он никогда им и не был, – возразила Лукреция. Она тоже стала старше – теперь ей было четырнадцать. Между прочим, Джулия стала любовницей Александра как раз в четырнадцать лет.
– Все прекрасно, только я бы на твоем месте не стала так открыто демонстрировать радость по поводу его отъезда, – посоветовала Джулия.
– А мой святой отец придет меня повидать? – спросила Лаура, цепляясь за юбку матери.
Джулия взяла девочку на руки и расцеловала ее.
– Очень скоро, не сомневайся. Он не может долго оставаться вдали от своей маленькой Лауры.
Лукреция задумчиво наблюдала за ними – она вспомнила прежние дни, когда тот же самый отец с той же радостью посещал другую детскую. Александр казался таким же молодым, как в те времена, и так же нежно, как ее, Джованни, Чезаре и Гоффредо, любил малышку Лауру. Теперь все они выросли, и со всеми ними, за исключением ее, Лукреции, происходят всякие важные и волнующие перемены. Она тоже вышла замуж, но это не настоящий брак, и теперь она могла только радоваться, что муж сбежал. От нее, или от чумы – не важно. Что бы ни было причиной его бегства, ясно одно: он – трус. Да, трус.
Она мечтала о возлюбленном, столь же блистательном, как ее отец, столь же красивом, как ее брат Джованни, и столь же непредсказуемом и волнующем, как Чезаре, – а ей всучили какое-то ничтожество, вдовца с рыбьей кровью, который даже не протестовал против того, что брак так и не был осуществлен; ее выдали замуж за труса, сбежавшего от чумы и даже не попытавшегося увезти ее, Лукрецию, с собой.
Не то, чтобы она хотела уехать. Но, говорила она себе, если бы Джованни Сфорца оказался мужчиной, сумевшим заставить ее отправиться с ним, она бы не стала противиться.
– Джулия, а как ты думаешь, если Джованни Сфорца оставил меня, станет ли отец организовывать развод?
– Это зависит от того, – ответила Джулия, любовно убирая волосики со лба дочки, – насколько полезным считает святой отец твой брак.
– Но какая от него польза… сейчас?
Джулия спустила дочку на пол, подошла к Лукреции и обняла ее за плечи.
– Никакой. Значит, брак будет расторгнут, и ты получишь прекрасного мужа… Мужа, который не станет терпеть такое положение. Ты уже взрослая, Лукреция, ты созрела для супружества. Настоящего супружества. И тебе дадут красавца-мужа.
Лукреция улыбнулась.
– Давай вымоем волосы, – предложила она, Джулия согласилась. Это было их любимое времяпрепровождение: они мыли волосы каждые три дня, потому что иначе их золотые кудри теряли свой природный блеск.
За этим занятием они продолжали болтать о том, какой же замечательный муж появится у Лукреции, когда Папа освободит ее от Джованни Сфорца. Лукреция уже видела себя в пурпурном бархатном платье, расшитом жемчугом, вот она преклоняет колени перед отцом и говорит: «Я согласна», а мужчина, который стоит на коленях рядом с нею, – что ж, это какая-то туманная фигура, соединившая в себе черты и качества, восхищавшие ее в отце и братьях.
Определенно, она видела рядом с собою кого-то из Борджа.
Мечтам Лукреции, похоже, не суждено было сбыться: как только ее отец узнал о поступке Джованни Сфорца, он ужасно разозлился и выслал беглому зятю приказ вернуться.
Но в мире и покое Пезаро, среди своих подданных и вдали от политических конфликтов и чумы, Джованни осмелел. Он никак не прореагировал на приказы.
За приказами последовали угрозы и обещания, ибо Александр боялся того, что может натворить вышедший из-под контроля зять.
В конце концов Папа объявил, что, если Джованни Сфорца вернется в Рим, он сможет осуществить свой брак и получить приданое.
Все с нетерпением ждали, как ответит на это предложение Сфорца. Лукреция тоже ждала… С ужасом.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория



Если автор хотер передать настоящую историю семьи Борджии, то все исказила . А если это любовный роман , то конец скомкан , что то не досказано . Но в целом читалось легко . 8/10
Мадонна Семи Холмов - Холт ВикторияVita
21.03.2014, 6.32





Когда-то читала пьесу Виктора Гюго "Лукреция Борджа", но там против главного героя плелись интриги. Незаконнорожденная дочь папы Римского, у которого было любовниц больше чем у султана, Лукреция подлая интриганка, отравительница, крутила любовь со своими двумя братьями, один брат убил другого, чтоб жениться на сестре. И её муж хочет свести со свету главного героя, думая что он её любовник, а на самом деле он её незаконнорожденный сын от какого-то слуги. И прочая фигня с ядами, похоронами... Теперь попался под руку роман этой писательницы, так что имена главных героев мне были уже знакомы. Так себе. Но читать было нормально. Буду читать продолжение "Опороченная Лукреция". Конечно фигею я с этих кардиналов и пап Римских кобелей, разрешающих развод по причине того, что муж импотент, и как она будучи беременной на шестом месяце убедила всех, что она девственница.
Мадонна Семи Холмов - Холт ВикторияНюра
1.05.2015, 15.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100