Читать онлайн Королева-распутница, автора - Холт Виктория, Раздел - ГЛАВА ШЕСТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Королева-распутница - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.33 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Королева-распутница - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Королева-распутница - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Королева-распутница

Читать онлайн


Предыдущая страница

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Катрин, пренебрегая тяготами старости, пытаясь игнорировать ревматические боли, впервые начав внимательно относиться к своему рациону — она слишком долго не ограничивала себя в отношении любимой еды, — испытала прилив свежей энергии. Беда стояла на пороге. В любой момент власть могли вырвать из рук королевы-матери. Она поняла это в последние годы, ощутив изменения в политической атмосфере; она ездила по стране, добиваясь мира, устраняя врагов, зашитая корону — так она думала. Герцог Гиз, казалось, потерял свои амбиции, довольствовался своим положением, и поэтому Катрин игнорировала его. На самом деле он получил возможность продолжать свою тайную деятельность; словно уйдя в подполье, он подкапывался под фундамент ее власти, который грозил обвалиться. Катрин следовало знать, что самый честолюбивый мужчина Франции не изменит своим амбициям. Ей нельзя было ослаблять наблюдение за Генрихом де Гизом.
Что он замышляет? Его Лига стала самой влиятельной силой во Франции. Она подспудно, бесшумно крепла, пока внимание тех, кому следовало наблюдать за ней, было хитроумно отвлечено мелкими опасностями. Лига боролась против короля.
Катрин окинула взглядом годы правления сына. Некогда женственный, однако умный юноша изменился. Лучшие черты его характера стерлись, в сейчас, за исключением тех моментов, когда он проявлял остроумие и неожиданную хватку в делах, он казался всего лишь деградировавшим щеголем. Его здоровье ослабло, конституция оставляла желать лучшего. В нем появился цинизм, вызванный ощущением того, что его жизнь продлится недолго; поэтому он хотел использовать ее к своему удовольствию. Он разочаровывал мать, она обижалась на сына. Иногда она позволяла своей любви к неблагодарному сыну одерживать верх над жаждой власти. Ей следовало проявлять больше мудрости и помнить горькие уроки, которые много лет назад преподнес ей другой любимый ею Генрих. Сейчас она думала о годах страданий и унижений, о муках, которые она испытывала, наблюдая за мужем я его любовницей сквозь отверстие в полу; ее переживания были результатом ран, которые она сама причиняла себе. Она удивлялась тому, что позволяла себе следовать столь бессмысленной линии поведения; очевидно, она не усвоила опыта прошлого, потому что в отношении с сыном Генрихом дала волю чувствам, как некогда с мужем. Катрин Медичи не следовало впускать в свою жизнь эмоции.
Но теперь с этим покончено; лишь угроза несчастья раскрыла ей глаза на глупость ее поведения. Она любила сына, но удержать власть было важнее, чем сохранить его любовь. При необходимости она могла интриговать против него.
Она теряла контроль над событиями. Где ее шпионы? Несомненно, они работали, не щадя своих сил, ко шпионы Гиза действовали эффективнее. Женщины Катрин, однако, помогли ей узнать одну вещь — Генрих де Гиз осмелился вступить в контакт с Испанией, словно он уже был правителем Франции.
Этот старый дурак, кардинал Бурбон — брат еще большего глупца, Антуана де Бурбона, много лет назад сделавшего из себя посмешище двора, — собирался после смерти Генриха захватить трон. Генрих еще был молодым человеком, а Бурбон уже успел состариться. Что на уме у Гизов? Какими тайными посланиями обмениваются герцог Гиз и Филипп Испанский? Неужели Филипп действительно думает, что Гиз будет стоять и смотреть, как кардинал захватит корану? Возможно, Гиз намерен править руками кардинала. В положении серого кардинала, властителя, стоящего за троном, были свои преимущества — Катрин могла засвидетельствовать это.
Кардиналу исполнилось шестьдесят четыре года. Мог ли он пережить Генриха, не прибегнув к …? Но Катрин не позволяла себе допускать возможность того, что они планируют уничтожить ее сына; она должна забыть о том, что она — больная женщина. Она должна сделать слишком многое.
Бурбон, яростный сторонник Гизов, верный католик, согласился пренебречь приоритетным правом своего племянника, Генриха Наваррского, и занять трон. Он поклялся, что, став королем, он искоренит ересь.
Катрин вызвала к себе Гиза и спросила его, почему он общается с королем Испании без ведома и согласия короля Франции.
Гиз держался самоуверенно — более самоуверенно, чем когда-либо, подумала Катрин. Было ясно, что он лучше королевы-матери осведомлен о происходящем. Только аристократическое воспитание удерживало его от дерзкого тона.
— Мадам, — сказал Гиз, — Франция не потерпит короля-гугенота; если король умрет, не оставив наследника — да не допустит этого Господь, — король Наварры решит, что у него есть права на трон; этого не произойдет лишь в случае избрания народом Франции к этому моменту нового короля.
Катрин молча, задумчиво поглядела на Гиза. Солнечные лучи, проникавшие в комнату через узкое окно, освещали его волосы, делая их золотистыми и серебряными. Он был выше всех придворных; в его поджарость ощущалась сила. Шрам на щеке подчеркивал агрессивность его облика. Катрин не удивлялась тому, что человек, обладавший такой внешностью, властвовал над душами парижан. Его называли королем Парижа. Только глупец не понял бы, что, говоря о будущем короля Франции, Генрих имел в виду не кардинала, разменявшего седьмой десяток, а себя, красивого и еще не старого герцога.
— Вы считаете возможным вести переговоры с иностранной державой, не поинтересовавшись волей короля, месье! — сказала Катрин.
— Король занят другими делами, мадам. За свадьбой Жуаеза последовала женитьба Эпернона. Я подходил к королю, но он обсуждал свои наряды для свадьбы и сослался на занятость.
Какая дерзость! Какое высокомерие! — подумала Катрин. Однако она сознавала, что испытывает легкую радость. Будь он ее сыном, все обстояло бы иначе! Катрин приняла решение; она решила подыграть наглому герцогу… во всяком случае, отчасти. В конце концов, это было единственным мудрым выходом. Она потеряла контроль над событиями и уже не могла пренебрегать Генрихом. Если она не могла стать его серьезным врагом, ей следовало казаться другом герцога.
— Хорошо, месье, — сказала Катрин, — вы правы, говоря о том, что Франция не потерпит короля-гугенота.
— Мадам, я рад, что вы одобряете мои действия.
Наклонившись, он поцеловал ей руку.
— Мой сын. — Она с нежностью посмотрела на него. — Да! Я называю вас моим сыном. Разве не воспитывались вы с моими детьми? Мой сын, для Франции наступили плохие дни. Король, окруженный безнравственными и легкомысленными молодыми людьми, предается наслаждениям. Но во Франции сейчас нет места легкомысленным молодым людям. Мы с вами должны работать вместе… на благо Франции.
— Вы правы, мадам, — согласился Гиз.
На благо Франции! — мысленно повторила Катрин, провожая взглядом уходящего Генриха. Он достаточно умен, чтобы понять, что королева-мать всегда работает только на себя; герцог же, в свою очередь, заботился о своем личном благе.
— Святая Дева! — пробормотала Катрин. — Я должна следить за каждым его шагом.


Марго не обрела счястья в Беарне. Ей было скучно. Муж принял ее назад, но он дал ей понять, что сомневается в правильности своего поступка.
Он был по-прежнему предан Корисанде, которая по части интеллекта не превосходила глупую Фоссо; Генрих решил, что Марго необходимо понять следующее: она остается королевой Наварры, но правит страной он, король.
— Ты изменился, — сказала Марго, — приблизившись на шаг к трону Франции.
— Нет! — ответил он. — Я — тот же человек. Я по-прежнему не мою ноги.
— Это меня не касается, — заметила она.
— Я рад, что в тебе проснулся разум, — отозвался Генрих. — В мои планы не входит делать так, чтобы это тебя касалось.
Марго пришла в ярость.
Он недвусмысленно заявил, что возобновления прерванных брачных отношений не произойдет; он мимоходом дал понять Марго, что принял ее назад лишь ради предложенных королем Генрихом концессий, в которых Наваррец, похоже, нуждался. Она одновременно скучала и злилась; она томилась бездельем, ждала новых приключений, ей не нравились придворные кавалеры.
Пришло сообщение о том, что папа отлучил Наваррца от церкви как еретика. Его подданным предлагалось освобождение от присяги на верность королю. Более того, указом Рима Наваррец лишался прав наследования французской короны.
В глазах Наваррца вспыхнула ярость. Он проклинал папу, герцога де Гиза, королеву-мать. Он не на шутку встревожился, зная о том, какое воздействие на Францию окажет эдикт папы. Наваррец возмущался своим дядей, кардиналом Бурбоном, называл его предателем.
Марго слушала мужа без сочувствия.
— Я — сын моего отца! — кричал Генрих. — Я — наследник французского трона. Мой дядя обманывает себя самого, позволяя папе и Гизу убеждать его в том, что он прав в своих претензиях. Если бы старик оказался здесь, я бы отрубил ему голову и выбросил ее за ограду. Это — заговор. За Гизами стоит твоя мать.
— Я не верю, что моя мать пошла на это, — сказала Марго.
— Она постоянно совещается с Гизом. Мне сообщили об этом из Парижа.
— Даже сейчас ты не знаешь мою мать. Она может казаться союзницей Гиза, может аплодировать каждому слову, произнесенному Филиппом и папой римским. Но поверь мне — она вынашивает собственные планы; пока кто-то из ее детей сидит на троне, она не станет молча стоять в стороне и смотреть, как другой человек готовится захватить корону.
— О, — улыбнулся Наваррец, — я вижу, вы сами поглядываете на трон, мадам.
Она ответила на его улыбку. Они были союзниками. Должны быть ими, потому что их интересы совпадают.
Наваррец стал более энергичным, чем прежде. Он не только публиковал свои протесты по всей Франции, но и расклеивал их в Риме и даже на дверях Ватикана.
Эти смелые действия изумляли всех; сам папа выражал восхищение молодым человеком. Дерзость Наваррца, говорил Святой Отец, свидетельствует о том, что за ним следует тщательно следить.
Марго не желала довольствоваться ролью супруги человека, который, похоже, так стремительно набирал силу, что Испания, Рим и Франция уже противостояли ему. Марго нуждалась в развлечениях, она не выносила скуку. Она часто брала в руки перо и сочиняла длинные письма друзьям, оставшимся при французском дворе. Мать писала ей ласковые послания Марго отвечала Катрин. Марго легко забыла прошлое и все страдания, причиненные ей матерью. Она начала посылать отчеты обо всех важных событиях, происходивших при дворе Наваррца.
Любая переписка с Катрин Медичи казалась друзьям Наваррца опасной. Один из его приближенных решил сказать Генриху о том, что Марго — шпионка королевы-матери.
Возмущенный Генрих Наваррский решил, что сейчас, когда на карту поставлено слишком многое, следует быть особенно осторожным; он арестовал одного из гонцов Марго, когда тот направлялся из Нерака в Париж. Этот человек, некий Ферранд, был доставлен к королю; смельчаку удалось в присутствии Наваррца бросить часть бумаг в полыхающий камин. Они мгновенно сгорели. Остальные письма были изъяты у Ферранда, но они оказались чисто любовными посланиями Марго и ее фрейлин.
Посмеявшись над этими откровенными письмами, Наваррец арестовал Ферранда; во время допроса с пристрастием гонец сообщил королю, что королева собирается отравить его за то, что он оскорбляет ее своим отношением к ней.
Наваррец, ужаснувшись, явился к Марго.
— Вы разоблачены, мадам, — сказал он.
— О чем ты говоришь?
— Мне известны твои преступные планы в отношении меня.
— Я ничего не знаю о преступных планах.
Она искренне удивилась, не чувствуя за собой вины. Она не была коварной отравительницей. Ее проступки отличались спонтанностью. Она всегда приходила в ярость, сталкиваясь с ложными обвинениями. Услышав от мужа заявление Ферранда, Марго не смогла сдержать свой гнев.
— Как ты мог поверить этому! Это безумие!
— Ты поддерживаешь связь с матерью, верно?
— Почему я не могу это делать?
— Она публично поддерживает претензии кардинала на трон.
— Как ты глуп! Она отстаивает мои права на корону, а значит, и твои. Надо быть дураком, чтобы решить, что я хочу отравить тебя.
— Ты — дочь твоей матери.
— Я также дочь моего отца. Я не люблю тебя. Это исключено. Но я сознаю, что мое положение зависит от твоего. Не верь признаниям человека, сделанным под пытками. Тебе следует быть умнее, если ты хочешь завоевать то, что принадлежит тебе по праву.
— Твоя мать постоянно совещается с де Гизом. По-моему, именно он собирается при поддержке Лиги занять трон.
Марго еле заметно улыбнулась. Да, подумала она, если бы события развивались так, как я хотела, сейчас мне следовало бы находиться рядом с ним.
Она мысленно увидела этого человека — высокого, стройного, красивого. Говорили, что сейчас его внешность стала еще более утонченной и благородной, чем в молодости, когда он блистал нежной, свежей красотой. Марго затосковала по Парижу, по другой жизни, ей захотелось вернуться туда и все переиграть. Когда-то брак с человеком, стоявшим сейчас перед ней, был неизбежным, но позже у нее была возможность расстаться с Наваррцем. Слепая, глупая гордость помешала Марго сделать это.
— Ты, — сказала она наконец, — подозревал меня к том, что я намерена убить тебя, и мне трудно простить тебе это. Я устала от твоего двора, от здешних людей. Мне не нравится твоя любовница, которая является подлинной королевой Наварры. Я не могу мириться с этим. Я бы хотела на время покинуть Наварру.
— Ты не поедешь в Париж, — сказал он.
— Я не думала о Париже. Во время великого поста глава иезуитов должен читать проповедь в соборе Агена. Ты отпустишь меня туда?
Он заколебался. Избавившись от нее, он испытает облегчение. Какие секреты были в бумагах, которые она отправляла в Париж? Мог ли он быть уверен в том, что даже при тщательном наблюдении за ней она не передаст матери важную информацию? Если она уедет, то с хорошей охраной.
— Очень хорошо, — сказал он. — Отправляйся в Аген на время великого поста. Я дам мое согласие.
Она обрадовалась и подумала: покинув Генриха, я никогда не вернусь к нему. Почему я должна терпеть мужа, который насмехается надо мной — дочерью королевского рода, солнцем французского двора, самой красивой принцессой? Он — всего лишь провинциальный дикарь.
Но стоит ли думать о человеке, который мало значит для нее? Ее мысли были посвящены другому мужчине; Марго твердо верила, что он станет королем Франции, потому что он был рожден для величия. Она завоюет город Аген для Католической лиги. Она покажет Франции и Генриху де Гизу, на чьей стороне королева Марго.
Катрин ясно видела, чего добивался все эти годы Генрих де Гиз. Он решил не делать ставку исключительно на свою популярность. По стране ходил слух о том, что Гиз доказал свои приоритетные права на трон; хотя этот слух распускался не самим Гизом, Катрин знала, кем он порожден.
Говорили следующее: «Род Капетов временно захватил правление королевством Шарлемань, но он не получил на это папского благословения в отличие от истинных наследников шарлеманьского престола. Род Лорренов произошел от рода Шарлеманей; поскольку отдельные представители линии Капетов отличаются легкомыслием и недальновидностью, а другие подвержены ереси и отлучены от церкви, пора вернуть корону новому наследнику…»
Это не предвещало ничего хорошего. Он хотел быть королем не только по воле народа, но и по праву. Это типично для Гиза, поняла Катрин. Он должен стать королем не только потому, что этого хочет народ, но и потому, что он — наследник трона. Будучи аристократом, он поклонялся закону и порядку; толпа вызывала у него тошноту.
Катрин встревожилась, узнав, что это говорят не только во Франции, кардинал Пеллеве, убежденный сторонник Лиги, одобрил притязания Гиза; о них узнали в Риме и Испании. Она была права — Гиз и его сторонники действительно не собирались позволить кардиналу Бурбону сесть на трон.
Она срочно разыскала Гиза.
— В слухах о том, что дом Лорренов происходит от рода Шарлеманей, есть большая доля правды, — сказала Катрин. — Вы понимаете, о чем я говорю?
Герцог признал, что он слышал об этом.
— Мой герцог, мне кажется, мы должны избрать одну тактику. Если Капеты действительно узурпировали право на трон, кардинал Бурбон не является наследником.
— Верно, — согласился Гиз; его лицо оставалось бесстрастным, только глаз над шрамом заблестел.
— Согласно этой новой информации, Францией должен править дом Лорренов. Кто-то согласится с этим, кто-то — нет.
— У всех нас есть враги и друзья, мадам.
— Иногда полезно ублажить обе стороны. Вы согласны?
Он кивнул головой, гадая, что она ему предложит. Он был уверен, что это связано с Марго. Они оба разведутся и заключат брак, о котором шла речь давно.
Катрин поняла ход его мыслей и дала ему время подумать. Затем она заговорила:
— Я вспомнила о сыне моей дорогой дочери Клаудии — родителями этого мальчика были герцог Лоррен и дочь Валуа. Кто больше подойдет на эту роль? Сторонники моего дома будут довольны, вашего — тоже.
К собственному удивлению, он помолчал секунду-другую и лишь после этого вновь овладел собой.
— Мадам, — сказал Гиз, — ваше предложение превосходно.
Они улыбнулись друг другу; но она знала — он не допустит, чтобы после смерти Генриха Третьего на трон Франции взошел не Генрих де Гиз, а кто-то другой. И герцог звал, что она знает это.


События развивались быстро для трех французских Генрихов — для Генриха Третьего, Генриха де Гиза и Генриха Наваррского.
С каждым днем могущество Гиза возрастало. За жуанвилльским договором, заключенным Гизом и ведущими католиками Франции с Филиппом Испанским, последовало обещание испанца поддержать деньгами и войсками дело, которому посвятил себя Гиз, — защиту веры, уничтожение еретиков, лишение Наваррца наследственных прав. Лига была повсюду; ее щупальца протянулись по всей Франции, она боролась не только против гугенотов, но и против трона. Гиз располагал большой армией, одной частью которой руководил он сам, а другой — его брат, герцог Майенн. Однако папа заподозрил, что Лига образована не столько в интересах католицизма, сколько ради возвышения дома Лорренов и Гизов. Он предвидел, что самоуверенный человек, рвавшийся к власти, не будет покорным вассалом Рима и Испании; Гиз уже заявил, что высших церковных иерархов должна назначать Лига, а не Рим. Папа проявлял бдительность; возможно, легче управлять королем-гедонистом, нежели воинственным Гизом.
Катрин, наблюдая за событиями, подыгрывала Гизу. Лига выдвигала требования, которые король мог принять или отвергнуть. В последнем случае ему пришлось бы иметь дело с могущественной армией Лиги. Король сердился — его отвлекали посреди восхитительного карнавала. Он хотел мира и возможности наслаждаться жизнью. Поэтому он позволил Катрин договориться с Гизом. Король должен был заставить всех своих подданных принять католическую веру; города, переданные гугенотам, отойдут к Католической лиге.
Катрин поигралась с идеей столкнуть Наваррца с Гизом в соответствии с ее испытанной политикой, но затем решила остаться союзницей де Гиза. Католики набирали силу; если Филипп Испанский пришлет Гизу обещанную помощь, у Наваррца не останется шансов на победу.
Она польстила герцогу и попыталась убедить его в том, что является его союзником; они обманывали друг друга, говоря о том, что королем Франции в случае смерти Генриха Третьего должен стать внук Катрин.
— Я стара, — сказала она Гизу. — Я устала. Я трудилась всю мою жизнь и теперь нуждаюсь в покое. К вам, дорогой герцог, я отношусь как к сыну. Вы — мой помощник, советчик.
Ее часто видели гуляющей под руку с Гизом; она с нежностью называла его в разговорах с другими людьми «своей старушечьей тростью».
Наваррец издалека наблюдал за происходящим, собирал своих сторонников, ждал момента, когда он попросит их доказать свою преданность ему. Над страной сгущались знакомые тучи гражданской войны.
Марго некоторое время находилась вдали от мужа, что вполне устраивало Наваррца. В Агене она действовала со своей обычной легкомысленной импульсивностью. Она расположилась в замке и объявила, что прибыла сюда для того, чтобы сохранить город для Лиги. Сначала горожане отнеслись к ней с симпатией; их очаровали ее жизнелюбие и красота; они видели в ней романтическую принцессу, убежавшую от мужа, за которого ее выдали замуж почти насильно, поскольку он исповедовал другую вер). Но очень скоро скандальные слухи о происходящем в замке вырвались за его пределы. Говорили, что Марго предается невообразимому разврату с джентльменами, обитавшими в замке, что ее фрейлины не уступают в аморальности своей госпоже. Народ Агена не хотел, чтобы его, как говорила Марго, «защищала» столь безнравственная женщина. Люди начали верить в правдивость истории, давно ходившей о ней. В конце концов под давлением угроз Марго пришлось покинуть Аген в столь же излишне театральной манере, в какой ее брат бежал из Польши. Она ускакала, сидя на лошади за спиной своего последнего любовника, господина де Лигнерака; фрейлины Марго ехали таким же образом с ее приближенными. Лигнерак отвез Марго в свой замок, расположенный в горах Оверна, и сделал своей пленницей; безумно влюбившись в Марго, он не верил в ее постоянство. Беспокойной узнице пришлось остаться там, хотя говорили, что она пыталась убежать от прежнего любовника с помощью нескольких новых.
Наваррец улыбался, слыша о проделках Марго; однако его собственная весьма бурная и насыщенная жизнь не позволяла ему слишком много думать о жене. Он знал, что в гражданской войне, казавшейся неизбежной, Гиз и король Франции станут настороженными союзниками, а он, король Наварры, окажется противником их обоих. Он знал, что столкнется с огромной мощью; поэтому, прежде чем ввергнуть страну в новую войну, он предложил Гизу сразиться с ним один на один или, по желанию герцога, во главе отрядов из десяти — двадцати воинов.
«Я испытаю огромное счастье, — писал Наваррец, — если ценой моей крови избавлю нашего великого короля от тягот и испытаний, Францию — от бед и несчастий, народ — от нищеты и страданий».
Герцог де Гиз ответил, что он отклоняет эту честь, хотя и ценит ее; если бы речь шла о их личной ссоре, он охотно принял бы предложение Наваррца. Но тут имеет место борьба истиной религии с ложной. Эта проблема не может быть разрешена схваткой двух мужчин или сражением, в котором примут участие десять или двадцать человек.
Наваррец понял, что война неизбежна; вскоре после сделанного им предложения и ответа Гиза началась война трех Генрихов.


Ее называли именно так, хотя один из трех Генрихов, король Франции, не хотел принимать в ней участие. Успехи Гиза злили его еще сильнее, чем победы Наваррца; он испытывал ревность к герцогу. Он был странным созданием, этот король Франции; в юности он проявлял ум, но увлечение милашками и другими молодыми людьми отняло у него некогда несомненный интеллект. Он иногда демонстрировал его, выступая на заседаниях совета; там Генрих мог доказать своей проницательностью, что он многое почерпнул из лучших книг своего времени; но всепоглощающее стремление испытывать наслаждения, чего бы они ни стоили, огромное тщеславие в отношении своей внешности, влияние глупых фаворитов, покоривших короля элегантностью, красотой и обаянием, — все эти факторы практически подавили умственные достоинства короля. Но у него оставалось достаточно разума, чтобы понять, что в войне трех Генрихов ему следует остерегаться своего союзника де Гиза в большей степени, чем их противника, Генриха Наваррского.
Гиз сражался на севере с немцами и швейцарцами, пришедшими на помощь гугенотам; Париж узнал о сокрушительной победе, одержанной герцогом над армиями иностранцев. Он неожиданно обрушился на спящих немцев, поймав их врасплох и так деморализовав, что германская армия прекратила свое существование, прежде чем они успели прийти в себя. Испуганные этим событием швейцарцы позволили подкупить себя и убрались восвояси. Королю сообщили об этой новой победе. Но это была победа Гиза; никто даже не приписывал ее королю.
На юге события развивались не столь успешно для Генриха Валуа. Вопреки советам Гиза и матери, король доверил командование южной армией Жуаезу; счастливый фаворит и молодожен мечтал о воинской славе. Он плакал и умолял короля поставить его во главе армии; при этом он был так обаятелен и нежен, что король не смог отказать ему. Получив в свое распоряжение шесть тысяч пехотинцев, две тысячи всадников и шесть пушек, Жуаез отправился в Жиронду навстречу маленькой армии, возглавляемой королем Наварры.
Кое-кто из гугенотов, входивших в состав этого крошечного войска, затрепетал при мысли о могучей армии, собравшейся напасть на них. Но, когда Генрих Наваррский узнал, кто командует вражескими силами, он громко рассмеялся.
Перед сражением он обратился к войскам в своей грубоватой беарнской манере, которая могла оскорбить слух воспитанных дам, но вселяла мужество в солдат, идущих в бой.
— Мои друзья, вас ждет противник, весьма непохожий на ваших прежних жертв. Это молодожен, сундуки которого еще набиты приданым. Неужто вы опозоритесь перед смазливым танцором и его милашками! Нет! Они — наши! Я вижу ваш энтузиазм и уверен в победе.
Он посмотрел на горящие лица людей, озаренные лучами восходящего солнца. Они побьют танцора, сколько бы пушек он не выставил против их двух орудий.
Наваррец чувствовал, что люди в преддверье битвы нуждаются в духовной поддержке Господа.
— Мои друзья, — произнес он под конец, — все в руках Божьих. Давайте прочитаем двадцать четвертый стих из стопятнадцатого псалма.
Сквозь утренний воздух зазвучали голоса:
— Мы радуемся дню, дарованному нам Господом…
Солнце появилось над горизонтом; прежде чем оно поднялось высоко в небо, Наваррец, потеряв двадцать пять человек, вывел из строя три тысячи вражеских солдат.
Растерянный Жуаез оказался в кольце гугенотов и понял, что они узнали его. Недавно покинувший двор, он решил, что его красота подействовала на этих людей, как она действовала на других; но эти воины не увидели хорошенького фаворита — перед ними находился их враг, грешник, толкавший короля на экстравагантные безумства.
— Господа, не убивайте меня! — закричал в страхе Жуаез. — Вы можете взять меня в плен и получить выкуп размером в сто тысяч крон. Король заплатит вам эту сумму, уверяю вас.
После секундной паузы прогремел выстрел. Жуаез в изумлении округлил свои красивые глаза и, обливаясь кровью, упал на траву.
Это была величайшая победа, одержанная гугенотами; все знали, что они обязаны ею качествам их лидера, которого люди считали почти гениальным. Королевская армия была весьма сильной; несмотря на то что ею командовал Жуаез, только военное искусство Наваррца позволило одержать победу. Легкомысленный повеса преодолел лень, оказался выдающимся солдатом; беспечный шутник был великим королем.
На самом деле характер короля Наварры со временем менялся. В отдельных случаях Генрих был отличным лидером, но вскоре снова превращался в человека, которого все хорошо знали. Он был весьма разным, обладал странной и сложной натурой. Неотесанный беарнец с грубыми манерами не любил смотреть на чужие страдания; они приносили ему большую боль, чем кому-либо; однако чувства страха и ужаса, вызванные ими, были весьма быстротечными и иногда проходили быстрее, чем он успевал что-то срочно предпринять. Сейчас он испытывал их, глядя на усеянное убитыми поле брани, и утратил ощущение торжества. Его люди радовались победе, а он оплакивал погибших. Он был великим солдатом, ненавидевшим войну, грубым, похотливым человеком, вселявшим ужас в души врагов, а в следующий момент мог резко измениться и, намного опережая свое время, испытывать отвращение к жестокости и страданиям. Он не получал удовольствия от праздничного пира, устроенного в честь победы; он приказал обращаться уважительно с пленными и максимально облегчить участь раненых.
Он знал, что не только выиграл важное сражение, но и одержал моральную победу. Пока люди были опьянены победой, он мог двигаться дальше, потому что сейчас его армия была готова сразиться с кем угодно — даже с Генрихом де Гизом.
Но этот новый король Наварры внезапно превратился в прежнего Генриха — он снова стал рабом плотского желания. Он хотел Корисанду. Заниматься любовью приятнее, чем убивать; любезничать с красивой женщиной нравилось Генриху гораздо больше, чем созерцать трупы на поле брани. Он был великим солдатом, но еще более великим любовником; если первое призвание давало ему короткий триумф, то последнее обещало не потерять своего очарования до конца его жизни — Генрих чувствовал это.
Пренебрегая возможностями, завоеванными в сражении, он решил забыть о войне и вернуться к Корисанде.


Война продолжалась; кое-где во Франции имели место перемирия, в других районах грохотали пушки. Подавленный горем король Франции нуждался в новых развлечениях — только они могли помочь ему пережить утрату Жуаеза. Вся страна — католики и гугеноты — восстала против невероятных экстравагантностей короля. На средства, расходуемые на содержание его птиц и собак, с учетом жалованья слуг, ухаживавших исключительно за живностью, можно было прокормить город. Он платил огромные деньги за картины лучших художников, а затем обрезал их по своему вкусу и обклеивал ими стены. Он наслаждался роскошью и комфортом, соответствовавшими его положению, и пренебрегал своими обязанностями.
Сорбонна тайно проголосовала за то, чтобы корону забрали у короля, недостойного носить ее. Гиз совершил поездку в Рим, чтобы посовещаться с кардиналом Пеллеве, поддерживавшим его притязания на трон. Эти два события привели к третьему: Лига предъявила королю ультиматум. Он должен ввести во Франции инквизицию и принять все необходимые меры для подавления активности гугенотов.
Дерзость Лиги возмутила короля. Катрин умоляла его попросить у Лиги время для обдумывания этого предложения. Сама она тайно дала знать Гизу, что работает на него и Лигу, что готова любыми средствами повлиять на короля, чтобы он выполнил требования возглавляемой герцогом организации.
В ту пору Катрин мучали одышка и приступы тошноты, ревматизм едва позволял ей ходить; она страдала от подагры; именно сейчас, когда она особенно сильно нуждалась в крепком здоровье, оно впервые в жизни начало подводить ее. Катрин приближалась к своему шестидесятилетию; это был немалый возраст, ко ее мозг по-прежнему работал отменно, она проклинала дряхлеющее тело. Ее шпионы работали хуже, чем раньше; это происходило потому, что она сама сдавала. Она уже не была энергичной королевой-матерью, носившейся по дворцу, открывавшей тайными ключами двери и застававшей людей в самые неподходящие моменты. Теперь она передвигалась, опираясь на палку, постукивание которой выдавало Катрин. Или ее носили в паланкине. Боль в суставах была такой сильной, что даже такой стоик, как Катрин Медичи, не мог игнорировать ее. С королевой-матерью стали случаться обмороки. Молодые люди, которыми она успешно управляла когда-то, уже достигли зрелости. Самыми важными фигурами стали три Генриха; королева-мать, когда-то державшая в руках их судьбы, оказалась задвинутой в тень — не потому, что ее разум ослаб, а потому, что при полностью сохранившемся рассудке тело Катрин стало дряхлым.
Она никогда не сдавалась в прошлом; она не сделает это сейчас. Она продолжит начатое; трон должен быть сохранен для Генриха, несмотря на то что он по глупости отдалился от матери и пытался удержать в своих руках власть, ослабленную безумием его фаворитов, дерзостью Наваррца и тайными надеждами герцога Гиза.
Дом Валуа никогда не находился в таком опасном положении, как сейчас; Катрин воспринимала это, как кошмар. Если она не сумеет переломить ход событий, произойдет то, чего она всегда боялась сильнее всего.
Филипп Испанский предложил Гизу помощь в виде трехсот тысяч крон, шести тысяч ландскнехтов и двенадцати тысяч уланов при условии его разрыва с королем и установления во Франции инквизиции и католической веры.
Эпернон, более умный, нежели Жуаез, уцелел на полях сражений. Он подкупил швейцарских наемников, нанятых гугенотами; они перешли на сторону короля и влились в ряды королевской швейцарской гвардии. Сейчас Эпернон находился вместе с гвардией под Парижем и ждал от короля приказа вступить в город. Гиз заявил о своем намерении войти в Париж, а также о том, что ему известно о заговоре гугенотов, якобы решивших восстать и отомстить католикам за Варфоломеевскую ночь, перебив их. Король запретил Гизу входить в Париж.
Катрин лежала в постели в великолепном дворце «Отель де Суассон», который она построила специально для себя. Слабость не позволяла ей встать; Катрин страдала, ощущая приближение неминуемой катастрофы.
Король находился в Лувре; его надежно охраняла швейцарская гвардия; народ Парижа пребывал в состоянии напряженного ожидания. Париж находился на грани восстания.
Перед глазами Катрин стояли мрачные, зловещие улицы Парижа. Один из ее карликов, стоявший у окна, взволнованно повернулся к ней.
— Мадам, — крикнул он, — сюда едет герцог Гиз.
Преодолев боль, Катрин приподнялась.
— Ерунда! Король запретил герцогу приезжать в Париж. Гиз не посмеет это сделать.
Это невозможно, подумала она. Невозможно. Он не посмеет приехать. Короля защищает швейцарская гвардия, но парижане будут на стороне Гиза, если он явится сейчас в город.
Возбужденный карлик запрыгал, стал хлопать в ладоши, дергать кисти на своем красном камзоле.
— Мадам, я клянусь, это герцог де Гиз!
— Уберите его! — закричала Катрин. — Устройте ему порку. Я научу его не лгать мне.
Карлик захныкал и стал указывать пальцем на окно; остальные присоединились к нему.
Катрин услышала крики, доносившиеся с улицы. Значит, Генрих де Гиз пренебрег приказом короля.


Генрих де Гиз решил встретиться с королем. Запретив герцогу входить в Париж, король продемонстрировал, что он не осведомлен о текущих событиях. Меньше всего следовало запрещать человеку, видевшему себя будущим правителем Франции, появляться в столице.
Гиз знал, что он идет навстречу опасности. Короля, несомненно, хорошо охраняли» войдя в Лувр, Гиз оказался бы среди врагов. Поэтому он решил вступить в город, изменив свой внешний вид, явиться к Катрин, которая называла себя его другом, и объяснить ей свои намерения, а также настоять на том, чтобы она проводила его в Лувр. Она еще сохранила некоторое влияние на своего глупого сына и, вероятно, могла поспособствовать сохранению мира между ними, пока Гиз будет излагать королю требования Лиги. Но Гиза быстро узнали даже в длинном плаще и шляпе с полями, закрывавшими лицо, потому что мало кто во Франции обладал такой фигурой, как герцог. Как только Генрих вошел в город, побежавший вслед за ним молодой человек закричал:
— Монсеньор, покажите себя людям. Больше всего на свете они хотят увидеть вас.
Гиз поплотнее запахнул плащ и надвинул шляпу на глаза. Но это ему не помогло; слишком многие узнали его. Вскоре вокруг герцога собралась толпа.
— Это сам Меченый. Слава Богу, он пришел спасти нас.
Люди стали выбегать из домов. Слух о том, что их герой вернулся, быстро распространялся по городу.
— Да здравствует Гиз! — кричали парижане. — Меченый здесь!
Они целовали его плащ, прикасались четками к одежде герцога.
— Да здравствует опора церкви!
Перед ним бросали цветы, на шею герцога повесили венок. Мужчины демонстрировали ему свои ножи. «Если к нашему великому принцу протянет руки изменник, мы сумеем расправиться с ним».
Гиз протискивался через истеричную толпу.
— В Реймс! — крикнул кто-то; толпа подхватила эти слова.
Наконец герцог подъехал к «Отель де Суассон».
Убедившись в том, что к ней приближается Гиз, Катрин отправила гонца к королю, чтобы сообщить ему о появлении герцога в Париже. Затем она приготовилась принять герцога.
Когда он опустился на колени у ее кровати, она тотчас поняла, что он не столь спокоен и уверен в себе, как обычно.
— Мадам, — сказал он, — я решил сначала прийти к вам, зная о том, что вы — мой друг.
— Вы поступили мудро, — отозвалась она. — Но почему вы в Париже? Вы не знаете, что это может стоить вам жизни?
Рев толпы, казалось, зазвучал громче в тишине, наступившей после этих слов. Поступок Гиза мог стоить ему жизни, но сколько других жизней потребует толпа взамен этой?
— Я знаю это, — ответил Гиз, — поэтому прежде всего я явился к вам. Вы согласились со мной в том, что король не осмелится выступить против Лиги. Он должен принять ее требования. Задержка опасна для него… и Франции. Я должен срочно увидеть короля; я прибыл сюда, чтобы вы проводили меня в Лувр.
Она знала, что должна пойти вместе с ним. Несмотря на свою болезнь, она боялась отпустить его одного. Кто знает, что способен сделать ее сын, вообразив, что сила на его стороне? Возможны ужасные последствия. Сейчас сын нуждается в ней больше, чем когда-либо.
Она велела фрейлинам помочь ей одеться и забралась в паланкин. Его понесли по улицам; герцог Гиз шагал рядом.
Даже Катрин, пережившая много опасных лет, не испытывала прежде чувств, подобных тем, что одолевали ее, когда она двигалась от «Отель де Суассон» к Лувру. Она едва сдерживала циничный смех. Самая ненавистная парижанам женщина находилась сейчас рядом с самым обожаемым ими человеком. Мадам Змея, итальянка, королева Иезавель! Ее нынешним другом и союзником был Генрих де Гиз, Меченый, самый родовитый и обожаемый французский принц.
Насмешки и приветствия звучали одновременно; Катрин слушала их.
— Вот она! Королева-мать боится показать свое лицо. Убийца! Итальянка! Вспомните королеву Наварры! Вспомните дофина Франциска! Это было давно. Это было началом. Несчастья посыпались, когда мы пустили итальянку во Францию.
Если бы Меченый не находился рядом, толпа разбила бы паланкин королевы-матери, люди вытащили бы из него Катрин, заживо содрали бы с нее кожу и принялись бы пинать труп. Прежде они скрывали свою ненависть, теперь же выражали свои чувства во всеуслышание, были готовы бросать в Катрин камни, пустить в ход ножи. Настроение Парижа изменилось, раскаты грома звучали все громче.
Но рядом с ней был герой, готовый защитить ее. Ему адресовались приветствия, ей — оскорбления.
— Как он красив! — кричали люди. — Вот он! Настоящий король! Неужто мы и дальше будем терпеть этих гадин… этих итальянцев?
Глупцы! Где тут логика? Катрин хотелось закричать: «Моя мать была француженкой, отец — итальянцем. Отец герцога — француз — во всяком случае, уроженец Лоррена, но его мать — итальянка!»
Люди ответили бы ей: «Да, но ты — дочь торговцев, а он — принц. Ты воспитывалась в Италии, а он — во Франции. Его оружие — шпага, а твое — яды, использовать которые ты научилась на твоей подлой родине».
Катрин откинулась на спинку паланкина. Она испытывала не столько страх, сколько прилив сил. Она взбодрилась от близости враждебной толпы, почувствовала себя лучше, чем в постели среди фрейлин. Она забыла о своих недугах.
Выражение ее лица не изменилось, когда она услышала крик:
— В Реймс! Монсеньор, когда вы поедете в Реймс?
Они добрались до Лувра, где их приняли в мрачной тишине. В коридорах и на лестницах стояли гвардейцы. Герцог прошел мимо них с внешней невозмутимостью, но, несомненно, даже он должен был испытывать страх. Катрин с удовлетворением заметила, что его лицо потеряло свой обычный здоровый цвет. Он выглядел как человек, входящий в логово льва. Король Генрих ждал их; его руки дрожали, глаза выдавали испытываемый им страх. Один из придворных, услышав о приближении герцога, предложил убить его на пороге королевской комнаты. Генрих заколебался. Он хотел устранить Гиза, но не осмеливался отдать приказ о его уничтожении.
Он все еще находился в состоянии мучительной нерешительности, когда герцог и Катрин вошли в комнату для аудиенции. Генрих стоял в окружении советников и гвардейцев. Как только он увидел герцога, его гнев тотчас вырвался наружу.
— Почему вы явились сюда? — спросил он. — Вы получили мой приказ?
Герцог не сказал, что он не подчиняется ничьим приказам, но его дерзкий вид намекал на это. Катрин предостерегающе взглянула на Гиза, потом повернулась к сыну — она знала, что ярость способна толкнуть его на любую глупость.
— Я велел вам не приезжать или нет? — закричал король. — Велел вам подождать?
— Ваше Величество, меня не предупредили о том, что мой приезд неугоден вам, — холодным тоном заявил Гиз.
— Это так! — крикнул король. — Именно так!
— Ваше Величество, нам необходимо поговорить о делах.
— Это решать мне.
Король поискал глазами человека, предложившего убить Гиза; Катрин перехватила этот взгляд и поняла его значение.
— Мой сын, — быстро произнесла Катрин, — я должна поговорить с тобой. Подойди сюда.
Она отвела его к окну. Возле Лувра собралась толпа. Люди сжимали в руках палки и ножи. Они кричали: «Да здравствует Гиз! Да здравствует наш великий принц!»
— Мой сын, — пробормотала Катрин, — время не пришло. Этот способ не годится. У тебя есть твоя гвардия, а у него — Париж.
Король дрогнул. Как и его брат Карл, он боялся народа. Он помнил, что люди на улицах встречали его молчанием; если кто-то раскрывал рот, то не для того чтобы произнести приветствие, а чтобы бросить ему в лицо оскорбление: «Парикмахер, собственной жены! Содержатель нищих!» Произносившие эти слова мгновенно исчезали в толпе, которая скрывала предателя, смеясь при этом над королем.
Как ненавидел он этого высокого худощавого человека, чья мужественная красота нравилась людям! Как смеют они обращаться с Гизом, точно с королем, и оскорблять их настоящего правителя?
— Мама, — сказал он, — ты права. Не сейчас… еще не время.
Он повернулся к герцогу, и после короткого обсуждения аудиенция закончилась.
— Я снова приду к вам, Ваше Величество, — сказал герцог, — когда почувствую, что смогу надеяться на удовлетворительный ответ.
Когда герцог ушел, Генрих в ярости сказал:
— Кто король этой страны? Генрих Валуа или король Парижа?
Катрин смущенно посмотрела на него, спрашивая себя, что произойдет теперь.


Гиз обосновал свою штаб-квартиру в личном особняке, расположенном в парижском пригороде Сент-Антуане. Он не знал точно, что ему следует делать. Большая часть армии была на стороне короля; Гиз мог рассчитывать в основном на поддержку толпы. Стоя у окна и глядя на этих людей, неистово приветствовавших его со слезами на мрачных лицах, Генрих де Гиз думал о том, что истерическое обожание может внезапно смениться ненавистью. Он не являлся частью народа, был аристократом и не доверял простым людям. Его честолюбие достигло апогея, но он знал, что легче всего поскользнуться в конце дороги.
Он решил подождать.
Утром следующего дня герцог явился к королю, но не один, а с четырьмя сотнями вооруженных людей. Встреча оказалась бесплодной.
Напуганный король отказался воспользоваться советом матери и остаться в Лувре, не выдавая своего страха; она умоляла сына не отдавать особых распоряжений для его защиты и ни в коем случае не удваивать охрану. Но король не прислушался к ее словам; он послал за Эперноном и швейцарской гвардией, которая находилась под Парижем.
Люди смотрели на шагающих солдат. Теперь толпа знала, что ей делать. Вызвав иностранцев, король объявил войну своему народу, говорили парижане. На улицы вышли торговцы, студенты, трактирщики, отцы семейств, матери, дети, к ним присоединились нищие и бездомные. Король выставил против Парижа иностранных солдат, и Париж приготовился дать отпор. Из тайников достали оружие, на улицах натянули цепи, взвели баррикады. Все церкви и общественные заведения закрылись. Сражение началось.
Люди убили пятьдесят швейцарских гвардейцев, остальные сдались, объявив разъяренной толпе, что они — добрые католики. Французская гвардия сложила оружие; король укрылся в Лувре.
Улицы были заполнены кричащей толпой.
Гиз стоял у окна, с притворным изумлением глядя на демонстрацию, словно она не имела к нему отношения Катрин, несмотря на ее болезнь, мужественно прошла по улицам от «Отель де Суассон» до «Отель де Гиз». Люди молча пропускали ее; они знали, куда она идет.
Гиз принял Катрин холодно. Теперь он был хозяином положения. Король, сказал он ей, должен немедленно назначить его наместником страны и выполнить требования Лиги.
Катрин была в отчаянии.
— Я — слабая, больная женщина, — сказала она. — Что я могу сделать? Я не управляю этим королевством. Мой дорогой герцог, к чему все это приведет? К чему вы подстрекаете народ? К убийству короля и замене его новым? Вы забываете о том, что смерть порождает смерть. Нельзя показывать людям, что они могут запросто убить короля.
Когда она ушла, Гиз задумался над ее словами; он не мог выбросить их из головы. Прежде чем занять трон, он должен сделать все для его удержания. Ему не нужен короткий триумф.
Люди на улицах становились нетерпеливыми. Король был их пленником; они жаждали крови.
Вечером Гиз вышел в город; он был без оружия и держал в руке белый жезл. Люди сгрудились вокруг него. «Да здравствует Гиз! Да здравствует Меченый!» Они думали, что он поведет их к Лувру, что под его руководством они вытащат дрожащего короля из дворца, что он прикажет им убить Генриха Валуа, как некогда он приказал уничтожить Гаспара де Колиньи.
Для них все было просто. Они хотели убрать одного короля и поставить на его место другого. Они думали, что это положит конец их бедам. В жизни Генриха де Гиза наступил важнейший час, но герцог пребывал в неуверенности, не мог решить, что ему делать.
Он хотел действовать осторожно. Хотел убедиться в том, что одержал победу.
— Мои друзья, не кричите «Да здравствует Гиз!» — обратился он к толпе. — Я благодарю вас за выражение вашей любви ко мне. Но сейчас… я прошу вас кричать «Да здравствует король!». Никакого насилия, мои друзья. Пусть баррикады останутся. Мы должны действовать осторожно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас потерял жизнь из-за нашего легкомыслия. Вы будете ждать моих указаний?
Толпа одобрительно заревела. Он был их героем. Его слово — закон. Он должен лишь заявить о своих желаниях.
Он велел им привести пленников — швейцарцев, которые упали перед ним на колени.
— Я знаю, что вы — добрые католики, — сказал он. — Вы свободны.
Затем герцог освободил французских гвардейцев; он понял, что поступил мудро. Теперь он стал кумиром солдат, потому что спас им жизни. Со слезами на глазах они обещали преданно служить ему.
Люди падали на колени, благословляя Гиза. Мудрейший французский принц остановил кровопролитие, говорили они. Народ обожал Гиза, ждал его приказов. Парижане пойдут за ним на смерть… или в Реймс.
Временно опасность была снята. Гиз написал правителю Лиона, попросил его направить в Париж людей и оружие.
«Я справился со швейцарцами, — писал он, — и перебил часть королевской гвардии. Я внимательно слежу за Лувром и получаю подробные отчеты обо всем происходящем там. Победа столь значительна, что ее запомнят навсегда».
Гиз взял под контроль «Отель де Вилль» и Арсенал. В городе звучал колокольный звон. Испанские шпионы пытались спровоцировать немедленное убийство монарха, коронацию Гиза и установление инквизиции, что автоматически привело бы к подавлению гугенотов.
Сестра Гиза, герцогиня де Монпансье, шагала по улицам во главе процессии, призывая народ сплотиться вокруг ее брата. Эта энергичная женщина уже была известна Парижу как «фурия Лиги». Она отличалась безудержность». Она распространяла по городу памфлеты, заказала художнику картину с изображением Элизабет Английской, мучающей католиков. Она подталкивала народ к революции, к убийству Генриха Валуа и коронации ее брата.
Но Генрих де Гиз не мог решиться на уничтожение монарха. Он не мог разделять эмоциональный подъем, охвативший его сестру. Он видел дальше, чем она. Удержать титул короля Франции труднее, чем титул короля Парижа. Стремясь к первому, можно потерять второй. Иезуиты из Сорбонны собирались на улицах перед университетом и заявляли о своей решимости отравиться в Лувр и добраться до Генриха. Гиз знал, что в самое ближайшее время один из этих фанатиков, многие из которых считали, что получить терновый венец мученика легче всего, вонзив кинжал в сердце врага Рима, может прокрасться к королю и убить его.
Он не мог рассчитывать на поддержку достаточно многочисленной армии. Он должен помнить о том, что глупо чрезмерно полагаться на Испанию. Если его положение окажется слабым, Англия может выступить против французских католиков. У герцога были враги в Нидерландах; он знал, что Филипп скорее растратит попусту своих людей и деньги в этой стране, нежели поможет подняться на трон Франции человеку, в чьей преданности он не был уверен. Нельзя также забывать об армиях Наваррца; его блестящая победа над Жуаезом не выходила из памяти герцога.
Если бы короля убили сейчас, король Парижа немедленно стал бы королем Франции. Герцог еще не созрел для такой ответственности.
Он выставил стражу вокруг Лувра, объявил, что отвечает за все происходящее во дворце, но оставил один выход неохраняемым. Пусть король бежит и тем самым временно ликвидирует ситуацию, разрешить которую человек, собиравшийся в конце концов подняться на трон, пока что не мог.
Итак, ворота, которые вели в Тюильри, остались без охраны; вскоре друзья короля обнаружили это.
Катрин решила срочно поговорить с сыном.
— Отъезд из Парижа был бы твоей самой большой ошибкой. Ты должен остаться. Я знаю, что тебе страшно, но, уехав, ты бы оставил Париж Гизу. Ты не должен признавать себя побежденным.
Король шагал по своим покоям, делая вид, будто обдумывает ее слова. Он пристально посмотрел на Катрин.
— Мама, — произнес с нервным смешком Генрих, — в последнее время я спрашивал себя, кому ты служишь… мне или твоей «старушечьей трости».
Она засмеялась раскованно, как когда-то в прошлом.
— Похоже, ты глупец. Кому я служила, кроме тебя? Если я и демонстрировала этому человеку мое дружелюбие, то лишь для того, чтобы завоевать его доверие.
— Говорят, он очаровал тебя, как и всех прочих.
Она выдохнула из себя воздух, словно с отвращением отвергая то, что казалось ей нелепым.
— Ты — моя жизнь, — сказала Катрин. — Если с тобой случится несчастье, я не захочу жить. Ты наслушался недобрых советов. Ты не замечал растущего недовольства людей; французы не способны долго безропотно страдать. Они любят и ненавидят одинаково сильно. Людей раздражали твои фавориты, мой дорогой сын.
— Ты права, мама. Если бы я прислушивался к твоим словам! Прошу тебя, сходи к Гизу. Договорись с ним. Скажи ему, что я готов удовлетворить его требования; он должен усмирить народ и разобрать баррикады. Скажи ему, что он не может делать из короля узника.
Катрин улыбнулась.
— Это мудро. Ты должен сделать вид, будто поддерживаешь Лигу. Ты должен рассеять их подозрения. Позже, когда все успокоится, мы решим, что нам делать.
— Да, ты весьма умна, — сказал Генрих. — И хитра. Ты — великая лицемерка. Мама, я знаю, что ты владеешь искусством думать одно, а говорить — другое. Отправляйся к Гизу. Посмотри, что ты можешь сделать. Мама, ты дала мне это королевство; ты должна сохранить его для меня.
Она тепло обняла сына.
— Жуаез мертв, — сказала Катрин. — Не слушай Эпернона. Слушай твою мать, которая любит тебя и заботится только о твоем благе.
— Хорошо, мама.
Она сказала ему, что она собирается сказать Гизу. Катрин помолодела душой. Бразды правления снова оказались в ее руках. Не беда, что ей придется проехать по самому подлому городу, какой она когда-либо видела.
Она отправилась в паланкине в «Отель де Гиз».
Как только Катрин покинула Генриха, он пошел к неохраняемым воротам; он шагал медленно, точно в глубокой задумчивости. Там его ждали друзья с лошадьми, он сел в седло и уехал. На вершине Шайо он остановился и печально улыбнулся друзьям; он посмотрел на Париж, и его глаза наполнились слезами.
— Неблагодарный город! — пробормотал король. — Я любил тебя больше, чем собственную жизнь. Я вернусь в Париж лишь через проломленную городскую стену.
Он резко повернулся и ускакал.


Законный король бежал в Шартр, и Гиз временно стал некоронованным правителем. Винсенский дворец, Арсенал и Бастилия находились в его руках; он настоял на избрании нового городского и купеческого советов; в них вошли, разумеется, исключительно члены Лиги. Гиз по прежнему колебался. Он не хотел насилия и мечтал о бескровном перевороте. Поэтому он разрешил роялистам выехать в Шартр. Его враги, приняв во внимание этот шаг и тот факт, что королю позволили бежать, почувствовали слабину Гиза. Он делал все зависящее от него, чтобы восстановить спокойствие, но в народе заиграла кровь, парижане уже нуждались в насилии. По городу прокатилась волна жестокости, Гиз не мог остановить ее. Гугенотов выгнали из церквей, Лига захватила все храмы. Католические проповедники кричали с кафедр: «Франция больна. У Парижа хватит сил на войну с четырьмя королями. Франция нуждается в кровопускании. Впустите Генриха Валуа в ваши города, и еретики начнут убивать священников, насиловать ваших жен, казнить ваших друзей».
Семья Гиза приехала в Париж. Беременную жену герцога встретили, точно французскую королеву, а ее детей — как наследников трона. С ней прибыл герцог Эльбеф и верный союзник Гиза кардинал Бурбон.
Катрин, пристально наблюдая за событиями, в конце концов перешла на сторону Гиза. С ее помощью он сформировал новое правительство. Она знала, что ее старания добиться того, чтобы ее внука признали наследником трона, ни к чему не привели; притворяясь союзницей Гиза, она тайно готовила его отстранение от власти и возвращение на трон короля.
Эпернон покинул Париж с пустыми руками; он пытался вывезти на мулах свое бесценное состояние, собранное за годы королевской милости, но в результате обыска все потерял.
Никогда еще Катрин не трудилась так упорно, как сейчас, никогда не использовала успешнее свои способности. Она понимала, что Гиз преднамеренно позволил королю уехать; осуждая сына за это бегство, она усматривала в поступке Гиза проявление слабости. Нерешительность была в такой момент смертельно опасной слабостью Гиз был великим человеком, Катрин всегда восхищалась им; он обладал честолюбием и смелостью, однако он не сумел воспользоваться шансом, который мог мгновенно вознести его на трон. Он заколебался в критический момент, проявил неуверенность. Она, как и парижане, когда-то боготворила его, но он был не богом, а человеком, не лишенным слабостей. Главная его ошибка заключалась в том, что он не сумел скрыть свою слабость от нее, Катрин. Теперь она лучше знала Гиза и не ощущала его превосходства.
Как она тосковала по молодости! Как хотела освободиться от изматывающей физической боли!
Она преложила Гизу возглавить армию, стать официальным наследником трона, проигнорировать претензии Наваррца; герцог Майенн с частью армии должен атаковать войско короля Наварры. Катрин понимала, что для предотвращения весьма возможной революции король Франции должен присоединиться к Лиге. Она бралась уговорить его. Гиз должен доверять ей, единственному потенциальному посреднику. Выполнение ее предложений — единственный способ восстановления временного порядка во Франции.
Она отправилась в Шартр. Король был сильно напуган. Эпернон сбежал, Генрих мог рассчитывать только на советы матери. Он подписал документы, подготовленные Гизом. Теперь он мог называть себя, если хотел, главой Католической лиги, которая стала роялистской организацией.
Но когда папа римский узнал, что Гиз позволил королю бежать из Парижа, он пришел в ярость.
— Этот принц — жалкое существо, — закричал папа. — Он упустил отличный шанс избавиться от человека, который уничтожит его при первой возможности.
Наваррец в своем бастионе, услышав новость, громко захохотал.
— Значит, король Франции и король Парижа живут душа в душу! Какая славная дружба!
Он плюнул.
— Не стоит относиться к этому серьезно. Подождите, мои друзья. Скоро мы увидим, что произойдет. Лучшая весть, какую я могу услышать, — это сообщение о смерти бывшей королевы Наварры — бывшей, потому что я не приму ее назад. А уж кончина ее матери и вовсе заставит меня запеть от счастья.
Тем временем Катрин всеми силами лелеяла непростую дружбу между ее сыном и Гизом.


Король был охвачен яростью, обращенной против одного человека. Генрих не мог быть счастлив, пока Гиз жил на земле. Если я не убью его, думал Генрих, то он убьет меня. Умнейшим из нас окажется тот, кто нанесет удар первым.
Гиз стал генералиссимусом и был готов предпринять новую попытку захвата престола. Его могущество росло, ему подчинялась армия, разборчивый аристократ мог полагаться не только на толпу.
Когда в Блуа собрался государственный совет и король обратился к нему, у ног Генриха Валуа сидел управляющий делами — герцог Гиз. Он не аплодировал речи короля; многие из присутствующих, буду и сторонниками Гиза, последовали примеру своего господина; король преднамеренно задел их, сказав: «Некоторые знатные люди королевства создали лиги и ассоциации, которые в любой монархии, где царят закон и порядок, считаются преступлением и изменой. Проявляя снисходительность и терпимость, я хочу похоронить прошлое».
Гиз предотвратил публикацию этих слов.
Короля вынудили встретиться с руководством Лиги; Генриху тактично, но твердо сказали, что он должен изменить свое заявление, потому что милостивое прощение не является его прерогативой; его долг — подчиняться приказам.
Находившаяся там Катрин посоветовала королю уступить, но было ясно, что уважающий себя монарх не может смириться с такой тиранией.
До ушей короля долетел слух о том, что кардинал Гиз, произнося тост, назвал своего брата не герцогом Гизом, а королем Франции.
Филипп Испанский был союзником Гиза, но несколько месяцев тому назад монарх потерпел такое серьезное поражение, что вся Европа оторопела — многие решили, что величайшей державе приходит конец. В городах Франции висели плакаты. Французы читали написанное на них и притворялись взволнованными, хотя сами украдкой смеялись в бороды: «Возле английского побережья пропала великая и могучая Испанская Армада. Испанское посольство выплатит солидное вознаграждение за информацию о ее местонахождении».
Испания была сломлена; уменьшить размер бедствия не представлялось возможным. Испания, жившая за счет своего морского могущества, потеряла его значение маленького острова, расположенного возле Европы, резко возвысилось в это роковое для Испании лето. Могущественные Филипп, Гомез, Парма и Альва уступили место сэру Фрэнсису Дрейку, сэру Джону Хоукинсу, лорду Говарду Эффингему. Маленький остров стал весьма заметной страной. Рыжеволосая королева невозмутимо улыбалась на троне; она была протестанткой, правившей ее единоверцами. Годом ранее, воспользовавшись тем, что ее кузина участвовала в заговоре против английской короны, Элизабет отправила на гильотину шотландскую королеву, католичку Марию Стюарт. Тогда Элизабет пренебрегла гневом Филиппа; в этом году ее моряки нанесли то, что могло оказаться последним, сокрушительным ударом.
Испания, союзник Гиза, уже не сможет оказаться для него столь полезной, как несколько месяцев назад.
Оценив эту ситуацию, король решился действовать. Кто-то из них двоих — он или Гиз — должен умереть. Он не сомневался в этом. Пусть умрет его враг.
В больном мозгу короля вызрел план. Генрих решил не обсуждать его с матерью, поскольку знал, что не услышит слов одобрения. Она снова слегла в постель; она быстро дряхлела; ее кожа стала желтой, морщинистой, настороженные некогда глаза казались стеклянными.
В последующие недели произошло немало ссор между сторонниками Гиза и короля. Многие из них заканчивались дуэлями со смертельными исходами.
Король намекнул паре своих близких друзей, пользовавшихся его доверием, что он не намерен оставлять изменников в живых. «Во Франции нет места для двух королей, — сказал он. — Один должен исчезнуть. Лично я не намерен оказаться им».
Генрих постоянно думал о матери и хотел, чтобы она приняла участие в осуществлении его замысла. Она была опытной убийцей; ни одна женщина в мире не устранила с такой ловкостью столько врагов. Но она уже состарилась; как бы ни пыталась Катрин убедить сына в обратном, она была очарована Гизом. Возможно, это было очарование ненависти или страха, но все же очарование. Катрин всегда хотела объединиться, хотя бы внешне, с наиболее значительной в данный момент силой. Несомненно, сейчас она видела в Гизе самого важного человека Франции. Нет! Король не мог посвящать ее в это дело, но мог использовать методы Катрин.
Он устроил публичное примирение с Гизом; при встрече он объявил, что собирается передать свою власть в общие руки герцога и королевы-матери. Генрих заявил, что он услышал голос небес. Он посвятит остаток жизни молитвам и покаянию.
Катрин поднялась с постели, чтобы услышать это заявление сына. Она одобрительно улыбалась. Именно так следует притуплять бдительность врагов. Ее сын наконец помудрел.
Гиз скептически отнесся к словам короля. Он сказал Катрин, что Генриху Валуа не удалось обмануть его.
— Вы ошибаетесь, мой дорогой герцог, — сказала королева-мать. — Он очень устал; он не так силен, как вы. Вам не понять его равнодушия к власти. Но я могу проникнуть в его душу. Видите, я старею. Мой сын тоже ощущает свой возраст. Ему не очень много лет, но он не обладает вашим здоровьем.
Она улыбнулась честолюбивому Гизу; она как бы говорила ему: «Вам не будут мешать, потому что я слишком стара, чтобы жаждать власти. Вся власть будет в ваших руках. Вы станете фактическим королем Франции».
Король строил планы и, как обычно, забывал о них. Он так часто и неосторожно обсуждал их с друзьями, что неизбежно происходила утечка информации.
Однажды, когда Гиз сидел за столом, ему вручили записку. Там было написано: «Берегитесь. Король собирается убить вас». Прочитав послание, Гиз улыбнулся. Он попросил перо; получив его, герцог написал на том же клочке бумаги: «Он не осмелится». Затем, желая продемонстрировать свое презрение, Гиз бросил записку под стол.
— Ты должен немедленно покинуть Блуа, — заявил категорическим тоном его брат, кардинал Гиз. — Здесь тебе угрожает опасность. Отправляйся немедленно в Париж.
— Мой брат, — сказал герцог, — мне всегда везло. Я уеду, когда придет время.
— Почему тебе не уехать сейчас? — спросил кардинал.
Гиз пожал плечами; брат приблизился к нему.
— Может быть, дело в свидании с маркизой де Нуармуатье?
— Возможно, — с улыбкой ответил Гиз.
Кардинал усмехнулся с горечью.
— Ты будешь не первым человеком, погибшим из-за женщины. Эта Шарлотта де Нуармуатье была шпионкой королевы-матери еще тогда, когда она носила фамилию де Сов. Брак с Нуармуатье не освободил ее от власти Катрин Медичи. Поверь мне, король и его мать хотят убить тебя с помощью этой женщины.
Гиз покачал головой.
— Королева-мать не желает моей смерти в отличие от дурака-короля. Но он слаб и глуп. Он уже много месяцев собирается убить меня, но боится что-то сделать.
— Шарлотта де Сов — орудие Катрин Медичи.
— Дорогой брат, Эскадрон утратил свою эффективность, когда королева-мать потеряла власть.
— Ты совершаешь ошибку, доверяя Катрин. Она всегда была змеей, ее клыки несут яд.
— Она — больная змея, у которой нет сил поднять голову и нанести удар.
— Значит, ты твердо намерен провести ночь с мадам де Нуармуатье?
Гиз кивнул.
Кардинал в отчаянии направился к двери; прежде чем он покинул комнату, гонец принес письмо и вручил его герцогу.
«Немедленно покиньте Блуа, — прочитал Гиз. — Вашей жизни угрожает серьезная опасность. Не оставайтесь здесь на ночь».
Гиз смял бумажку. Он уже меньше думал о Шарлотте и больше — о смерти.


Шарлотта ждала Гиза в его покоях. Она еще никогда в жизни не испытывала такого счастья. Гиз был первым человеком, которого она полюбила. Она освоводилась от недобрых уз, с помощью которых Катрин управляла ею, — молодость Шарлотты уже прошла, да и Эскадрон разваливался. Могла ли больная, страдающая Катрин управлять ее женщинами? Могла ли она вывозить их на охоту? Время от времени кто-то из них получал задание соблазнить того или иного министра, но годы отнимали у Катрин ее жизненную энергию. При дворе происходило многое, о чем она не знала.
Барон де Сов умер два года тому назад; Шарлотта вышла замуж за маркиза де Нуармуатье. Она не хотела вступать в этот брак, но его организовали родственники Шарлотты при одобрении Катрин. Женщина обнаружила, что новый муж проявил гораздо меньше терпимости, чем прежний. Он грозил убить Гиза, если она не перестанет с ним встречаться; Шарлотта не собиралась уступать ему. Иногда ей казалось, что муж убьет ее, как это сделал со своей женой Виллекьер. Она не испытывала страха. Ею владела страсть к Гизу; только с ним Шарлотта была счастлива.
Она заметила, что его суровое выражение лица изменилось, когда он вошел и увидел ее; она была нужна ему так же сильно, как и он ей. Иногда он думал о Марго, понимая, что она была теперь совсем другим человеком, нежели в юности. Когда-то он любил Марго, но она разочаровала его; она позволила собственной гордости погубить жизнь, которую они могли провести вместе; он был способен простить ей многое, но не то, что казалось ему величайшей глупостью. Он мимоходом заметил Шарлотту, и в этой аморальной женщине из Эскадрона нашел то, что искал. Эта связь продолжалась уже много лет, но их взаимная привязанность только росла. Шарлотта служила королеве-матери, Гиз — Франции; эти обстоятельства надолго разлучали их, но они говорили друг другу, что живут ради встреч, и в этом было много правды.
Должен ли я потерять ее из-за интриг и планов моего убийства? — думал де Гиз.
Но ему не удавалось избавиться от мысли о том, что он остался не только из-за Шарлотты, хотя он и пытался скрыть от себя этот факт.
Она горячо обняла его; однако Шарлотта всю ночь ощущала беспокойство Гиза; завывания декабрьского ветра, раскачивавшего шторы, заставляли его вскакивать и хвататься за шпагу.
Лежа рядом с ним в темноте, Шарлотта сказала:
— Что-то случилось. Ты постоянно прислушиваешься… ждешь чего-то. Чего именно, дорогой?
— Наверное, убийцу.
Она вздрогнула. Шарлотта знала, что ему постоянно угрожает опасность; его поведение говорило об этом. Шарлотта не могла успокоиться до тех пор, пока он не рассказал ей о полученном предупреждении.
— Ты должен срочно уехать, — заявила она. — Завтра… нет, сейчас. Не жди до утра.
— Кажется, ты спешишь избавиться от меня.
— Я боюсь за тебя, мой дорогой.
— Ты уверена, что не хочешь поскорей встретиться с другим любовником? — спросил он легкомысленным тоном.
Гиз запел популярную песенку: «Моя маленькая роза, разлука изменила твои чувства».
Но Шарлотта беззвучно заплакала.
— Ты должен уехать, — сказала она. — Должен.
Желая успокоить ее, он ответил:
— Не бойся, моя любимая. Я могу постоять за себя. Я уеду завтра, чтобы ты не волновалась.
Но утром он передумал.
— Как я могу уехать? Я не знаю, когда увижу тебя снова.
— Для тебя опасен каждый час, проведенный в Блуа. Я знаю это. Отправляйся в Париж. Там ты будешь в безопасности.
— Что? — воскликнул он. — Я в Париже! Ты в Блуа! Какой в этом смысл?
Она была испугана. Она поняла, что он сознает опасность и наслаждается ею с бесстрашием сумасшедшего. Шарлотта хорошо знала Гиза, но никогда еще не видела его таким. Она чувствовала, что он хочет умереть.
Он посмотрел ей в глаза, и на его лице появилось насмешливое выражение. Он отдавал себе отчет в том, что выдал свои самые сокровенные мысли любившей его женщине. Теперь она знала, что величайший, по мнению многих, гражданин Франции боится жизни больше, чем смерти. То, к чему он всегда стремился, было почти в его руках, но он боялся сделать несколько последних шагов к цели. Он был наполовину эгоист, наполовину идеалист; две части его натуры конфликтовали между собой. Самый смелый человек Франции испытывал страх — страх перед платой за желанное величие. Он мог получить корону, лишь убив короля; генерал, устраивавший массовое истребление людей на поле боя, оставался в душе разборчивым аристократом и отвергал идею хладнокровного убийства одного никчемного человека.
Проделав определенный путь, он остановился перед убийством, которое должен был совершить; он не мог повернуть назад. Уйти от того, к чему его привели честолюбивые помыслы, можно было лишь одной дорогой. Ведущей к смерти.
Шарлотта посмотрела на него сквозь слезы.
— Ты уедешь? — спросила она. — Ты должен сегодня покинуть Блуа.
— Позже, — сказал он. — Позже.
Вечером Гиз сообщил ей:
— Я проведу здесь еще одну ночь и уеду завтра. Еще одну ночь о тобой и затем… я обещаю тебе, что уеду.
Шарлотта навсегда запомнила этот день. Они поужинали вместе; за время трапезы Гизу принесли пять записок с предостережениями. Герцог Эльбеф, кузен Гиза, попросил герцога принять его.
— Нельзя терять ни мгновения, — сказал Эльбеф. — Лошади приготовлены. Твои люди ждут. Если ты дорожишь жизнью, выезжай немедленно.
Шарлотта умоляюще взглянула на Генриха, но он не желал замечать выражение ее глаз.
— Если бы я увидел в окне смерть, я бы не стал убегать от нее через дверь, — заявил герцог.
— Это безумие, — сказал Эльбеф.
— Мой любимый, он прав, — промолвила Шарлотта. — Уезжай… уезжай сейчас. Не теряй ни минуты, умоляю тебя.
Он поцеловал ее руку.
— Моя дорогая, как ты можешь просить меня покинуть тебя? Эта просьба более жестока, чем нож убийцы.
— Сейчас не время для глупых любезностей, — сердито заявила она.
Гиз перевел взгляд с любовницы на кузена и ответил с глубоким чувством:
— Убегающий всегда проигрывает. Если необходимо отдать жизнь ради того, что мы посеяли, я сделаю это без сожаления.
— Ты обманываешь себя, — закричала Шарлотта. — Нет нужды жертвовать твоей жизнью.
— Если бы я располагал сотней жизней, — продолжил он так, словно она ничего не сказала, — я бы посвятил их сохранению католической веры во Франции и избавлению бедняков от страданий, заставляющих мое сердце обливаться кровью. Ложись спать, кузен. И дай нам сделать то же самое.
Эльбеф, в отчаянии пожав плечами, удалился.
— Ты не передумаешь? — спросила Шарлотта.
Он покачал головой.
— Довольно говорить о смерти. Пусть лучше нас окружают жизнь и любовь.
Но когда они легли в постель, к герцогу привели гонца, который получил указание как можно быстрее вручить письмо лично в руки Генриху де Гизу.
Герцог прочитал послание и сунул его под подушку.
— Очередное предупреждение? — испуганно спросила Шарлотта.
Он поцеловал ее, не став отвечать.


Утро выдалось мрачным, дождь хлестал в окна замка Блуа. Катрин, страдая от боли, лежала в постели. Король встал рано; срочные дела требовали его внимания. Гиз проспал до восьми часов. Подняв голову, он посмотрел на спящую любовницу.
Сегодня появятся новые предостережения; сегодня его будут просить уехать в Париж. Все его друзья будут молить об этом, и Шарлотта присоединится к ним.
Пожав плечами, он встал с кровати.
Гиз надел новый костюм из серого атласа, в котором он собирался пойти на утреннее заседание совета. Шарлотта, поглядев на герцога, попыталась отогнать свой страх. Сделать это утром пусть даже мрачного, пасмурного дня оказалось легче, чем вечером.
— Тебе нравится? — спросил он, демонстрируя ей костюм; голос его звучал легкомысленно; Генрих пытался приободрить Шарлотту.
— Великолепно! Но он слишком светлый для такого темного дня, правда?
Генрих поцеловал ее.
— Шарлотта, я хочу обратиться к тебе с просьбой.
— Я с радостью сделаю все, что в моих силах.
— Тогда не проси меня уехать сегодня из Блуа.
— Но ты сказал, что уедешь сегодня.
— Ехать сквозь дождь, ночевать в каком-нибудь мрачном замке, когда я могу спать с тобой?
Она обняла его и улыбнулась, потому что ей было легко улыбаться при свете дня; глядя на Генриха, который обладал аристократической внешностью и был выше всех остальных мужчин, которых она видела, Шарлотта верила в его неуязвимость.
Он опаздывал на заседание. Шагая по коридорам, он ощущал дыхание Судьбы, притаившейся где-то рядом. Генриха охватил легкий озноб, но он не желал признавался себе в том, что ему страшно. Прохладное утро, подумал он.
Генрих повернулся к человеку, стоявшему в зале.
— Сходи к двери, ведущей к лестнице, — сказал он. — Там ты увидишь одного из моих пажей. Попроси его принести мне платок.
Герцог не мог не замечать окружавшую его странную атмосферу, страх на лицах друзей. Ему показалось, что прошло много времени, пока слуга не принес платок.
— Как холодно! — произнес герцог. — Разожги дрова в камине. Я замерзаю. В серванте есть что-нибудь способное оживить меня?
Слуга открыл королевский сервант и нашел там четыре заспиртованные сливы.
Гиз съел одну из слив.
— Кто-нибудь еще хочет их? — спросил он.
В двери королевского кабинета появился человек; он был бледен, руки его дрожали.
— Месье, — он поклонился Гизу, — король зовет вас к себе. Он в своем старом кабинете.
Человек не дождался ответа и неуверенно удалился. Друзья Гиза посмотрели на герцога, они предупреждали его взглядами, но он не хотел видеть этого.
Генрих перекинул плащ через руку, взял перчатки и шагнул к двери, которая вела к покоям короля.


Король встал рано. Он должен был многое подготовить и поэтому попросил разбудить его в четыре часа.
Королева, находившаяся рядом с ним, смотрела на него растерянно, потому что отблеск свечей подчеркивал бледность его сосредоточенного лица. Сегодня он не, уделил внимание своей внешности.
Он прошел в свой личный кабинет, где в соответствии с указанием короля его ждали сорок пять человек. Тщательно проинструктировав их, он приказал им показать свои кинжалы. Король встал слишком рано; ждать предстояло долго. Он бы успел сделать все необходимое, если бы его разбудили в шесть часов. Стоя сейчас здесь и время от времени произнося что-то шепотом, он вспоминал канун дня Святого Варфоломея. Он думал о священниках и пасторах, уже вымаливающих для него у Господа прощение за преступление, которое он еще не совершил.
Он очистил коридоры от людей, чтобы никто из сторонников Гиза не оказался возле герцога; король боялся неудачи и ее последствий. Кто-то из них двоих должен умереть; король считал, что уцелеет нанесший удар первым.
К королю подбежал взволнованный человек. Он сказал Генриху Валуа, что герцог находится в зале заседаний, но он послал за платком одного из своих приближенных, который, конечно, обнаружит, что коридоры по приказу короля очищены от сторонников Гиза, и догадается о причине. Если он сообщит об этом Гизу, герцог тотчас поймет, что убийство запланировано на это утро.
Король торопливо отдал распоряжение:
— Арестуйте этого человека, когда он вернется с платком, и принесите платок мне.
Это было исполнено. Рука короля дрожала, когда он протянул ее, чтобы взять платок. Он был аккуратно сложен; внутри лежала записка следующего содержания: «Спасайтесь, или вы умрете».
Король обрадовался. Он поступил мудро. Он взял записку и вручил платок слуге — скромному, незаметному человеку, которого не знали находившиеся в зале сторонники Гиза.
— Возьми это, — сказал король. — Постучи в дверь зала и отдай платок первому человеку, которого ты увидишь. Постарайся остаться незамеченным, скажи, что это платок, который просил принести Гиз. После этого уходи без промедления.
Приказ короля был исполнен; человек, получивший платок, не понял, что его дал ему слуга монарха.
Назначенное время приближалось. Король посмотрел на своих людей.
— Вы готовы? — спросил он их. В ответ они положили руки на кинжалы.
— Револь, — обратился король к своему секретарю, — подойди к двери зала постучи в дверь и скажи герцогу де Гизу, что я хочу видеть его в моем старом кабинете. В чем дело, дружище? Твое лицо напоминает своим цветом пергамент; ты дрожишь, как листок на ветру. Возьми себя в руки. Ты нас выдашь.
Револь ушел.
Король удалился в свою спальню; в старом кабинете убийцы, обнажив кинжалы, ждали герцога де Гиза.


Гиз вошел в покои короля. Один из гвардейцев за хлопнул за ним дверь. Когда Гиз шагнул в старый кабинет, человек, стоявший у двери, внезапно устремился вперед и наступил герцогу на ногу. Гиз посмотрел ему в лицо, тотчас прочитал там предостережение и понял, что это была последняя попытка спасти его. Он знал, что ему угрожает серьезная опасность; в нем появилось желание уцелеть. Возможно, он легкомысленно предвкушал смерть, потому что не верил в то, что король осмелится организовать покушение. Стоя в мрачном кабинете, Гиз внезапно понял, что такой человек, как Генрих Третий, способен внезапно отбросить сомнения и совершить отчаянный шаг.
Он услышал шорох и повернулся, но опоздал. Несколько кинжалов вонзились в его спину.
— Мои друзья… мои друзья… — изумленно выдохнул Гиз.
Он попытался схватить свою шпагу, но она застряла в плаще. Один из убийц ударил его кинжалом в грудь. Кровь, хлынувшая из раны, залила серый атлас нового костюма. Гиз опустился на пол старого кабинета.
Он еще был жив; перед смертью его силы, казалось, удвоились. Он схватил одного из убийц за горло и вместе с ним пополз по полу кабинета.
— Король… ждет меня, — выдавил из себя герцог. — Я пойду к королю.
Изумляя убийц, он дополз до спальни короля. Возле кровати Гиз обессилел и вытянулся на залитом его кровью ковре.
— Господи, — пробормотал он. — Господи… смилуйся надо мной.
Он лежал неподвижно; король приблизился к герцогу, чтобы поглядеть на него. Убийцы с окровавленными кинжалами замерли возле Генриха Валуа.
— Он мертв? — шепотом спросил король.
Один из мужчин опустился на колени перед герцогом и расстегнул его испачканный мундир.
— Мертв, Ваше Величество. Знаменитого короля Парижа больше нет.
Король коснулся Гиза ногой.
— Здесь лежит человек, пожелавший стать королем Франции, — сказал Генрих Третий. — Видите, мои друзья, к чему приводят человека непомерные амбиции. Господи, как он высок! После смерти он кажется еще длиннее, чем при жизни.
Генрих засмеялся.
— Теперь, мои друзья, у вас остался только один король, и это — я.
Немного позже король отправился в покои матери. Она неподвижно лежала в постели. Король был в роскошном наряде, с тщательно завитыми волосами, накрашенным лицом; он улыбался.
— Как ты чувствуешь себе сегодня, мама? — спросил он.
Она через силу улыбнулась. Катрин ужасно не хотелось признаваться в том, как ей плохо; всегда презиравшая болезни, она не желала жаловаться на свои нынешние недуги. Она никому не выражала сочувствие и не нуждалась в нем.
— Спасибо, мне уже лучше, — сказала Катрин. — Очень скоро я совсем поправлюсь. Мне надоело лежать в постели. А как чувствует себя наш король?
— Очень хорошо, мадам. Просто превосходно. К тому есть причина.
— Причина?
Она чуть приподнялась, стараясь не морщиться от боли в ногах.
— Да, мадам. Теперь я настоящий король Франции, потому что короля Парижа больше нет.
Она побледнела.
— Что ты имеешь в виду, мой сын?
— Он умер сегодня утром.
— Умер! Умер от чего?
— От ран, мадам. Друзья короля устранили его врага.
Она потеряла самообладание. Она ослабла от боли и непривычного для нее бездействия.
— Ты хочешь сказать, что ты убил Гиза? — пронзительно закричала Катрин.
— Похоже, вы не рады этому, мадам. Я забыл, что он был вашим любимцем.
— О, мой сын, когда все это кончится? — спросила она. — Что ты наделал? Ты знаешь, что ты наделал?
— Я знаю, что теперь я — настоящий король Франции. Только это для меня важно.
— Как бы тебе не стать очень скоро королем без королевства, — мрачно сказала Катрин.
Его глаза сверкнули.
— Понимаю, мадам. Вы скорбите по вашему дорогому другу!
— У меня нет друзей. Я предана только тебе.
— Эта преданность заставляет вас оплакивать моих врагов?
— Да, он был врагом, сын мой; но существуют такие враги, которых следует оставлять в живых. Ты совершил убийство.
Король засмеялся.
— Вы, мадам, обвиняете меня в убийстве! Как часто вы совершали их на протяжении вашей жизни?
Она приподнялась в кровати; ее глаза были усталыми, лишенными всякого выражения.
— Я никогда не совершала глупых убийств, — сказала Катрин. — Ты убил человека, которого любил Париж. Я молюсь о том, чтобы Париж простил тебя.
Король был близок к истерике.
— Ты смеешь говорить так со мной! Если я научился убивать, то у кого? Кто самая знаменитая убийца во Франции?
— Ты плохо усвоил эти уроки, мой сын, — устало отозвалась она. — Но что сделано, то сделано. Пусть это не обернется злом для тебя.
Она заплакала от своего бессилия, но быстро сдержала слезы.
— Тебе не следует находиться здесь. Немедленно уезжай в Орлеан. Не дай им шанса восстать против тебя. О, мой сын, что сделает Париж? Не показывайся в столице. Прошу тебя, извести легата.
Она откинулась на подушки.
— Святая Дева! — пробормотала Катрин. — К чему это приведет? Не могу сказать. Я знаю только, что то, ради чего я работала всю жизнь, обращено в руины. Где мои дети? Их осталось только двое! Моя дочь — беглая, неверная жена. Мой сын — король Франции, но как долго он будет оставаться им? Господи, как долго?
Король посмотрел на мать. Он почувствовал, что ее охватило пророческое состояние; слова Катрин испугали его.
Но она справилась с мрачным настроением. К ней вернулась ее давняя привычка не оглядываться назад, принимать неизбежное.
Она начала отдавать приказы.
— Где кардинал де Гиз?
— Он арестован.
— Освободи его.
Король сузил глаза. Он исполнит желание матери. Он поступит так, как поступала она сама в ее лучшие годы. Он не должен забывать о том, что сейчас она — старая больная женщина, очень слабая и, возможно, потерявшая ясность ума. Он посмеется над ней. Кардинала Гиза следует выпустить из темницы, в которую его заточили после убийства герцога, но лишь для того, чтобы он смог увидеть перед собой кинжалы друзей короля.
— Мой сын, — взмолилась Катрин, — ты должен прислушаться к моим словам.
— Мама, — мягко произнес он, — ты болела. Ты многого не знаешь. Будь спокойна — я не забуду твои уроки. Не бойся — я справлюсь с ситуацией так как это сделала бы ты сама.


Она лежала в кровати и волновалась. Она пыталась встать, но к горлу подступила тошнота, и Катрин откинулась на подушки. Она с отвращением смотрела на окружавших ее фрейлин. Где Мадаленна? Где дамы из Летучего Эскадрона? Чем они занимаются? Почему ее не предупредили об ужасных планах сына?
Они считают ее старухой, чья жизнь заканчивается. Но она будет действовать до последнего вздоха.
Она послала за Мадаленной.
— Что с тобой случилось? — спросила Катрин. — Почему меня не проинформировали? Какие новости?
— Мадам, кардинал Бурбон арестован. Мать герцога, принц Жуанвилль и герцог Эльбеф брошены в тюрьму. Все Гизы, до которых дотянулся король… находятся в заточении.
— Я не могу лежать здесь, когда происходит такое, — закричала Катрин. — Приготовьте мой паланкин. Я отправлюсь к кардиналу Бурбону. Я должна поговорить с ним.
Пока готовили паланкин, королеве-матери сообщили о том, что кардинал Гиз убит.
Неужели король не понимает, спросила себя Катрин, что он подносит нож к своему горлу? Неужели ему не ясно, что уничтожая опору государства, он, как Самсон, губит себя?
Ее отнесли в паланкине в тюрьму к кардиналу Бурбону.
— Месье, — сказала она, — вы — мой друг, мой мудрый старый друг.
Но пожилой человек поднял голову и засмеялся; его лицо выражало ненависть и презрение.
— Мадам, — сказал он, — это плоды ваших действий. Это ваши проделки. С момента вашего приезда во Францию вы не знали покоя. А теперь вы… убиваете нас всех.
— Я не причастна к убийству Гиза… и его брата, — закричала Катрин. — Это преступление разбило мое сердце. Пусть Господь проклянет меня, если я стремилась к этому.
— Мадам, — произнес кардинал, — теперь я могу оказать то, что не решался сказать раньше: я не верю вам.
— Вы должны мне верить. Зачем мне было совершать такую глупость? Думаете, мне не ясно, что это означает?
Он отвернулся от Катрин. Он был слишком стар, чтобы беспокоиться о своей судьбе. Он выдохся, как и сама Катрин.
Она ощутила слезы на своих щеках. Ее тошнило, она испытывала головокружение. Дорога, похоже, отняла у нее оставшиеся силы.
— Я ничего не могу сделать, — сказала она. — Теперь мне это стало ясно. Никто не верит в то, что я не прикладывала руку к этим убийствам.
— Мадам, — сказал кардинал, — почему люди должны верить вам, если ваши руки обагрены кровью многих жертв?
— Он был великим человеком… Франция нуждалась в нем.
Спертый воздух темницы плохо действовал на Катрин; она чувствовала, что упадет в обморок, если задержится здесь.
— Я не в силах все это вынести, — пробормотала она. — Я слишком стара для таких потрясений. Мое горе убьет меня. Я знаю это.
Ее доставили назад в спальню; по дворцу распространился слух о том, что королева-мать совсем плоха.
Марго, находясь в изгнании, услышала о смерти герцога. Она принялась оплакивать возлюбленного ее молодости.
Она подумала о том, что мужчин, которых она любила особенно сильно, постигла насильственная смерть. Гиз, Ла Моль, Бюсси… все они мертвы. Последний был убит мужем одной из его любовниц, когда, застигнутый им в спальне жены, выскочил в окно, но зацепился камзолом за гвоздь; разъяренный супруг избил Бюсси до смерти.
Она заново оплакала каждого из них по очереди; но особенно сильно она скорбела по Гизу; она вздрогнула, представив себе будущее своей семьи; Марго, как и ее мать, знала, что брат заплатит за совершенное им преступление.
Король Наварры опечалился, услышав новость; он знал, что это событие отразится на нем сильнее, чем на ком-либо во Франции. За недели, последовавшие за убийством Гиза, Наваррец, ожидая вестей, похоже, повзрослел, обрел новое достоинство. Казалось, будто другой Наваррец, изредка напоминавший о своем существовании, подчинил себе безответственного авантюриста. Придет время, когда ему придется исполнить свой долг, проявить себя в качестве величайшего короля, какого знала Франция.
Иногда Катрин было так плохо, что она не воспринимала обращенных к ней слов. Королеве-матери сообщали новости, потому что, находясь в сознании, она требовала этого. Однако она не всегда четко сознавала, где она находится. Ей казалось, что она — маленькая девочка, живущая в обители Мюрате, вышивающая покрывало для алтаря и слушающая рассказ монахинь о плаще Святой Девы; она видела себя едущей верхом по улицам Флоренции; вокруг нее неистовствовала толпа, требуя крови Медичи; затем она превратилась в невесту, рядом с которой находился мрачный жених. Она стала королевой, муж которой не любил ее и почитал только свою любовницу; она была ревнивой женой, глядящей сквозь отверстия в полу ее покоев; она готовила адское зелье для человека, которого хотела устранить; она не подпускала Паре к своему сыну Франциску; она насмехалась над шотландской королевой Марией; она инструктировала воспитателей безумного Карла, как сделать из него извращенца; она ждала звона колоколов, которые должны были известить Париж о начале Варфоломеевской ночи. Призраки прежней Катрин, казалось, стояли у ее кровати.
Смерть приблизилась к ней вплотную; Катрин знала к принимала это.
Но, когда ненадолго возвращались силы, она испытывала желание знать, что происходит вокруг; смерть отступала; Катрин вспоминала о трагической ситуации, которую она не смогла предотвратить. Она узнавала, что Париж сходит с ума от гнева и требует крови короля; она понимала, что человек, убивший кумира всего Парижа, не сможет избежать наказания, которого требовал город.
Вдова герцога была беременна, что пробуждало в людях сочувствие к ней. Ее называли Святой Вдовой. Она ходила по улицам в траурных одеждах; горожане толпились вокруг нее, целовали платье герцогини, взывали к отмщению. Сестра Гиза, мадам де Монпансье, «фурия Лиги», шагала по городу во главе процессии с высоко поднятым факелом; она оплакивала смерть идола, требуя казни коронованного убийцы.
Париж волновался; Катрин, хорошо знавшая сына, догадывалась, что он испуганно, настороженно ждет того часа, когда холодная сталь вонзится ему в сердце. Понимает ли он сейчас, что ему следовало посоветоваться с матерью перед принятием решения об убийстве такого человека, как Гиз? Осознал ли он наконец, что она, убийца из убийц, добивалась успеха лишь потому, что ее злодеяния сопровождались огромной тяжелой работой?


Генрих, король Франции, стал похож на старика. Его руки постоянно дрожали, редеющие волосы быстро становились седыми. Он беспокойно ходил из комнаты в комнату, потому что нигде не мог обрести счастье; он боялся убийц, которые могли ждать его, скрываясь за шторами.
В эти недели молодой доминиканец Джеймс Клемент ежедневно точил свой кинжал; он считал, что ангел приказал ему уничтожить французского тирана, коронованного убийцу великого Гиза.


Катрин де Медичи умирала.
Люди говорили об этом на улицах. Они вспоминали тот день, когда она прибыла во Францию в сопровождении короля Франциска. Как плохо он был осведомлен о том, кого привозит по Францию!
— Говорят, ее тело отправят в Париж… чтобы положить его в роскошную усыпальницу, которую она построила заранее.
— Пусть только ее привезут сюда. Мы знаем, как поступить с костями Иезавель. Даже собаки побрезгуют ими. Останется только бросить их в Сену. Именно так мы поступим с Иезавель.
Тем временем Катрин наблюдала за угасающим светом в ее комнате. Она видела, что сын не переживет ее надолго, так ясно, словно это уже случилось. Она трудилась, чтобы удержать сыновей на троне и посредством их править страной; она добилась успеха в этом деле. Она правила, пока у нее были силы, необходимые для сохранения власти.
— Она не переживет эту ночь, — сказала одна из ее женщин. — Господи, она уже, похоже, мертва.
— Нет, еще нет.
— Я бы не хотела отвечать за ее грехи. Господи, ей придется ответить за многое!
Катрин, услышав разговор женщин, мысленно засмеялась! Глупцы! Они ничего не понимали. Она не поклонялась никакому Богу; она поклонялась лишь власти. Она не исповедовала никакую веру и не стремилась к вечной жизни. Она испытывала одно великое желание — править Францией через своих детей; оно осуществилось в значительной степени.
Она услышала чей-то шепот:
— Никто не любил ее по-настоящему. Как это ужасно — прожить всю жизнь нелюбимой.
Да, подумала Катрин. Никто не любил меня. Но многие боялись.
Через некоторое время она ушла в небытие.


— Катрин де Медичи мертва!
Новость достигла Парижа.
— Итальянки больше нет в живых. Теперь она предстанет перед Создателем.
Парижане надеялись, что ее тело доставят в столицу, и они получат удовольствие, бросив его в Сену.
Франции грозила революция; но в Париже, пока одни гневно говорили о возмездии, ждущем короля, другие находили время для того, чтобы спеть песню о королеве-распутнице.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Королева-распутница - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6

Ваши комментарии
к роману Королева-распутница - Холт Виктория


Комментарии к роману "Королева-распутница - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100