Читать онлайн Лев-триумфатор, автора - Холт Виктория, Раздел - НА ГАСИЕНДЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Лев-триумфатор - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.86 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Лев-триумфатор - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Лев-триумфатор - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Лев-триумфатор

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

НА ГАСИЕНДЕ

На берегу нас с нетерпением ожидала группа мужчин с мулами. Я полагала, что наш корабль заметят за день до его прибытия. Мы видели коническую, покрытую снегом вершину горы, выступающую из океана. Они должны были заметить галион с земли сразу же.
Капитан, Ричард Рэккел и Джон Грегори были среди маленькой группы, которая сопровождала нас. И когда я оборачивалась, чтобы взглянуть на галион, я думала о тех днях, когда во время штиля мы содрогались от страха. А теперь я не могла подавить чувств облегчения, любопытства и волнения. Я верила в наше скорое освобождение, так как о нашем похищении знают все.
Я поглядела на простиравшееся голубое пространство океана в надежде увидеть паруса какого-либо судна, но горизонт был чист.
Стоял февраль месяц, но солнце уже пригревало.
Хани оставалось до родов около двух месяцев и, несмотря ни на что, она сохраняла полную безмятежность. Дженнет была смущена и заметно взволнована, потому что ее матрос остался на борту корабля.
Капитан велел нам сесть на мулов.
— Нужно немного проехать, — сказал он. Мы подчинились приказу и отправились в путь. Животные продвигались медленно, и за два часа мы проехали около шести-семи миль. Капитан сделал остановку на вершине склона, и мы увидели расстилавшийся внизу город. Он указал на большое белое здание, расположенное в центре парка.
— Это резиденция губернатора острова, дона Фелипе Гонсалеса, — разъяснил он. — Его дом известен как гасиенда, туда мы и направляемся.
— Для чего? — спросила я.
— Скоро узнаете, — ответил он.
Наши мулы стали спускаться вниз по направлению к городу и белому дому. Наконец, мы достигли железных ворот, которые открыл мужчина, низко нам поклонившись, и мы въехали на аллею из цветущих кустов: цветы розовые, белые, красные. Их тяжелый запах висел в воздухе.
Подъехав к портику, мы спешились. Три белые ступени вели к двери, ее открыл слуга в желто-коричневой ливрее. Мы прошли в холл, показавшийся нам после сверкающего солнца темным, затем нас провели в маленькую комнату и здесь оставили. Казалось, что мы находимся почти в темноте, так как цветные стекла и тяжелые драпировки на окнах закрывали солнце.
От сильного волнения мы даже не разговаривали.
Я перебрала в памяти все, что произошло с нами: нас похитили, Дженнет стала любовницей одного из матросов, Хани хотели изнасиловать, но «Агнец Божий», висевший на ее шее, возможно, спас ее. Но меня-то охраняли. Человек, который попытался прикоснуться ко мне, подвергся жестокому наказанию. Итак, было ясно, что главной целью этого похищения была я.
Неожиданно вернулся капитан.
— Не бойтесь, — успокоил он Хани, — за вами будут присматривать, пока ребенок не родится.
В голосе капитана сквозили нежность и печаль. Они улыбнулись друг другу. Я знала, что капитана и Хани уже связали узы любви, которая вошла в их жизнь, но никогда не соединит их.
— Дженнет будет прислуживать вам, пока вы нуждаетесь в ней, — сказал он. Подождите здесь. — Затем он обратился ко мне:
— Пойдемте.
Я последовала за ним вверх по лестнице. В этом доме стояла странная тишина. Везде было темно. Дом наполняли тени. Я чувствовала, что-то должно случиться со мной.
Я следовала за капитаном по коридору. Свет, исходивший из цветных окон, рассеивал мрак тусклым желтоватым отблеском, и у меня создавалось впечатление, что хозяин дома хочет отгородиться от жизни, от яркого солнца.
Мне хотелось повернуться и убежать. Но куда я могла скрыться? Как я могла оставить Хани и Дженнет? Ведь из-за меня они попали сюда.
Капитан остановился перед дверью, слегка постучал, ему ответили, и мы вошли.
В этой темной комнате только спустя некоторое время я разглядела мужчину. Это была моя первая встреча с доном Фелипе Гонсалесом. Вдруг я почувствовала холодную дрожь, охватившую все мое тело. Человек, стоявший передо мной, внушал страх. По сравнению с Джейком Пенлайоном он не отличался ростом, хотя для испанца он был даже высоким. Черный камзол, обшитый прекрасными белыми кружевами, штаны из набивного атласа и короткий меч в бархатных ножнах дополняли его облик. Никогда я не видела более холодных глаз. Он мог устрашать взглядом, этот дон Фелипе Гонсалес. Его кожа была оливкового цвета, нос большой, орлиный, губы тонкие, прямые, жесткие, безжалостные.
— Итак, вы та женщина, — сказал он.
Я достаточно знала испанский, чтобы понять его слова.
Капитан ответил утвердительно.
Он вышел вперед и поклонился мне с холодной вежливостью.
Я ответила на его приветствие.
— Добро пожаловать на Тенериф, — сказал он по-английски.
Скрывая свой испуг, я дерзко ответила.
— Не по добру. Меня доставили сюда против моей воли.
— Я рад вашему счастливому прибытию.
Он хлопнул в ладоши, и тут же вошла женщина. Она была молодой, примерно моего возраста, со смуглой кожей и большими темными глазами.
Он кивнул ей, и она подошла ко мне.
— Мария позаботится о вас, — сказал он. — Следуйте за ней. Встретимся позже.
Это сбило меня с толку. Девушка вела меня по пустынному коридору. Мы вошли в большую темную комнату. Свет в огромном окне закрывали тяжелые вышитые портьеры. В комнате стояла кровать с пологом, поддерживаемая четырьмя столбами, покрытыми прекрасной резьбой. Кровать была застелена покрывалом из шелка, у стены стояли массивный дубовый сундук и красивые кресла. На деревянном полу лежало два ковра с необыкновенным рисунком. Я никогда не видела таких удивительных ковров.
Обнаружив, что Мария не говорит по-английски, я поняла, что не много смогу от нее узнать. Она провела меня из спальни в туалетную комнату с ванной в полу и венецианскими зеркалами на стенах.
Мария жестом показала на меня и ванну. У меня возникло огромное желание смыть с себя все запахи корабля.
Мария вышла, но вскоре вернулась с кувшином воды и наполнила ванну. Я знаками объяснила, что хочу остаться одна. Мария исчезла. Я заперла дверь, сбросила одежду, распустила волосы и легла в ванну. Это было восхитительное чувство. Я вытянулась во весь рост и позволила своим волосам упасть в воду. Затем я вымыла их и тело. А когда я ступила на черепичный пол, Мария уже стояла, держа полотенца. Я не могла сообразить, откуда она появилась, так как закрывала за ней дверь. Она увидела мое удивление и указала на занавес, за ним была другая дверь, которая вела в туалетную комнату.
Мария принесла ароматическое масло, которым натерла меня. Запах был острый, сладкий и сильный, как у цветов, что росли на аллее. Завернув меня в полотенце, как в платье, и распустив мои волосы, она засмеялась и открыла дверь, через которую вошла. Окно спальни открывалось на маленький балкон. Я села на скамеечку, повернула голову к солнцу, чтобы волосы лучше сохли, а Мария удовлетворенно повела плечами и удалилась. Я сидела, встряхивая влажные волосы, не смотря на все, наслаждаясь, что я снова чистая. Это придавало мне мужество. Я перестала думать о своей судьбе, а теплое солнце ласкало.
Через какое-то время Мария вернулась и потрогала мои волосы, затем гребнем расчесала их, купая пряди волос в солнечном тепле. Я попыталась выяснить, что она знает о моем положении, но это было невозможно.
Наверное, прошло уже более часа. Солнце стояло низко и клонилось к закату, из чего я заключила, что сейчас должно быть около шести часов вечера.
Мария пригласила меня в спальню и усадила в кресло перед полированным металлическим зеркалом. Соорудив на моей голове прическу, которая, бесспорно, шла мне, она воткнула в нее гребень, похожий на тот, который я купила у разносчика. Мне показалось, что это символ. Ведь с него все началось, а сейчас наступает кульминационный момент.
Она достала из шкафа бархатное платье цвета шелковицы, отороченное горностаем, и надела на меня.
— Чье оно, Мария? — спросила я. Она засмеялась и указала на меня.
— Кому оно принадлежало раньше? — От него шел легкий запах. Такой же, как от масла, которым меня натерли.
Она снова указала на меня. И я прекратила бесполезные расспросы.
В дверь постучали. Мария вышла, и я услышала быстрый разговор. После этого она вернулась и предложила проследовать за ней по коридору из спальни в комнату, куда Мария меня буквально втолкнула, закрыв дверь. Я увидела накрытый стол с цветами. На стенах мерцали свечи в канделябрах. Я шагнула вперед и тут же почувствовала на себе чей-то взгляд.
Дон Фелипе Гонсалес поднялся со стоявшего в тени кресла и поклонился мне.
— Где моя сестра? — спросила я.
— Мы ужинаем одни. — Он взял мою руку и грациозным жестом пригласил к столу.
— Мы будем разговаривать на вашем варварском языке, — сказал он, — так как я знаю его.
— Это будет лучше, — ответила я, — так как я знаю только несколько слов на вашем языке.
— Не опускайтесь до бесполезной перебранки. Это сослужит вам плохую службу.
— Я здесь пленница, но вы не можете заставить меня молчать.
— Вы должны научиться вести себя покорно и вежливо. Вы должны запомнить, что бессмысленная перебранка не поможет вам.
Меня раздражала и пугала его манера разговаривать.
— Сейчас мы перекусим, а потом поговорим. Я объясню, что ожидает вас.
Он хлопнул в ладоши, и появились слуги. Они внесли горячие блюда и расставили их на столе. Нам подали что-то рыбное. Блюдо пахло гораздо лучше соленого мяса, бобов и сухарей, в которых часто попадались жучки.
— Вам это понравится, — сказал он.
Блюдо действительно пришлось мне по вкусу. Я удивлялась тому, что могу есть с таким удовольствием в подобной ситуации и в столь странной компании.
Далее последовала свинина с крошечными зелеными овощами, которых я раньше не пробовала.
— Garbanzos con patas de cerdo, — произнес он. — Повторите.
Я повторила.
— Ваш акцент убивает меня, — сказал он. — Звучит очень грубо.
— Вы не можете ожидать от моего варварского языка, чтобы он звучал так же хорошо, как ваш, — ответила я.
— Ваши слова не лишены здравого смысла.
— Должна же я, в конце концов, завоевать ваше одобрение.
— Поймите, слова могут быть напрасны. Ешьте, а потом мы поговорим о причине вашего появления здесь Я ничего не ответила и продолжала есть. На десерт подали фрукты — финики и маленькие желтые плоды, которые назывались, как я узнала позже, бананы, и которые были особенно вкусны.
— Вам не терпится узнать, где вы находитесь. Нет причин скрывать это. Вы на одном, главном, из Счастливых островов.
— А почему их так называют? — спросила я.
— Не перебивайте. Эти острова раньше назывались Канарскими, потому что, когда сюда пришли римляне, здесь было много собак. Они назвали их «Острова собак» или Канарскими. Собаки исчезли. Острова были заселены воинственными людьми — гуанчи, которые живут здесь и сейчас. Они — дикари и раскрашивают свои тела темно-красной смолой драконовых деревьев. Мы покорили их. Флаг Испании развевается теперь над этими островами. Правда, французы обосновались здесь первыми, но они не смогли поддерживать порядок. Для испанцев острова представляли большой интерес, поэтому мы просто купили их у французов.
— По крайней мере, теперь известно, где я.
— Это окраина города Лагуны, который мы построили. Возможно, вам разрешат ходить в город. Это будет зависеть от вашего поведения.
Пока дон Фелипе говорил, еду убрали, оставив на столе лишь серебряный кувшин с медом.
Дверь закрылась, мы остались вдвоем.
— Теперь послушайте, почему вы здесь и почему наши пути пересеклись. Вы нужны мне для выполнения моего плана.
— Какого?
— Не торопитесь, сохраняйте спокойствие. Послушайтесь совета. Я не хочу, чтобы вы думали, что я похож на варваров с вашего острова. Будьте благоразумны, уступчивы, делайте то, что от вас ждут, и вы оградите себя от несчастья и унижения. Я не грубый пират, а воспитанный человек; происхожу из благородной семьи, состою в дальнем родстве с королевским домом Испании. Я человек со вкусом и чувствами. То, что я должен сделать, противно мне. Я верю, что вы перенесете все. Продолжаю.
Я покорно склонила голову.
— Я — губернатор этих островов и управляю ими именем Испании. Наступит день, когда нам будем принадлежать весь мир. Но на морях появились мародерствушие пираты, и ваш народ особенно агрессивен. У вас есть смелые мореходы, но есть и авантюристы без жалости и совести, которые грабят наши прибрежные города и насилуют наших женщин.
— Не только наш народ виновен в пиратстве, — возразила я. — Говорю это по собственному опыту.
— Вам следует знать, что здесь вы должны держать язык за зубами. Женщине подобает в присутствии своего хозяина быть вежливой и любезной.
— Так вы мой хозяин?
— Вы здесь, чтобы повиноваться мне. И станете повиноваться. Но помолчите, иначе выведете меня из себя.
Его слова заставили меня замолчать.
— Продолжим. Я приехал сюда пять лет назад. Я был помолвлен с девушкой из благородной семьи. Изабелла получила прекрасное воспитание. Когда я покидал Мадрид, ей исполнилось только тринадцать лет, слишком мало для замужества. Она должна была приехать ко мне, когда ей исполнится пятнадцать лет. Эти два года прошли, и нас обвенчало доверенное лицо в Мадриде. Сам король присутствовал на церемонии. Затем она отправилась из Испании сюда. Мы готовились встретить ее. Наша настоящая свадьба должна была состояться в соборе Лагуны через два дня после ее приезда. Я ждал ее с нетерпением, но в это время пришло известие, что гуанчи подняли восстание на одном из островов, и я покинул Лагуну. Я отсутствовал три недели. Тем временем пришел корабль с Изабеллой. Мою юную невесту приняли с почестями. Она была скромным, нежным ребенком, несведущим в жизни. Я знал, что моей задачей будет постепенно и заботливо обучить ее всему. Но этого не произошло. На остров напали пираты. Меня не было здесь, чтобы защитить мою бедную Изабеллу.
— Бедное дитя! — пробормотала я, содрогаясь.
— Действительно, бедное дитя, но вы не все еще знаете. Последствия были ужасны.
Наступила тишина. Большой мотылек выпорхнул внезапно из-за портьер и полетел на свет свечей. Он безумно кружил, обжигая крылья, пока не упал. Мы оба следили за ним.
— Мы выходили ее, — сказал он. — Но не все было в наших силах.
— Она умерла? — спросила я.
Дон Фелипе посмотрел поверх меня:
— Возможно, это было бы лучше.
Несколько секунд мы молчали. Я вспомнила злобные лица мужчин во время штиля и представила бедную пятнадцатилетнюю девочку, оказавшуюся в их власти.
— Я не тот человек, который терпит оскорбления и обиды, — сказал он. — Я жажду мести… ничто не удовлетворит меня, кроме мести. Око за око, зуб за зуб. Ничего более. Я отомщу. Понимаете?
— Понимаю.
— Я чувствую, что вы разгневаны, это сделает вас более сговорчивой.
— Почему я должна быть сговорчивой?
— Очень просто. Команда корабля «Вздыбленный лев» грабила наше побережье той ночью. Человек, который разрушил жизнь Изабеллы, — капитан Джейк Пенлайон.
У меня перехватило дыхание. Краска залила лицо. Я молча уставилась на него.
— Моя невеста была изнасилована этим разбойником. Его невеста теперь в моих руках. Вы не глупы и все понимаете.
— Я начинаю понимать.
— Я рассказал вам об Изабелле, прекрасной Изабелле, наивном ребенке. Наши невесты молоды… моложе ваших. Пятнадцать лет. Она ничего не знала о жизни. Я постепенно подвел бы ее к пониманию… нежно. Вы сделаны из более прочного материала. Вы не ребенок и знаете мир. Возможно даже, вы не девственница. Но я отомщу. Он взял мою женщину, я возьму его. Надеюсь, вы еще не носите его ребенка?
— Вы оскорбляете меня.
— Нет. Я уважаю вашу гордость, но знаю ее природу и не хочу вас оскорблять. Мы не разбойники и живем по законам нравственности, но я, с вашего согласия, осуществлю свою месть. Я знаю, что вы не любите его. Мои шпионы проинформировали меня.
— Лживые Рэккел и Грегори.
— Преданные мне люди, — возразил он. — Какими они и должны быть. Я поклялся отомстить и отомщу, чего бы мне это не стоило. Я порадуюсь, если вы девственница, так как это усилит мою месть.
— А что дальше?
— Наша свадьба, как и было намечено, состоялась. Но Изабелла сошла с ума. Она могла с криком проснуться ночью от испугавшего ее сна. Никто, кроме дуэньи, не мог ее успокоить. Когда я приблизился к ней, Изабелла отшатнулась от меня. Она приняла меня за Пенлайона. Мы узнали, что она ждала ребенка… ребенка разбойника. Поэтому клянусь всеми святыми, что не успокоюсь, пока не отомщу.
— Странная клятва для святых мест, — сказала я.
— Я должен отомстить, — сказал он, — во имя Бога Отца и Святой Девы. Я должен отомстить во имя чести моей семьи, и я знаю, что Бог поможет мне в этом, так как теперь вы в моих руках.
— Итак, драма будет разыграна снова. Я сыграю роль Изабеллы, а вы Пенлайона. — Я отшатнулась от этого чужого, холодного человека. — Вы сможете поступить, как он? Вы не похожи друг на друга.
— А вы не похожи на нее, но это не имеет значения. Вы здесь по милости Бога. Мы выкрали вас с острова и доставили в сохранности, несмотря на опасности, поджидавшие вас на море. Я поклялся моими предками и всеми святыми, что вы не покинете этот остров, пока не будете носить во чреве моего ребенка. Вы оставите моего ребенка ему, раз он оставил мне своего.
— Вы думаете, что я покорно подчинюсь…
— Я думаю, что у вас нет другого выбора.
-..и позволю, чтобы меня превратили в предмет осуществления вашей мести?
— Да. Моя Изабелла послужила предметом для удовлетворения вожделения Пенлайона.
— Вы называете себя учтивым, чувствительным! Но вы такой же пират, хотя и слишком утонченный, чтобы плавать в морях и захватывать женщин для себя. Вы заставляете своих слуг приводить их. Вы такой же отвратительный, как и Пенлайон!
— Я дал клятву. И намерен выполнить ее. На самом деле я не похож на того человека, который собирался стать вашим мужем. Я предлагаю вам выбор. Добровольная покорность или сила.
— Я думаю, что и Пенлайон предлагал Изабелле это же.
Я поднялась и направилась к двери. Дон Фелипе встал около меня.
— Это противно мне, — сказал он. — Не воображайте, что я жажду вашего тела.
— Не сомневаюсь, что я также противна вам, как и вы мне.
— Можете поверить, мне не нравится, как и вам, то, что должно произойти. Но наша встреча пройдет с подобающим благоразумием с вашей стороны, в противном случае это будет унизительно и оскорбительно для вас. Решать вам.
Я посмотрела на него. Он был стройным и не производил, как Джейк Пенлайон, впечатления сильного человека. Я смогла побороться с ним. А если я убегу, то куда?
Дон Фелипе прочитал мои мысли.
— У меня много слуг. Я требую от них повиновения. Сильные мужчины поймают вас как цыпленка для супа. Но я бы не желал этого. Я хочу все сделать быстро и с наименьшими неудобствами для вас и для меня. Я не виню вас в случившемся. Но вы — необходимое звено в моей мести.
Я подумала, что он мог бы понравиться мне, если бы им хотя бы двигало вожделение, а не запланированная месть.
— Я пошлю за Марией, — сказал он. — Она отведет вас в спальню, где вы будете ожидать моего прихода. Полагаю, вы знаете, что сопротивление бесполезно.
Он пошел к двери. Тотчас вошла и Мария, я последовала за ней обратно в спальню.
Мне оставалось одно из двух — либо подчиниться, либо сопротивляться. Меня нельзя было назвать нерешительной. «Сосчитай до десяти, прежде чем ответить», — говорила моя мать. Сейчас я могла считать дни и ночи напролет, но не найти правильного решения. Очевидно, что мне придется стать любовницей дона Фелипе, так как ничто не могло помешать ему.
Я — пленница на его острове, и спасения ждать бесполезно. Попытаться сопротивляться? Он обещал тогда прибегнуть к силе. И я была уверена, что дон Фелипе приведет в исполнение свою угрозу.
Мария сняла с меня одежду и надела на меня шелковую ночную рубашку, от которой исходил резкий запах, затем жестом показала, что мне нужно лечь в постель. Содрогаясь, я поборола себя и легла. Мне представился мужчина, который связывает мои лодыжки и насилует так же, как Джейк Пенлайон Изабеллу.
Мария погасила свечи. Комната погрузилась в темноту. Она вышла и закрыла дверь.
Я выскочила из постели и попробовала открыть дверь. — Она была заперта. Я подошла к окну и отдернула занавески. В комнату проник слабый свет. Я открыла окно и вышла на балкон. Я подумала, что, может быть, я смогу спуститься как-то во внутренний дворик, отыщу Хани и мы убежим.
Но было уже поздно. Я услышала, как повернули ключ в двери, и бросилась обратно в постель. Сердце мое бешено колотилось.
Дон Фелипе вошел в комнату. Я увидела его в свете звезд, стоявшего у кровати. Он скинул плащ. Я закрыла глаза.
Затем я почувствовала его тело, его руки на мне, его лицо близко от моего.
Я попыталась успокоиться и думала: «Боже, я сохранила себя от Джейка Пенлайона, от похотливого мужчины на галионе… для него».
* * *
Прошла неделя. Я не могла поверить, что это случилось со мной. В течение дня я почти его не видела, но каждую ночь он приходил ко мне и никогда не оставался. «Дело», как он называл это, было так же противно ему, как и мне. Раньше я никогда не думала, что возможно иметь такого холодного любовника. Хотя он и не был любовником. Наши отношения не имели ничего общего с любовью. Это была не любовная страсть, а страсть мести.
Поэтому в такие минуты я ненавидела его за мое унижение. Он лишил меня человеческого достоинства и сделал меня своим средством осуществления мести.
Только невероятно надменный человек мог додуматься использовать других для достижения подобных целей. В данном случае он поступал так же отвратительно, как Джейк Пенлайон. Я ненавидела их обоих. Как смели они так обращаться с женщинами!
В течение первой недели мне не позволяли покидать дом, но разрешили встречаться с Хани. Хани жила вместе с Дженнет, которая ей прислуживала. В первую же встречу с сестрой я рассказала ей, что случилось со мной.
Она слушала недоверчиво:
— Это слишком невероятно и не похоже на правду.
— Дон Фелипе — мстительный человек, он холодный и жестокий. Он сделает все, чтобы отомстить, а когда я буду носить его ребенка, отправит нас обратно в Англию… но не раньше.
— Итак, все было заранее спланировано.
— Джейк Пенлайон разрушил мою жизнь, Хани. Я чувствовала это с первого момента, когда увидела его. — Я истерично захохотала:
— Меня изнасиловали. Конечно, меня изнасиловали, и самым учтивым способом.
Я закрыла лицо руками.
Хани стала трясти меня.
— Не надо, Кэтрин, — сказала она, — не смейся так. Это уже свершилось. Лучше подумаем, что делать дальше. Этот человек…
— Он будет приходить ко мне каждую ночь. Он так сказал. О, Хани, когда я думаю об этом…
— А ты не думай. Уже ничего нельзя изменить. Мы здесь пленники, и, в конце концов, он обращается с тобой хорошо.
— Но только не с моим телом… — возразила я.
— Кэтрин, мы пережили ужасные события. Многое произошло. Эдуард мертв. Мой ребенок скоро родится. Мы далеко от дома. Дон Фелипе овладел тобой, помимо твоей воли, но не грубо, как он мог бы сделать. Будь благоразумна и постарайся вынести все, что нам уготовано.
* * *
Каждый в доме знал, что я любовница губернатора. Дон Фелипе не хотел видеть меня в течение дня, но по ночам продолжал приходить ко мне.
Ко мне, как и к Хани, относились здесь с уважением. Тихий дом был более удобным, чем галион, а Хани приближалась к сроку, когда ей будет нужен уход. Дженнет легко вписалась в новую жизнь. Она тосковала по Альфонсо всего несколько дней. Я так и предполагала, что это продлится недолго, — пока она не найдет другого ухажера. В доме были слуги-мужчины, и я видела красноречивые взгляды, которые они бросали ей вслед.
В течение первой недели я была слишком поглощена собой, но что удивило меня, так это то, что я быстро стала привыкать ко всему: спокойная жизнь, дом, прекрасные сады с цветами, неизвестными в Англии, тепло солнца, фрукты, растущие в закрытых садах. Мы даже не замечали охранников у ворот, которые не позволяли нам покинуть дом.
В доме была комната для рукоделия с ткацкими станками и холстами, в которой можно было вышивать. Хани разрешили сшить для себя платья. Я же пользовалась платьями, находившимися в шкафах спальни. Свобода действия принадлежала мне только в этом. Красивые женские платья, источающие запах масла, которым Мария натирала меня в конце каждого дня.
Я пыталась расспросить Марию, но она только трясла головой.
Иногда во мне просыпался бунтарский дух, и мне безумно хотелось высказать дону Фелипе, как я его ненавижу. Мне хотелось кричать: «Сделай побыстрей мне ребенка, чтобы я могла уехать от тебя!» Или: «Я буду бесплодной назло тебе. И что тогда, мститель?»
Но я никогда не говорила этого.
Постепенно я перестала ждать корабль на горизонте и смирилась со своей судьбой. Я боролась за себя и проиграла. Он просто воспользовался мной для мести. Я стала думать, как я отомщу дону Фелипе и Джейку Пенлайону, мужчинам, которые считают, что женщины только для их удовольствия: для удовлетворения похоти или мести, неважно.
Я ненавидела дона Фелипе Гонсалеса так же, как и Джейка Пенлайона.
* * *
Мы, Хани и я, составили некое расписание. Был март 1560 года, и ребенок Хани должен был родиться через несколько недель. Я полагала, что предстоящее рождение ребенка отодвинет все остальное на второй план. Мысли Хани занимал только будущий ребенок, и она все время шила одежду из тканей, которые нашла в комнате для рукоделия. Я была не в ладах с иголкой, но обучилась этому ремеслу с первых дней пребывания здесь только потому, что должна была что-то делать. Так мы часто проводили время за шитьем, ведя ничего не значащие разговоры.
Из окон мы видели маленький домик, окруженный высокой стеной, и гадали, что же там находится И как-то утром я решила выяснить все.
Я уговорила Хани пойти вместе со мной, но ей все время хотелось вернуться.
— Почему? — спросила я.
— В этом доме есть что-то неприятное.
— Выдумываешь…
— Я не хочу делать ничего, что повредит моему ребенку.
— Что с тобой, Хани? Что еще может случиться? Любой ребенок, который пережил последние месяцы, выживет и в следующие две недели.
Мы подошли к стальным воротам и заглянули во двор, который был выложен камнями голубого цвета, повсюду росли удивительной красоты цветущие кусты.
— Как красиво! — сказала я.
— Уныло, — настаивала Хани.
Я открыла стальные ворота и позвала Хани. Она неохотно, последовала за мной.
Во дворе царила атмосфера безмолвной тайны. Мы увидели смотревшие на нас окна и балконы, украшенные стальными решетками. Они выглядели живописно, и можно было представить себе девушек в красных юбках и кружевных мантильях, сидящих на этих балконах. Напротив стены стояла деревянная скамейка с решетчатой спинкой. Я вошла во двор и села на нее.
Хани неохотно последовала за мной.
— Тебе не кажется, что мы вторглись в чужие владения? — заметила Хани.
— Это часть поместья дона Фелипе, и я осмотрю здесь все.
Вдруг мы увидели, что на балкон вышла девочка, одетая в черный бархат с белыми кружевными оборками на шее и запястьях. Ее длинные темные волосы ниспадали на плечи. Мне показалось, что ей лет одиннадцать-двенадцать.
Она что-то спросила по-испански, наверное: «Кто вы?»
Я ответила по-английски:
— Мы с гасиенды.
Девочка приложила палец к губам, прося меня сохранять тишину, сказала еще что-то и исчезла.
— Что за прекрасная малышка! — сказала Хани. — Интересно, кто она?
Девочка вышла во двор. Она несла куклу в красной атласной юбке и черной мантилье. Кукла была очень похожа на нее.
Она протянула нам куклу, склонив ее в поклоне. Я в ответ сделала реверанс, и девочка громко засмеялась. Что-то, кроме ее красоты, приковывало внимание, что-то странное было в ее темных глазах.
Она протянула руку и взяла мою. Мы сели на скамью. Потом она заметила, что Хани беременна, или это мне только показалось, но она вдруг сморщилась и стала кричать:
— Нет, нет!
Девочка закрыла лицо руками, на ее пальцах сверкнуло несколько колец, на запястьях я заметила золотые браслеты. Затем, повернувшись к Хани спиной, как будто забыв о ее существовании, она счастливо улыбнулась, глядя на меня.
Среди ее невнятного бормотания я услышала слова «кукла» и «прекрасно» и поскольку я думала, что она говорит о своей кукле, то ответила на ломаном испанском, что кукла очень красивая. Она начала укачивать ее, как ребенка, и я подумала, что девочка слишком большая для таких игр.
Вдруг в двери, через которую вышла девочка, появилась женщина.
— Изабелла! — раздался резкий и властный голос.
Хотя я и начала догадываться, кто она, но все же была поражена. Это была жена дона Фелипе, девочка, пострадавшая от Джейка Пенлайона.
Изабелла послушно встала и подошла к женщине. Она обняла ее, и кукла, которую она держала в одной руке, безжизненно повисла. Поток слов полился из уст женщины; по тону я поняла, что она говорила хоть мягко, но выговаривая. Женщина изучающе смотрела на нас поверх головы ребенка. У нее был острый пронизывающий взгляд.
Она взяла девочку за руку и повела к двери, но Изабелла внезапно закапризничала, крича: «Нет, нет!» — и повернулась к нам.
Выскользнув из рук женщины, она подошла к нам, и я почувствовала знакомый запах — точно такой же был в туалетной комнате и у одежды, которую я носила.
Девочка что-то нам говорила по-испански, но я не понимала ее; затем женщина подошла и, строго взяв ее за руку, увела.
В дверях женщина повернулась к нам и выкрикнула слово, скорее всего: «Уходите!»
Дверь захлопнулась, и мы остались одни во дворе.
— Что за странная сцена! — сказала я. — Мы не имеем права здесь находиться. Догадываюсь, кто эта девочка: Изабелла.
— Ты думаешь… его жена? Но она же еще ребенок. Дверь во двор открылась, и появился Ричард Рэккел.
— Уходите! — сказал он быстро. — Вам нельзя здесь находиться.
— Это запрещено? — холодно спросила я. Я никогда не могла забыть ту предательскую роль, которую он сыграл в нашем похищении.
— Никаких указаний не было, — сказал он, держа дверь открытой. Пожалуйста.
Когда мы вышли, он продолжил:
— Это была ужасная трагедия.
— Все случившееся, — яростно сказала я, — не оправдывает то, что сделали с нами, и не извиняет тех, кто это сделал.
— Вы видели леди Изабеллу, — сказал он. — Она, как ребенок, она стала такой после того, как «Вздыбленный лев» пришел сюда. Это помутило ее разум. Дуэнья ухаживает за ней, как за ребенком.
— Она очень красива, — сказала я.
— Это всего лишь прекрасная оболочка, в которой ничего не содержится. Она не может ничего запомнить, она впала в детство. Ее интересуют только куклы. Это ужасная трагедия. Вы понимаете…
Мне хотелось побыть одной. Я не могла выбросить из памяти воспоминание об этом прекрасном личике, которое было лишено света разума.
А также духи. Я, наконец, поняла дона Фелипе. Он пытался представить, что я, — это его Изабелла, поэтому я должна была носить ее одежду, пользоваться ее духами.
* * *
Мое отношение к дону Фелипе изменилось. Во мне проснулась жалость к нему. Я представляла себе его возвращение из экспедиции в надежде найти свою прекрасную невесту, ожидающую его. Вместо этого пришел Джейк Пенлайон, с пиратской грубостью овладел этим утонченным созданием и погубил его.
«Я ненавижу вас, Джейк Пенлайон», — думала я.
Джейк Пенлайон! Как бы я хотела никогда его не видеть. Он принес мне столько несчастья. Здесь я была пленницей, обреченной каждую ночь на невыносимое унижение, — и все из-за Джейка Пенлайона.
Постепенно мои мысли обратились к Хани. Срок родов подходил. В первый год замужества у нее был выкидыш, и я помнила предостережения моей матери, что в следующий раз ей следует быть осторожной. Ребенок должен родиться через пару недель. Кто позаботится о ней?
Я решила встретиться с Фелипе Гонсалесом. Я редко видела его, полагая, что днем он избегает меня. Наши отношения были самыми странными отношениями, которые когда-либо существовали.
Днем он часто бывал в своем кабинете, и я решила встретиться с ним.
Дон Фелипе сидел за столом с бумагами, лежащими перед ним, и, когда я вошла, поднялся.
— Я приказал, чтобы мне никто не мешал, — сказал он.
— Я должна увидеть вас, — ответила я. — Мне нужно поговорить с вами о важном деле.
Он — всегда учтивый — снова поклонился. Я обрадовалась, что комната была темной. Мне было неловко; могу поклясться, что он тоже чувствовал неловкость. Сейчас, днем, мы были двумя незнакомцами, которые ночью становились близкими.
— Я пришла поговорить о сестре. Он успокоился. Я села, и он снова опустился в кресло.
— Как вы знаете, она скоро должна родить. Это может произойти в любую минуту. Я хотела бы знать, что можно для нее сделать.
— У нас много слуг, — сказал он.
— Ей понадобится повивальная бабка.
— В Лагуне есть повивальная бабка.
— Тогда ее необходимо привезти сюда. Моя сестра не виновата в том, что она находится здесь.
— Как не виноват и никто из нас, — подытожил он. Я раздраженно продолжала, ненавидя его бесстрастный тон и думая о его самообмане, когда он представлял меня Изабеллой.
— Нас похитили из дома ради ваших злых целей. Он поднял руку.
— Достаточно, — сказал он. — Повивальная бабка будет вызвана.
— Я полагаю, что вы ожидаете благодарности, но мне трудно благодарить вас за что-либо.
— В этом нет необходимости. Достаточно того, что повивальная бабка приедет.
Он приподнялся в своем кресле, давая понять, что я свободна. Я рассердилась за то, что мной распоряжались, и мне захотелось причинить ему боль.
— Я могу лишь молиться о том, что когда-нибудь освобожусь от вас, сказала я.
— Это произойдет очень скоро. Я молюсь вместе с вами, чтобы мы поскорее освободились от этой утомительной обязанности.
Мой гнев был столь велик, что я чуть-чуть не ударила его.
— Вам, кажется, не доставляет большого труда выполнение этой утомительной обязанности, — выкрикнула я.
— Хорошо, что вы беспокоитесь обо мне. Но могу вас заверить, что у нас есть средства, которые при разумном использовании возбуждают желание даже у самых строптивых.
— И как долго я должна выполнять эту неприятную обязанность?
— Будьте уверены, что как только я буду уверен, что мои усилия увенчались успехом, то с большим удовольствием и облегчением прекращу свои визиты к вам.
— Полагаю, что я, скорее всего, уже беременна.
— Мы должны быть уверены, — сказал он.
— Это такое напряжение для вас. Я думала вас пощадить.
— Я не нуждаюсь в вашей жалости. Чем скорее я сделаю это, тем лучше.
— И когда вы будете уверены в том, что ваше отвратительное семя растет во мне, я смогу вернуться домой?
— Вы будете возвращены вашему законному мужу в таком же состоянии, в каком Изабелла была возвращена мне.
— Вы очень мстительный человек, — сказала я. — Ради вашей мести вы не щадите других.
— Вы правы.
— Я презираю вас за вашу жестокость, за ваше безразличие к другим, за вашу холодную и расчетливую мстительную натуру. Хотя, думаю, вас это не интересует.
— Нисколько, — ответил он с поклоном. Я вышла, но продолжала думать о нем весь день, мечтая о том, как смогу отомстить ему.
Несколько позже повивальная бабка въехала на муле во двор и ее сразу же привели к Хани. К нашей радости, женщина немного говорила по-английски. Она была средних лет и жила с семьей в Кадисе, где работали двое слуг англичан. По-английски она говорила плохо, но все же мы почувствовали большое облегчение от того, что она немного понимает нас.
Она сказала, что у Хани состояние хорошее и ребенок должен родиться на следующей неделе, и попросила, чтобы ее оставили здесь. Вдруг женщина посмотрела на Дженнет и спросила, когда та ожидает рождения ребенка.
Дженнет вспыхнула. Я удивленно посмотрела на нее и только теперь заметила то, что она усиленно скрывала от нас.
Дженнет ответила, что, по ее подсчетам, прошло уже пять месяцев. Женщина потрогала ее живот и сказала, что ее нужно осмотреть. Они вместе вышли от Хани в комнату, где спала Дженнет.
— Я не удивлена, — сказала Хани. — Это рано или поздно случилось бы. Это ребенок Альфонсо.
— Сначала мне показалось, что это ребенок Рэккела.
— Она не могла выносить его после Альфонсо.
— Думаю, что Дженнет может легче перенести любого мужчину, чем отсутствие их.
— Ты часто несправедлива к ней, Кэтрин. Это вряд ли ее вина, что испанский моряк наградил ее ребенком.
— Не думаю, что она слишком противилась.
— Если бы она сопротивлялась, то это ни к чему бы хорошему не привело. Она только подчинилась.
— С большой радостью. Внезапно я стала смеяться:
— Мы все трое, Хани… подумай только! Все беременны. Во всяком случае, не сомневаюсь, что я тоже скоро забеременею. И только я буду иметь ребенка против собственной воли. Что можно чувствовать по отношению к ребенку, появившемуся после изнасилования? Конечно, это было очень вежливое изнасилование. Я не думала, что это так произойдет. — Я смеялась, но вдруг по щекам потекли слезы. — Я плачу, — сказала я. — Впервые. Мне стыдно за себя. Во мне столько ненависти, Хани… к нему и к Джейку Пенлайону. Они виноваты в том, что произошло с нами. Если бы не они, я сейчас была бы дома, в Аббатстве, вместе с моей матерью.
Я закрыла лицо руками, и Хани принялась утешать меня.
— Все произошло наоборот. Мы с Кэри совсем по-иному планировали нашу жизнь. Все должно было быть так прекрасно.
— То, что мы планируем, Кэтрин, редко исполняется.
Ее лицо стало грустным и задумчивым, и я подумала об Эдуарде, ее прекрасном муже, лежащем на булыжниках в крови.
— Что с нами будет? — спросила я.
— Будущее покажет, — ответила Хани. Дженнет вернулась к нам, ее лицо зарумянилось от застенчивости.
Да, она была беременна.
— И, зная это, ты скрывала, — упрекнула я.
— Я не могла заставить себя признаться, — робко произнесла Дженнет.
— Ты скрывала, и тебе пришлось даже расставлять свои платья.
— Это было необходимо, госпожа.
— И ты уже на пятом месяце.
— По правде говоря, на шестом, госпожа. Я прищурилась и посмотрела на нее.
— Как? — удивилась я. — Это произошло еще до отъезда из Англии?
— Повивальная бабка могла ошибиться, госпожа.
— Дженнет, — сказала я, — не могла бы ты пройти в мою спальню? Думаю, что должна сказать тебе кое-что.
Она вышла.
Хани говорила о том, какое это облегчение, что повивальная бабка рядом. Я не прерывала ее, а думала о том, что скажу Дженнет.
Дженнет смущенно смотрела на меня.
— Правду, Дженнет! — сказала я.
— Госпожа, вы все знаете.
Я не была уверена, но сказала:
— Не думай, что сможешь обмануть меня, Дженнет.
— Я знала, что вы откроете, — ответила она огорченно, — Но он был таким мужчиной! Даже не сравнить с Альфонсо…
Я взяла ее за плечи и посмотрела в лицо.
— Продолжай, Дженнет, — скомандовала я.
— Это его ребенок, — прошептала она. — Без сомнения, его. Я надеюсь, что мой сын не будет похож на капитана.
— Капитана Джейка Пенлайона, конечно, — я говорила о нем, как об отвратительной гадине.
— Госпожа, ему нельзя отказать. Он не считается ни с чем. Он хозяин, а кто может сказать «нет» хозяину?
— Конечно, не ты, Дженнет, — сердито сказала я.
— Нет, госпожа. Он посмотрел на меня, и я поняла, что рано или поздно это случится. Я была бессильна, ничего хорошего это не принесло бы, и я решила, что будет, то и будет.
— Также ты поступила и с Альфонсо. Ты никогда не была жертвой насилия, Дженнет. Ты готова была подчиниться, не правда ли?
Она не ответила. И снова я поразилась ее невинному виду, когда она опустила глаза.
— Когда это произошло? — настаивала я. По одной причине я хотела знать все в деталях. Я сказала себе, что ненавижу все произошедшее, но знать я должна все.
— Это было накануне помолвки, госпожа. О, я не виновата. Он сам взял меня… вместо вас.
— Что за ерунду ты говоришь, Дженнет?
— Хорошо, госпожа: после помолвки я пошла в вашу комнату, ведь я слышала, как вы сказали, что проведете ночь с другой госпожой, поскольку боитесь его. Я зашла. Окно было распахнуто настежь, и, когда я открыла дверь, он вышел вперед и схватил меня. Я держала свечу, но она упала и покатилась. Я услышала, что он засмеялся.
Она усмехнулась, и я встряхнула ее, сказав:
— Продолжай.
— Он взял меня за подбородок и грубо поднял мне лицо. Он всегда был груб в таких случаях. Он сказал: «Так это ты? А где же госпожа?» — «Ее здесь нет, хозяин, — ответила я. Она не придет, так как спит у другой госпожи». Он очень разозлился, а я испугалась. Он выругался и проклял вас. Он хотел вас, госпожа, и был взбешен, поскольку решил, услышав мои шаги, что это идете вы.
Я громко засмеялась:
— Он был обманут, не правда ли?
— Он так подумал. И он разозлился. Я сказала, что пойду и предупрежу вас, что он здесь, но он ответил: «Ты глупышка, неужели ты думаешь, что она придет?» Мне показалось, что он решил пойти к вам. Но даже он не мог сделать это в доме у соседа, ведь верно? Тогда он заставил меня остаться и сказал: «Поверим, Дженнет. Ты будешь хозяйкой сегодня ночью». И тогда это произошло, госпожа. Я ничего не могла поделать. Подобное случилось со мной впервые.
— В моей постели!
— Я хотела все привести в порядок, госпожа. Но времени было очень мало. Он ушел на заре, а я заснула. Госпожа, это была такая ночь… а когда я встала, было уже поздно, и я пошла в свою комнату привести себя в порядок… Я вернулась прибрать комнату и постель и…
— Это была твоя победа, Дженнет.
— О чем вы, госпожа?
— Поэтому он и оставил тебя с ребенком. Она снова стала робкой.
— Это случалось еще не раз. Он приходил и приказывал мне приходить в Лайон-корт — И ты, конечно же, приходила.
— Я не могла перечить ему.
— Дженнет, — сказала я. — Ты лживая служанка. Ты обманула меня во второй раз.
— Я не хотела, госпожа. Это было не по моей воле — От него ты перешла к Альфонсо, и я могу поручиться, что ты уже залезла в постель к кому-нибудь и здесь!
— В конюшне, госпожа. Один из слуг.
— Избавь меня от отвратительных подробностей. — Я продолжала думать о Джейке Пенлайоне, ожидавшем в комнате и овладевшем Дженнет вместо меня Как это было похоже на мои отношения с Фелипе Гонсалесом, внушившим себе, что женщина, к которой он ходит каждую ночь, это Изабелла, а не я. — И тебе не пришло на ум, что из-за тебя, из-за твоей похоти ты можешь подарить миру несчастного младенца?
— Да, это так, госпожа, но у господина Пенлайона было много таких, как я, и он позаботился о них. Он всех устроил на хорошие места, и я сказала себе: «У меня все будет так же с капитаном Джейком».
— Ты ошиблась.
— Все изменилось, госпожа. Кто мог подумать, что мы окажемся за морями, в этом месте? Кто мог предвидеть это?
Она стояла передо мной, жалкая, хотя глаза ее светились от воспоминаний о связи с этим мужчиной Я не понимала, как могла не заметить, что она беременна, — это было так очевидно.
«Джейк Пенлайон, — думала я. — Все беды шли от тебя». Я надеялась, что смогу выбросить из головы воспоминания о нем и Дженнет.
— Уйди с моих глаз, — сказала я Дженнет — Ты отвратительна мне. Она вышла.
Я ненавидела Джейка Пенлайона.
Я ненавидела отца и Кейт за свою испорченную жизнь. Эта ненависть была, как болезнь. У меня до боли сжималось горло; я хотела действиями облегчить свои муки. Я жаждала отомстить Джейку Пенлайону, но он был далеко.
Я хотела кого-нибудь ударить. Бить Дженнет было бесполезно. Кроме того, она была беременна, и мне не хотелось навредить невинному ребенку, хотя он и был плодом похоти Джейка Пенлайона. Я думала о Фелипе. Меня поражала молчаливость этого странного человека. Затем я снова вспомнила свою спальню в Труинде и Джейка Пенлайона, ожидающего за дверью меня, а поймавшего Дженнет.
Я стала свыкаться с этими темными ночами, когда Фелипе Гонсалес приходил ко мне. Я не могла признаться себе в том, что они больше не пугали меня. Я стала привыкать к его визитам и равнодушно принимала его; а с того момента, как увидела Изабеллу, моя симпатия к нему возросла.
Но и желание стало расти во мне — может быть, я мечтала о мести, может быть, мое женское тщеславие было оскорблено. Мне кажется, я стала думать о нем больше, чем раньше.
Однажды, когда он пришел ко мне, я притворилась спящей и лежала тихо. В комнате было темно, но слабый свет от месяца и сверкающих звезд проникал в комнату. Я закрыла глаза, но чувствовала, что он стоит у кровати и смотрит на меня.
Он всегда оставлял свечи за дверью. Я решила, что он стыдится и не хочет, чтобы его смущал свет.
Я почувствовала, что он лег в постель. Я знала, что он смотрит на меня. Поддавшись порыву, я дотронулась до его лица, позволив пальцам задержаться на его губах. Могу поклясться, что он поцеловал их.
Я не пошевелилась, все еще притворяясь спящей. Он смотрел на меня несколько минут. Затем молча ушел.
Я лежала, прислушиваясь к его удаляющимся шагам Мое сердце бешено билось. Я ликовала. Наши отношения начали меняться. Слабые волны желания поднимались во мне — но не любви, а мести.
Срок родов у Хани приближался, и повивальная бабка пришла осмотреть ее.
Я пошла к Фелипе в его кабинет якобы поблагодарить за то, что он сделал для Хани. На самом же деле я хотела поговорить с ним и увидеть, произошла ли какая-нибудь перемена в его отношении ко мне Когда я вошла, он поднялся из-за письменного стола и учтиво остался стоять.
Затем он указал на кресло.
— Я пришла поблагодарить вас, — сказала я, садясь. — Повивальная бабка здесь. Она скоро понадобится сестре.
Он поклонился.
— Хорошо, что вы обращаетесь к нам по-людски, — добавила я, подпустив немного сарказма, но он сделал вид, что не заметил. — Она не виновата, что находится здесь. Конечно, ей нужен уход. Она родит хорошего католика. У меня же серьезное подозрение, что я беременна.
— Подозрений еще недостаточно. Я должен знать это точно.
— Как скоро я уеду, если это выяснится?
— Я должен подумать. Ваша сестра не сможет путешествовать некоторое время. Ваша служанка, я слышал, тоже скоро родит.
Я не собиралась говорить ему, кто был отцом ребенка Дженнет.
— Ее изнасиловал один из ваших матросов.
— Сожалею, — сказал он.
Он привстал в кресле, показывая, что разговор окончен.
Я продолжала.
— Нас содержат здесь как пленников. Вы боитесь, что мы найдем дорогу к побережью и уплывем домой?
— Нет причин для содержания вас под стражей. Если вы действительно беременны, то получите большую свободу. Вас содержали в изоляции потому, что ребенок должен быть только моим.
Я вспыхнула.
— И вы думаете, что я такая женщина, что могу взять в любовники любого из ваших испанцев в Лагуне? Вы оскорбили меня, сэр.
— Прошу прощения. Я не это имел в виду. Вашу служанку изнасиловали. В вас есть нечто необычное… вы иностранка… это опасно. Меня может не оказаться рядом, чтобы защитить вас.
— Надеюсь, что скоро буду вне вашей защиты.
— Я не меньше вашего хочу этого.
Я думала о его последнем визите ко мне, о том, как он смотрел на меня и как ответил, когда я приложила пальцы к его губам.
Я представила все это. Сейчас же он был бесстрастен, этот странный молчаливый человек.
* * *
Схватки у Хани продолжались долго. Они начались за сутки до того, как родился ребенок, — слабенькая девочка, маленькая, но живая.
Хани лежала в постели, необыкновенно красивая, с темными распущенными волосами. Ее милые голубые глаза светились радостью материнства.
— Я назову ее Эдвина, — сказала она. — Это похоже на имя Эдуарда. Как ты считаешь, Кэтрин?
Я была так рада за Хани, что любое имя было для меня хорошим. И все же иногда я боялась за нее. Тогда я и поняла, как много она значит для меня. Я вспоминала наше детство в Аббатстве и думала о том, что сейчас делает наша мама, думает ли о нас — ее дочерях, затерявшихся в Испании.
Ребенок занимал все наше время и мысли. Его появление вернуло нас к жизни. Я радовалась, когда смотрела на эти маленькие пальчики.
Через неделю после рождения Эдвины я окончательно поняла, что беременна.
Я встретила дона Фелипе в кабинете с торжествующей улыбкой.
— Сомнений нет, — сказала я. — Повивальная бабка осмотрела меня. Ваши неприятные обязанности закончились.
Он опустил голову.
— Сейчас нам самое время вернуться домой.
— Вы сделаете это в любое удобное для вас время.
— Вы осквернили меня, унизили, заронили в меня свое семя. Этого недостаточно? Я еще пленница?
— Вы свободны, — ответил он.
— Тогда я хочу вернуться домой.
— Для этого вам потребуется корабль.
— У вас есть корабли. Вы посылали их за мной, а теперь доставите меня домой.
— Сейчас в гавани нет кораблей.
— Тогда вы послали галион…
— Он оказался под рукой.
— Тогда, умоляю вас, отыщите возможность довести до конца нашу сделку.
— Я не заключал сделок. Я поклялся Небесами.
— Вы обещали, что я вернусь домой.
— Когда придет время, вы уплывете в свою варварскую землю и расскажете вашему пирату все, что видели здесь. Вы расскажете, что произошло с благородной юной леди и с вами. Вы можете сказать, что ее жизнь загублена и я отомстил ему за это. Вы подарите ему своего незаконнорожденного ребенка.
Я встала.
— Итак, когда придет корабль, я смогу уплыть?
— Все будет подготовлено, — сказал он. — Но я должен быть уверен, что вы носите ребенка.
— Он никогда не видел своего ребенка. Почему вы должны видеть вашего? И в этом вы тоже поклялись?
— Его ребенок уже родился, — ответил он. — Я должен быть уверен, что родится и мой.
— Вам не удалось полностью отомстить. Я не Изабелла. Вы оскорбили и унизили меня, но не отняли у меня разум.
— У вас будет ребенок, — продолжал он. — Вы не покините острова, пока он не родится.
Я вышла из кабинета. «Он сказал, что я уеду, когда ребенок появится на свет. Но он не хочет, чтобы я уезжала. — Я торжествующе засмеялась и решила:
— Он уязвим, и, когда я пойму, насколько, я отомщу».
Месть сладка, в этом нет сомнения. Она дает стимул к жизни.
Я начала понимать Фелипе.
* * *
Наша жизнь изменилась. Дон Фелипе больше не приходил ко мне, и я снова стала сама себе хозяйкой, а то, что в доме появился ребенок, способствовало нашему спокойствию.
Теперь у меня появилась своя спальная комната, и какая хорошая? Она перестала быть местом моего ночного унижения, и мое отношение к ней изменилось. Мне нравились со вкусом подобранные, хотя и темные интерьеры: гобелен на одной из стен, тяжелые, не пропускающие света шпалеры, сводчатый, украшенный занавесом проход, который вел в туалетную комнату и ванну. Все было оформлено в восточном стиле — позднее я узнала, что семья Фелипе жила в той части Испании, которая попала под мавританское влияние.
Удивительно было то, что вскоре я стала забывать обстоятельства зачатия ребенка, и думала лишь о новой жизни, растущей во мне, и о том, что скоро я стану матерью.
Я мечтала о своем ребенке и не могла дождаться его появления, не только потому, что тогда я вернусь домой, но и из-за страстного желания взять его на руки.
Нам разрешили в сопровождении Джона Грегори и Ричарда Рэккела пойти в город. Хани оставила малышку с Дженнет, и мы двинулись в путь.
Когда я увидела город, лежащий на равнине, меня охватил восторг. Солнце ярко освещало белые дома и собор, который, по словам Джона Грегори, был построен в начале века. Отсюда мы не могли видеть великую горную вершину, но мы любовались ею со стороны моря, когда прибыли на остров — великий Пик Тейде, поддерживающий, по поверьям древних, небо. За ним, как считали они, оканчивался мир. Может быть, предположил Грегори, когда-нибудь нам разрешат пройти дальше по острову и мы увидим эту удивительную гору.
Мы оставили мулов в конюшне и, в сопровождении приставленных к нам двух мужчин, пошли по улицам, мощенным булыжником. Большинство женщин в городе носили черную одежду. На балконах некоторых домов сидели дамы. Они наклонялись через железную балюстраду, чтобы получше рассмотреть нас. На многих из них были разноцветные юбки и мантильи.
— Они рассматривают нас, — сказала Хани.
— Они знают, что вы иностранки с гасиенды, — пояснил Джон Грегори.
— А знают ли они, — спросила я, — как нас сюда привезли?
Джон Грегори ответил:
— Им только известно, что вы приехали из чужой земли.
Он провел нас в собор. Хани и мужчины перекрестились перед величественным алтарем, я же стала осматривать скульптуры и прекрасные орнаменты, украшающие храм. Я никогда не видела такого большого собора. Тяжелый запах ладана висел в воздухе.
Фигура Мадонны поражала воображение. Ее окружала тонкая железная решетка, а одеяние из шелка украшали драгоценные камни. На голове была корона, тоже усыпанная драгоценными камнями, а на пальцах сияли бриллианты и другие драгоценности.
Джон Грегори стоял позади меня. Он пояснил:
— Люди отдают свои богатства Мадонне. Даже самые бедные приносят, кто что может. Она принимает все.
Когда я повернулась к выходу он прошептал:
— Вам не подобает вести себя как еретичке.
— Я уже осмотрела собор, — ответила я, — и подожду снаружи.
Он пошел со мной, оставив Хани и Ричарда Рэккела стоящими на коленях. Я гадала, за что она благодарит Мадонну: за смерть мужа, за свое похищение, или за благополучное появление ребенка?
Снаружи сияло ярко солнце.
Я сказала Джону Грегори:
— Вот вы — преданный католик. А исповедовались ли вы в том зле, которое причинили двум женщинам, ничего не сделавшим вам плохого?
Он слегка отступил. Ему всегда было неловко, когда я укоряла его, а я часто делала это. Он сложил руки, и я снова заметила шрамы на его запястьях и подумала, где он мог их получить.
— Я выполнял приказ, — ответил он. — Мне не хотелось причинить вам зло.
— Так вы считаете, что нас можно похитить из дома, изнасиловать и унизить, не причинив зла?
Он ничего не ответил. В это время остальные присоединились к нам.
Удивительное чувство свободы ощущала я, когда мы гуляли по улицам. Вся атмосфера города действовала на меня возбуждающе. Лавки поражали воображение. Уже давно мы их не видели. Они выходили прямо на улицу и выглядели, как дивные пещеры. В них продавали ароматную еду и горячий хлеб, отличающийся от хлеба, который пекли у нас дома; но что удивило нас больше всего, так это тюки с разнообразными тканями, которые мы увидели в одной из лавок.
Мы не могли пройти мимо. Хани зачарованно глядела на ткани, к нам вышла темноглазая женщина в черном и показала темно-синий, как полуночное небо, бархат.
— Кэтрин, это подойдет тебе. Какое дивное платье может получиться! воскликнула Хани.
Она приложила ко мне материю, и женщина в черном одобрительно закивала головой.
Хани обернула ткань вокруг меня. Но я сказала:
— Что ты делаешь, Хани? У нас нет денег. Тогда я решила, что больше не буду носить одежду Изабеллы. Хани сама нашла себе одежду. Я поступила так же, но как мне хотелось одеться в бархат.
— Пойдем, Хани, — сказала я. — Все это ни к чему.
По моему настоянию мы ушли.
В гостинице нам подали напиток, который имел странный привкус мяты, и мы быстро выпили его и отправились назад.
Войдя в свою комнату, я увидела на моей кровати сверток. Открыв его, я обнаружила отрез бархата, который мы видели в лавке.
В восхищении я смотрела на него. Что бы это значило? Неужели женщина в магазине подумала, что мы его покупаем? Его надо сейчас же вернуть.
Я пошла к Хани. Ее это удивило не меньше, чем меня, и мы решили, что женщина поняла, будто мы покупаем этот материал.
Мы решили найти Джона Грегори и немедленно объяснить ему все. Когда мы наконец отыскали его, он сказал:
— Это не ошибка. Бархат ваш.
— Но как мы расплатимся за него?
— Все будет в порядке.
— Кто же заплатит?
— Женщина из лавки знает, что вы с гасиенды. Здесь не будет никаких затруднений.
— Значит, дон Фелипе заплатит за это?
— Да.
— Я не могу принять такой подарок.
— Но отказываться нельзя.
— Меня насильно привезли сюда. Меня заставили подчиниться, но я не приму от него подарков.
— Материал нельзя вернуть обратно. Женщина думает, что вы находитесь под покровительством дона Фелипе. Он первый человек на острове. Это будет неуважением к нему, если вы вернете бархат. Это невозможно.
— Тогда верните его ему, так как я не приму его. Джон Грегори поклонился и взял материал, который я впихнула ему в руки.
— Жаль, — сказала Хани, — из него получилось бы очень хорошее платье.
— Ты хочешь, чтоб я принимала подарки от человека, унизившего меня? Это равносильно оправданию того, что произошло. Я никогда не прощу ему.
— Никогда, Кэтрин? Осторожнее произноси это слово. Все могло бы быть и хуже. В конце концов, он относился к тебе с уважением.
— Уважение! Ты видела? Ты видела мое унижение?
— Но ты же не страдала, как Изабелла в руках Джейка Пенлайона.
— Это было точно так же… только способ немного отличался. Она родила ребенка Джейка Пенлайона, и я ношу ребенка. Хани, мне становится тошно, когда я думаю об этом.
— Все равно, — сказала Хани, — мне жаль бархат…
Мне передали приглашение пообедать с доном Фелипе.
Я гадала, что это значит.
Я тщательно нарядилась. Мы с Хани сшили платье из материала, найденного в комнате для рукоделия.
Когда я надела платье, то подумала, что в моих поступках не было логики, когда я надменно отвергла бархат, принесенный из лавки. Поскольку все в этом доме принадлежало ему, мы жили за его счет.
Он ждал меня в холодной темной гостиной, в которой мы раньше обедали. В черном камзоле, отделанном ослепительно белыми кружевами, он казался утонченно изящным. Когда мы обедали здесь в первый раз, нас ничего не смущало, теперь же между нами стояли воспоминания, которые ни он, ни я уже не могли вычеркнуть из памяти.
Он был равнодушен, но учтив, и, как в первый раз, безмолвные слуги уставили стол блюдами, которые были мне знакомы. Я почувствовала некоторое возбуждение, которого не знала раньше. Я вспоминала ту ночь, когда нежно и чувственно дотронулась до его лица, притворясь спящей.
Пока в гостиной были слуги, он рассказывал об острове. Он говорил без вдохновения, но под этой сдержанной манерой я ощущала сильные чувства. Он распоряжался островом. Он управлял от имени своего господина, Филиппа II, столь же странного и молчаливого, как и он сам. Испанцы отличались от нас: они не смеялись так громко, как мы, и вообще считали нас варварами.
Он рассказал мне, как гуанчи, коренные жители острова, раскрашивали кожу темно-красной смолой драконова дерева, и как они мумифицировали своих покойников.
Это было интересно, и мне хотелось знать все больше и больше об острове. Он сказал, что пик Тейдо, возвышавшийся над равниной снежной вершиной, снег на которой никогда не таял, даже когда внизу был зной, почитался гуанчами как божество, которое надо задабривать.
И только когда мы закончили трапезу и остались одни, я поняла, почему он пригласил меня поужинать.
— Вы ходили в Лагуну и видели собор, — произнес он.
— Да, — ответила я.
— Вам не следует вести себя подобно еретикам в Лагуне.
— Я веду себя, как хочу, и если вы считаете меня еретичкой, то я и буду вести себя, как еретичка.
— Когда вы посещаете католический собор, то должны проявлять уважение к Пресвятой Деве и алтарю, вы должны преклонить колени и молиться, как другие.
— Вы хотите, чтоб я лицемерила…
— Я решил, что вы должны родить ребенка, и не хочу, чтобы с вами случилось что-нибудь, чего я не могу предотвратить.
Я положила руки на живот. Иногда я обманывала себя, воображая, что чувствую своего ребенка. Этого не могло быть, так как было еще слишком рано, я это очень хорошо знала.
— А что может случиться? — настаивала я.
— Вы можете предстать перед инквизицией. Там вас будут допрашивать.
— Меня? В чем я провинилась перед инквизицией?
— Это Испания. О, я знаю, что мы далеко, на острове, но Испания — везде, в любом месте на земле.
— Но не в Англии, — сказала я гордо.
— И там тоже. Уверяю вас, что это скоро произойдет.
— Этого никогда не будет. — Я представила Джейка Пенлайона с его насмешливо сверкающими глазами, размахивающего абордажной саблей и кричащего испанцам, что они еще узнают его.
— Послушайте, — сказал он, — вскоре весь мир будет нашим. Мы принесем священную инквизицию на вашу землю… и все будет так, как и в любом другом месте. Никто не избежит этого. Если вас схватят, то даже я не смогу помочь. Инквизиция следит за всем, даже за нашим высочайшим королем Филиппом.
— Я не испанка. Они не осмелятся тронуть меня.
— Они захватили многих ваших земляков. Будьте благоразумны. Послушайте меня. Завтра вас начнут наставлять в истинную веру.
— Я не пойду на это.
— Вы более глупы, чем я предполагал. Вам следует знать, что происходит с теми, кто идет против нашей религии.
— Истинной религии? Вашей? Того, кто растоптал невинных ради собственной мести? Вы похитили трех женщин, подвергли их унижению и боли, убили хорошего человека только потому, что он пытался защитить свою жену. И вы говорите мне о вере, истинной вере, единственной вере!
— Замолчите! — Впервые я увидела, что он вышел из себя. — Неужели вы не понимаете, что слуги могут услышать?
— Но они, кроме двух негодяев, которых вы наняли, чтоб привезти нас сюда, не говорят на моем варварском языке.
— Я буду терпеливым. Успокойтесь. Прошу вас вести себя достойно.
— Достойно? Это так же смешно, как и ваши религиозные добродетели.
— Я говорю для вашей же пользы. Я говорю ради вас и вашего ребенка.
— Вашего незаконного ребенка, насильно данного мне. — Даже когда я в сердцах произнесла это, то про себя подумала, успокаивая его: «Нет, нет, малыш, я хочу тебя. Я рада, что ты есть. Подожди, скоро я обниму тебя».
Мой голос, вероятно, дрогнул, поскольку он мягко сказал:
— Что сделано, то сделано. Это нельзя изменить. Вам не повезло, что вы были обручены с этим разбойником. У вас есть ребенок. Родите его и смиритесь со своей судьбой. Клянусь, что с этого момента вам не причинят зла. Согласны?
Я кивнула, но сказала:
— Вы понимаете, что причинили мне такое зло, что его никогда невозможно будет исправить?
— Уверяю вас, что это так. Я не хотел причинить вам зло. Вы были нужны мне для выполнения клятвы. Теперь я предоставлю вам все, чтобы вы спокойно родили ребенка.
— Вы обещали, что отпустите меня домой, как только ребенок будет зачат.
— Я сказал, что должен увидеть родившегося ребенка. Поэтому вы останетесь здесь, но я хочу, чтобы в это время вы были в безопасности и покое. Поэтому послушайтесь меня.
Я закричала:
— Не думайте, что меня можно купить бархатом!
— Это был не мой подарок. Хозяйка прислала его вам.
— Почему?
— Потому что мы покупаем у нее много одежды, и она хотела угодить мне, прислав этот подарок.
— Почему это должно было доставить ей удовольствие?
— Неужели же непонятно? Она считает, как и многие другие, что вы моя любовница. Вас привезли сюда для нашего обоюдного удовольствия.
— Ваша любовница! Как она смела…
— Но это же правда. Давайте смотреть фактам в лицо. В этом случае вы находитесь под моим покровительством. Но, как вы только что слышали, даже я не смогу защитить вас от могущественной инквизиции. Поэтому я хочу, чтобы вас наставили в истинную веру Джон Грегори, который действительно считается священником, будет вашим наставником. Вы должны слушаться его. Я не хочу, чтобы вас схватили до того момента, когда родится ребенок.
— Я отказываюсь, — сказала я. Он вздохнул.
— Вы недальновидны, — сказал он. — Я расскажу, что случилось в вашей стране за это время. Ваша королева глупа. Она выйдет замуж за Филиппа, когда умрет ее сестра. Это поможет объединить наши государства и поможет избежать многих бед.
— Она не сможет выйти замуж за мужа своей сестры. Кроме того, я думаю, ему не слишком-то и хочется жениться.
— На этой бедной бесплодной женщине лежит грех. И сейчас ее глупая сводная сестра, незаконнорожденная Елизавета, владеет троном.
— Чему радуется страна, — сказала я, — Она может долго прожить.
— Вы слишком давно покинули родину. Ее трон сейчас пошатнулся. Она не сможет долго удержаться на нем. Истинная королева Мария, королева Франции и Шотландии, взойдет на него, и, когда это случится, истинная вера восстановится в Англии.
— Вместе с вашей священной инквизицией?
— Это необходимо, чтобы очистить остров от еретиков.
— Спаси нас Господь! — произнесла я. — С нас достаточно. Мы помним Смитфилдские костры и больше не допустим этого.
— Истинная вера будет восстановлена. Это неизбежно.
— Народ поддерживает королеву.
Я вспомнила ее восшествие на престол, как замечательно она сказала, входя в Тауэр: «Я должна посвятить себя благородному Богу и милосердным людям…» И мое сердце наполнилось преданностью к ней и ненавистью ко всем ее врагам.
— Народ больше не поддерживает ее. Некоторые события изменили отношение людей к королеве.
— Я не верю этому.
Он холодно изучал меня в свете свечей.
— Королева сделала Роберта Дадли своим главным шталмейстером. Ходят слухи, что она хочет выйти за него замуж. Он женат. Женился он рано и, как говорят, необдуманно, поскольку мог стать ни больше ни меньше, как королем. Хотя бы номинально, так как королева влюблена в него до безумия. Она кокетка, легкомысленная женщина, но, говорят, что ее чувство к Роберту Дадли очень глубоко. И тут его жена, Эми Робсарт, умирает при загадочных обстоятельствах. Ее тело нашли внизу, у лестницы. Кто знает, как она умерла? Некоторые говорят, что она бросилась с лестницы потому, что не могла вынести холодное отношение своего мужа; те, кто преданы королеве и лорду Роберту, скажут вам, что это несчастный случай. Но многие считают, что ее убили.
— И королева выйдет замуж за этого человека?
— Она выйдет за него замуж, и это ее погубит. Выйдя замуж за лорда Роберта, она тем самым признает себя соучастницей преступления. Она потеряет королевство, и кто возьмет ее корону? Королева Франции и Шотландии, истинная королева Англии. Мы поддержим ее претензии на трон. Она станет нашей подданной. А потому я приказываю вам получить наставление Джона Грегори. Я советую сделать это ради вашего же благополучия.
— Вы не превратите меня в католичку, если я этого не захочу.
— Не глупите, — тихо сказал он. — Я говорю это для вашего же спасения.
Я посмотрела в его освещенное светом свечей лицо. Оно переменилось, и я знала, что он боится за меня.
* * *
После этого начались мои долгие встречи с Джоном Грегори. Сначала я отказывалась его слушать. Он сказал, что я должна выучить «Верую» на латыни. Он часто читал его.
— Если вы не сделаете этого, — сказал он, — то вас без излишних церемоний осудят, как еретичку.
Я отвернулась от него, но не смогла смолчать: по я по своей природе не могу молчать.
— Вы англичанин, не так ли? — наступала я. Он кивнул.
— И продались этим испанским собакам. — В душе я смеялась над тем, что говорю, как Джейк Пенлайон.
— Я многое должен вам объяснить, — сказал он, — может, тогда вы не будете презирать меня.
— Я всегда буду презирать вас. Вы похитили меня из дома, вы довели меня до такого положения. Вы пришли к нам, воспользовавшись нашим гостеприимством, и обманули нас, этого я никогда не забуду.
— Святая Дева простит меня, — смиренно произнес он.
— На меня ее молитвы не подействуют, — жестко возразила я.
Позже я сказала ему:
— Вам никогда не изменить мою веру. Я никогда не меняла своего мнения, и чем больше вы будете давить на меня, тем более я буду сопротивляться. Вы думаете, я смогу забыть царствование той, которую называли Кровавой Марией? Позвольте вам сказать, Джон Грегори, мой дед потерял жизнь потому, что приютил друга — такого же священника, как вы, вашей веры — это была вера и моего деда. Отчим моей матери был сожжен в Смитфилде потому, что в его доме нашли книги о реформаторстве. Кто-то донес на него, как и на деда. И все это во имя религии. Неужели вас не удивляет, что я не принимаю ее?
— Нет, это меня не удивляет, — истово произнес он. — Но вы должны послушаться. Вы должны сделать это, чтоб обезопасить себя.
— Значит, я должна спасать свое тело, а не душу?
— Нет причин, чтобы не спасти и душу, и тело.
Мы много беседовали, и я почувствовала, что за последние недели мое отношение к нему начало меняться. Изменялось все, как будто пелена спадала с моих глаз.
* * *
Проходили дни и недели. Я удивлялась на себя. Я становилась счастливой на этой чужой земле. Мне стало понятным спокойствие Хани, ее забота об Эдвине. Приближался срок родов и у Дженнет. Она иногда сидела с нами в испанском садике, который специально разбили для дона Фелипе садовники, приехавшие из Испании. В жаркие дни там мы находили умиротворение. Мы могли вместе шить, поскольку в комнате для рукоделия появлялись новые полотно и кружева, и, хотя я не брала эти вещи для себя, я использовала их для своего ребенка.
Иногда я думала о несуразности всего этого и вспоминала маму, гуляющую по саду или навещающую мою бабушку. Они, наверное, вспоминают нас. Моя мать, конечно, горюет о пропавших дочерях. Считают ли они, что мы погибли? Я переживала за нее, за ее страдания, ведь она очень любила нас обеих — особенно меня, ее родную дочь.
Но все это осталось далеко, как другая жизнь; а здесь мы гуляли по испанскому саду, и новая жизнь во мне напоминала, что близок тот счастливый момент, когда я смогу взять на руки своего ребенка.
Дженнет была благодушна — располневшая, абсолютно спокойная, принимающая жизнь такой, какой я никогда не смогу ее принять. Теперь она избавилась от необходимости скрывать что-либо, она, казалось, забыла свои заботы. Из-за ее привычки напевать себе что-то под нос она раздражала меня, поскольку эти мелодии напоминали о доме.
Мы сидели, укрывшись от палящих лучей солнца, которое было жарче, чем наше дома: Хани играла с малышкой, Дженнет напевала за шитьем, я тоже шила. Внезапно я засмеялась. Это было настолько невероятно, чтобы три женщины — одна мать, две другие, готовящиеся родить, пройдя через бурные приключения, были сейчас совершенно безмятежны.
Хани посмотрела на меня и улыбнулась. Этот смех не испугал ее, ведь это была не истерика, в нем чувствовалось счастье. Мы мирились с нашей жизнью.
* * *
Я любила маленькую и хрупкую дочку Хани, с нежной кожей и голубыми глазами; я не думала, что она станет такой же красивой, как ее мать. Мне нравилось проводить с ней время. Я брала ее в испанский сад и там нежно качала. Она смотрела на меня огромными удивленными глазами. Я часто пела ей песни, которые напевала мне еще моя мама: «Охота короля» и «Зеленые рукава», которые, говорят, написал сам король Генрих Великий.
Однажды, когда я сидела в решетчатой беседке в испанском саду и укачивала малышку, я вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня.
Я оглянулась и увидела дона Фелипе, стоящего в нескольких ярдах от меня.
Я вспыхнула; он продолжал относиться ко мне с безразличием, к которому я уже привыкла. Я глядела на ребенка, делая вид, что не обращаю на него внимания, но он продолжал стоять. Малышка начала хныкать, как будто почувствовала чужое присутствие.
Я прошептала:
— Баю-бай, Эдвина. Все в порядке. Я здесь, дорогая.
Когда я подняла глаза, его уже не было.
Я всегда волновалась, когда он находился в доме. Слуги с удвоенным усердием делали свои дела, везде чувствовалось напряжение.
Я испугалась этой ночью, когда, лежа в постели, услышала медленные и осторожные шаги в коридоре.
Я вздрогнула и стала прислушиваться. Они медленно приближались и затихли возле моей двери.
Я подумала: «Он идет ко мне», — и вспомнила, как он стоял и смотрел на меня в саду.
Сердце мое так бешено колотилось, что, казалось, я задохнусь. Инстинктивно я притворилась спящей.
Через полуприкрытые глаза я увидела свет и тень на стене.
Его тень.
Я лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Он стоял у изголовья постели, в его руках слабо мерцала свеча.
Казалось, он стоял долго, затем свеча исчезла, я услышала, как дверь тихо закрылась.
Некоторое время я еще не отваживалась открыть глаза, боясь, что он все еще в комнате; но, когда услышала его медленные удаляющиеся шаги, то открыла глаза.
* * *
Пришло время рожать и Дженнет. Повивальная бабка приехала на гасиенду, но роды у Дженнет, в отличие от родов Хани, были быстрые; через несколько часов после начала схваток мы услышали пронзительный крик ребенка.
Родился мальчик, и, клянусь, что он был похож на Джейка Пенлайона.
Я сказала Хани:
— Избавимся ли мы когда-нибудь от этого мужчины? Теперь ребенок Дженнет будет постоянно напоминать нам о нем.
Мне казалось, что я не полюблю этого ребенка. Уже с первых недель он проявил свой темперамент. Я никогда бы не поверила, что ребенок может так громко кричать, требуя то, что хочет.
Дженнет переполняла гордость, ведь мальчик являлся сыном капитана Пенлайона. Она была уверена, что второго такого ребенка не рождалось еще на свете.
— Так думают все матери, — сказала я.
— Это правда, госпожа, но все же я права. Только такой мужчина мог сделать подобного ребенка.
С каждым днем он все больше и больше походил на отца.
Джейк Пенлайон будет преследовать нас вечно.
* * *
— Поскольку мой ребенок родился, — сказала Хани, — нас не должны больше держать здесь. Мы должны ехать домой. Мне надо вернуться в Аббатство.
В глазах Хани я увидела страстное желание вернуться домой.
Сидя в саду, мы говорили о днях, проведенных в Аббатстве, и как моя бабушка приходила с корзиной, полной притираний, конфет и цветов. Как она любила рассказывать о близнецах-сыновьях, которые иногда приходили к ней!
И когда мы вспоминали прошлое, Хани доверила мне свои секреты.
— Я всегда ревновала тебя, Кэтрин, — сказала она. — Ты получала все, чего хотелось мне.
— Ты ревновала меня! Но ты была красивее.
— Я была дочерью прислуги и человека, ограбившего Аббатство, а моя прабабушка была ведьмой.
— Но у тебя все шло хорошо, Хани. В конце концов, ты вышла замуж за богатого человека, который страстно любил тебя. Ты была счастлива.
— Я всегда была по-своему счастлива. Но счастье переменчиво. Я была приемная дочь, не принятая хозяином дома.
— Но твоя красота делала тебя выше всего этого. Эдуард Эннис, лорд Калпертон, — и благодаря ему ты вошла в высший свет.
— Я согласилась на брак с Эдуардом потому, что он был хорошей парой.
— Это так и было. Мама была рада.
— Все в доме были рады. Сирота выбралась из нищеты, она сделала хорошую партию, у нее был добрейший и терпеливейший муж. Это и есть счастье, Кэтрин?
— Если ты его любила…
— Я полюбила его. Он был таким добрым и хорошим мужем. Я привязалась к нему. Он был лучше, чем я думала.
— О чем ты говоришь, Хани?
— Что я любила… так же, как и ты, но он был не для меня. Я строила свои планы, но он не любил меня, он любил другую. Это было еще задолго до того, как он или она поняли это. Я знала это и ненавидела тебя, Кэтрин, ревнуя по-детски.
— Ты ненавидела меня?
— Да. Мама любила тебя так, как никогда не любила меня. Ты была ее родной дочерью. И Кэри любил тебя, он был задирой, и вы часто дрались… но он всегда смотрел на тебя, он был весел и счастлив только тогда, когда видел тебя. Я знаю. Я часто плакала по ночам.
— Ты любила Кэри?
— Конечно, я любила его. Кто же мог не любить его?
— О, Хани, — сказала я, — и ты… Мы замолчали, думая о нем, — Кэри, мой любимый Кэри. Но я потеряла его. И Хани потеряла его.
— Наша любовь была обречена, — сказала я. — Но у тебя же не было таких причин. Она засмеялась:
— Из-за того, что любовь одной отвергнута, вовсе не значит, что повезет другой.
— Но он любил тебя.
— Как сестру… Я знала, что любит-то он тебя, и приняла предложение Эдуарда. Только после свадьбы я узнала правду.
Я отвернулась. Посмотрев на ослепительное небо, на пальмы на горизонте, я подумала о трагических поворотах нашей жизни, которые привели нас сюда. Благодаря этой исповеди мы стали ближе, ведь мы обе любили и потеряли Кэри.
* * *
Ребенок Дженнет, как и ребенок Хани, был крещен по католическому ритуалу. Хани была католичкой еще до того, как покинула Англию, а Дженнет была готова принять любую веру. Альфонсо наставил ее на путь истинный, а Джон Грегори повел по этому пути. Я думала о том, что скажет Джейк Пенлайон, когда узнает, что его сын, хотя и незаконнорожденный, был крещен как католик, и эта мысль доставила мне удовольствие.
Дженнет назвала сына в честь его отца Джейком, и скоро его стали называть Жако.
Наши жизни заполнились заботой о двух детях. Но вскоре в нее вошел и третий ребенок.
Это был найденный мной Карлос, бедный маленький Карлос. Он мог тронуть сердце любой женщины, главным образом потому, что в нем было что-то живое, веселое и шаловливое.
Я думала о доне Фелипе больше, чем могла допустить. Он часто отсутствовал, даже если приезжал в Лагуну. Когда он был дома, я прилагала все усилия, чтобы не встречаться с ним, но любила тайно следить за ним. Иногда мне удавалось, оставаясь в тени, увидеть его из окна глядящим наверх так, будто он знал, что я наблюдаю за ним.
Меня очень интересовало его отношение к Изабелле. Часто ли он навещал ее? О чем они говорили? Знала ли она о моем присутствии на гасиенде? А если знала, то что она об этом думала? Знала ли она о том, что я беременна?
Я часто прогуливалась мимо Голубого дома и заглядывала через железную решетку во внутренний дворик, где олеандры отбрасывали тень на булыжники.
Этот дом стал моим наваждением. Ноги несли меня туда всегда, когда я оставалась одна.
Однажды ворота оставили открытыми, и я вошла вовнутрь. Было время полуденной сиесты. Дом выглядел спящим вместе со своими обитателями. Мне нравилось гулять в это тихое, спокойное время, и, несмотря на жару, я возвращалась всегда отдохнувшей. Во время моих одиноких прогулок я могла думать о доме, о матери и надеяться, что она не очень скорбит обо мне. Я чувствовала, что старая жизнь кончилась и я должна начать здесь новую, поскольку сомневалась, что дон Фелипе когда-нибудь отпустит нас.
Тишина во дворе захватила меня. Я смотрела на балкон, на котором в первый раз увидела Изабеллу, но двери были закрыты. Я тихо прошла в увитую зеленью беседку и остановилась, увидев небольшое пространство и маленькое, похожее на хижину, жилище.
Пока я стояла, глядя через ворота, из дома вышел ребенок. Я решила, что ему около двух лет, он был грязным и босым, в лохмотьях, доходивших ему до колен. Мальчик тер кулаком глаз и очевидно был чем-то расстроен, так как его тело сотрясалось от рыданий.
Меня заинтересовал ребенок, а его слезы глубоко тронули. Мне захотелось как-то его утешить.
Внезапно он увидел меня и остановился. На минуту мне показалось, что он хочет убежать.
— Добрый день, малыш, — обратилась я к нему. Он удивленно посмотрел, и я повторила приветствие по-испански. Мой голос подбодрил его. Он подошел к воротам и остановился. Коричневые глаза смотрели на меня. Его густые и прямые волосы были светло-коричневыми, а кожа — смуглой. Он оказался приятным малышом. Любопытство взяло верх, и он перестал плакать.
Я улыбнулась ему и присела, наши лица оказались рядом. Я, запинаясь, по-испански спросила, что случилось. Его губы дрогнули, и он показал мне руку.
Синяк, красовавшийся на ней, поразил меня. Почувствовав мое расположение, он протянул мне руку. Я нежно ее поцеловала, чем вызвала его улыбку. У него была ослепительная улыбка, очень похожая на улыбку другого человека, и я сразу догадалась, что это сын Джейка Пенлайона и несчастной Изабеллы.
Всем сердцем я ненавидела Джейка Пенлайона, который повсюду оставлял своих незаконнорожденных детей, не думая об их будущем. Даже здесь, в этом отдаленном месте, их было двое. И чем больше я ненавидела Джейка Пенлайона, тем больше жалела несчастного ребенка. Меня всегда сердил вид запущенных детей.
Вдруг я услышала голос, зовущий: «Карлос, Карлос!». И поток слов, которые я не могла понять, думаю, это был местный диалект. Ребенок повернулся и убежал. Я вышла за ворота, когда появилась женщина. Ее волосы спадали на лицо, рот был перекошен от гнева, а в черных глазах сверкала ярость. Ее впалые груди выпали из глубокого выреза платья.
Я повторяла имя Карлоса. Глядя на нее, я соображала, что мне делать, если она найдет ребенка, ведь именно она его, вероятно, била.
Я хотела открыть ворота и войти, чтобы остановить ее, но поняла, что сделаю ребенку только хуже.
Накричавшись вволю, она ушла в дом. Я ждала, когда выйдет ребенок, но он не появлялся. В задумчивости я вернулась на гасиенду.
Я рассказала все Хани.
— Мне кажется, что я видела ребенка Джейка Пенлайона, — сказала я и описала внешность Карлоса.
— Ты не должна туда ходить. Нам ясно дали понять, что мы там нежеланные гости.
— Какой странный дом, Хани! — продолжала я. — Что там происходит, как ты думаешь? Часто ли дон Фелипе посещает его?
— Что тебе до этого?
— Конечно, ничего. О, Хани, как только родится мой ребенок, мы уедем домой.
Я не могла забыть Карлоса. Эти огромные карие глаза и их взгляд, когда я поцеловала синяк, и страх при звуке голоса, звавшего его. Я представила, как она бьет его. На следующий день я взяла маленькую тряпичную куклу, которую Хани сшила для Эдвины.
Удивительно, но он ждал у ворот, и я поняла, что он надеялся на мой новый визит. Увидев меня, Карлос ухватился за засов и стал прыгать. Я присела, и он просунул руку, чтобы я поцеловала ее. От этого жеста у меня на глазах навернулись слезы.
Я протянула тряпичную куклу. Он взял ее и засмеялся. Подержав перед собой, он протянул мне ее назад. Я поняла, что он вернул ее мне для поцелуя.
— Карлос, — сказала я. Он кивнул.
— Каталина, — назвала я по-испански свое имя.
— Каталина, — повторил он, Затем он побежал, все время оглядываясь, и вернулся с цветком олеандра, который протянул мне. Я взяла его и прикрепила к лифу. Малыш засмеялся.
Мне хотелось задать ему несколько вопросов, но языковой барьер был так сложен. Послышались голоса, и малыш опять спрятался в кусты. Я укрылась в олеандрах и стала наблюдать. Из дома вышли двое детей, одному было около восьми, другому около шести лет. Они подбежали к кустам и вытащили оттуда Карлоса. Я слышала, как он пронзительно визжит. Дети схватили тряпичную куклу, и старший мальчик стал разрывать ее на куски. Карлос кричал от гнева, но он был слишком слаб, и куски куклы падали на траву.
Карлос опустился на землю и жалобно заплакал. Старший мальчик подошел и ударил его. Карлос вскочил на ноги. Оба мальчика покатались по траве, и в это время из дома вышла женщина. Старший мальчик тут же убежал. Карлос уже поднимался на ноги, когда женщина ударила его.
Я со всей силы толкнула ворота, и, к моему удивлению, они открылись. Женщина уставилась на меня и разразилась потоком оскорблений.
Карлос перестал плакать и подбежал ко мне, я чувствовала, как его ручки вцепились в мою юбку.
Женщина попыталась схватить его, но я отстранила ее, защищая ребенка. Это, несомненно, была все та же женщина. В ее лице не было благородства, только хитрость и жестокость, странная беспричинная жестокость.
Ее глаза горели садистским удовлетворением. Слюни текли изо рта. Я отступила. Она была омерзительной и страшной.
Не думая о том, что делаю, я взяла Карлоса на руки и вышла за ворота. Я чувствовала его руки, крепко обнимающие меня, его грязное горячее лицо, прижавшееся к моему.
Женщина побежала за нами. Я попыталась захлопнуть ворота перед ее носом, но, заспешив с ребенком на руках, опоздала.
Я увидела дуэнью.
Она уставилась на меня огромными глазами из-под насупленных бровей.
— За этим ребенком нужен уход, — сказала я. Дуэнья подошла ко мне и попыталась забрать Карлоса. Он закричал и прижался ко мне еще сильнее.
— Понятно, — продолжала я, — почему он боится вас. Вы слишком плохо обращаетесь с ним. Я заберу его на гасиенду.
— На гасиенду? — закричала она. — Нет, нет! — Она выкрикнула еще что-то о доне Фелипе.
— Мне нет дела до дона Фелипе, — сказала я, хотя это было глупо, поскольку он был тут хозяином всего.
Во дворик вошла Изабелла. Она посмотрела на ребенка и подбежала к нам. Она попыталась отнять его у меня.
Карлос от страха начал истошно кричать. Я знала, что должна защитить ребенка, что нельзя допускать к нему мать, ведь она была безумна. Я никогда раньше не видела безумной женщины. Говорят, в сумасшедших вселяется дьявол; если это действительно так, то именно это я и видела сейчас. Она стала кричать. Дуэнья была рядом с ней, когда Изабелла упала на землю. Она корчилась в страшных муках.
Я выбежала из ворот и по траве побежала к гасиенде.
— Все в порядке, Карлос, — шептала я. — Теперь ты со мной.
* * *
Дона Фелипе, к счастью, не было дома. Я знала, что все в доме удивлены моим поступком. Я не могла сделать ничего более предосудительного. Ужасная трагедия этого дома началась тогда, когда «Вздыбленный лев» пришел на Тенериф, и тень этих событий висела над его обитателями в течение трех лет. По истинно испанскому обычаю эти события следовало забыть, и все должны были вести себя так, как будто ничего не случилось, даже если безумная невеста дона Фелипе жила в отдельном домике, а он похитил чужестранку для осуществления своей мести. И я — эта чужестранка — принесла в его дом напоминание об этой трагедии. Мне было все равно. У меня должен был появиться ребенок, и вообще я любила детей. Я не могла оставаться в стороне и смотреть, как над ним издеваются, чтобы спасти честь дона Фелипе.
Было трогательно смотреть, как Карлос обращался со мной. Я была кем-то, вроде божества, которое все может сделать. Я была единственной, кто целовал его синяки, кто принес его из грязи в прекрасный дом. Я купала его в своей ванной комнате и лечила многочисленные синяки. Их вид пробуждал во мне такой гнев, что я была готова отплатить таким же наказанием этой женщине с лицом дьявола. Я лечила его примочками и закутывала в шелковую рубашку, и он спал в моей постели. Когда я проснулась на следующее утро, его рука крепко сжимала мою рубашку, он лежал рядом со мной. Я уверена, что он не выпускал ее все время, пока спал, так как боялся потерять меня. Я знала, что никогда не смогу бросить его.
О, Джейк Пенлайон, я еще поборюсь за твоего сына…
Дженнет не сможет хорошо ухаживать за ним. Сходство между ее ребенком и этим мальчиком было очевидно. Хотя один был светлый, а другой темный… они были сводными братьями.
Никто на гасиенде не воспрепятствовал мне, хотя и возникла некоторая натянутость.
— Они ждут, — сказала Хани, — когда вернется домой дон Фелипе.
* * *
Он приехал три дня спустя после того, как я принесла Карлоса. За это время ребенок перестал бояться, он еще ходил за мной, но больше не чувствовал необходимости держаться за мою юбку. После лечения синяки исчезли с его тела. Скоро, я надеялась, эти черные дни его прежней жизни станут лишь тяжким воспоминанием, дурным сном, который исчезнет с первыми лучами солнца. К этому я стремилась.
Все ждали, чем это закончится. Я чувствовала, все считают, что моя смелая вспышка самовыражения на этом и закончилась.
За целый день ничего не произошло. Я жила в напряжении и вздрагивала, ожидая приглашения к дону Фелипе всякий раз, когда слуга приходил ко мне.
Поздним вечером дон Фелипе прислал за мной. Он ждал меня в кабинете.
Он встал, когда я вошла, и, как всегда, бесстрастно посмотрел на меня, на его лице не было и следа гнева. Я вообще не заметила никаких чувств на его лице.
Он сказал:
— Прошу садиться.
И я села. Стены кабинета были обиты панелями, над креслом я увидела герб Испании.
— Вы проявили большое безрассудство, взяв ребенка на гасиенду. Вы хорошо знаете, кто он.
— Это ясно с первого взгляда.
— Тогда вы должны знать, что он является для меня напоминанием о трагедии. Я зло рассмеялась:
— Знаете, вы дьявольски жестоки по отношению к нему. Последние три дня ребенок был счастлив впервые в жизни.
— Это причина, чтобы не выполнять мои приказы?
— Лучшая из причин, — сказала я настойчиво.
— Потому, что он ребенок вашего любовника?
— Потому, что он ребенок. Он не ребенок моего любовника. Джейк Пенлайон не был моим любовником. Я, так же как и вы, ненавижу этого человека. Но я не могу оставаться в стороне, видя, что с ребенком плохо обращаются. — Я встала, мои глаза сверкали. Я была полна решимости оставить Карлоса. Кто-то сказал о моей матери — думаю, это Кейт, — что когда она родила ребенка, то стала матерью всем детям. Скоро и у меня должен был появиться ребенок. Я всегда любила детей, но сейчас я была готова возглавить крестовый поход за них. Карлос так привязался ко мне! И, несмотря на то, что всякий раз, глядя на него, я вспоминала Джейка Пенлайона, я хотела спасти его и хотела сделать его счастливым, чего бы мне это ни стоило.
Дон Фелипе сказал:
— Вы обручены с Джейком Пенлайоном и выйдете за него замуж.
— Я никогда не сделаю этого. Ваши планы отмщения рушатся. Мы обручились только потому, что он принудил меня к этому. Он предал бы сестру и ее мужа, если бы я не согласилась.
— Вы всех защищаете, — сказал он, и я не могла понять, сказано это с иронией или с участием.
— У этого человека нет сострадания. Он изнасиловал бы меня, как Изабеллу. Я избегала его, хотя обручение было необходимо. Позже я притворялась, что серьезно больна, до тех пор, пока его корабль не ушел. Вот мое отношение к Джейку Пенлайону.
Он удивленно посмотрел на меня:
— Как вы неистовы! Как яростны!
— Меня вынудили к этому. Но знайте, вы не должны осуждать Джейка Пенлайона. Своей похотью он разрушил многие жизни, вы же это делаете из-за своей гордыни, и, мне кажется, что это такой же грех, как и первый.
— Замолчите!
— Я не буду молчать, дон Фелипе, ваша гордыня так велика, что вы похитили из дома женщину. Вы виновны в изнасиловании. Вы наградили ее ребенком. Более того, вы причинили мучения невинному плоду похоти другого мужчины. И все это для успокоения своей гордыни. Черт побери вашу гордость… и вас самого!
— Осторожно! Вы забываете…
— Я ничего не забыла. Я никогда не забуду, что вы и Джейк Пенлайон сделали с женщинами и детьми. Вы, великие мужчины! Такие мужественные, такие сильные! Да! Когда действуете против слабых и против тех, кто не может вам противостоять.
— Я не нахожу в вас слабости, — сказал он.
— Даже когда принудили меня подчиниться вашим дьявольским желаниям?
— Скажите, а не слишком ли быстро вы смирились? Я почувствовала, как краска медленно заливает мне лицо;
— Я не понимаю вас, дон Фелипе Гонсалес…
— Тогда оставим этот разговор и вернемся к тому, ради которого я вас сюда пригласил. Ребенка необходимо вернуть назад, я не позволю ему находиться здесь.
— Вы не сможете отослать его обратно… не сейчас. Ему там будет еще хуже, чем раньше.
— Видите, что вы наделали.
Я подошла к нему и почувствовала, как на мои глаза набегают слезы, потому что представила Карлоса рядом с этой ужасной женщиной, ждущей его возвращения. Я готова была тысячу раз унизиться, чтобы спасти его.
Я положила свою руку на его. Он посмотрел на меня.
— Вы меня разочаровали… глубоко. Прошу вас, отдайте мне ребенка.
— У вас будет свой ребенок.
— Я хочу этого.
— Я никогда не оставлю его здесь.
— Пожалуйста! — сказала я. — Вы плохо обошлись со мной, и я прошу вас об этом. Это единственное, о чем я вас прошу. Отдайте мне ребенка.
Он взял мою руку, подержал ее немного, отпустил и повернулся к столу. Я вышла из кабинета. Я знала, что выиграла.
* * *
Все ждали, что ребенка отошлют назад. Этой ночью, ложась с ним в постель, я все еще боялась, но утром малыш был все еще со мной. Два дня я беспокоилась, но мои страхи были необоснованны. Дон Фелипе решил оставить ребенка на гасиенде.
Мои чувства к нему стали почти теплыми. Однажды я увидела его в саду и заговорила с ним. Карлос находился около меня. Я сказала:
— Спасибо, дон Фелипе.
Я почувствовала руку Карлоса на моей юбке, нежно взяла ее, и мы отошли.
Дон Фелипе смотрел нам вслед.
Прошло несколько недель. Моя беременность стала заметна. Эдвина уже проявляла характер — она была хорошим ребенком. Я иногда смотрела на нее в колыбели и думала: «Дорогая маленькая Эдвина еще не знает, что ее отец убит пиратами-грабителями и что ее выносили, несмотря на ужасные события, поэтому и смеется».
Карлос уже освоился в детской комнате, как будто жил там всю жизнь. У меня был небольшой тюфячок, который я принесла для него и положила в моей комнате перед кроватью. Карлосу было хорошо на нем, хотя он все еще приходил ко мне в постель по утрам, чтобы удостовериться, тут ли я.
Дон Фелипе опять уехал, и мы возобновили нашу привычную жизнь, но перед отъездом он пригласил меня к себе. Я испугалась, что он хочет изменить свое решение и отослать Карлоса из дома, но я ошиблась. Он хотел поговорить со мной о другом.
— Я узнал от Джона Грегори, что вы не преуспеваете в наставлениях.
— Мое сердце не лежит к этому, — сказала я.
— Вы глупы. Я сказал, что вам необходимо стать хорошей католичкой.
— Разве что-то может нравиться против воли? Он посмотрел на дверь и сказал:
— Говорите тише. Люди могут услышать. Некоторые здесь понимают английский язык. Вам не поздоровится, если узнают, что вы еретичка.
Я сделала нетерпеливый жест.
— Думаю, вы не понимаете, какую выгоду извлекаете из моего покровительства.
— Я не настаиваю на вашем покровительстве.
— Тем не менее, вы находитесь под ним. Я уже говорил, что есть некоторые силы, над которыми я не властен. Я прошу вас быть осторожной ради себя, ради будущего ребенка и ребенка, взятого вами под защиту — Что вы имеете в виду?
— То, что вы подвергнетесь большой опасности, если вы не извлечете пользы из наставлений Джона Грегори. У вас есть враги. За последние несколько недель их число увеличилось. За вами будут наблюдать, шпионить, и, как я предупреждал, я не смогу спасти вас. Подумайте об этом. Вы вспыльчивы. Будьте осторожны. Это все, что я могу вам сказать.
Я улыбнулась ему, он не обратил на это внимания. По-видимому, он считал мою улыбку дьявольским искушением.
— Благодарю вас за то, что вы заботитесь обо мне, — сказала я.
— Я забочусь только потому, что вы должны родить ребенка.
— И когда я рожу его, то вы обещали отпустить нас домой.
Он ничего не ответил. Затем произнес:
— До родов осталось несколько месяцев. В оставшееся время вам необходимо быть особенно осторожной. На этом меня отпустили.
* * *
Два дня спустя Джон Грегори сказал, что мы пойдем в город. Так приказал дон Фелипе.
— Зачем? — спросила я.
— Будет зрелище, которое он хочет, чтобы вы увидели.
— А моя сестра пойдет с нами?
— Надеюсь, нет. Вы должны быть там со мной и Ричардом Рэккелом.
Я пришла в замешательство.
Был теплый день, и солнце нещадно палило, когда мы въехали на улицы города. Толпы людей съехались сюда из пригорода.
— Я никогда не видела здесь столько людей, — сказала я. — Должно быть, будет большой праздник.
— Увидите, — тихо отозвался Джон Грегори.
Я внимательно посмотрела на него. Он что-то скрывал. Меня всегда занимал вопрос: почему англичанин служил испанцам? Я пыталась расспрашивать о его жизни, но он всегда уходил от ответа.
Сейчас я поняла, что он очень глубоко взволнован — Будет что-то, что действует на вас, Джон Грегори?
Он кивнул головой.
Толпы людей собрались на площади, где возвышались несколько помостов. Меня подвели к одному, наиболее причудливо украшенному, с прикрепленным к нему гербом.
Я поднялась на помост и села на скамью.
— Что должно произойти? — спросила я Джона Грегори.
Он прошептал;
— Не говорите по-английски. Говорите по-испански и тихо. Лучше, чтобы никто не знал, что вы иностранка.
Мной стал овладевать ужас. Я начинала догадываться, что мне предстоит увидеть страшное зрелище, которое приходило ко мне в ночных кошмарах. Я вспомнила те дни, когда запах дыма спускался вниз по реке из Смитфилда. Сейчас я увидела кучу хвороста и поняла, что это значит. Вспоминая последний разговор с доном Фелипе, я поняла, почему он хотел, чтобы я пришла сюда.
— Мне нехорошо, — сказала я Джону Грегори. — Я хочу вернуться на гасиенду.
— Слишком поздно, — ответил он.
— Это плохо отразится на ребенке.
— Сейчас слишком поздно, — повторил он снова Я никогда не забуду этот день. Жару, площадь, гул голосов, звон колоколов, зловещие фигуры в мантиях, капюшоны, закрывающие их лица и их глаза, сверкающие через прорези, угрожающие и страшные. Никто не сомневался, что здесь должно произойти нечто ужасное.
Я хотела уйти с помоста и попыталась встать. Но, не дав мне подняться, Джон Грегори крепко схватил меня и усадил.
— Я не смогу это вынести, — сказала я. Он прошептал мне в ответ:
— Вы должны. Вы не можете уйти. Вас увидят.
Я закрыла глаза, но что-то внутри меня заставило их открыть.
Люди столпились на площади, только центр остался расчищен для трагедии, готовящейся здесь разыграться. Я смотрела на лица и пыталась понять, если ли здесь кто-нибудь, кто пришел посмотреть на агонию дорогих им людей. Все ли они были «добрыми католиками»? Неужели их вера, их религия, основанная на любви к ближнему, сделала их слепыми к страданиям, на которые они обрекли других? Могли ли они примириться? с этой жестокой нетерпимостью только потому, что считали оправданным предание смерти иноверцев? Я хотела подняться и призвать этих людей восстать против жестокости.
А затем привели несчастные жертвы в страшных бесформенных одеяниях, с серыми от долгого пребывания в сырых, грязных камерах лицами. Некоторые из них после жестоких пыток не могли идти. Я готова была закрыть лицо руками, но Джон Грегори прошептал:
— Помните, за вами следят.
Я сидела, опустив глаза так, чтоб не видеть этой ужасающей сцены.
Внезапно все встали и запели. В словах песни я узнала клятву верности инквизиции. Джон Грегори встал передо мной так, что меня не было видно. Я почувствовала слабость и почти потеряла сознание. Мой ребенок зашевелился, как будто для того, чтоб напомнить, что для него я должна притворяться, будто я одна из них и разделяю их веру. Поэтому я и пришла сюда.
Так дон Фелипе показал мне, перед какой опасностью я стою. Я легко могла стать одной из этих жертв в желтых одеяниях. Меня могли подвести к такой же куче хвороста, чтоб привязать к позорному столбу для того, чтобы очистить огнем.
Я должна жить для ребенка. Мне не хотелось умирать.
Огонь запылал. Я увидела, что инквизиторы были милостивы к некоторым из осужденных, — их задушили, прежде чем предать огню. Нераскаившимся, тем, кто не отрекся от своих взглядов, отказали в этой милости, и пламя охватило их тела.
Я сидела и вспоминала костры Смитфилда и день, когда отчим моей матери был арестован. Я вспоминала, что мой дед умер под топором за то, что приютил священника, а отчима сожгли за приверженность к реформизму.
Я слышала крики умирающих, когда пламя охватывало обезображенные корчащиеся тела.
— О, Боже! — молила я, — обереги меня от этого! Помоги вернуться домой!
* * *
По пути назад я чувствовала слабость и с трудом сидела на муле. Я лежала в постели в темной комнате. Я не могла выбросить из головы увиденное мною. Дон Фелипе пришел ко мне и сел рядом. Он был в костюме для верховой езды.
— Вы присутствовали на аутодафе? — спросил он.
— Надеюсь, что больше никогда не увижу подобное зрелище! — крикнула я. — И больше всего меня удивляет, что это делается во имя Христа.
— Я хотел, чтоб вы осознали грозящую вам опасность, — сказал он тихо. Это было предостережение — А вам не хотелось бы увидеть меня среди тех несчастных созданий? Это было бы новой стороной вашей мести.
— Это не входит в мой план, — сказал он.
Я лежала и неподвижно смотрела на потолок с изображением ангелов, преклонивших колени перед Богом, и сказала:
— Дон Фелипе, я ненавижу то, что произошло сегодня. Я ненавижу вашу страну. Я ненавижу вашу холодную и расчетливую жестокость. Вы считаете себя религиозным человеком и регулярно исповедуетесь. Каждый день вы благодарите Бога за то, что вы не такой, как все. У вас есть влияние, богатство, и прежде всего гордость. Думаете, это счастье? Неужели вы полагаете, что те люди, которые были убиты сегодня, более грешны, чем вы?
— Они еретики, — сказал он.
— Они отважились думать не так, как вы. Они поклоняются тому же Богу, но по-иному, поэтому они сгорели на костре. Не завещал ли вам Иисус Христос возлюбить ближнего своего?
— Вы видели, что случилось с еретиками. Прошу вас быть осторожной.
— Потому, что я еретичка? Я должна изменить веру, испугавшись жестокости безнравственных людей?
— Молчите. Вы глупы. Я говорил, что здесь нас могут услышать. То, что вы сегодня видели, — это предостережение. Поймите опасность, которой подвергаетесь. Вы зря симпатизируете еретикам. Они обречены гореть в аду вечно. Что значит двадцать минут на земле?
— Они не пойдут в ад — они мученики. А вот те жестокие люди, которые радуются их несчастью, получат вечное проклятие.
— Я пытаюсь спасти вас.
— Почему?
— Потому, что хочу увидеть рождение ребенка.
— И когда он родится, я покину вашу ненавистную страну. Я вернусь домой. Я жду этого дня.
— Вы переутомились, — сказал он. — Отдохните немного. Я пришлю успокоительное.
Когда он ушел, я лежала, думая о нем, было облегчением перестать размышлять об этой ужасной сцене, и я удивилась его терпимости ко мне. Было сказано достаточно, чтоб подвергнуть меня допросу и пыткам инквизиции, он же был мягок со мной. Он отдал мне маленького Карлоса, и когда я думала об этом ребенке и о еще не родившемся, то презирала себя за то, что дала выплеснуться своим чувствам. Я должна быть осторожной, должна сохранить себя… ради них. Я ничего не совершу, чтобы подвергнуться опасности. Я должна благодарить дона Фелипе за то, что он показал мне опасность, которая подстерегает меня.
* * *
Я внимательно слушала Джона Грегори. Я могла прочесть «Верую», ответить на вопросы, которые он мне задавал. Я делала успехи.
Мы мало разговаривали. Он был грустным, тихим человеком, и я убеждена, что он раскаивался, что участвовал в моем похищении.
Однажды, после наставления, я сказала:
— У вас есть что рассказать мне, если бы вы только захотели.
— Да уж, — неопределенно произнес он.
— Вы грустите, не так ли?
Он не ответил, и я продолжала:
— Вы, англичанин, продались испанцам!
— У меня не было выбора.
И постепенно он рассказал мне свою историю.
— Я был моряком, — сказал он, — и служил у Джейка Пенлайона.
— Так вы знали его?
— Я испугался, когда мы столкнулись лицом к лицу, что он узнает меня, и он узнал. Я боялся, что он опознает меня в Девоне.
— Он сказал, что где-то видел вас раньше.
— Да, видел, но в другой одежде. Он знал меня английским моряком, членом его экипажа. Я и оставался бы им по сей день, если б не был захвачен. Мы попали в шторм, великий океан бурлил вокруг нас. Мы не ожидали, что выживем, и надеялись только на капитана, Джейка Пенлайона. Видеть его, бушующего на палубе, отдающего команды, грозящего тем, кто не подчинится, наказанием, страшнее вечных мук в аду, было великолепным зрелищем для уставших, испуганных матросов. Среди моряков существует легенда, что он непобедим.
Они не затонули благодаря Джейку Пенлайону, но должны были встать в бухте для ремонта. Во время стоянки Джон Грегори с другими матросами сел в шлюпку, чтобы обследовать море и найти, где можно пришвартоваться.
— Нас захватили испанцы, — сказал Джон Грегори, — и увезли в Испанию.
— А там?
— Отдали в руки инквизиции.
— Шрамы на щеках, запястьях, на шее… и другие…
— Это оттуда. Меня долго пытали и приговорили к сожжению.
— Вы были близки к ужасной смерти, Джон Грегори. Что же вас спасло?
— Они поняли, что могут извлечь из меня выгоду. Я был англичанином, который по принуждению принял их религию. Мне сказали, что я могу стать священником. Вспомните, они пытали меня. Я знаю, что значит умереть страшной смертью. Я отрекся. И мне дали свободу. Сам не знаю, почему. Они редко бывают столь снисходительны, и тогда я понял, что меня будут использовать как шпиона. Я несколько раз бывал в Англии во время правления последней королевы. А затем меня отдали в услужение к дону Фелипе. И он послал меня с этим поручением.
— Почему вы не остались в Англии, хотя имели такую возможность?
— Я стал католиком и не знал, что со мной произойдет, если я снова попаду в руки инквизиции.
— А что бы произошло, если бы вас поймали в Англии?
Он поднял руки и глаза вверх.
— А Ричард Рэккел?
— Он английский католик, преданный Испании.
— Дон Фелипе сделал вас орудием своей мести. И вы пошли на это.
— У нас не было выбора. Ради ребенка вы забыли гордость и принципы. Так и я. Моя жизнь дорога мне, ведь я уже страдал от пыток инквизиции. Из-за этого я сменил веру, пошел против своих соотечественников, чтобы спасти свое тело от дальнейших мучений и чтобы жить дальше.
— Соблазн был велик, — сказала я.
— Надеюсь, теперь вы станете думать лучше обо мне.
— Достаточно уже того, что я поняла ваш выбор. Вам надо было спасать не только тело от пыток, но и саму жизнь.
Он облегченно вздохнул.
— Я давно хотел вам это рассказать, и, когда мы сидели днем на площади, я решил, что сделаю это.
Я кивнула, а он оперся подбородком о руки и погрузился в прошлое. Думаю, сначала он вспомнил тюрьму испанской инквизиции, затем свою жизнь до приезда в Англию и похищение трех невинных женщин, а также те далекие времена, когда был матросом у капитана Джейка Пенлайона.
* * *
Я исповедовалась в грехах священникам на гасиенде и посетила собор. Окропив себя святой водой, я поставила свечи святым.
Я была вынуждена делать то, что от меня ожидали, пока не родится ребенок.
Я ждала этого дня. Более того, страстно желала, чтобы долгие месяцы ожидания кончились.
Дон Фелипе приглашал меня теперь ужинать с ним. Я размышляла об этих встречах и поняла, что он не так равнодушен ко мне, как хочет показать, иначе зачем бы он приглашал меня.
Теперь я располнела. Прошло лето, роды должны были произойти в январе. Повивальная бабка регулярно навещала меня. Она делала это по распоряжению дона Фелипе. Она часто смеялась и трясла головой:
— Этот ребенок получит все лучшее, — сказала она. — Приказ дона Фелипе-., и все сделано. — Она гордилась своим английским и любила демонстрировать его. — Это совсем не похоже на то, когда бедный младенец приходит в мир.
Она имела в виду Карлоса, и я представила, что было, когда безумная Изабелла ожидала ребенка. Казалось иронией судьбы, что ребенок его жены был столь нежеланен, в то время как появление на свет моего всячески облегчалось.
«Снова его гордость, — думала я, — поскольку, в конце концов, это все же был его ребенок».
Между доном Фелипе и мной установились новые отношения.
Он рассказывал мне, что происходило в Англии, всегда с оттенком предубеждения, которое я научилась не замечать. Мы ужинали без Хани и Дженнет. Не потому, что я стремилась избегать их. Безмятежность Хани, радость Дженнет от ее нынешнего положения утешали меня. Они взяли себе Карлоса. Дженнет обожала его. Он был вторым после ее Жако, и, конечно же, мальчики становились более похожими с каждым днем. Меня веселила нелепость этой ситуации. Два сына Джейка Пенлайона жили с нами, а он не знал об их существовании.
Дон Фелипе, как и все испанцы, несомненно, интересовался Англией и через гостей гасиенды получал сведения о ней.
Он был глубоко разочарован, что события обернулись не так, как он предполагал. Он верил, что конец царствования Елизаветы наступил уже тогда, когда жена Роберта Дадли, человека которому она отдала свое сердце, была найдена мертвой возле лестницы. Но Елизавета вышла из этого положения с удивительной легкостью. Могло быть много слухов, но не было доказательств и не было свадьбы с Дадли.
— Она умнее многих из нас, — размышлял дон Фелипе, когда мы вместе сидели за столом. — Она могла взять в мужья Роберта Дадли только ценой своей короны, она это знала и приняла правильное решение. Дадли не стоит короны.
— Вы восхищаетесь ее умом?
— Она проявила мудрость в этом вопросе, — ответил он.
В другой раз он рассказал о смерти молодого короля Франции, Франциска II, произошедшей в декабре прошлого года, хотя мы и узнали об этом только сейчас.
Дона Фелипе взволновали эти новости из-за того, что это могло касаться королевы Шотландии.
Франциск умер от нарыва в ухе, его молодая жена, Мария Шотландская, поняла, что для нее нет места во Франции. Она должна была вернуться в свое королевство.
— Она станет менее сильной сейчас, — сказала я.
— Она станет большой угрозой для женщины, именующей себя королевой Англии, — возразил он.
— Я не думаю, чтобы наша королева слишком боялась людей за пределами Англии.
— У нее везде есть сторонники, не только в Шотландии, но и во Франции, и я думаю, что в Англии многие католики соберутся под ее знамена, если она пойдет на юг.
— Вы хотите гражданской войны?
Он не ответил, в этом не было необходимости.
Жизнь текла ровно, срок беременности подходил к концу.
Приготовления к рождению были торжественными. Повивальная бабка постоянно находилась в доме, когда начались схватки. Я пришла в спальню — комнату многих моих воспоминаний, — и здесь родился ребенок.
Я никогда не забуду момент, когда его положили мне на руки.
Он был маленький… меньше Жако, у него были темные глаза и венчик темных волос на голове.
Как только я увидела его, то подумала: «Мой маленький испанец».
Я любовалась им. Я держала его перед собой и чувствовала, что любовь переполняет меня, любовь, какой я не чувствовала ни к кому на свете — кроме, может быть, Кари. Но между мной и ребенком не было преград. Он был только мой.
Дон Фелипе вошел в комнату, когда я держала его на руках. Он остановился у постели, и я тут же вспомнила, как он стоял со свечой в руке, а я притворялась спящей.
Я подняла малыша, чтобы он увидел его. Он удивленно посмотрел на него, и я увидела слабую краску на его щеках. Затем наши глаза встретились. Его глаза пылали светом, какого я ранее не видела. «Это исполнение его мести», подумала я.
Он смотрел на меня, но его пристальный взгляд охватывал меня и малютку, и я не знала, о чем он думает.
* * *
Дон Фелипе велел назвать ребенка Роберто. Я сказала, что для меня он будет Роберт, но скоро и я стала называть его Роберто. Это больше подходило ему.
Его крестили в часовне гасиенды со всеми почестями, которые полагаются сыну в этом доме.
В первые недели после родов я думала только о его здоровье. Вспоминая, как Хани чувствовала себя из-за того, что была падчерицей, я не хотела, чтоб у маленького Карлоса были такие же обиды, и пыталась сблизить его с Роберто. Он заботился о нем, поскольку это был мой ребенок. Мы стали счастливой маленькой семьей. Дженнет с детьми находилась в своей стихии, и то, что мой и ее ребенок были незаконнорожденными, волновало ее меньше всего.
— Закон нас оправдает, — однажды сказала она. — Они дети… малыши. Этого для меня достаточно.
Дон Фелипе часто заходил в детскую взглянуть на ребенка. Я видела его склонившимся над колыбелью, внимательно разглядывающего дитя. Я знала, что рождение такого сына удовлетворило его гордость.
Однажды я вошла в кабинет и сказала дону Фелипе:
— Ваш план удался. У меня есть ребенок. Не пришло ли время исполнить обещание? Вы сказали, что мы можем вернуться домой.
— Ребенок еще слишком мал для путешествия, — сказал он. — Подождите, пока он подрастет.
— Насколько?.. — спросила я.
— Вы возьмете месячного ребенка в море? Я сомневалась. Я подумала о штормах и штилях, о лицах матросов, обезумевших от долгого пребывания в море.
— Мы должны были уехать еще до рождения ребенка.
— Подождите немного, — сказал он. — Пока не подрастет…
Я вернулась в спальню, раздумывая над его словами.
Внутренне я смеялась: «Он любит сына и не хочет его терять. Любит! Что знает о любви этот человек? Он гордится своим сыном. Кем станет Роберто? И он не хочет терять его».
Мы ни в чем не нуждались. Единственное, что от нас требовалось, — это быть хорошими католиками Это подходило Хани и Дженнет, потому что они были католички. У меня был мой сын Роберто и Карлос — дети значили для меня больше, чем моя вера.
Дон Фелипе старался оказывать мне скупые знаки внимания Он часто приглашал меня пообедать с ним Он, бывало, приходил в сад, где я сидела с детьми, и даже иногда разговаривал с Карлосом, который постепенно переставал бояться его. Но именно Роберто очаровывал его Едва ли могло возникнуть сомнение, что Роберто не его ребенок, ведь он уже был так похож на дона Фелипе. Но моя любовь к Роберто не стала от этого слабее Я видела в Карлосе черты Джейка Пенлайона, но в моем сердце жило только чувство привязанности к ребенку.
Месяцы пролетали без происшествий Роберто было шесть месяцев, приближалась зима. Я сказала дону Фелипе:
— Теперь он стал старше. Скоро мы уедем.
— Подождите, пока пройдет зима, ответил дон Фелипе.
Пришла весна, Роберто исполнился год.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Лев-триумфатор - Холт Виктория


Комментарии к роману "Лев-триумфатор - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100