Читать онлайн Мадонна Семи Холмов, автора - Холт Виктория, Раздел - КАРНАВАЛ В РИМЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Мадонна Семи Холмов

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

КАРНАВАЛ В РИМЕ

Братья встретились у ворот Портуэнце. Чезаре, следуя традициям и настояниям отца, возглавил процессию кардиналов и членов семьи, отправившихся навстречу тому его брату, которого он ненавидел лютой ненавистью.
Они глядели друг на друга. Джованни несколько изменился: он стал как бы решительнее, значительнее, говорившие о жестокости складки у рта стали глубже. Он немного постарел, но все же по-прежнему был хорош собою. Наряд его стал еще роскошнее: красная бархатная шапочка, расшитая жемчугами, бархатный светло-коричневый камзол переливался драгоценными камнями, даже лошадь его была украшена золотом и увешана серебряными колокольчиками. Да, Джованни являл собою живописное зрелище, и жители Рима не могли это не оценить.
Они ехали бок о бок к апостольскому дворцу, который должен был стать резиденцией герцога, и Джованни бросал на брата косые взгляды, как бы говоря: да, я знаю, как ты меня ненавидишь, но сейчас, когда я стал могущественным герцогом, когда у меня появился сын и жена моя беременна еще одним ребенком, когда отец призвал меня командовать своим войском, мне плевать на твою ненависть и зависть…
Папа не мог сдержать радости при виде своего возлюбленного сыночка.
Он со слезами на глазах обнял его, а Чезаре стоял сбоку, сжимал кулаки, скрипел зубами и думал: ну почему, почему? Что в нем есть такого, чего нет во мне?
Александр глянул на Чезаре – он понимал его чувства и знал, что Чезаре взбесится еще больше, когда поймет, какая слава и честь ждут Джованни. И Александр протянул Чезаре руку и нежно произнес:
– Мои сыновья! Как давно не испытывал я этой радости – видеть вас вместе.
Но Чезаре как бы не заметил протянутой руки и отошел к окну. Александр почувствовал себя не в своей тарелке: впервые Чезаре так явно продемонстрировал свое отношение, и, что еще ужаснее, при этом присутствовали посторонние! И он решил, что самое лучшее – в свою очередь сделать вид, что ничего не произошло.
Чезаре, по-прежнему глядя в окно, произнес:
– На площади собралась толпа. Люди ждут случая еще раз взглянуть на блистательного герцога Гандиа.
Джованни также приблизился к окну, повернулся к Чезаре и дерзко улыбнулся.
– И я не хочу их разочаровывать, – сказал он, оглядев свой великолепный костюм и подчеркнуто взглянув на мантию Чезаре. – Как жаль, что ты можешь им продемонстрировать только скромную кардинальскую мантию.
– Тогда они должны понимать, – с милой улыбкой ответил Чезаре, – что они аплодируют не герцогу, а расшитому драгоценностями дублету.
Александр протиснулся между братьями и обнял их за плечи.
– Тебе, мой дорогой Джованни, будет любопытно познакомиться с супругой малыша Гоффредо, – сообщил он.
Джованни засмеялся:
– Я слышал о ней. Слава о ней добралась до самой Испании, и некоторые из моих наименее благонравных родичей даже шепотом произносили ее имя.
– Мы в Риме куда терпимее, да, Чезаре? – расхохотался Папа.
Джованни глянул на брата:
– Мне говорили, что Санча Арагонская – весьма добрая особа. Она настолько щедра, что не может делить свои богатства с одним только мужем.
– Наш Чезаре также пользуется ее щедротами, – объявил Александр.
– Не сомневаюсь, – хихикнул Джованни.
В глазах его вспыхнула решимость. Чезаре смотрел на него с вызовом, а вот уж что оба брата стерпеть не могли – это когда один бросал вызов другому.
Джованни Сфорца направлялся в Пезаро.
Как здорово будет снова оказаться дома! Как он устал от всех конфликтов вокруг него. В Неаполе к нему относились как к чужаку, его подозревали – и справедливо – в том, что он шпионил в пользу Милана. За этот год не произошло ничего, что могло бы укрепить его веру в себя: напротив, он стал еще больше бояться людей.
И только укрывшись за горами, Пезаро он сможет чувствовать себя в безопасности. Он предавался мстительным мечтам. Он мечтал, что вот он отправляется в Рим, забирает жену и уезжает в Пезаро – несмотря на сопротивление Папы и ее братца Чезаре. Он так и слышал свои собственные слова: «Она – моя супруга. Попробуйте отобрать ее у меня, если только посмеете!»
Но это всего лишь мечты. Разве мыслимо сказать такое Папе и Чезаре Борджа! Терпимость, с какой отнесется Папа к человеку, который просто спятил, смешки, которыми Чезаре встретит браваду того, кого он справедливо считает трусом, – нет, этого Джованни Сфорца выдержать не мог.
Он мог только мечтать.
Он неторопливо ехал вдоль реки Фолья, он не спешил – до Пезаро рукой подать. Дома, правда, его ждало не так уж много радостей – жизнь будет разительно отличаться от тех дней, что он провел в Пезаро с Лукрецией.
Лукреция… В те несколько месяцев до того, как брак их был осуществлен, она казалась ему всего лишь стеснительным и робким ребенком. И какой же она оказалась потом! Больше всего на свете ему хотелось увезти ее, сделать ее полностью своею и постепенно, капля за каплей, уничтожить в ней все то, что унаследовала она от своего странного семейства.
Он уже видел замок – такой основательный, такой неприступный.
Здесь, думал он, я мог бы жить с Лукрецией, жить счастливо и уединенно, до конца наших дней. У нас появились бы дети, и мы обрели бы мир в этом убежище между горами и морем.
Подданные выбежали приветствовать его.
– Неужели наш хозяин вернулся домой?! – восклицали они, и он чувствовал себя очень значительным – ведь он не кто иной, как владетель Пезаро, и Пезаро показался ему просторным, а подданные – многочисленными.
Он слез с коня и вошел во дворец.
И – о чудо! Мечта его, невероятная мечта сбылась, потому что Лукреция стояла перед ним во плоти и крови, и солнце играло в ее золотистых, рассыпавшихся по плечам волосах, отражалось в драгоценностях – на этот раз немногих, ибо она нарочно оделась так, как одеваются хозяйки скромных владений.
– Лукреция! – воскликнул он.
Она улыбнулась – улыбкой дразнящей, но еще сохранившей непосредственность детства.
– Джованни, мне так надоел Рим! Я приехала в Пезаро, чтобы приветствовать твое возвращение.
Он положил ей руки на плечи, поцеловал лоб, щеки, слегка коснулся губами ее губ.
В этот миг он верил, что тот Джованни Сфорца, которого он видел в мечтах, существует и на самом деле.
И все же Джованни Сфорца не мог до конца поверить в свое счастье – таким он был человеком. Он мучил себя и Лукрецию.
Он постоянно рылся в ее шкатулке с драгоценностями и находил все новые и новые украшения.
– А откуда у тебя это ожерелье? – спрашивал он, и она отвечала:
– Мне подарил его отец. Или:
– Мне подарил брат.
И тогда Джованни швырял вещицу обратно в шкатулку и выскакивал вон из комнаты или злобно шипел:
– Нравы, царящие при папском дворе, шокируют весь мир. – А когда приехала эта неаполитанка, все стало еще непристойнее!
Подобные заявления мучили Лукрецию: она и так постоянно думала о Санче и Чезаре, о той радости, с которой Гоффредо приветствовал их связь, о том, как забавляла подобная ситуация Александра, и о том, какой ревностью терзалась она, Лукреция.
Да, Борджа – действительно странное семейство, думала она.
Она глядела на море и думала о том, что, может быть, ей все же удастся жить по тем высоким нравственным законам, о которых так горячо толкует Савонарола, что ей будет хорошо и спокойно в этом отдаленном замке, что она обуздает желание вернуться к своей семье.
И хотя Джованни не мог предложить ей никакой помощи и только постоянно упрекал, она старалась хранить терпение: молча выслушивала все его обвинения и лишь затем пыталась спокойно убеждать его в своей невинности. А порою Джованни бросался к ее ногам и начинал клясть себя: она на самом деле такая хорошая, а он просто зверь, постоянно ее терзающий! Он не мог толком объяснить ей, что всю жизнь, всю жизнь его унижали, презирали, и слухи, которые ходили о ее семействе, делали его еще более презренным.
Иногда она думала: я не могу этого больше выдержать! Наверное, мне лучше спрятаться от мира, уйти в монастырь. Там, в тишине и покое кельи, я смогу лучше разобраться в себе, найти путь к спасению.
Но разве смогла бы она выдержать монастырскую тишину и уединение? Когда от отца приходило очередное письмо, сердце ее готово было выпрыгнуть от волнения, руки дрожали. И когда она читала написанные им строчки, ей казалось, что он здесь, сам говорит с нею. Тогда она понимала, что счастлива она была только в Риме, рядом со своими родными, и только среди них она может обрести покой.
Она должна чем-то возместить ту всепоглощающую любовь, которую испытывала к своему семейству. Так был ли монастырь решением?
Александр умолял ее вернуться. Ее братец Джованни, писал он, уже в Риме, он стал еще краше, еще обаятельнее. Каждый день он спрашивает о своей возлюбленной сестричке, Лукреция должна вернуться как можно скорее. Сразу же.
А она писала в ответ, что ее супруг желает, чтобы она оставалась в Пезаро, где у него есть определенные дела.
Решение этой проблемы появилось незамедлительно.
Ее брат Джованни собирается начать военную кампанию против семейства Орсини – целью ее было поставить на место всех баронов, которые не оказали сопротивления захватчику. Богатые земли и все остальное, этим баронам принадлежащее, перейдут к Папе. Лукреция понимала, что это – лишь первый шаг по пути, давно задуманному Александром.
И теперь его драгоценный зять Джованни Сфорца сможет проявить свои воинские таланты и заслужить большие почести. Пусть он соберет своих солдат и присоединится к герцогу Гандийскому. Лукреция не захочет оставаться в Пезаро в одиночестве и вернется в Рим, где родные примут ее в жаркие объятия.
Прочитав это письмо, Джованни Сфорца впал в ярость.
– Кто я такой?! – кричал он. – Не более, чем пешка, которую можно задвинуть куда угодно? Я не присоединюсь к герцогу Гандиа. У меня есть здесь свои дела!
Так он бушевал перед Лукрецией, но знал – как знала и она, – что он не посмеет ослушаться Папы.
Однако он все-таки попытался найти компромисс. Воинов своих он собрал и отослал в Рим, сопроводив письмом к Папе: его обязательства перед своими вассалами требуют присутствия в Пезаро. Уехать сейчас он никак не может.
И он, и Лукреция ждали приказа, которому они были бы обязаны подчиниться, приказа, который бы продемонстрировал, насколько Папа разгневан.
Ответом им было долгое молчание, а затем из Ватикана пришло успокоительное послание: Его Святейшество прекрасно осознает мотивы, руководящие Джованни Сфорца, и более не настаивает на том, чтобы тот соединился с герцогом Гандиа. В то же самое время Его Святейшество хочет напомнить, что давненько не видел своего любимого зятя, и был бы счастлив заключить его и Лукрецию в свои объятия.
Письмо привело Лукрецию в восторг.
– Я боялась, что твой отказ участвовать в кампании брата рассердит отца. Но как же он благосклонен! Он понял и принял твои аргументы.
– Чем большую благосклонность проявляет твой отец, тем больше я его опасаюсь, – пробурчал Джованни.
– Ты просто не понимаешь! Он любит нас, он хочет, чтобы мы жили с ним, в Риме!
– Он хочет, чтобы с ним, в Риме, жила ты. Насчет его пожеланий по моему поводу я не так уверен.
Лукреция взглянула на мужа и невольно вздрогнула: порою ей казалось, что спасения от судьбы, уготованной ее семьей, нет.
Чезаре еще никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас.
Братец Джованни сам взялся доказать их отцу то, что он, Чезаре, не мог ему никак втолковать. Как зол был Чезаре, когда ему пришлось присутствовать на торжественной церемонии вручения Джованни богато вышитого знамени и украшенного драгоценными камнями клинка, означавшего, что владелец их является главнокомандующим папской армией! Как ужасно было видеть светившиеся гордостью взоры, которыми отец одаривал своего возлюбленного сыночка!
– Глупец! – хотелось крикнуть Чезаре. – Неужели ты не видишь, что он покроет бесчестьем и твою армию, и все имя Борджа?!
И предсказания Чезаре сбывались – вот от чего он был в таком восторге. Теперь его отец уж точно поймет, как нелепо было наделять Джованни полномочиями, которые он неспособен с честью нести, что за глупость он совершил, не отдав командование храброму и мужественному Чезаре!
А ведь все складывалось Джованни на руку. За ним стояло богатство и могущество Папы. Великий капитан Вирджинио Орсини все еще содержался пленником в Неаполе и не мог прийти на помощь своему семейству. Для любого, кто хоть немного разбирался в воинском деле, думал Чезаре, было ясно, что компания обещала быть стремительной и победной.
Поначалу так и казалось, потому что без Вирджинио Орсини растерялись, и один за другим сдавались на милость Джованни, как сдавались они когда-то французам. Замок за замком распахивал свои ворота, и победители входили в них, не потеряв ни капли крови.
Папа пребывал в восторге, он не скрывал своей гордости за старшего сына даже перед Чезаре, хотя прекрасно знал, как это его оскорбляет.
Но затем ход событий резко изменился. Оказалось, что клан Орсини не желает сдаваться так легко, как планировали самонадеянный молодой герцог Гандиа и обожающий его отец. Они стянули все свои силы к замку Браччиано, под командование сестры Вирджинио, Бартоломеи. Бартоломея Орсини была женщиной храброй. Ее воспитали в воинских традициях, и она не собиралась сдаваться без боя. В этом ее поддерживали муж и другие родичи.
И теперь, столкнувшись с таким сопротивлением, растерялся уже Джованни Сфорца. У него не было воинского опыта, и его попытки прорвать оборону. Браччиано выглядели глупыми и даже ребяческими. Джованни сражаться не хотел, поскольку он был из тех воинов, которые предпочитают хорошей битве украшенные каменьями мечи и жезлы. Так что он всего лишь забрасывал защитников замка посланиями, сначала повелевающими, затем угрожающими – он все убеждал их, что с их стороны было бы гораздо умнее сдаться. Здесь, в разбитом у стен замка лагере, Джованни, как и его многочисленная свита, страдал от всевозможных неудобств, тем более, что погода стояла ужасная, а самый талантливый из капитанов Джованни – Гвидобальдо Монтефельтро, герцог Урбино, – был тяжело ранен и транспортирован в тыл. Так что Джованни потерял своего лучшего воинского советника.
Время шло, Джованни торчал у стен Браччиано. Он устал от этой войны, до него доносились "неприятные слухи: вся Италия потешалась над незадачливым главнокомандующим папского воинства. И, что было самым обидным: Чезаре наверняка наслаждался таким поворотом событий. Римляне перешептывались:
– Интересно, как выглядит сейчас герцог? Сохранил ли он все свое великолепие, когда его роскошный бархат и вышивки вымокли под дождем?
Александр совсем истерзался и заявил, что продаст свою тиару, если от этого будет зависеть победа. Он больше не мог выдерживать общества Чезаре, потому что Чезаре и не пытался скрыть своей радости. Разве эта ненависть брата к брату, думал Александр, не есть первейший из грехов? Неужели ни Чезаре, ни Джованни до сих пор не поняли, что их сила – в единстве?
Чезаре как раз был рядом, когда пришло известие, что Урбино ранен, а Джованни по-прежнему без толку стоит под стенами замка.
Он увидел, как покраснело лицо отца, как он покачнулся, и если бы Чезаре вовремя не подхватил, Александр рухнул бы на пол.
И, глядя в налившееся кровью лицо отца, в его покрасневшие глаза, на вздувшиеся на висках вены, Чезаре впервые со страхом подумал: а что будет со всеми Борджа, если не станет Александра, если некому будет их охранять?
Он впервые понял, сколь многим они обязаны этому человеку – человеку, чья энергичность была притчей во языцех, человеку, который, несомненно, обладал истинной гениальностью.
– Отец! – в ужасе закричал Чезаре. – О, мой любимый отец!
Папа открыл глаза и увидел склоненное над ним, полное страха и беспокойства лицо сына.
– Не бойся, сынок, – прошептал он. – Я пока еще с вами.
И снова необычайная жажда жизни взяла свое: Александр отказывался принимать неизбежные издержки, связанные с возрастом.
– Отец, здоровы ли вы? Нет, этого не может быть, вы не можете заболеть!
– Помоги мне сесть в кресло. Сюда. Да, вот так уже получше… Это была минутная слабость. Я почувствовал, как вскипела кровь в моих жилах, мне показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди… Но все прошло. Меня просто напугало это известие, впредь мне надо получше держать себя в руках. Не имеет смысла сожалеть о том, что еще не завершено.
– Вам следует получше заботиться о себе, отец, – предупредил Чезаре.
– Ох, сынок, сынок, не расстраивайся. Хотя, признаюсь, я счастлив, поняв, как ты обо мне беспокоишься.
Александр прикрыл глаза и, улыбаясь, откинулся в кресле. Этот мудрый государственный деятель всегда становился слеп, когда дело касалось его близких: он предпочитал думать, что Чезаре разволновался из-за его приступа, а не из-за того, что испугался, предвидя все те проблемы, которые возникнут и у него, и у остальных членов семьи, когда Папа больше не сможет их всех охранять.
Чезаре потребовал, чтобы Александр вызвал своего личного лекаря, Папа поупрямился, но в конце концов согласился. И Чезаре не мог не признать: Александр действительно обладал невероятными жизненными силами – через несколько часов после приступа Папа уже строил новые планы, должные принести Джованни успех.
И все же даже Александру пришлось смириться с реальностью: Джованни никудышный тактик, единственное, чего он дождался – так это того, что Орсини успели призвать на помощь французов и совместными силами атаковали тех, кто окружил замок.
Столкнувшись с неприятелем в настоящем бою, Джованни показал себя и никуда не годным командиром, папские войска потерпели сокрушительное поражение, а герцог Урбино, единственный, кто мог бы противостоять неприятелю, хоть и оправился от ранения, но попал к Орсини в плен. Джованни был легко ранен, но, понимая, что ему следует как-то выходить из этого достойного лишь смеха положения, объявил свою рану серьезной, не позволяющей ему продолжать нести бремя командования: пусть-де армия его завершает кампанию под руководством нового командира.
Теперь уже вся Италия потешалась над приключениями этого папского сынка. Люди припоминали торжественную церемонию возведения его в должность, а какой же у него был победный вид, когда он выходил во главе своей армии из Рима!
Эта история немало порадовала римлян: вот и Папа получил урок, нельзя же до такой степени простирать свой непотизм!
Чезаре оправился от беспокойства, вызванного приступом отца, тем более, что Александр снова был полон энергии, и теперь Чезаре не упускал момента пройтись по поводу брата.
Он позвал своих друзей, и совместными силами они нарисовали забавные лозунги, которые развесили на всех главных римских дорогах.
На одном из плакатов было написано: «Требуются те, кто имеет хоть какие-то новости по поводу так называемой армии церкви. Если кто-либо обладает подобными сведениями, немедленно сообщите их герцогу Гандиа».
Джованни вернулся под отчий кров. Отец встретил его с неизменной любовью: он сразу же начал придумывать для Джованни оправдания и сообщал всем и каждому, что, если бы бедного Джованни не ранили так ужасно, история была бы совершенно иной.
И все, кто слышал его слова, поражались, с какой легкостью Александр обманывал себя. Но вскоре они поражались и восхищались уже другим: потому что в результате Папа создал впечатление, что он никакой войны не проиграл. Да, возможно, он проиграл битву, но после битвы наступает период заключения договоров, и по условиям этих договоров Папа всегда неизменно становился победителем.
Чезаре отправился повидаться с отцом и застал у него Джованни.
– Как?! – вскричал он. – Вы не присоединились к своей армии, генерал?
– Кардинал, моя армия и я предпочли расстаться. Мы устали друг от друга.
– Так мне и говорили, – засмеялся Чезаре. – Весь Рим об этом говорит. На городских стенах даже висят плакаты.
– Было бы интересно узнать, кто их развесил, – и глаза Джованни опасно заблестели.
– Не ссорьтесь, детки, – вмешался Александр. – Что сделано, то сделано. Нам не повезло, и нам придется заключать перемирие.
– И дорого заплатить за этот мир, – угрюмо заметил Чезаре.
– Ну, дорого – не дорого… – протянул Александр. – У Орсини тоже нет желания продолжать войну. Теперь я предложу им свои условия, и они на них согласятся.
– Ваши условия?
– Мои условия против их условий, – с усмешкой ответил Александр. – Я разрешу им выкупить их замки назад. И вы увидите, что в результате войны мы абсолютно ничего не потеряли.
– А Урбино? – спросил Чезаре. – Он в плену, какую плату они могут за него назначить?
Папа лишь пожал плечами:
– Не сомневаюсь, что его семье удастся собрать необходимую для выкупа сумму.
Чезаре прищурился: его отец – поистине блестящий дипломат, он умудрился превратить поражение Джованни в победу. Джованни искоса наблюдал за братом.
– Я так устал от разговоров о войне… Кстати, ведь завтра в Риме начинается карнавал, не так ли?
В глазах Джованни Борджа светилась такая же лютая ненависть, что и в глазах Чезаре Борджа. Он, казалось, говорил: «Ты хотел унизить меня в глазах нашего отца, дорогой мой братец? Но не думай, что я сразу же отвечу тебе на оскорбление. Подожди, подожди, я найду способ сквитаться с тобой, милый мой кардинал!»
Условия мирного соглашения Папа обсуждал с Чезаре – Джованни был слишком занят подготовкой карнавального костюма и своего шествия. Он тосковал по Джему, у которого была такая богатая фантазия.
Когда-нибудь наступит день, думал Чезаре, и отец поймет, что рядом с ним должен быть только я, потому что только я понимаю и разделяю его устремления. Как может такой умный, такой блестящий человек быть настолько слеп, чтобы сделать ставку на одного из своих сыновей в ущерб другим?
В такие минуты Чезаре бывал почти счастлив. Ему не нужно было постоянно намекать на оплошности и ошибки Джованни: они были настолько очевидны, что даже бесконечно преданный Александр не мог их не замечать.
– Отец, – обратился к нему Чезаре. – Вы меня поражаете. Мы, Борджа, потерпели неудачу, которая для многих была бы смертельной, но вам удалось превратить поражение в победу.
Александр засмеялся:
– Сын мой, за столом переговоров можно выиграть гораздо больше, чем на поле битвы.
– Но это, осмелюсь я возразить, зависит от воинов. Если бы я был солдатом, я бы непременно укрепил мой штандарт на башне неприятельской крепости. Я бы придавил каблуком выю врага, и все условия диктовал бы только я. По правде говоря, и условий никаких бы не было, потому что я просто завоевал бы их земли и замки.
– Благородные речи, сын мой.
Чезаре насторожился: неужели он заметил какой-то особый блеск в отцовском взгляде? Неужели Александр решил наконец-то прислушаться к голосу разума?
– Однако, – ответил Папа, – положение наше сейчас не таково, и мы должны выйти из него с честью. Сейчас для нас ключевой момент – скорость, время. Мы потерпели поражение, сынок, но они истощены. Они не в силах продолжать войну, и вот почему согласны на переговоры.
Чезаре с восхищением засмеялся:
– И вы заставите их выкупить их собственные замки?
– За пятьдесят тысяч золотых флоринов.
– Но вам следовало бы удержать эти замки, отец, будто победившей стороной были мы.
– Зато мы станем на пятьдесят тысяч золотых флоринов богаче.
– Хорошо, это начало. Но нам не удалось наказать Орсини, как хотелось. И что дальше?
– На время мы прибегнем к миру.
– А Орсини за это время оправятся от слабости? Папа глянул сыну в глаза:
– В договоре есть один пункт, с которым я обязан согласиться. Видишь ли, во время этого конфликта Вирджинио Орсини оставался пленником Неаполя…
Чезаре щелкнул пальцами:
– Если б это было не так, ситуация была б для нас еще ужаснее.
Папа согласился, и Чезаре улыбнулся в ответ: он вспомнил те дни, когда их перевезли из материнского дома во дворец на холме Джордано. Он вспомнил тот день, когда во дворец Орсини прибыл великий воин, их родственник, вспомнил, как замирало от восторга его мальчишеское сердце, он вспомнил уроки борьбы, строгое, но теплое отношение к нему Вирджинио. Все эти годы Вирджинио Орсини оставался для Чезаре одним из образцов для подражания. Чезаре гордился тем, что Вирджинио как-то сказал о нем: «Я бы хотел, чтобы у меня был такой сын. Я бы сделал из него настоящего солдата».
– Я вижу, ты по-прежнему им восхищаешься, – заметил Александр.
– Он – величайший из воинов!
– Однако он оказался не таким уж стойким, когда в Италию вторглись французы.
– Несомненно, у него были на то свои причины, отец. Орсини стали союзниками французов.
– Да, они выступили с ними против нас, – ответил Александр. – А что касается этого пункта договора… Орсини требуют, чтобы Вирджинио немедленно освободили.
– Я вижу, отец, что вам это предложение совсем не нравится.
– Ты сам сказал, что дело обернулось бы для нас еще хуже, если бы Вирджинио стоял во главе семейной армии. Орсини по-прежнему остаются нашими врагами, сейчас они изнурены боями, у них нет настоящего лидера, но как только они его обретут… – Папа пожал плечами. – Сын мой, я считаю, что Орсини так легко соглашаются на все мои условия только потому, что требуют сохранить этот пункт договора* как только Вирджинио вернется к ним, они соберутся и двинутся на нас. Вирджинио освобождать нельзя.
– Но вы говорите, что они настаивают на этом.
– Да.
– И вы согласились?
– Да.
– Значит, вскорости Вирджинио действительно будет свободен.
– Он не покинет своей тюрьмы.
– И все же вы согласились!
– У нас в Неаполе есть друзья. Осталось еще несколько дней. Чезаре, я возлагаю эту задачу на тебя. Ты всегда стремился показать мне свое умение, свои высокие качества. Великие полководцы должны обладать не только силой, но и решимостью и хитростью.
– Когда мальчиком я жил на холме Джордано, я знал его очень хорошо, – медленно произнес Чезаре.
– Но это было давно, сынок.
– Да, – ответил Чезаре, – давно. Папа возложил длань не плечо сына.
– И вот теперь ты узнаешь, как следует поступать ради интересов своей семьи, – сказал Александр.
Чезаре прекрасно понимал, что глупее сантиментов ничего быть не может.
Однако он вышагивал взад-вперед по своим комнатам и не мог справиться с нахлынувшими на него воспоминаниями: он видел, как скакал на коне позади этого человека, он вспомнил, как восхищался им тогда.
Вирджинио Орсини, благодаря которому жизнь на холме Джордано стала вполне сносной, Вирджинио Орсини, который собирался сделать из него настоящего воина.
И хотя не в обычае Чезаре было откладывать то, что, как он знал, могло принести ему выгоду, он оттягивал отъезд.
А время не ждало. Послание в Неаполь следовало доставить сразу же. В послании содержались инструкции по использованию небольшой толики белого порошка, который также должен был доставить Чезаре.
И тогда Вирджинио Орсини получит в тюрьме свой последний в жизни обед.
Если б это был другой человек, Чезаре не колебался бы ни секунды. Но Вирджинио! Ох, какая глупость это детское обожание…
И все же он чувствовал некоторую неуверенность.
Неуверенность?! Он, Чезаре Борджа, не уверен, его терзают «чувства»?
И все же он продолжал мерить шагами комнаты.
«Не Вирджинио, – бормотал он себе под нос. – Только не Вирджинио!»
А на улицах Рима царил карнавал. Папа, обладавший душевной ловкостью и гибкостью, которая поражала всех, с ней сталкивавшихся, даже себя убедил в том, что он не потерпел поражения, а, напротив, одержал победу. Да, Орсини победили на поле боя, но что они на самом деле выиграли? Они уплатили кругленькую сумму, чтобы выкупить назад свои замки, а признанный глава семейства Вирджинио Орсини скончался в тюрьме за несколько часов до своего освобождения.
Люди хихикали, пересказывая друг другу истории о том, как Папе удалось всех перехитрить, и хихикали от удовольствия.
Мужчины и женщины в масках и карнавальных костюмах заполнили улицы. Карнавальное шествие длилось днем и ночью, толпы несли гротескные и смешные фигуры, кукол, которые совершали непристойные жесты к вящей радости зрителей. Музыка, танцы, гуляния заставили позабыть о войнах и политических интригах.
Чезаре из окна наблюдал за скопившимися на площади гуляками и злился на себя – он никак не мог избавиться от воспоминаний о Вирджинио Орсини. По ночам он просыпался от кошмаров: ему виделось, что у постели его стоит высокая, статная фигура, на него с упреком смотрят строгие глаза.
Какая глупость! Это было так непохоже на него… Он жаждал развлечений, он хотел бы, чтобы Лукреция вернулась в Рим. Они с отцом должны заставить ее вернуться, освободить ее от этого провинциального дурака, Джованни Сфорца. Чезаре его ненавидел, да, ненавидел… И это привычное чувство – ненависть – всегда дарило Чезаре успокоение.
Он отправился к Санче. В оргии чувственных наслаждений он постарается забыть о тенях, которые преследовали его: тень Вирджинио Орсини, образы Джованни Сфорца и Лукреции.
В апартаментах Санчи он застал лишь Лойзеллу и строгим голосом спросил ее, где сейчас госпожа.
– Мой господин, – ответила Лойзелла, бросая на него призывные взгляды из-под полуопущенных ресниц. – Принцесса с Франческой и Бернардиной отправилась посмотреть на карнавал. Но вам не стоит беспокоиться: они надели маски.
А он и не расстраивался – он был только слегка раздражен.
И у него не было настроения искать ее в толпе. Он глянул на Лойзеллу: а может?..
И тут же с отвращением отвернулся: он вспомнил, как Вирджинио, когда Чезаре был еще мальчиком, бранил его за дурные манеры.
Решительными шагами он отправился к себе, закрыл все окна и двери, безуспешно пытаясь отгородиться от веселых звуков карнавала.
Маска Санчи лишь частично скрывала ее красоту. Синие глаза игриво поглядывали по сторонам, черные волосы как бы случайно выбились из-под капюшона.
Маски Франчески и Бернардины также почти их не прикрывали, дамы обменивались смешочками, так как знали, что с того момента, как они покинули дворец, кто-то неустанно за ними следует.
– Какой восхитительный карнавал! – восклицала Франческа. – В Неаполе никогда такого не бывало.
– Давайте-ка остановимся и поглядим на шествие, – предложила Санча, зная, что позади них остановились трое мужчин.
Она оглянулась и поймала сверкнувший из прорезей маски взгляд.
– Наверное, – заметила она, – мы поступили глупо, отправившись сюда в одиночку, без сопровождения мужчин. Всякое, всякое может случиться…
Некоторые из уличных гуляк приостанавливались, чтобы получше разглядеть этих трех дам – было в них нечто, привлекавшее всеобщее внимание.
Какой-то осмелевший молодой человек приблизился к Санче и схватил ее за руку.
– Клянусь, под этой маской скрывается какая-то фея! Послушайте, фея, присоединяйтесь к нам!
– Что-то не хочется, – ответила Санча.
– Но ведь сейчас карнавал, никто не может оставаться в стороне!
Он еще крепче схватил ее руку, и она вскрикнула. И тогда один из стоявших за спиной мужчин воскликнул:
– Избавьтесь от этого приблудного пса!
Даже из-под маски было заметно, как побледнел молодой человек, когда трое вооруженных клинками мужчин выступили вперед. Он забормотал, заикаясь:
– Но ведь сейчас карнавал! Я никого не хотел обидеть… Один из мужчин воздел клинок, и молодой человек помчался прочь.
– Мой господин, броситься вдогонку? – осведомился человек, воздевший клинок.
– Нет, – ответил хорошо поставленный голос. – Достаточно.
Санча повернулась к говорившему.
– Благодарю вас, мой господин. Я и помыслить не могу, что случилось бы с нами, если бы вы не пришли нам на помощь.
– Это великая радость – помогать таким, как вы, – ответил человек в маске.
И поцеловал ее руку.
Он узнала его и была уверенна, что и он ее тоже узнал. Но как приятна эта игра! Они играли в нее со дня его возвращения с войны. Она понимала, что отчасти он взялся преследовать ее и заигрывать с ней из-за ненависти к Чезаре, и хотя ей претила роль яблока раздора между братьями, она все же твердо решила узнать: а каков брат Чезаре в любовных битвах?
Он был хорош собою – в какой-то степени даже красивее Чезаре, и репутация его также была специфической. Но она желала преподать герцогу Гандиа урок: она желала доказать ему, что его тяга к Санче Арагонской может заставить его забыть о ненависти к брату. И эта тяга должна стать самым сильным в его жизни чувством.
В данный момент им обоим приятно было притворяться незнакомыми – благо, маски это позволяли.
Он задержал ее руку в своей:
– Вы бы хотели присоединиться к гуляющим?
– Не думаю, что нам это подобает, – ответила Санча. – Мы собирались лишь понаблюдать за карнавалом со стороны.
– Но удержаться в стороне невозможно, особенно если учитывать поведение этих подвыпивших невежд. Позвольте все же показать вам карнавал. Не бойтесь – я здесь, чтобы защищать вас.
– Но мы должны держаться вместе – мои женщины и я, – вполголоса проговорила она. – Я не прощу себе, если с ними что-то случится.
Она усмехнулась. На самом деле она хотела сказать совсем иное: «Я не доверяю тебе, Джованни. Я считаю, что при малейшей опасности ты просто сбежишь. Но с твоими прислужниками я буду чувствовать себя спокойнее».
– Мы составим маленькую компанию, – сказал Джованни. Он знаком подозвал двух других мужчин: один взял за руку Бернардину, второй – Франческу. – А теперь давайте отправимся в Колизей. Там будет большое гулянье. Или, может, поглядим на скачки в Корсо?
– Куда угодно, лишь бы вы нас сопровождали, – ответила Санча.
– Тогда, мой господин, – заметил один из мужчин, – не лучше ли было бы нам найти способ выбраться из толпы? Плебс может затолкать этих хрупких дам.
– Мудрое предложение!
– Возле Виа Серпенти есть небольшая таверна, там уж точно мы никого из плебеев не встретим.
– Тогда вперед! – воскликнул Джованни. Санча повернулась к Франческе и Бернардине:
– Нет, я против того, чтобы вы препроводили нас туда. Если вы проводите нас на площадь Святого Петра, мы окажемся в полной безопасности…
– Ну пойдемте, – умолял Джованни, глаза его блестели. – Вручите себя нашим заботам, прекрасные дамы, вы не пожалеете.
– Я чувствую себя крайне неловко… – и Санча притворно вздрогнула.
Но Джованни уже обнял ее за талию и быстро повлек за собой. Она испуганно обернулась и увидела, что таким же образом «пленили» и Франческу с Бернардиной. Дамы притворно вскрикивали, но их кавалеры не обращали на вопли никакого внимания.
– Дорогу! Дорогу! – кричал Джованни, прокладывая в толпе путь. Кто-то выкрикивал ему вслед ругательства, кто-то пытался остановить – в дни карнавала публика заметно смелела.
Но двое сопровождавших держались к Джованни поближе, и то ли плебеи побаивались их угроз, то ли узнавали этих двоих, кто знает? Во всяком случае, даже самые отчаянные смельчаки из толпы боязливо отступали.
А потом Санча заметила, что плащ Джованни скреплен пряжкой, на которой был изображен пасущийся бык. На его людях были те же эмблемы: у одного на шляпе, у второго – на дублете. Санча невольно засмеялась: Джованни ни за что не отважился бы выйти на улицу просто в маске, не обозначив при этом, кто он такой на самом деле. Потому что молодого праздного нахала может отлупить кто угодно, но кто посмеет поднять руку на одного из Борджа?
Ей нравился этот вечер. Чезаре пора проучить. Он куда больше заинтересован в том, чтобы унизить собственного братца, чем в ней самой. И пусть заплатит за это! Она знала способ уколоть его как можно больнее, и теперь Чезаре заплатит за пренебрежение ею!
В последние время они с Джованни частенько обменивались взглядами, но это приключение – замечательное завершение всей истории!
Возле Виа Серпенти они погрузились в лабиринт маленьких улочек, крики толпы были здесь почти не слышны, и, наконец, один из людей Джованни толкнул дверь небольшой гостиницы, и они вошли.
Джованни крикнул:
– Принесите еды и вина!.. Побольше! Подбежавший к ним хозяин низко поклонился, и, заметив пряжку на плаще Джованни, испуганно вздрогнул.
– Благородные господа… – начал он.
– Я приказал принести еду и напитки! Побыстрее! – прикрикнул Джованни.
– Бегу, мой господин!
Джованни уселся на кушетку и усадил рядом с собою Санчу.
– Я твердо решил, – прошептал он ей на ушко, – что вы получите полное представление о гостеприимстве, на которое способен хозяин.
– Мой господин, – предупредила его Санча, – должна сказать вам, что я – не из простушек, которых вы можете подхватить на карнавале.
– Ваш голос и манеры говорят за себя. Но женщины, выходящие во время карнавала на улицу, напрашиваются на то, чтобы их взяли в плен.
Сопровождающие хохотали и аплодировали каждой произнесенной Джованни фразе.
– Мы выпьем с вами вина и затем уйдем, – объявила Санча.
– Но вы должны получить все радости, которые предлагает карнавал, – сказал один из мужчин, глядя на Джованни.
– Именно все, – отозвался Джованни. Хозяин торопливо внес вино.
– Это ваше лучшее? – осведомился Джованни.
– Самое лучшее, мой господин.
– Потому что, если это не так, я могу и рассердиться! Хозяин дрожал от страха.
– А сейчас, – приказал Джованни, – заприте все двери. Мы хотим быть одни… Совершенно одни, понятно?
– Да, мой господин.
– А что касается еды, то я решил – не надо. Я не голоден, вина будет достаточно. У вас есть наверху удобные комнаты?
– Я знаю эти комнаты, – произнес один из мужчин с усмешкой. – Бывал.
– А теперь оставьте нас, приятель, – приказал Джованни и повернулся к дамам: – выпьем за те радости, которые может предложить нам этот день.
Санча встала.
– Мой господин, – начала она, но Джованни заключил ее в объятия и не дал продолжать. Они боролись, однако Джованни был убежден, что ее сопротивление – лишь притворство, что она прекрасно поняла, кто он такой, и решила пустить все на волю случая.
Он отставил бокал и произнес:
– Сейчас мне вино ни к чему.
И, схватив Санчу на руки, крикнул:
– Хозяин, проводи нас в лучшую из твоих комнат, и поскорее… Я спешу!
Санча безуспешно старалась вырваться, Бернардина и Франческа прижались друг к другу, но, как только Джованни с Санчей вышли из зала, их мужчины тут же набросились на них.
Комната оказалась маленькой, с низким потолком, но достаточно опрятной.
– Это не то ложе, которое я сам бы выбрал для вас, моя принцесса, но сейчас сойдет и оно.
– Значит, вы знаете, кто я такая? Он сбросил маску:
– Мы же оба притворялись, не так ли? Зачем, дорогая Санча, вам потребовалось разыгрывать эту прелестную сценку насильного умыкания? Мне кажется, было бы гораздо удобнее сразу же прийти к обоюдному согласию.
– Да, но тогда бы это было менее забавно, – ответила она.
– А мне кажется, что вы просто боитесь Чезаре!
– С какой стати?
– Потому что вы, как только приехали в Рим, стали его любовницей, а он известен своей ревностью.
– Я не боюсь мужчин.
– Чезаре не похож на других мужчин. Санча, ненасытная Санча! Ты не можешь посмотреть на мужчину без того, чтобы не пожелать узнать его. Я вижу это по твоим взглядам… Я понял это сразу, как увидел тебя. Ты твердо решила, что мы непременно сыграем в эту игру, но хотела при этом сохранить собственную безопасность. «Пусть во всем будет виноват Джованни, – думала ты. – Обставим это как похищение».
– Неужели ты полагаешь, меня заботит, что могут подумать мои прежние любовники?
– Но даже ты боишься Чезаре.
– Мне никто не может навязать свою волю!
– Вот тут ты ошибаешься! Здесь, в этой комнате с запертыми дверями, тобою командую я.
– Ты забываешь, что минуту назад ты обвинял меня в том, что я сама все так устроила.
– Ах, хватит спорить! Санча, Санча!.. Она рассмеялась:
– Какой ты умелый и ловкий! Вот если бы в битве против Орсини ты проявил столько же решимости, как по отношению к трем беззащитным женщинам…
Он схватил ее за плечи и в злобе встряхнул, а затем, мгновенно успокоившись, заметил:
– Как я вижу, тебе, мадонна Санча, не нужны покорные возлюбленные.
– Я думаю о Франческе и Бернардине.
– А они уже наверняка в объятиях своих любовников. Они также все это время, пока ты решала, кого из двоих братьев предпочесть, обменивались взглядами, так что эти две парочки достаточно хорошо знакомы. Ну, зачем мы тянем время?
– И верно… – прошептала она.
Чезаре был в ярости, потому что шпионы незамедлительно донесли до него новость: Санча и Джованни проводят вместе целые дни.
Он ворвался в апартаменты Санчи. Женщины как раз расчесывали ей волосы и, хихикая, обменивались оценками своих любовников. Он подошел, сбросил со стола блюдо со сладостями и проорал женщинам:
– Вон!
Они в страхе убежали.
– Ты блудница! Ты стала любовницей моего брата! Санча пожала плечами:
– А почему это тебя удивляет?
– То, что ты отдаешься всякому, кто ни попросит, меня не удивляет! Но то, что ты посмела разгневать меня, – да, удивляет!
– Удивительно другое: то, что у тебя нашлось время на меня рассердиться… Ты же все время мучаешься завистью и ревностью к Джованни, мысли твои заняты только одним: Джованни – герцог, Джованни – любимчик отца и так далее.
– Замолчи! Неужели ты полагаешь, что я позволю тебе так меня унижать?
– А я не думаю, что ты можешь хоть чем-то мне помешать.
Она повернулась к нему, в ее синих глазах горело желание. Когда он так гневался, он был для нее куда желаннее, чем когда проявлял свою к ней любовь.
– Что ж, Санча, ты еще узнаешь. Подожди.
– А я не очень-то склонна к ожиданию.
– Ты – блудница, я знаю, и самая презренная блудница в Риме. Жена одного брата, любовница двух других. Неужели ты не знаешь, что весь город говорит о твоем поведении?
– И о твоем, дорогой братец, и о Джованни, и о святом отце… И даже о Лукреции.
– Лукреция ни в чем не повинна, – резко возразил он.
– Да неужели?
Чезаре подскочил к ней и отвесил пощечину, она в ответ вцепилась зубами ему в руку. Кровь брызнула на ее покрасневшую от удара щеку.
И вид крови привел его в совершенное безумство. Глаза его загорелись, он схватил ее за руки, и она закричала от боли.
– Не думай, что ты можешь обращаться со мной так же, как с другими!
– Чезаре, мне больно!
– Как приятно слышать! Именно к этому я и стремлюсь. И снова в руку его впились острые зубки, он был вынужден отпустить ее, и тут она бросилась царапать ему лицо. Оба были возбуждены битвой, он снова пытался овладеть ее руками, но она не далась, схватила его за ухо и принялась выкручивать.
Они катались по полу, и, как это бывает с такими людьми, ярость и желание слились у них воедино.
Она сопротивлялась – не потому, что хотела сопротивляться, а потому, что желала продлить бой. Он называл ее незаконнорожденной, проституткой – любым именем, которое, как он знал, может оскорбить ее. Она не оставалась в долгу. А разве он сам не бастард?
– Грубиян! Кардинал! – ругалась она.
Она лежала на полу, тяжело дыша, в глазах ее сверкало дикое пламя, одежда была разорвана, и она продолжала бросать в него оскорбления:
– Весь Рим знает, как ты завидуешь своему брату! Ты… Кардинал! Ненавижу Его Святейшество! Ненавижу тебя, кардинал Борджа!
Он снова набросился на нее, она отбрыкивалась, он сыпал ругательствами, и вдруг наступила тишина… Потом она рассмеялась, встала, подошла поглядеться в отполированное металлическое зеркало.
– Мы с тобой похожи на двух оборванцев с Корсо, – сказала она. – Как мне прикрыть эти синяки и ссадины, которые ты мне наставил, ты, грубиян? Ах, но и я тебя хорошенько разукрасила. Игра стоила того, не так ли? Я начинаю думать, что на полу так же хорошо, как и в постели.
Он с ненавистью смотрел на нее. Но ей нравился такой взгляд. Это куда больше возбуждает!
– Теперь тебе будет с кем сравнивать моего брата, – заметил он.
– Это почему же?
– Потому что ты знаешь, что я человек темпераментный.
– Обожаю твой темперамент, Чезаре. И ты не можешь отказать мне в удовольствии возбуждать его.
– Значит, ты не бросишь моего брата? Она, казалось, размышляла.
– Но мы с ним доставляем друг другу столько удовольствий, – наконец, произнесла она в надежде вновь его разгорячить.
Однако он стал вдруг очень спокойным.
– Если ты предпочитаешь того, над кем потешается вся Италия, – что ж, продолжай.
И он вышел, оставив ее в глубоком разочаровании.
Папа с беспокойством наблюдал за растущей враждой между братьями.
Маленький Гоффредо был в растерянности: поначалу его радовало то, что оба его старших брата находили его жену такой привлекательной, но когда он понял, что его красавица-жена стала причиной столь острого раздора, заволновался.
Джованни не отходил от Санчи. Ему нравилось в открытую скакать рядом с нею по улицам Рима, он старался, чтобы слухи о них не миновали ушей Чезаре.
И вдруг Чезаре потерял к Санче всяческий интерес.
Отец послал за ним: Александр обнаружил, что с большей охотой обсуждает важные политические вопросы с Чезаре, чем со своим любимчиком Джованни.
– Дорогой сынок, – начал Александр, обнимая и целуя Чезаре, – я хотел бы обсудить с тобой некоторые проблемы.
И, к радости Папы, он увидел, что при этих словах лицо Чезаре разгладилось.
– Это касается мужа Лукреции, Сфорца…
Губы Чезаре презрительно скривились, и Александр заметил:
– Кажется, твое мнение об этом человеке совпадает с моим.
– Я глубоко опечален тем, – ответил Чезаре, – что моя сестра вынуждена коротать свои дни в этом городишке, вдали от нас… Его Святейшество посылает этому олуху приказы, которые он смеет игнорировать! Да Лукрецию давно пора избавить от этого болвана!
– Именно потому я тебя и пригласил. Но, Чезаре, запомни: наш разговор – секрет.
– Между нами двоими?
– Между нами двоими.
– А Джованни?
– Нет, Чезаре, нет. Я не могу доверить этот секрет даже Джованни. Джованни, в отличие от тебя, слишком легкомысленный. Я считаю, что тайну следует охранять самым строгим образом, поэтому выбрал в конфиданты именно тебя.
– Благодарю, святой отец.
– Дорогой мой сынок, я решил избавить мою дочь от этого человека.
– И каким способом?
– Существует развод, но церковь не любит разводов. И я, как глава церкви, обязан осуждать разводы – кроме как, скажем, при особых обстоятельствах.
– Значит, Ваше Святейшество предпочитает иной метод? Александр кивнул.
– Ничего невозможного нет, – ответил Чезаре, взор его сверкал. Да, необходимость умертвить Вирджинио Орсини печалила его, но необходимость избавиться от Джованни Сфорца? О, нет!
– Прежде всего, – сказал Папа, – мы должны вызвать его в Рим.
– Давайте так и сделаем.
– Легче сказать, чем сделать, сынок. Этот провинциальный хозяйчик относится к нам с подозрением.
– Бедная Лукреция, как, должно быть, она страдает!
– По правде говоря, я в этом не уверен. Тон ее писем стал холоднее, порою мне кажется, что владетель Пезаро сумел отторгнуть ее от нас, что она все больше становится его супругой, а не моей дочерью и твоей сестрой.
– Такого нельзя допустить! Он превратит ее в такое же скучное и нелепое существо, как он сам! Мы должны вернуть ее, отец!
Папа важно кивнул:
– И вместе с нею – Джованни Сфорца. А когда они прибудут…
Папа на секунду умолк, и Чезаре переспросил:
– Так что случится, когда они прибудут?
– Мы разоружим его своим дружелюбием. И это – первый шаг. Словами, жестами, делами мы дадим ему понять, что он для нас больше не чужак. Он – супруг нашей возлюбленной дочери, и мы отдаем ему часть своей любви.
– Это будет довольно трудно, – угрюмо заметил Чезаре.
– Нет, если все время помнить о конечной цели.
– А когда он окончательно уверится в нашем расположении, – мечтательно проговорил Чезаре, – мы пригласим его на банкет. Но сразу же он не умрет… Это будет долгая и мучительная смерть.
– Да, мы препоручим его заботам кантареллы…
– С превеликим удовольствием, – заявил Чезаре.
Итак, Лукреция с супругом отправились в Рим. Джованни Сфорца ныл всю дорогу:
– Что еще задумала твоя семейка? С чего это вдруг они воспылали ко мне таким вниманием и любовью? Я им не доверяю.
– О, Джованни, какой ты недоверчивый. Все это потому, что они любят меня и увидели, что ты сделал меня счастливой.
– Предупреждаю: я буду настороже! – объявил Джованни.
Но и он был поражен оказанным ему приемом.
Папа обнял его и назвал возлюбленным сыном, объявил, что супруг Лукреции достоин самого высокого чина при папском дворе. Никогда еще в жизни к Джованни не относились с такой помпой. И страхи его постепенно таяли: в конце концов, говорил он себе, я – муж Лукреции, и Лукреция вполне удовлетворена нашим супружеством.
Он без конца обсуждал этот предмет со своим наперсником – юным красавцем Джакомино, камердинером. Джованни полагал, что во всем свете лишь Джакомино достоин его доверия.
– Мой господин, – отвечал Джакомино, – вам кажется, что вас приняли самым благоприятным образом, но, мой господин, храните осторожность. Говорят, что есть за столом Борджа опасно.
– Да, я слыхал такие разговоры.
– Вспомните, как умер Вирджинио Орсини.
– Об этом я тоже думал.
– Мой господин, умоляю, ешьте только то, что я сам для вас готовлю.
В ответ Джованни лишь смеялся, но он знал, что не многие испытывают к нему такую любовь и так верны, как Джакомино, поэтому обнял юношу:
– Не пугайся, Джакомино. Я могу и сам позаботиться о себе.
Он рассказал Лукреции о страхах Джакомино.
– Они совершенно беспочвенны, – объявила Лукреция. – Мой отец принял тебя в круг семьи. Он знает, что мы с тобой счастливы вместе. Но Джакомино – хороший паренек, и я рада, что он так о тебе печется.
В последующие несколько недель Джованни начал, наконец-то, обретать уверенность в себе.
Я могу сделать Лукрецию счастливой, думал он, а Папа так любит свою дочь, что благословит всякого, кто даст ей счастье. И он начинал верить, что, несмотря на все разговоры, Борджа – самая обыкновенная семья, в которой все члены, за исключением Джованни и Чезаре, любят друг друга.
И снова пришел карнавал, и снова Борджа не могли противиться всеобщему веселью. Папа наблюдал за процессиями с балкона, аплодировал нескромным шуткам, рассылал благословения. На свете еще не было человека, который так мирно сочетал бы в себе любовь к непристойности и к благочестию, и не было человека, который с такой готовностью находил бы в религии лишь самые забавные и радостные стороны. И потому во времена карнавалов паства любила святого отца как никогда.
Джованни Сфорца карнавал не понравился: ему не нравились ни его вольности, ни его непристойность, он вообще начал тосковать по тишине и покою Пезаро.
Он не желал выходить на улицу, и Лукреция отправлялась на карнавал в сопровождении братьев и Санчи, а также своих и братьев приближенных.
Джованни Борджа пришла идея всем переодеться бродячими мимами и присоединиться к процессии.
Лукреции мысль эта показалась замечательной: она наслаждалась римским весельем и отнюдь не тосковала по тихому, спокойному Пезаро.
Санча переключила все свое внимание на Джованни, в надежде разжечь в Чезаре злобу, и Джованни не оставался в долгу: они, переодетые лицедеями, возглавили процессию, они на виду у всей публики танцевали страстные испанские танцы, и всем зрителям было ясно, чем такие танцы должны заканчиваться.
Чезаре совсем не думал ни о Санче, ни о своем брате Джованни – его сейчас интересовал другой Джованни, Сфорца, он строил планы и думал о том, как претворить их в действие. К тому же сейчас рядом с Чезаре была Лукреция, а его страсть к Санче не шла ни в какое сравнение с любовью к младшей сестре.
Но и сейчас на него частенько накатывали приступы гнева – вовсе не из-за Санчи с Джованни Борджа, а при мысли о том, как Лукреция жила с Джованни Сфорца.
– Лукреция, малышка, – спрашивал он, – ты любишь карнавалы?
– О, да, братец. Я всегда их любила! Разве ты не помнишь, как мы наблюдали за процессиями с балкона материнского дома, как завидовали гулякам?
– Я помню, как ты хлопала в ладошки и танцевала на балконе.
– А порой ты брал меня на руки, чтобы я могла получше все разглядеть.
– У нас много приятных общих воспоминаний, и, когда я думаю о том, что нам приходилось разлучаться, я готов убить тех, кто повинен в разлуках.
– Ой, Чезаре, пожалуйста, в такой веселый вечер не надо говорить о грустном!
– Но именно в такие вечера я и думаю о разлуках… Этот твой муженек нарочно не хотел тебя к нам привозить.
Она улыбнулась:
– Но он – владетель Пезаро, и у него есть свои обязанности.
– А как ты думаешь: скоро ли он потащит тебя назад в Пезаро?
– Я думаю, он ждет не дождется дня, когда сможет уехать домой.
– И ты тоже хочешь нас покинуть?
– Чезаре! Да как ты можешь такое говорить? Неужели ты не понимаешь, что я так по вас тоскую, что никогда не буду счастлива от вас вдалеке?
Он перевел дух:
– Да, вот именно это я и хотел от тебя услышать! – он обнял ее за плечи и притянул к себе. – Дорогая сестричка, – прошептал он, – не бойся. Еще немного, и ты освободишься от этого человека.
– Чезаре? – удивленно переспросила она.
Танец, музыка взволновали его. Он чувствовал необыкновенную нежность к сестре, и в этой нежности на время растворилась ненависть к Санче и брату. Он жаждал укрыть Лукрецию от всех невзгод, и, предполагая, что она так же, как и он, и их отец, презирает своего муженька, не мог удержаться, чтобы не намекнуть на ее скорую свободу.
– Ждать осталось недолго, сестренка.
– Развод? – она даже задохнулась.
– Развод! Святая церковь против разводов. Не бойся, Лукреция, есть другие способы избавиться от нежелательного супруга.
– Неужели ты!.. – воскликнула она.
– Тише, тише. Дорогая моя, не стоит говорить о таких вещах на улице. У меня есть свои планы по поводу твоего супруга, и я обещаю: к следующему карнавалу ты уже забудешь о том, что он когда-то существовал. Разве эта мысль не радует тебя?
Лукреции даже стало дурно от ужаса. Она не любила Джованни Сфорца, но пыталась полюбить. Там, в Пезаро, она изо всех сил старалась быть для него хорошей женой, и нельзя сказать, чтобы это ей не нравилось. Да, он не из тех любовников, о которых можно было бы мечтать, но все же он – ее муж. У него есть свои чувства, свои стремления, и если он жалел себя, то и она жалела его тоже. Ведь ему так часто не везло!
– Чезаре, – начала она, – я боюсь…
Он прижался губами к ее ушку:
– За нами наблюдают. Мы не танцуем с другими, а следовало бы. Я приду к тебе завтра утром, позаботься, чтобы за нами не подслушивали и не подглядывали. И тогда все тебе объясню.
Лукреция молча кивнула.
Она начала танцевать, но без веселья. Слова Чезаре стояли у нее в ушах: они собираются убить Джованни Сфорца, сказала она себе.
В эту ночь она ни на минуту не сомкнула глаз.
Никогда еще в жизни она так остро не чувствовала своей связи с семьей, и никогда еще ей не приходилось принимать такие важные решения.
Она считала, что должна хранить безоговорочную верность отцу и брату. Предать их доверие? Это непростительно. Но в то же время разве может она стоять в сторонке и наблюдать, как они убивают ее мужа?
И тут Лукреция обнаружила, что у нее есть совесть.
Она хорошо понимала, что еще слишком молода и неопытна в житейских делах. Она понимала, что, подобно отцу, жаждет гармонии и покоя, но, в отличие от него, она не была готова идти на все только ради этого. Она не любила Сфорца и понимала, что не очень-то будет по нему тосковать, исчезни он из ее жизни, но ее ужасала мысль о том, что его ждет смерть – мучительная или даже безболезненная, – а она будет среди тех, кто погубил его. Если она его не предупредит.
Перед ней стоял выбор: либо хранить верность отцу и брату и дать Сфорца умереть, либо предупредить Сфорца и предать семью.
Какое страшное решение! Все существо ее протестовало против необходимости его принятия.
Убийство! Она не желала иметь с этим ничего общего.
Если я дам ему умереть, воспоминание об этом будет преследовать меня всю жизнь, думала она.
Но если она предаст Чезаре и отца?! Они никогда больше не будут ей доверять, она лишится той любви и тепла, которые окружали ее всю жизнь.
Она лежала на постели, без конца прокручивая в уме все эти вопросы, вставала, подходила к образу Мадонны, становилась на колени и молилась.
Помощи ждать не от кого. Это должно быть ее собственное решение.
Утром Чезаре в подробностях посвятит ее в свои планы, и она знала, что до этого все же должна прийти к какому-то выводу.
Она послала одну из своих женщин за камердинером мужа, Джакомино.
Какой красивый юноша, думала она, глядя на Джакомино, сразу видно, что он честен и бесконечно предан Сфорца.
– Джакомино, – начала Лукреция, – я должна с тобой кое о чем поговорить.
Лукреция увидела, что в глазах юноши вспыхнула тревога. Он не сомневался, что госпожа находила его привлекательным – многие женщины так считали, и потому он забеспокоился. Он ведь не понимал, какую на самом деле ей предстоит выполнить задачу…
– Ты бы хотел вернуться в Пезаро, Джакомино?
– Я счастлив быть там, где находится мой хозяин, мадонна.
– А если бы тебе пришлось выбирать самому?
– Пезаро – мой дом, мадонна, а каждый человек любит свой дом.
Она кивнула и продолжала разговор о Пезаро. Она лихорадочно размышляла: он растерян, этот добрый Джакомино, и я должна продолжать говорить, даже если он решит, что я вздумала сделать его своим любовником.
Она указала ему на стул, он сел. С каждой минутой он становился все растеряннее, на него было жалко смотреть: он наверняка уже думал о том, что из преданности хозяину ему придется отказать этой прекрасной женщине, которая собиралась себя ему предложить. Но наконец она услышала шаги, которых ждала всю ночь и, почувствовав немыслимое облегчение, вскочила:
– Джакомино, сюда идет мой брат!
– Мне надо уходить, мадонна!
– Подожди. Если ты уйдешь через дверь, брат заметит тебя, а ему не понравится, что ты был здесь.
Боже, как же все боялись Чезаре! Джакомино даже побледнел от страха.
– О, мадонна, так что же мне делать?
– Я тебя спрячу. Быстро! Стань здесь, за шторой, тебя никто не увидит. Только стой тихонько, хорошо? Молю тебя, замри, потому что если брат обнаружит тебя в моих апартаментах…
– Я буду тихим, как мышка, мадонна.
– Да у тебя зубы стучат! Вижу, ты отлично понимаешь, в какую опасную ситуацию попал. Брат не любит, когда я принимаю у себя молодых людей. О, Джакомино, будь осторожен!
Говоря это, она подталкивала его к шторе. Затем расправила складки и с удовлетворением оглядела результаты своей работы: камердинера не было видно совсем.
Затем она поспешила к креслу и уселась в него с видом притворного внимания.
– Лукреция, дорогая моя, – объявил, входя в комнату Чезаре, – я вижу, ты подготовилась к нашей встрече и сделала так, что мы одни.
– Да, Чезаре. Так что ты хочешь мне сообщить?
– Вчера на улице об этом слишком опасно было говорить, сестренка, – он подошел к окну и выглянул. – А, празднества все продолжаются… Мимы, маски… Джованни Сфорца сейчас на улице или по-прежнему сидит взаперти и тоскует о своем драгоценном Пезаро?
– Тоскует о Пезаро.
– Ну что ж, пусть мечтает, пока может мечтать, – мрачно усмехнулся Чезаре. – Недолго ему осталось.
– Ты говорил о своих планах…
– Да, сестра. У меня есть определенные планы. Меня бесит сама мысль о том, что ты вынуждена коротать свои дни с этим провинциальным болваном. Он заслуживает смерти уже хотя бы потому, что осмелился жениться на моей прекрасной сестре.
– Бедный Джованни, но его заставили это сделать.
– Ты жаждешь свободы, а поскольку я – самый щедрый брат в мире, я стремлюсь удовлетворять все твои желания.
– Да, Чезаре, ты всегда был добр ко мне, и мне всегда было хорошо рядом с тобою.
Чезаре принялся мерить шагами комнату.
– Отец и я не рассказывали тебе раньше о наших планах. Потому что мы знаем: ты такая юная и нежная, ты всегда жалела даже рабов, заслуживших наказание, и просила за них. И мы полагали, что ты станешь просить нас пощадить и твоего мужа… Но мы знаем, как жаждешь ты избавиться от него… Даже и мы хотим видеть тебя снова свободной.
– И каков твой план, Чезаре? – медленно произнесла Лукреция.
– Избавиться от него.
– Ты хочешь сказать… убить его?
– Не думай о том, как это произойдет, сестренка. Думай о том, что вскорости он перестанет тебя беспокоить.
– И когда вы намереваетесь это совершить?
– В ближайшие дни.
– Вы пригласите его на пирушку или… он встретит в темном переулке разбойников?
– Наш дорогой Сфорца никуда один не выходит. Я думаю, это будет пирушка.
– Чезаре, люди уже говорят о яде, которым ты пользуешься – о кантарелле. Правда ли, что тайна его известна только тебе и отцу и что вы способны не только убить человека, но и рассчитать, в какой именно день и час он умрет?
– У тебя умный брат, Лукреция. Разве тебя не радует, что ради тебя он готов применить все свое искусство?
– Я знаю, что ради меня ты сделаешь все на свете, – и она тоже подошла к окну. – О, Чезаре, мне так хочется на улицу! Я хочу повеселиться, как вчера вечером. Поедем на холм Марио, помнишь, как в детстве? Поедем сейчас!
Он обнял ее за плечи.
– Ты хочешь вдохнуть свежего воздуха, ты хочешь сказать себе: «Свобода – величайший из земных даров, и скоро я его обрету!» Не так ли?
– Как хорошо ты меня понимаешь… Ну, поехали же!
И только когда они вышли из дворца, она смогла перевести дух. Она сама была поражена хитростью, которую проявила, чтобы провести в жизнь свой план.
Она все время боялась, что Чезаре обнаружит присутствие в ее комнате постороннего. И все время думала: Чезаре, возлюбленный брат мой, прости. Я предаю тебя…
Джакомино выбрался из-за шторы и поспешил к хозяину. Он задыхался, он молил Джованни Сфорца переговорить с ним наедине.
– Мой господин, – начал он, заикаясь, когда они остались одни. – Мадонна Лукреция послала за мной, не знаю почему, видимо, для того, чтобы передать вам какое-то сообщение, но когда я был у нее, пришел Чезаре Борджа и мадонна, испугавшись его гнева, спрятала меня за штору. И, стоя там, я подслушал, что Папа собирается вас убить.
От ужаса у Сфорца глаза вылезли из орбит.
– Я так и подозревал, – сказал он.
– Мой господин, нельзя терять ни минуты! Мы должны бежать из Рима.
– Ты прав. Подготовь самых выносливых лошадей, мы сейчас же отправляемся в Пезаро. Только там я буду в безопасности, только там мои родственнички-убийцы меня не достанут.
Так Джакомино и сделал, и меньше чем через час после разговора Лукреции с Чезаре Сфорца и его камердинер во весь опор скакали прочь из Рима.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мадонна Семи Холмов - Холт Виктория



Если автор хотер передать настоящую историю семьи Борджии, то все исказила . А если это любовный роман , то конец скомкан , что то не досказано . Но в целом читалось легко . 8/10
Мадонна Семи Холмов - Холт ВикторияVita
21.03.2014, 6.32





Когда-то читала пьесу Виктора Гюго "Лукреция Борджа", но там против главного героя плелись интриги. Незаконнорожденная дочь папы Римского, у которого было любовниц больше чем у султана, Лукреция подлая интриганка, отравительница, крутила любовь со своими двумя братьями, один брат убил другого, чтоб жениться на сестре. И её муж хочет свести со свету главного героя, думая что он её любовник, а на самом деле он её незаконнорожденный сын от какого-то слуги. И прочая фигня с ядами, похоронами... Теперь попался под руку роман этой писательницы, так что имена главных героев мне были уже знакомы. Так себе. Но читать было нормально. Буду читать продолжение "Опороченная Лукреция". Конечно фигею я с этих кардиналов и пап Римских кобелей, разрешающих развод по причине того, что муж импотент, и как она будучи беременной на шестом месяце убедила всех, что она девственница.
Мадонна Семи Холмов - Холт ВикторияНюра
1.05.2015, 15.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100