Читать онлайн Королева-распутница, автора - Холт Виктория, Раздел - ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Королева-распутница - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.33 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Королева-распутница - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Королева-распутница - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Королева-распутница

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Король Польши устал. Он лежал, откинувшись на подушки; двое фаворитов — дю Гаст, самый любимый друг монарха, и этот забавный Виллекьер — обмахивали его веерами. Другие молодые люди сидели возле кровати короля; один лакомился цукатами, другой любовался покроем своего камзола, отражавшегося в венецианском зеркале, которое король привез с собой из Польши. Он дарил улыбки им всем. Он был доволен своим маленьким королевством. Ему нравилось пользоваться любовью подданных. При появлении короля на улицах его окружали восхищенные поклонники, радовавшиеся возможности лицезреть своего монарха; они никогда прежде не видели такого великолепного мужчины, как их благоухающий, накрашенный король. Иногда он носил женские наряды и выглядел в них еще более потрясающе — как человек, непохожий ни на кого из окружающих; его польские подданные считали, что именно так должен выглядеть король.
Он заметно сдал физически с того момента, когда он покинул Францию; он утратил даже ту небольшую энергию, которой обладал в юности. Стал более эгоистичным, постоянно нуждающимся в комфорте и роскоши. Сейчас он боролся с усталостью, потому что его ждали обязанности монарха. Он ненавидел заседания с участием министров, скучал на советах. Он постоянно убеждал их в том, что они могут проводить подобные мероприятия без него. Они должны понять, говорил король, что он получил утонченное воспитание и прибыл из далекой цивилизованной Франции, страны с самым интеллектуальным двором Европы. Он — не варвар. Он нуждается в услаждении своего слуха музыкой, а не дебатами, угнетавшими его. Он должен слушать поэзию, восхищавшую его, а не утомительные ссоры политиков.
Граф Тенжински, его главный министр, поклонился ему, восхищаясь ароматом тонких духов и изысканным интерьером королевских покоев. Его, как и всех поляков, приводила в восторг атмосфера роскоши и цивилизованности, которую француз Генрих принес в эту страну.
— Мой дорогой Тенжински, — сказал король, — я обессилел. Вы должны решать политические вопросы без меня.
Он повернулся к джентльмену, поглощавшему цукаты.
— Пожалуйста, дай мне один цукат, — сказал король. — Жадное создание, ты собираешься съесть все сам?
— Я лишь пробовал их, дорогой король, чтобы установить, достойны ли они вашего вкуса.
Джентльмен положил цукат в королевский рот; Генрих ласково похлопал по руке молодого человека.
— Мы не утомим Ваше Величество, — пробормотал Тенжински. — Если вы желаете, чтобы мы поработали без вас…
Генрих махнул своей красивой белой рукой.
— Таково мое желание, дорогой Тенжински. Отправляйтесь на совет и возвращайтесь сюда, когда он кончится; мы расскажем вам о великолепном бале, который мы устраиваем завтра вечером.
Тенжински пожал плечами и засмеялся.
— Бал… завтра вечером? — произнес он.
— Бал, мой дорогой Тенжински, и такой, какого вы никогда не видели. А теперь оставьте меня; когда вы возвратитесь к моему отходу ко сну, я расскажу вам все о нем и о том, что я надену.
— Ваше Величество заслуживает благодарною восхищения ваших подданных. — Тенжински отвесил низкий поклон.
Когда он ушел, Генрих зевнул. Он решил подразнить его молодых людей упоминанием о принцессе Конде.
— Подумать только — я шесть долгих месяцев не видел ее прекрасного лица!
Молодые люди погрустнели, но они знали, что он дразнит их. Они не заволновались слишком сильно; на самом деле Генрих не очень-то тосковал по принцессе. Они просто забавлялись этой игрой.
— Не печальтесь, — сказал Генрих. — Дайте мне еще один цукат. Я собираюсь написать принцессе сегодня вечером.
— Вы утомите себя этим занятием, — заметил дю Гаст.
— Ошибаешься, мой друг. Сочинение письма принцессе взбодрит меня.
— Отложите это дело до завтра, дорогой король, и расскажите о вашем костюме для бала, — попросил Виллекьер.
Король соблазнился этим предложением.
— Я появлюсь в зеленом шелке; я оденусь, как женщина. На мне будет платье с большим вырезом, расшитое изумрудами и жемчугами. А сейчас… подайте мне письменные принадлежности, мои дорогие. Обсудите ваши наряды — я рассержусь, если вы не превзойдете самих себя.
Они поняли, что он действительно решил написать принцессе, и принесли ему письменные принадлежности, которые он попросил. Он велел принести свой кинжал с драгоценными камнями и на глазах у опечаленных молодых людей уколол себе палец. Затем он начал писать принцессе Конде собственной кровью; эта идея привела его в восторг.


Когда ты будешь читать это письмо, помни, что оно написано королевской кровью Валуа, кровью человека, сидящего на польском троне. О, если бы это был французский трон! Однако дело не в большей чести. Нет, моя любовь. Если бы я был королем Франции, то находился бы возле тебя.


В комнату вошел дю Гаст; он был чем-то возбужден, но Генрих не поднял головы. Он решил, что ревность заставила фаворита оторвать его по какому-то незначительному поводу от письма.
— Ваше Величество, — сказал дю Гаст, — прибыл гонец. У него есть для вас важные новости.
— Гонец! — Генрих отодвинул в сторону любовное послание. — Какие новости?
— Важные, Ваше Величество. Из Франции.
— Приведите его сюда.
Когда гонца привели в покои короля, он подошел к Генриху и с подчеркнутой почтительностью опустился перед ним на колени. Поцеловав тонкую руку монарха он произнес:
— Да здравствует король Франции Генрих Третий.
Генрих поднял руку и улыбнулся.
— Значит, — сказал он, — мой брат наконец умер… и вы прибыли от моей матери. Добро пожаловать! У вас есть для меня другие вести?
— Нет, Ваше Величество, кроме той, что ваша мать ждет вашего скорейшего возвращения во Францию.
Король похлопал гонца по плечу.
— Мои слуги накормят вас пищей, которую заслуживает человек, принесший такие новости. Проводите его. Дайте ему еду и питье. Проследите за тем, чтобы о нем хорошо позаботились.
Когда гонец ушел, Генрих откинулся назад, заложил руки за голову и улыбнулся своим молодым людям.
— Наконец-то! — воскликнул импульсивный Виллекьер. — Произошло то, о чем мы давно молили Господа.
— Я должен немедленно отправиться во Францию, — сказал король.
— Сегодня же! — воскликнул Виллекьер.
— Ваше Величество, — произнес более рассудительный дю Гаст, — в этом нет необходимости. Поляки знают, что они больше не вправе удерживать вас. Вызовите к себе министров и сообщите им о случившемся. Подготовьтесь к отъезду. Это займет день или два. Но сегодняшний отъезд будет похож на бегство.
Генрих хмуро посмотрел на дю Гаста. Он уже мысленно увидел себя скачущим со своими спутниками во Францию. Он улыбнулся Виллекьеру, потому что ему понравилось предложение этого джентльмена.
— Они попытаются задержать меня, — сказал король. — Я сообщил им, что завтра вечером состоится грандиозный бал; они не отпустят меня до его окончания.
— Устройте им этот бал, — посоветовал дю Гаст. — Пусть он станет прощальной церемонией. Объясните им, что, хотя вы и остаетесь королем Польши, вы должны срочно отправиться на родину, чтобы предстать перед французами и привести в порядок государственные дела, за которые вы теперь отвечаете как король Франции.
— Но, мой дорогой, ты знаешь, что отныне я должен жить во Франции. Король Франции не может постоянно находиться в Польше.
— Они не узнают это сейчас, Ваше Величество. Можно сообщить им это позже.
— Он ошибается, — сказал Виллекьер, которому не терпелось почувствовать под ногами французскую землю. — Мы должны отправиться во Францию немедленно… сегодня вечером. Разве не это сказала королева-мать?
— По-моему, ты прав, дорогой Виллекьер — согласился Генрих. — Да, именно так я и поступлю. Теперь, мои дорогие, обсудим наши планы. Пусть для нас оседлают лошадей. Когда слуги уйдут спать, я встану быстро оденусь, и мы, не теряя ни минуты, поскачем в сторону нашей любимой Франции.
— В такой театральности нет нужды, — устало произнес дю Гаст.
Генрих испытал раздражение. Годы правления Польшей сделали его капризным эгоистом. Ему нравилось вести себя эксцентрично и непредсказуемо. Он не боялся показаться глупым, он обожал удивлять себя самого и окружающих. Дю Гаст, почувствовав такое настроение короля, понял, что возражать бесполезно.
— Я соскучился по французской цивилизованности! — заявил Генрих. — Единственное, с чем мне жаль расставаться, это бриллианты польской короны.
— Но теперь они принадлежат Вашему Величеству, — сказал Виллекьер. — Где бы вы ни находились — во Франции или Польше, — вы по-прежнему остаетесь польским королем. Возьмите драгоценности с собой, Ваше Величество.
Генрих лениво расцеловал Виллекьера в обе щеки.
— Ты сделал меня счастливым, дорогой друг, — сказал Генрих. — Я не в силах расстаться с этими камнями.
Они разошлись, чтобы заняться сборами; ко времени отхода ко сну они были готовы к отъезду.
Тенжински руководил церемонией; польская знать стояла, улыбаясь от удовольствия, как это было всегда в присутствии короля. Генрих лежал на кровати, бросая окружающим несвязанные между собой фразы.
Наконец он зевнул.
— Я устал, — заявил король. — Сегодня я потратил много сил на подготовку бала.
— Тогда мы не станем мешать вашему сну, Ваше Величество, — сказал Тенжински.
Генрих закрыл глаза, и полог его кровати был задвинут. Все покинули спальню, во дворце стало тихо.
Через полчаса согласно предварительной договоренности, одетые и обутые фавориты короля бесшумно вошли в его комнату. Они помогли Генриху одеться и, взяв с собой драгоценности польской короны, покинули дворец, добрались до оседланных лошадей и тайно выехали из Кракова.
Возможность погони возбуждала их. Они ехали быстро, но чувство направления изменило им. Через несколько часов они оказались на берегу Вислы; они не понимали, как они очутились там и куда им следует двигаться.
Они переглянулись в растерянности. Заблудиться в пути не входило в волнующий план короля.
— Поедем в глубь леса, — сказал дю Гаст. — Мы найдем проводника.
Они поскакали вперед и вскоре увидели избушку дровосека; приставив кинжал к его горлу, Виллекьер потребовал, чтобы тот оставил семью и проводил их до границы. Дрожащему человеку осталось лишь подчиниться, однако кавалькада достигла границы только через двое суток. Там ее ждал Тенжински с тремя сотнями татар.
Дю Гаст не смог скрыть улыбку; его слова о неразумности затеи подтвердились.
Тенжински упал на колени перед королем.
— Я следовал за вами, Ваше Величество, — сказал он, — чтобы попросить вас возвратиться в Краков. Ваши подданные охвачены горем, потому что вы бросили их. Вернитесь, Ваше Величество; вас ждет радушный прием. Ваши подданные проявят покорность и любовь к вам.
— Мой дорогой граф, — сказал Генрих, — вы должны знать, что меня отзывают на родину. Я имею право на французскую корону. Не думайте, что я не вернусь в Польшу, если сейчас я спешу во Францию… в страну, которую полюбил с детства.
— Ваше Величество, вы не найдете во Франции таких верных и любящих подданных, как в Польше.
— Дорогой Тенжински, ваши слова глубоко тронули меня. Но не просите меня вернуться сейчас с вами. Я прошу лишь понимания. Думаете, я смогу навсегда остаться вдали от нашей дорогой Польши? Вы должны возвратиться в Краков и позаботиться о делах до нашей новой встречи. Будьте уверены, дорогой граф, она произойдет скорее, чем вы можете представить.
Тенжински с большой торжественностью уколол руку кинжалом; кровь обагрила его браслет.
— На этом украшении — моя кровь, Ваше Величество. Возьмите его, прошу вас. Он послужит вам напоминанием о том, что в случае необходимости я отдам ради вас всю мою кровь.
Генрих снял с пальца кольцо с бриллиантом и отдал его графу вместо браслета.
— Возьмите это в память обо мне, — произнес он.
— Я могу сказать подданным Вашего Величества, что вы скоро вернетесь к нам, что это — всего лишь короткий визит во Францию?
— Вы можете сказать им это, — заявил Генрих.
Тенжински заплакал; татары смущенно смотрели на него. Генрих со своими спутниками пересек границу.
— Вперед, в нашу любимую Францию! — закричал король. — Никогда ноги нашей не будет в этой стране варваров.
Но, покинув Польшу, Генрих осознал, что он не спешит оказаться на родине. Положение короля возлагало на него большую ответственность, к которой он не стремился. Править Францией будет не столь приятно, как изображать из себя правителя Польши. Он с раздражением думал о скучных гугенотах и фанатичных католиках, которые вечно ссорились между собой; он думал о своей властной матери, об аморальном брате, о хитрой сестре. Он с удовольствием оттягивал момент встречи с ними.
В Вене в честь прибытия нового короля Франции устроили большие торжества. Генрих не мог уехать сразу после них; это выглядело бы невежливо. А великолепная Венеция встретила его так, что венский прием мог показаться холодным.
Как приятно было отдыхать в позолоченной гондоле с восемью гребцами в турецких тюрбанах на виду у венецианцев, с восхищением глядевших на сверкающую польскими и французскими бриллиантами фигуру короля!
Он не мог расстаться с Венецией. Он отличался повышенной восприимчивостью к красоте, получал громадное удовольствие от прогулок по Большому Каналу, от любования венецианскими красавицами, махавшими ему руками из освещенных окон, от общения с писателями и художниками. Как он вытерпел эти месяцы в варварской стране? Он позировал художникам, писавшим его портреты, гулял по Риальто в одежде простого человека, покупал духи, которых он не мог достать с начала того, что он печально называл своим «изгнанием». Он приобретал в большим количестве драгоценности.
— Мои дорогие, — сказал Генрих своим молодым друзьям, надушив их новыми духами и повесив им на шеи недавно купленные ожерелья. — как приятно снова оказаться в культурной стране!
Начали прибывать срочные депеши от королевы-матери. Она выехала со своей свитой к границе и ждала там Генриха. Народ мечтал поприветствовать своего короля, писала Катрин.
Генрих состроил гримасу. Он не был уверен в том, что во Франции его ждет теплый прием. Он не мог забыть озлобленных мужчин и женщин, вышедших на улицы Фламандии; они оскорбляли Генриха, бросали в него грязь и навоз.
Но призывы Катрин нельзя было игнорировать бесконечно. Генрих понял, что он должен попрощаться с радушными венецианцами и направиться к границе.
Встретив сына, Катрин горячо обняла его.
— Наконец-то, мой дорогой!
— Мама! Желание увидеть тебя не позволяло мне заснуть в эти последние дни. Изгнание оказалось ужасным, трагическим.
— Оно закончилось, мой дорогой. Ты дома. Ты — король Франции. Мне нет нужды объяснять тебе, как я ждала этого дня.
Она пристально, изучающе посмотрела на него. За шесть месяцев он, казалось, постарел на шесть лет. Подобное происходило со всеми ее сыновьями. Они быстро сгорали. Они обретали зрелость в юные годы и становились стариками на третьем десятке лет. Катрин боялась, что он станет таким же слабым и болезненным, как Франциск и Карл.
Она сказала ему, что рада его здоровому виду — Катрин знала, что Генрих не выносил критические замечания, особенно относительно его внешности.
— Ты выглядишь моложе, чем до отъезда, мой дорогой. Позже ты должен будешь рассказать мне о днях изгнания.
Она сообщила, что взяла с собой Аленсона и Наваррца.
— Они находятся под присмотром, — добавила Катрин. — Я привезла их в моей карете, они постоянно живут рядом со мной. Мы должны следить за этой парой.
Во время торжественного вступления в Лион Катрин ехала рядом с сыном. Отныне так будет всегда, решила она. Я постоянно буду находиться возле него, мы будем вдвоем править Францией.
Лион пробудил в Катрин горькие ассоциации. Она вспомнила другое вступление в этот город — весьма давнее — когда ее, королеву Франции, сильно унизили почести, которых удостоилась любовница короля, Диана де Пуатье.
Как разительно отличалось сегодняшнее вступление от того, первого! Сейчас Катрин была счастлива. Ее сын Генрих никогда не станет обращаться с ней так, как муж. Отношения с сыном были счастливейшими в ее жизни.
В Лионе Катрин сообщили новость о смерти принцессы Конде; королева-мать удивилась искреннему огорчению, охватившему ее при мысли о скорби Генриха. Она скрывала от него эту весть, сколько это было возможно.
Реакция короля на это несчастье оказалась типичной для него: он воспользовался им для обострения ревности в его фаворитах. Он объявил, что его сердце разбито. Как безжалостна к нему судьба! Он жил одной надеждой на воссоединение с любимой. Он потерял ее после стольких месяцев изгнания!
Он заперся в своих апартаментах; он облачился в траурный костюм из черного бархата, расшитый бриллиантами, хотя он и не считал их своими самыми любимыми драгоценными камнями. Ему требовались цветные камни для того, чтобы оттенять его белую кожу.
— Вы поймете, как я любил ее, когда я буду ходить только в этом мрачном наряде. О, мое сердце воистину разбито.
Катрин заметила сыну:
— Мой дорогой, ты не должен задерживаться здесь. Ты слишком долго отсутствовал в Париже. Тебя ждет коронация. Чем скорее она состоится, тем лучше. Я настаиваю.
Генриха охватило игривое настроение.
— Ты настаиваешь, дорогая мама. Но ведь господином теперь являюсь я, верно?
Прошло два месяца, прежде чем ей удалось заставить его отправиться в путь, и то лишь до Авиньона.


Катрин скоро поняла, что радужная надежда разделить трон с сыном имеет мало шансов на осуществление. Он советовался с ней реже, чем прежде. Она знала о его склонности к экстравагантным выходкам, но теперь эта черта обострилась. Ему нравилось действовать непредсказуемым образом; но прежде его выходки содержали в себе юмористическое зерно; теперь они были просто глупыми. Катрин винила его молодых друзей; она хотела уничтожить их влияние как можно быстрее.
Генрих увлекся молодой женщиной; его внимание привлек к ней хитрый старик — кардинал Лоррен. Кардинал старается завоевать доверие короля, решила Катрин, чтобы управлять им, как управлял он несчастным болезненным Франциском. Луиза де Водемонт была белокурой дамой, принадлежавшей к роду Лорренов.
Сначала интерес Генриха к этой особе был вялым; он заявлял, что его сердце по-прежнему разбито смертью принцессы Конде; однако через некоторое время он решил, что ему следует завести любовницу. Луиза де Водемонт вполне подходила на эту роль. Она уже была любовницей Франциска Люксембургского; поэтому вряд ли она потребует многое от короля. Она была достойна заменить мадам Конде. Принцесса имела мужа, Луиза — любовника; она подходила для человека, быстро устававшего в постели.
Ему не хотелось покидать Авиньон. Он стремился оттянуть свое прибытие в Париж, потому что не любил столицу; находясь на ее улицах, он всегда ощущал враждебность народа. Люди не ценили красоту Генриха и его фаворитов. Он сделал Луизу своей любовницей, потому что чувствовал: парижанам понравится, что он достаточно нормален для связи с женщиной. Но он не желал думать о Париже; он испытывал раздражение при любом упоминании об этом городе.
— Авиньон — прелестный город, — говорил Генрих. — Задержимся в нем еще немного. У нас достаточно времени для Парижа.
Он присоединился к новому религиозному братству Баттус.
— Я хочу, чтобы мой народ знал, что я — серьезный, глубоко религиозный человек.
Баттус был сектой, члены которой, надев на себя мешки с отверстиями для головы и маски, маршировали босиком по улицам; при этом они били друг друга плетьми; они шествовали с горящими факелами и крестами, словно исполняя епитимью Генрих отнесся к Баттусу с энтузиазмом. Все его молодые люди должны вступить в братство, сказал он. По его мнению, это давало ощущение духовной общности; прикосновение хлыста к плечу доставляло неописуемое удовольствие. Наряды короля расшили изображениями черепов; даже на его носках появились черепа, вытканные шелком.
Наваррец вступил в секту. Ему нравилось хлестать короля и его фаворитов, но сам он уворачивался от ударов. Каждому — свое, говорил неисправимый Генрих.
Кардинал Лоррен, также присоединился к братству, поскольку хотел пользоваться расположением и доверием короля.
Катрин с раздражением смотрела на их шутовство.
Это все пустяки, уверяла она себя. Просто он слишком долго ждал. Теперь триумф вскружил ему голову Генриху скоро надоест это сумасбродство, и тогда они будут править вдвоем.


Катрин обедала, когда неожиданно, без всякого предупреждения, она поняла, что кардинал Лоррен умер.
Бокал замер возле ее губ, она спокойно произнесла:
— Теперь, возможно, мы обретем покой, люди говорят, что кардинал мешал этому.
— Мадам, — сказала одна из фрейлин, — я видела кардинала всего два дня назад. Он участвовал в шествии людей из Баттуса. Он шел босиком с обнаженными плечами. Он имел вполне здоровый вид.
— Он мертв, — заявила Катрин. — Он был великим священником. — Она лукаво улыбнулась и добавила. — Мы понесли тяжкую утрату.
Катрин увидела обращенные на нее глаза Мадаленны и привлекла женщину к себе.
— Сегодня умер порочный человек. Все святые празднуют его кончину, — прошептала королева-мать на ухо своей шпионке.
Опустив бокал, Катрин посмотрела прямо перед собой.
— Господи! — воскликнула она. — Вот он! Это кардинал!
У Мадаленны застучали зубы.
— Мадам, — прошептала она, — мы его не видим.
Катрин откинулась на спинку кресла и спокойно произнесла:
— Это было видение. Со мной в жизни несколько раз происходило подобное. Я уверена, что сегодня мы узнаем о смерти этого человека.
Ее женщины не могли забыть этот инцидент. Они испуганно, шепотом обсуждали его. Они помнили случай, когда Катрин сообщила им о смерти принца Конде под Ярнаком и о победе ее сына в том сражении; Катрин увидела тогда перед своими глазами события, происшедшие за много миль от нее.
— В королеве-матери есть нечто нечеловеческое, — говорили фрейлины. — Это нас пугает.
Позже в тот же день, когда Катрин сообщили о смерти кардинала, она сказала:
— Вы не сказали мне ничего нового. Я видела, как он покинул землю и полетел в рай.
Катрин мысленно добавила: «Скорее всего, в ад, если такое место существует».
Ночью поднялся сильный ураган; лежа в постели без сна, Катрин не могла выбросить из головы воспоминания о человеке, управлявшем ее сыном Франциском и сделавшим, мальчика несчастным. Она вспоминала много эпизодов из прошлого, хитрые, зловещие фразы кардинала, его похотливые глаза, стремление укреплять могущество своего дома, трусость, заставившая Лоррена носить под кардинальской мантией кольчугу. Она считала его своим главным врагом, опасным, неоднозначным человеком, церковником, готовым заплатить любому мужчине или женщине за придуманные ими новые способы удовлетворения его эротических запросов, интеллектуалом, легко цитировавшим классиков, остроумцем, обожавшим рискованные шутки. Она думала о том, как в последние годы, уже зная о своей скорой смерти, кардинал относился к ней с особым уважением, видя в Катрин безнравственного человека, рядом с которым он сам казался себе невинным ребенком. Она представила его стоящим перед Господом и произносящим хитрые отточенные фразы: «Да, я делал это, я виновен, но, Господи, сравни меня с великой грешницей Катрин, и ты поймешь, что я — лишь новичок в грехе». Эта воображаемая сцена заставила ее рассмеяться.
Порывы ветра разбивались о стены замка, непрерывно шумел дождь; сильный страх сдавил душу Карин, ей показалось, что кардинал стоит в спальне. Она коснулась браслета и произнесла слова защитного заклинания, которому научил ее Рене; даже закрыв глаза, она видела хитрое, удлиненное лицо кардинала с точеными чертами, которое было весьма красивым, пока порок не оставил на нем свой след. Она увидела глаза с темными мешками под ними, движущиеся губы. Он хочет взять меня с собой, подумала Катрин. Он хочет, чтобы я вместе с ним попала на Страшный Суд. Он хочет сказать: «Господи, сравни нас. Эта женщина — самая порочная из всех живших на земле. Глядя на нее, погрязшую в грехе, ты должен отнестись ко мне снисходительно».
Это было смешной фантазией; она не могла забыть кардинала. Ей казалось, что он стоит у изножья ее кровати за пологом.
Наконец она не выдержала напряжения и позвала фрейлин. Они появились с удивленными лицами.
— Зажгите свечи, — попросила Катрин. — Кардинал находится здесь. Свет и ваше присутствие прогонят его назад в преисподнюю…
Женщины остались у королевы-матери до рассвета.


Наконец Генрих согласился уехать из Авиньона в Реймс.
— Ты должен как можно скорее стать коронованным монархом Франции, — заявила Катрин.
Приближается один из величайших дней ее жизни, говорила себе Катрин. Ее дорогой Генрих станет коронованным правителем Франции. У Катрин не осталось времени на суеверные страхи, она прекратила думать о кардинале Лоррене, хотя в течение нескольких дней после его смерти она заставляла женщин оставаться в ее спальне до утра. Человек, которого звали «французским тигром», вампиром, супостатом, был скоро забыт. Хотя непосредственно после смерти кардинала ходили разнообразные слухи о его отходе в мир иной. Гугеноты утверждали, что буря, разразившаяся в ночь после смерти Лоррена, была поднята ведьмами, устроившими шабаш, чтобы завладеть его душой и обречь ее на вечные муки. Они также говорили, что он очень волновался перед смертью, ощущая присутствие возле кровати злых духов, ждавших освобождения его души. Католики придерживались другой версии. По их мнению, буря олицетворяла возмущение Господа страной, не оценившей должным образом столь благочестивого католика; Господь забрал его к себе, поскольку Франция не отдавала ему должного. Говорили, что после физической смерти он беседовал с ангелами, одна пара которых стояла у изголовья его кровати, а вторая — у ее изножья; они ждали, когда отлетит его душа.
— Интересно узнать, кому в конце концов достанется черная душа кардинала, — насмешливо сказала Катрин, — ведьмам или ангелам. Не сомневаюсь в том, что он станет причиной кровавой ссоры в раю или аду, как это было во Франции. Довольно о нем! Оставим его в покое или муках; он исчез, и мы должны думать о живых.
Они отправились в Реймс, где Генрих поразил мать своим намерением срочно жениться.
Катрин испугалась.
— Если ты хочешь жениться, мой сын, мы найдем невесту, достойную тебя. Необходимы переговоры. Прежде всего надо организовать твою коронацию.
— Я собираюсь жениться через два дня после коронации.
— Это… невозможно.
— Для меня нет невозможного, — с новой самоуверенностью сказал Генрих. — Во всяком случае, если речь идет о женитьбе.
— Генрих, мой любимый, не думай, будто я недооцениваю твое положение. Как король Франции…
— Как король Франции я, и только я, буду решать, когда и на ком мне жениться. Луиза хочет стать моей королевой, и я не вижу причин откладывать свадьбу.
— Луиза! — ужаснулась Катрин.
— Мы любим друг друга, — сказал Генрих, поправляя локоны.
Она изумленно посмотрела на сына. Что случилось с ним за месяцы, проведенные в Польше? В раздражении Катрин подумала, не страдает ли он той же болезнью, что мучила покойного Карла.
— Ты — король, — заявила она. — Ты должен вступить в брак, достойный тебя.
— Я должен жениться и иметь детей, мама. Если я завтра умру, Аленсон поднимется на трон. Нельзя допустить, чтобы Францию постигло такое несчастье…
— Да, ты должен иметь детей… но также ты должен жениться в соответствии с твоим положением.
Он взял руку матери и поцеловал ее.
— Мое положение таково, что я способен возвысить любую особу. Бракосочетание состоится сразу после коронации. Народ этому обрадуется.
Катрин заметила на лице Генриха упрямое выражение; она поняла, что он не позволит ей расстроить его планы. Она не могла пробудить в нем страх, что ей без труда удавалось делать в отношении других ее детей. Она не должна отчаиваться; она попробует править с помощью хитрости. Почему бы и нет? Ей удавалось делать это в прошлом. Однако Катрин встревожила его безответственность; для человека такого положения это качество было почти равнозначно сумасшествию.
Коронация прошла не слишком гладко. Опущенная на голову Генриха корона вызвала у него раздражение. Она причиняла ему боль, о чем он заявил вслух. Он капризно тряхнул головой так, что корона едва не свалилась с нее. Ему следует научиться сдерживать свой характер на людях, подумала Катрин. Что сделали с ним поляки? Они изменили его. Он не должен вести себя со своими французскими подданными так же, как он, очевидно, вел себя с теми варварами. Для поляков он был великолепным чудаком, для французов — смешным извращенцем. Люди уже говорили, что инцидент с короной — недобрый знак. «Вы видели, как она едва не свалилась с его легкомысленной головы? Он недолго просидит на троне. Это было знаком свыше. Знаком, который не должен слишком сильно волновать нас». Это было плохо: король должен пользоваться народной любовью — хотя бы во время коронации Генрих был рассержен равнодушием людей. Поляки так гордились им; почему с французами все обстоит иначе?
Сразу после коронации изумленному народу сообщили, что король женится в ближайшее время.
Его поведение стало нелепым; было ясно, что он превратился в столь самоуверенного, надменного человека, что ему нет дела до мнения народа о нем. Он потребовал, чтобы Церковь изменила существующую традицию и провела венчание вечером. «Мы должны одеться при дневном освещении, — объяснил он. — На это уйдет весь день».
Церковь возмутилась; люди были изумлены Генрих не только принял решение поспешно и внезапно, но и выбрал в жены любовницу Франциска Люксембургского. Французы уже начали презирать этого накрашенного и надушенного короля, который никак не мог решить, мужчина он или женщина.
Генрих совершил очередную оплошность, вызвав к себе Франциска Люксембургского.
— Мой кузен, — обратился он к молодому человеку в присутствии столь многих людей, что эта история мигом донеслась из Реймса в Париж и распространилась по всей Франции, — я собираюсь жениться на вашей любовнице. Вместо нее я предоставлю вам мадемуазель де Шатонеф, мою прежнюю любовницу. Вы женитесь на моей даме, а я — на вашей. Эта весьма пикантная ситуация позабавит меня и моих подданных.
Франциск Люксембургский, застигнутый врасплох этим предложением, низко поклонился и сказал:
— Ваше Величество, я рад, что моя любовница удостоится такой чести. Однако я прошу вас избавить меня от женитьбы на мадемуазель де Шатонеф.
Генрих нахмурился.
— Почему? Мадемуазель де Шатонеф достаточно хороша для меня. Следовательно, и для вас тоже.
— Это так, Ваше Величество, — сказал смущенный джентльмен, — но я прошу вас дать мне время на обдумывание этого, согласитесь, весьма важного шага.
— Я не могу дать вам время, — сказал самоуверенный король. — Я настаиваю на том, чтобы ваша женитьба на мадемуазель де Шатонеф состоялась немедленно. Я хочу устроить два бракосочетания одновременно. Мне нравится романтичная и пикантная ситуация, она поможет людям лучше понять человека, который является их королем.
Генрих с большой помпой женился на Луизе де Водемонт, но Франциск Люксембургский исчез из своих покоев через несколько часов после беседы с королем; позже выяснилось, что он срочно умчался в Люксембург.
Генрих пожал своими элегантными плечами; он был слишком увлечен новыми нарядами и планированием развлечений, чтобы думать о бегстве родственника. Но люди возмущенно качали головами и спрашивали себя, что ждет страну с таким королем на троне. «Неужели мы освободились от одного безумца только для того, чтобы его место занял другой? Эти Валуа — сущие змеи. Могло ли быть иначе? Вспомните, кто их мать!»
После коронации и бракосочетания в Реймсе Генрих приехал в столицу, чтобы участвовать в новых оргиях и уличных шествиях Баттуса.
Парижане смотрели на выходки короля с грустью в глазах. Им казалось, что правление такого человека, как Генрих Третий, рядом с которым всегда находилась итальянская Иезавель, может причинить стране только зло.
Король продолжал вести легкомысленный образ жизни, не замечая бурь, которые поднимались вокруг него. Катрин наблюдала за ним с настороженностью и давала ему советы; он делал вид, будто следует им, а затем позволял себе забывать о них. Его всегда окружали своеобразные молодые люди; парижане начали называть их милашками Генриха. Особенно сильно он привязался к четверым: дю Гасту, Кайлюсу и герцогам де Жуаезу и Эпернону. Они практически не расставались с королем, пользовались его доверием и делили с ним удовольствия. Катрин часто слышала их смех, когда они обсуждали какую-нибудь забавную выходку, новую моду в одежде и бижутерии или проделки их болонок.
В Париже нарастало беспокойство. Два холодных лета подряд привели к нехватке пшеницы и голоду. Гугеноты, не меньше католиков уверенные в том, что Господь на их стороне, объявили это следствием резни. В сельской местности появилось множество волков — это бедствие, несомненно, можно было связать с массовым убийством. Их привлекла человеческая плоть. Гугеноты были умными, энергичными торговцами; их гибель снизила уровень жизни в стране свирепствовали эпидемии; прокаженные бродили по Франции, распространяя свою страшную болезнь. По-прежнему не затихала борьба между оставшимися в живых гугенотами и католиками.
Король нуждался в деньгах и говорил об этом. Он и его фавориты планировали множество забавных увеселений, требовавших средств. Французов обложили большими налогами. Парижане роптали, возмущаясь королем; они находились близко к нему и видели экстравагантные процессии, роскошно одетых гостей, обильные луврские банкеты.
Они ненавидели короля и его мать сильнее, чем кого-либо в прошлом, но люди продолжали обвинять Катрин в дурных делах короля и всех несчастьях, выпадавших на долю Франции. Они презирали Генриха, но боялись Катрин; она вызывала у них чувство отвращения.
Парижане голодали и поэтому становились бесстрашными. На стенах появлялись оскорбительные надписи; ходили грубые шутки о короле и его матери, Аленсоне и королеве Марго; Франция находилась на грани бунта; это проявлялось в виде вспышек народного гнева. Однажды студенты остановили карету с Катрин и Марго; они приказали женщинам выйти из нее. Поняв, что неподчинение чревато угрозой насилия, они сделали это; молодежь оскорбляла королеву-мать, беззастенчиво ощупывала Марго. Лишь уверенное, надменное поведение двух королев предотвратило более грубое обращение с ними. Проявив достоинство, которое в конце концов испугало молодых бунтовщиков, они спокойно поднялись в карету, которая стремительно уехала. В другой раз король остановился посмотреть ярмарку в Сент-Жермене и обнаружил там студентов в длинных рубахах с гротескными кружевами из белой бумаги; юноши пародировали его «милашек». Они кривлялись, жеманничали, гладили, ласкали друг друга. Милашки, сопровождавшие короля, заплакали от злости и обиды; успокоить их можно было, лишь арестовав наглецов. Катрин, добилась быстрого освобождения студентов; ее тревожила безответственность Генриха.
Горожане кричали вслед королю, когда он шел по улицам или ехал верхам с процессией. «Содержатель Четырех Нищих» — это самое популярное оскорбление звучало, когда Генрих находился в обществе его избранников.
— Он укладывает волосы своей жене, — смеялись люди. — Выбирает ей туалеты. Кто этот Генрих Третий? Мужчина он или женщина?
Остряки забавлялись сочинением историй о смешных выходках короля; люди постоянно говорили о подлости и коварстве королевы-матери. Париж понял, что он ненавидит дом Валуа; всех его членов обливали грязью. Говорили, что Аленсон и Марго повинны в инцесте. Марго меняла любовников, как перчатки. Ее гардероб включал в себя сотню платьев, каждое из которых стоило целое состояние. Она держала лакеев-блондинов только для того, чтобы использовать их волосы на парики.
— Как долго мы будем позволять этим гадинам править нами? — ворчал народ. — Как долго мы позволим им обирать нас и жить в роскоши за наш счет?
Отзвуки приближающихся гроз усиливались и затихали. Борьба между католиками и гугенотами не прекращалась: люди разной веры ненавидели друг друга так же сильно, как и королевскую семью.
Наступил жаркий, душный август. Уличная грязь и вонь сточных канав удерживали людей в домах. Количество нищих увеличилось; больные и умирающие, они валялись на мостовой. На рынках процветали карманники. За городом было много грабителей; убийства совершались ради нескольких франков.
Пришла годовщина событий, о которых нельзя было забыть.
Еще много лет в ночь двадцать третьего августа гугеноты будут лежать без сна, слушая звон колокола, вспоминая погибших, вздрагивая при мысли о том, что их тоже может постигнуть судьба тех мучеников.
В Париже один шутник-католик поднял панику среди гугенотов, нарисовав мелом белые кресты на дверях домов нескольких известных гугенотов. Мужчины заточили шпаги и проверили ружья. Это было опасное время года.
Канун и сам день Святого Варфоломея прошли в напряженном ожидании; через несколько дней гугеноты, слушавшие проповедь в одном из домов, вышли после нее на улицу и обнаружили возле двери группу католиков. Один наглец осмелился вывести белый крест на своей шляпе. Католики пришли только для того, чтобы посмеяться, но напуганные гугеноты с высоко поднятыми головами зашагали по мостовой, шепча молитвы. Если бы они не начали молиться, все бы обошлось. Обе стороны не выносили, когда их противник обращался к Господу Бог был союзником и тех, и других. Они сердились, когда религиозный враг осмеливался обращаться к Богу. Кто-то швырнул камень; началась драка, закончившаяся трагично для нескольких ее участников.
Делегация гугенотов отправилась во дворец, чтобы потребовать аудиенцию у короля. Генрих заставил их ждать, пока он закончит фехтовать с одним из своих фаворитов; это было не то серьезное единоборство, в котором отличался его дед, Франциск Первый, и в котором погиб его отец, Генрих Второй, а всего лишь забавный спектакль, разыгрываемый в женских нарядах. Закончив развлекаться, Генрих объявил, что он слишком устал для приема делегации.
Среди гугенотов поднялся ропот.
— Это Вавилон! — говорили они. — Содом и Гоморра. Господь не успокоится, пока он не уничтожит этот город.
Бедняки толпились на городских улицах; когда в окнах дворца зажегся свет, люди пытались заглянуть внутрь и увидеть, что там происходит. Они наблюдали роскошные балы, на которых король танцевал в платье с глубоким вырезом и жемчужным ожерельем на шее. Парижане видели банкеты, на которых присутствовали мужчины в женских нарядах и женщины — в мужских. Люди знали, что шелк, купленный специально для этого увеселения, обошелся казне в сотню тысяч франков. Налоги росли.
Многие из окружения короля возмущались его поведением: сама Катрин, Гизы, маршал Таванн.
— Только глупец тратит деньги на безумства, — осмелился заметить Таванн.
— Нельзя так обращаться с парижанами! — заявил Гиз.
— Мой сын, будь осторожен! — взмолилась Катрин. — Если эти удовольствия необходимы тебе, предавайся им тайно. Не демонстрируй голодающим свои торжества. Нельзя продолжать в таком духе.
— Я — король, — сказал Генрих. — Для меня нет ничего запретного.
Тем временем мрачный голодающий город наблюдал за безрассудной экстравагантностью ненавистного короля.


Луи Беренже дю Гаст завивал волосы своего господина. При этом фаворит поддерживал легкую беседу на самом деле мысли Луи были далеки от внешнего вида короля Дю Гаст отличался от других милашек наличием у него политических амбиций; он хотел получить государственную должность; ради этого он был готов строить из себя женственного молодого человека, обожавшею красивые туалеты, духи, салонных собачек, своего господина, и делать все, что ему велят.
Ему уже удалось посеять раздор между королем и его сестрой Марго; он увидел в королеве Наварры союзницу Аленсона, своего смертельного врага. Дю Гаст в присутствии короля и всего двора обвинил Марго в нескромном поведении — она посещала спальню одного из приближенных Аленсона Марго яростно отрицала это, но король больше верил своему фавориту, нежели сестре; репутация Марго позволяла допустить, что подобная неосторожность с ее стороны имела место. Люди поверили дю Гасту. После этого инцидента союз Марго и Аленсона укрепился; королева Наварры еще больше сблизилась со своим мужем.
Король страдал от воспаления уха, сходного с тем, что привело к смерти его брата Франциска; дю Гасту пришло в голову, что кто-то во дворце пытается укоротить жизнь Генриха. Когда заподозрили использование яда, все тотчас вспомнили о королеве-матери. Однако никому не могло прийти в голову, что Катрин пытается убить ее любимого сына, который был для нее всем. Кто еще? Следующим претендентом на трон являлся Аленсон.
Дю Гаста волновал и другой факт. Он увлекся мадам де Сов; она не скрывала, что и он нравится ей. Она продолжала встречаться со своими любовниками — Гизом, Наваррцем и Аленсоном. Это злило дю Гаста, желавшего быть первым для своей избранницы к короля. Из соперников он больше всего боялся Аленсона; в случае смерти короля и восхождения на трон Аленсона положение дю Гаста оказалось бы весьма незавидным.
— Как сегодня обстоят дела с вашим ухом, дорогой король? — прошептал дю Гаст.
— Болит, — пожаловался Генрих. — Оно опухло? Уложи мои волосы так, чтобы прикрыть его прядями.
— Дорогой король, я хочу поговорить с вами наедине.
Кайлюс и Эпернон нахмурились.
— Речь идет о весьма важном вопросе, Ваше Величество, — проявил твердость дю Гаст.
Генрих кивнул. Иногда он не был таким глупцом, каким обычно казался; манкирование обязанностями отчасти объяснялось физической слабостью Генриха. Сила, которой он обладал в юности, исчезла; любая нагрузка утомляла его. Он унаследовал хрупкость и болезненность, сократившую жизни двух его старших братьев; однако он обладал более острым умом, чем они. Как все Медичи-Валуа, он имел сложный характер; черты, доставшиеся ему от матери, вступали в противоречие с родовыми свойствами Валуа. Он мог быть недалеким и экстравагантным извращенцем и одновременно, как его дед, — тонким целителем искусства. Напоминая чем-то своего отца — тугодума, все же обладавшего государственным мышлением, — Генрих старался лично разбираться в важных проблемах.
Он отпустил своих приближенных и приготовился выслушать дю Гаста.
— Дорогой король, мне страшно. Ваше ухо… оно беспокоит меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Ваш брат Франциск умер от заболевания уха; говорят, что он скончался раньше срока.
— Господи! — воскликнул Генрих. — Ты хочешь сказать, что кто-то пытается избавиться от меня?
— Возможно, да.
— Но… моя мать меня любит.
— Я думаю не о вашей матери.
— Аленсон? — пробормотал король.
— Кто же еще, Ваше Величество? Он — ваш враг.
— Что мы можем сделать? Мы должны действовать быстро. Я позову мою мать. Ей следует быть в курсе.
Но дю Гаст не собирался позволить Генриху вызвать Катрин. Она никогда не согласится убить Аленсона — единственного оставшегося наследника Валуа.
— Мы можем все устроить без нее, Ваше Величество. Мы можем нанять исполнителей. Вам известно, что меня беспокоит все, что тревожит вас. Я лежу ночами без сна, думая о том, как лучше послужить вам.
— Луи, мой любимый!
— Мой обожаемый монарх! Вот что пришло мне в голову; есть другой человек, ненавидящий Аленсона.
— Кто он, дорогой друг?
— Наваррец.
— Наваррец? Но они — союзники.
— Бывшие. Сейчас они в ссоре. Из-за женщины. Они готовы со дня на день вцепиться друг другу в горло. Наваррец забавляется своими жестокими шутками. Навестив даму, Генрих подвесил тяжелый предмет над ее дверью и сделал так, чтобы он упал на голову Аленсону, когда тот отправился к своей пассии. Господи! Видели бы вы, что сталось с внешностью Аленсона, который, как известно Вашему Величеству, никогда не блистал красотой…
— Я рад слышать это. Жаль, что он лишь повредил себе лицо, а его уродливая шея осталась цела.
— Происшествие породило скандал. Возникла опасность дуэли. Но вы знаете Наваррца: он ужасно изворотлив. Не успел Аленсон прийти в себя, как Наваррец представил случившееся комичным эпизодом, из-за которого нелепо драться. Но взаимная злоба осталась. Они влюблены в одну женщину… и делят ее между собой.
— Эта мадам де Сов — весьма ловкая особа, — сказал король, лукаво поглядев на дю Гаста; Генрих слышал о ней многое.
— Каждый забавляется по-своему, — заметил фаворит. — Ваше Величество также увлекается охотой. Однако вам известно, как утомляют вас дамы. Позанимавшись любовью несколько минут, вы вынуждены отдыхать не один день.
— Не будем говорить о наших мелких грехах, дорогой Луи. Мы оба отчасти повинны в них.
— Мой дорогой господин, я встречаюсь с мадам де Сов исключительно для того, чтобы выведать у нее то, что она узнает от наших врагов.
— Ты — настоящий друг, мой дорогой Луи. Расскажи мне еще об Аленсоне и Наваррце.
— Они ссорятся. Постоянно враждуют друг с другом. Аленсон — дурак, что нельзя сказать о Наваррце. Он лишь строит из себя глупца. Мой план таков: вызовите к себе Наваррца и объясните ему, что ваш брат раздражает вас. Скажите Генриху, что вы разрешаете ему делать с Аленсоном все, что угодно. Наваррец не только устранит соперника, но и станет ближайшим претендентом на трон, если Ваше Величество не оставит наследников.
— Я оставлю наследника, — сказал король. — Я отправлюсь в Нотр-Дам, чтобы попросить Господа помочь мне в этом деле. Кроме того, говорить с Наваррцем о его правах на троп весьма опасно, верно?
— Он станет непосредственным наследником в случае устранения Аленсона лишь до появления у вас ребенка. Вы лишь напомните Генриху то, что ему и так известно. Будет здорово, если мы избавимся от Аленсона. Он — ваш главный враг. Я бы хотел видеть всех ваших недругов мертвыми, но разумнее начать с главного. По-моему, это принцип действия вашей матери; вы согласитесь со мной в том, что она — мастер устранения людей.
— Ты прав. Ты, как всегда, прав. Вызови ко мне Наваррца.
Наваррца привели к королю.
— Брат, сядь передо мной и расскажи мне о том, как ты испортил физиономию Аленсону, — попросил Генрих Валуа. — Дю Гаст только что упомянул этот инцидент; он меня очень позабавил.
Наваррец заговорил без смущения. Когда его упрекали в излишней дерзости, которую он проявлял в присутствии членов королевской семьи, он всегда говорил:
— О, я всего лишь провинциал, неотесанный беарнец.
И им приходилось прощать его.
— Он — провинциал, неотесанный беарнец, — повторяли они, а он тем временем смотрел на них со своей вялой, ленивой улыбкой на лице.
Когда Наваррец рассказал историю, король заметил:
— Мадам де Сов разрушила твою некогда крепкую дружбу с Аленсоном.
— Небольшое соперничество в любви, Ваше Величество, — игриво произнес Наваррец, — не помеха для дружбы, если она достаточно крепка.
— Аленсон тебе не друг. У него никогда не было друзей.
Наваррец пожал плечами и улыбнулся королю.
— Мой дорогой Наваррец, почему бы тебе не отомстить твоему сопернику в любви? Подумай! Если он исчезнет, ты станешь главным наследником трона. Тебе не придется устраивать ловушки перед дверью твоей любовницы. Мужчина и наследник трона одержит победу.
Наваррец прищурил глаза.
— Что это означает, Ваше Величество? Это приказ?
— Это не приказ, — сказал король. — Назови это предложением.
Наваррец разыграл облегчение.
— О, Ваше Величество, — он насмешливо посмотрел на короля, — мне всегда сопутствовал успех в любовных делах. Я не нуждался в грубых методах для его достижения. Что касается наследования трона, то Ваше Величество, надеюсь, простит меня, если я скажу, что не вижу для себя такой перспективы! Все знают, что вы и королева молите Господа даровать вам ребенка. Неужто Бог откажет двум столь религиозным людям, как вы и королева? Более того, меня не слишком сильно прельщает французский трон. Я вполне удовлетворен моим собственным. Я знаю, Ваше Величество простит мне следующею мысль: чем выше положение, занимаемое человеком, тем с большими волнениями оно сопряжено. Такая честь вряд ли стоит того, чтобы совершать ради нее убийство.
— Ты дурак, Наваррец, — сказал король.
— Вполне возможно. Но часто в величайшей глупости содержится некоторая доля мудрости. Я не возражаю, когда, Ваше Величество, вы называете меня глупцом. Вероятно, я — глупец, который не хочет обременять свою душу грехом убийства.
Король и дю Гаст обменялись смущенными взглядами. Они раскрыли свой план. Наваррец может передать содержание беседы Аленсону. Кто может знать, что творится в голове этого примитивного провинциала, неотесанного беарнца?


Катрин поняла, что двор разделен на два лагеря: к одному принадлежали король и «милашки», к другому — Аленсон и его сторонники. Марго находилась на периферии окружения ее младшего брата и сейчас сделала своим любовником одного из приближенных Аленсона — смелого, опасного Луи де Клермонт д'Амбуаза, лорда де Бюсси, известного как Бюсси д'Амбуаз, или из-за его дерзких выходок как «Смельчак Бюсси». Этот мужчина был двойником Марго: он постоянно искал приключения, любовные или иные. Как человек Аленсона он противостоял милашкам короля.
Наваррец сохранял нейтралитет, но Катрин знала от Шарлотты о его готовности объединиться с Аленсоном, если это будет сулить Генриху выгоду, хотя постоянное соперничество из-за Шарлотты часто пробуждало между ними вражду. Марго несколько раз пыталась помирить мужа с Аленсоном; под влиянием Бюсси она стала убежденной сторонницей союза между Аленсоном и Наваррцем. Катрин знала, что Марго представляет опасность; умная, хитрая, она была непредсказуема; ею всегда управляли скорее эмоции, нежели рассудок; она всегда проявляла готовность применить свой острый ум в интересах дела, за которое боролся ее очередной любовник.
Казалось, что сейчас все оборачивается против Катрин. Недавно она услышала о смерти своей старшей дочери Клавдии. Она не слишком сильно любила ее, но Катрин показалось, что ее дети падают один за другим с семейного древа, как гнилые плоды. Из множества рожденных ею детей остались только трое — ее любимый король, злой Аленсон и опасная Марго. Король старел; было ненормальным то, что человек, еще не достигший двадцатипятилетия, так легко уставал, что у него рано начали появляться признаки старения. Аленсон время от времени страдал заболеванием легких. Неужели ее дети неспособны прожить обычный человеческий век, рожать здоровых детей? Катрин говорила себе, что она не должна слишком сильно печалиться из-за смерти Клаудии и увлечения ее сына милашками. Она должна приложить все усилия к тому, чтобы избавить его от влияния этих джентльменов; особенно ее беспокоил дю Гаст. Необходимо срочно найти способ устранения этого молодого человека. Она не осмеливалась прибегнуть к одному из ее ядов, полому что Генрих тотчас заподозрил бы мать и не простил бы ей, если бы его фаворит умер от отравления. Она должна устроить неприятности дю Гасту, воспользовавшись каким-то внешне незначительным событием, которое могло, как в других случаях, послужить ее целям. Возможно, она прибегнет к помощи любовника Марго. Катрин помнила, как однажды оказался полезным месье де Ла Моль. Она не будет страдать из-за того, что сын пренебрегает ею; она снова завоюет его любовь и доверие.
Катрин испытала сильное потрясение, когда Генрих распорядился, чтобы государственные документы поступали к нему, минуя королеву-мать. Она была уверена, что это предложил дю Гаст. Ничего более тревожного не могло произойти; Катрин испугалась, что в конце концов она окажется отрезанной от всех государственных тайн. Узнав о предательстве сына, она не столько рассердилась, сколько испытала душевную боль — так велика была ее любовь к сыну и потребность в его любви.
Она тотчас написала Генриху.


Ты должен позволить мне быть в курсе твоих дел. Я прошу об этом не потому, что хочу управлять ими. Если они складываются удачно, у меня будет легко на сердце; если возникают неприятности, возможно, мне удастся помочь тебе. Ты значишь для меня все. Однако, даже если ты любишь меня, то ты не доверяешь мне в должной мере. Прости меня за откровенность, но мне не хочется жить без твоего доверия. Я никогда не дорожила жизнью после гибели твоего отца и хочу жить лишь для того, чтобы служить тебе и Господу.


Написав это, Катрин не удержалась от улыбки. В этих словах присутствовало лишь зерно правды Генрих глубоко ранил ее своим недоверием, но она страстно желала жить, даже если бы ей пришлось интриговать против него ради сохранения своей власти.
Она видела два соперничающих лагеря — в одном находился Генрих со своими фаворитами, в другом — Аленсон, Марго, Бюсси и Наваррец. Это напоминало старую борьбу Бурбонов и Гизов. Катрин вспомнила, что ей не следует выпускать из поля зрения месье де Гиза, поскольку ослабление его позиций было делом временным.
Она прибегнет к старой тактике. Порождение раздора между двумя лагерями было велением дня.
— Что касается вас, месье дю Гаст, — пробормотала Катрин, — то наслаждайтесь сполна вашим пребыванием на земле, поскольку, дорогой милашка, оно продлится недолго!


Дю Гаст быстро понял, что самым опасным человеком в другом лагере была Марго. Он задумал дискредитировать королеву Наварры и тем самым добиться ее изгнания со двора.
Такая возможность представилась, когда он узнал о ее визитах в дом, расположенный неподалеку от Лувра, где она обычно встречалась с Бюсси. Дю Гаст решил, что, застав ее там с молодым человеком, он, возможно, сумеет спровоцировать их совместное изгнание.
Он подстроил так, чтобы король, Наваррец и человек дю Гаста оказались в этом районе города в часы свидания Марго с ее любовником. Время было рассчитано идеально точно; карета короля медленно ехала мимо дома, когда человек дю Гаста по указанию своего господина сказал Наваррцу. «Этот дом принадлежит Смельчаку Бюсси. Готов поспорить с вами о том, что если вы ворветесь в него сейчас, то обнаружите там вашу жену».
Даже ленивый провинциал должен был возмутиться таким заявлением, Наваррцу пришлось отреагировать на вызов, содержавшийся в опасных для Марго словах, в итоге вся компания проникла в дом. Они увидели беспорядок в спальне; на кровати лежали черные атласные простыни, столь любимые Марго; в воздухе стоял аромат духов, но сами любовники отсутствовали.
— Они были здесь! — крикнул король. — Мы слишком медленно входили. Они были предупреждены и убежали.
Наваррец, заметив насмешку в глазах короля и дю Гаста, взял человека дю Гаста за горло и тряхнул его.
— Ты не смеешь бросать обвинения в адрес моей жены, — сказал он.
— Прошу вас, никакого насилия, — вяло произнес король. — Это запах любимых духов Марго. Он мне не нравится. А тебе, дорогой Луи? В нем слишком заметен аромат мускуса. Да, это, несомненно, запах ее духов. Она была здесь; ее успели предупредить.
Наваррец пожал плечами. Ему казалось нелепым защищать имя и репутацию Марго, если она сама не считала нужным делать это. Все знали, что она — любовница Бюсси. Стоит ли поднимать шум из-за того, что они иногда встречаются?
Но король, провоцируемый дю Гастом, не собирался оставлять это дело без последствий. Поведение сестры пробудило в нем ярость. Он сказал, что сурово накажет Марго, по возвращении в Лувр он тотчас отправился к матери.
— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.
Катрин ласково улыбнулась, хоть она и решила, что дело не может быть важным, раз Генрих пришел к ней, а не к дю Гасту.
— Речь идет о твоей дочери.
— Что наделала Марго?
— Она ведет себя как куртизанка.
— Для такого открытия не требуется большой наблюдательности, мой сын. Если бы ты пришел ко мне раньше, я бы рассказала тебе все о ее поведении. Я поговорю с ней, велю ей быть более осторожной.
— Я хочу, чтобы ты всерьез рассердилась на нее.
— Хорошо, если ты приказываешь.
— Да, приказываю. Я распоряжусь, чтобы ее немедленно отправили к тебе.
— Расскажи мне, что случилось. Я должна знать.
— Мы ехали по улице мимо дома, в котором она вела себя постыдным образом.
— Кто был с тобой?
— Луи организовал вечеринку. Мы направлялись к Кайлюсу.
Луи! — подумала Катрин. Месье Луи Беренже дю Гаст! Значит, это его работа!
— Очень хорошо, мой сын, — произнесла она. — Я сделаю так, как ты сказал.
Возможно, это мой шанс, подумала Катрин. Кто знает? Надо воспользоваться им.
Марго, задыхающаяся после спешного возвращения во дворец, едва успела прийти в себя, как ей сказали, что ее хочет немедленно видеть у себя мать.
Тотчас отправившись в покои Катрин, она столкнулась по дороге с Генрихом де Гизом. Как всегда при встрече с ним, Марго разволновалась. Она бросила на него надменный взгляд и подумала: он постарел с того времени, когда я любила его; он стал отцом нескольких детей. Хоть он по-прежнему красив, он уже не молодой месье де Гиз.
Он улыбнулся Марго. Она пожалела об этом. Она слишком хорошо помнила его улыбку.
— Я искал тебя, — сказал он.
Марго молчала; ее брови поднялись, лицо было холодным.
— Я хотел предупредить тебя, — продолжил Генрих. — Пройди сюда.
Он взял ее за руку и втащил в ближайшую маленькую комнату. Марго рассердилась, потому что она не могла прогнать воспоминания о других их свиданиях, протекавших в маленьких комнатах.
Он тихо закрыл дверь и сказал:
— Король сердится на тебя. Твоя мать в ярости. Не иди к ней пока. Пусть ее гнев немного остынет.
— Весьма любезно с вашей стороны, месье де Гиз, заботиться обо мне, — сказала Марго.
— Мне всегда хочется делать это, — отозвался он. — Я всегда буду надеяться на то, что ты позволишь мне помочь тебе в трудную минуту.
Она засмеялась.
— Возможно ли это? Мои дела тебя не касаются.
— Увы! Я глубоко сожалею об этом. Однако я могу предупреждать тебя об опасности, когда я вижу ее. Я могу пользоваться этой привилегией, хоть мне и отказано в других. Я прошу тебя не идти сейчас к матери. Ты помнишь тот случай, когда твоя мать и Карл едва не убили тебя?
— Я заставила себя забыть об этом эпизоде, месье де Гиз, поскольку он пробуждает во мне чувство глубокого стыда.
— Но тебе следует помнить о нем — даже если ты предпочитаешь выбросить из памяти твоего партнера по приключению. Это всегда будет полезным. И сейчас — тоже.
Она пожалела о том, что он говорит с ней таким нежным тоном. Она знала, что ей достаточно броситься в его объятия, чтобы их некогда бурный роман возродился. Зачем делать вид, говорили его глаза, будто любой мужчина может дать тебе такую же радость, как я? Будто любая женщина способна заменить мне тебя? Покончим с этой глупостью. Вернись ко мне. Даже сейчас, возможно, еще не поздно развестись. Мы поженимся и будем вдвоем править Францией.
Она прочитала его мысли. Прежде всего — честолюбие, затем — любовь. Так устроен месье де Гиз. Что есть в ней такое, чего нет у Шарлотты де Сов? Ответ очевиден: королевская кровь. Она — французская принцесса.
Бюсси — великолепный мужчина, заверила себя Марго. Занятный, мужественный, страстный. Хороший любовник. Если он не так предан ей, как прежде был месье де Ла Моль, то он забавнее печального джентльмена, на голову которого она уже не смотрела много месяцев. Она счастлива с Бюсси. Вероятно, она не полюбит больше никого так сильно, как она любила Генриха де Гиза, но и не испытает снова таких страданий.
Марго засмеялась.
— О, послушайте, месье де Гиз, почему вы разыгрываете сочувствие ко мне? Мой брат сердится на меня. Мать хочет наказать меня. Мой младший брат ненавидит старшего брата. Наша семья воюет сама с собой. Мы не похожи на Гизов, да? Мы живем нашими страданиями, ревностью, любовью, ненавистью. У нас нет всепоглощающего честолюбия Гизов и Лорренов. Думаешь, я не следила за тобой в эти ужасные недели? Не восторгайся так сам, им собой. Я восхищалась не твоей красотой, а твоей хитростью. Ты расхаживаешь по городу — король Парижа. Люди готовы целовать подол твоего плаща. Я видела их. Ты сдержан. Когда они кричат «Да здравствует славный герцог Гиз», ты требуешь, чтобы они кричали «Да здравствует король». Но я хорошо тебя знаю. Мне известны твои мысли. Я знаю, почему ты заботишься о бедных людях. Знаю, почему ты проявляешь сочувствие и раздаешь милостыню. Я видела, как ты со слезами на глазах пожимаешь грязную руку. Говорят, что великий герцог де Гиз никогда не брезгует рукой нищего. Он одинаково близок всем — принцам и беднякам. Таков он, величайший аристократ Франции. Я слышала, что говорят люди. «Он — истинный джентльмен, по сравнению с ним отпрыски Валуа — ничтожества». Люди пускают слезу умиления. Они не просто плачут. Они преклоняются перед тобой, надеются, что ты станешь настоящим королем.
— Марго! — испуганно воскликнул Генрих. — О чем ты говоришь? Это безумие!
— Безумие? Ты прав. Одумайтесь, месье, пока не поздно. Вы метите слишком высоко, мой герцог… в политике и браке. А теперь пропустите меня.
Она ушла, улыбаясь. Она встревожила его. Оставила Генриха размышляющим о том, не слишком ли поспешно и неосмотрительно он действовал. Неужели другие заметили его маленькую игру?
Марго захотелось заплакать, она шепнула себе: «Нет, другие ничего не заметили. Ты вел себя очень умно, дорогой; заметила только одна Марго — Марго, понимающая тебя так хорошо, что она замечает все твои шаги, даже делая вид, что ты не существуешь для нее».
Она отправилась в покои матери. Катрин отпустила фрейлин и начала свою атаку на дочь — на сей раз не физическую, а словесную. Марго не слушала ее; она могла думать лишь о Генрихе де Гизе.


Дю Гаст не был удовлетворен тем, что Катрин просто отругала Марго. Он хотел окончательно опозорить Марго, добиться того, чтобы ее считали при дворе развратной женщиной, способной принести лишь позор любой партии, в которую она вступит. Он хотел, чтобы все, и особенно королева-мать, знали: когда он просит о чем-то короля, его желание всегда удовлетворяется.
Дю Гаст убедил короля в том, что требуется публичное осуждение Марго.
Генрих отправился к матери.
— Я не могу позволить моей сестре вести себя подобным образом. О ее бесстыдстве говорит весь Париж. Ее следует изгнать со двора.
— Париж всегда говорит, — сказала Катрин. — Он говорит о тебе, мой сын, причем не лучше, чем о твоей сестре. Господи, люди говорят даже о такой несчастной слабой женщине, как я.
— Ты должна еще раз вразумить ее.
Но Катрин не собиралась делать это даже ради Генриха. Марго уже не была просто своенравной девушкой. Она участвовала в заговоре ее младшего брата и мужа; она обладала умом и хитростью; поэтому с ней следовало держаться уважительно.
— Подстрекатель разжег в твоей душе огонь зло бы, мой сын, — сказала она. — Я не понимаю нынешних людей. Когда я была молода, мы свободно общались со всем миром; в моих покоях ежедневно видели многих воспитанных друзей твоего отца. Что в этом дурного? Ты неразумно отнесся к этому делу, мой сын. Ты уже нанес Марго оскорбление, которое она не забудет.
Генрих удивился тому, что мать казалась способной заступиться перед ним за Марго.
— Я лишь повторяю то, что говорят люди, — заявил он.
— Кто эти люди? — спросила она. — Они хотят ославить на весь свет тебя и твою семью!
Эти слова прозвучали в присутствии приближенных Катрин. Оставшись наедине с сыном, она сказала ему кое-что еще.
— Тебя беспокоит не нравственность сестры. Все дело в ее самоуверенном любовнике. Он подстрекает Аленсона и разжигает амбиции твоего брата. Мудрее устранить со двора не твою сестру, а Бюсси.
— Я сделаю это. Он уедет.
Катрин взяла Генриха за руку и приблизилась к нему.
— Действуй тонко, как я, мой сын. Есть много способов изгнания со двора. Убийца легко выделит Бюсси в компании. Из-за недавнего ранения Бюсси носит руку на перевязи из голубого шелка. Эта перевязь сделает его легкой мишенью.
— Ты права, — сказал король. — Когда возникает необходимость устранить помеху, у тебя всегда рождаются хорошие идеи.
— Помни, что я всегда действую в твоих интересах, мой дорогой.
Когда я избавлюсь от гнусного дю Гаста, Генрих будет снова безраздельно моим, подумала королева-мать.
Катрин ждала новостей. Что последует за смертью Бюсси? Наверно, смерть дю Гаста, потому что все сочтут его тайным организатором первого убийства; люди решат, что у Бюсси слишком много друзей, чтобы его гибель осталась неотмщенной. Никто не догадается о роли матери в этом деле; она охотно утешит сына, когда он будет оплакивать смерть своего фаворита.
Но события развивались не совсем по плану Катрин.
Этим вечером дю Гаст отправил три сотни воинов из его сардинского отряда караулить Бюсси на дороге, по которой Смельчак должен был поехать из его дома во дворец; люди разделились на группы, чтобы не упустить Бюсси. Он находился в компании нескольких друзей, когда на него напали солдаты. Бюсси был одним из лучших фехтовальщиков Парижа; даже с рукой на перевязи он хорошо проявил свои способности и убил немало воинов. Место схватки освещалось лишь факелами; поскольку один из сторонников Бюсси также повредил себе руку и держал ее на перевязи из голубого шелка, хотя и не столь искусно расшитой. Для солдат не составило труда перепутать двух мужчин; когда пронзенный шпагой человек Бюсси упал замертво на мостовую, солдаты решили, что задание выполнено, и удалились.
Тем временем Лувр был взбудоражен появлением одного из сторонников Бюсси, ускользнувшего от воинов в начале схватки. Аленсон пришел в ярость и уже собрался отправиться на выручку Бюсси, когда легко раненный Смельчак вбежал во дворец.
Там находились Марго, Катрин и ее брат. Поддавшись внезапному порыву, королева Наварры обняла в их присутствии своего любовника.
— Это пустяк, — сказал Бюсси. — Просто царапина. Кое-кто из моих друзей убит, но мы уничтожили вдвое больше солдат.
Это событие сорвало с дела покров тайны. Король приказал арестовать Бюсси и ограничить свободу передвижения Аленсона.
Катрин начала играть с большой осторожностью. Она выразила сочувствие Аленсону, дала ему совет.
— Королем управляет его фаворит, — сказала она. — Именно он повинен в инциденте. Можешь догадаться, что он в такой же степени мой враг, как и твой; пытаясь навредить тебе, он одновременно отдаляет короля от меня.
Аленсону и Марго показалось понятным желание матери помочь им — она должна была ненавидеть дю Гасте не меньше, чем они сами.
Катрин сказала королю:
— К несчастью, люди месье дю Гаста отнеслись к поручению недостаточно серьезно. Однако ты хотя бы нейтрализовал Бюсси и твоего брата. Следует отлучить Бюсси от Лувра. Я уговорю Аленсона согласиться на отъезд Бюсси; тогда ты перестанешь ссориться с твоим братом.
Она передала Аленсону содержание своей беседы с королем; понимая, что если его друг останется в Париже, то будет так или иначе убит, Аленсон согласился на временное изгнание Бюсси, хотя потеря такого сторонника значительно ослабляла его положение. Что касается Марго, то насильственная потеря любовника привела ее в ярость; она обвинила дю Гаста; она решила, что он должен заплатить за причиненные ей страдания.
Катрин выразила сочувствие как Марго, так и Аленсону.
— Бюсси — славный человек, — сказала она. — Он — весьма занятный джентльмен. Лучший фехтовальщик Парижа.
Аленсону Катрин заявила следующее:
— Он был бы тебе хорошим другом, мой сын, если бы ты смог оставить его возле себя. Тебе известно, кого ты должен винить в изгнании Бюсси.
— Дю Гаста! — одновременно выпалили Аленсон и Марго.
— Он становится слишком влиятельным, — сказала Катрин. — Он околдовал короля. Пока этот человек жив, король будет во власти его чар.
— Было бы неплохо, если бы кто-то разделался с ним так, как он пытался разделаться с бедным Бюсси, — заявила Марго.
— Да, — согласилась Катрин. — Но подобные публичные покушения завершаются неудачей. Вспомните месье де Колиньи. Да и это дело с Бюсси. Существуют лучшие методы. Давайте будем надеяться на то, что однажды этого человека задушат в его постели. Тогда уж не произойдет ошибки. Убийца притаится в спальне, и когда жертва заснет… Никто не узнает, кем совершено убийство; это важно, когда речь идет о фаворите короля.
Марго и Аленсон молчали. Они оба поняли мать. Катрин хотела устранить дю Гаста, но, принимая во внимание привязанность короля к этому человеку и ее нежелание обидеть любимого сына, она стремилась скрыть свою причастность к будущему убийству.
— Несомненно, будет приятно услышать о том, что он задушен в своей постели, — сказала Марго.
Катрин оставила их вдвоем, чтобы они обсудили подаренную им идею. Она не знала, что ее сын и дочь заняты другим планом.
Аленсон не собирался терпеть свою частичную несвободу. Он испытывал нетерпение Марго позвала Наваррца; они продолжили беседу втроем.
— Вы должны похоронить вашу вражду, — сказала Марго. — Я согласна, мадам де Сов весьма красива, но месье де Гиз и дю Гаст нравятся ей гораздо сильнее, чем вы. Более того, разве вы не заметили, что дю Гаст стал ее конфидантом и может выведывать о вас все, что он хочет? Вы оба — глупцы. Вы позволили женщине водить вас за нос.
— По-моему, любовь не раз водила тебя за нос, — парировал Наваррец.
— Такое, пожалуй, случалось в моей глупой юности. Но я выросла, месье. Я извлекаю пользу из моего опыта. Сейчас важно следующее: вам необходимо проснуться, начать действовать. Вам нужно исчезнуть. Пока вы здесь, король будет по-прежнему оскорблять вас обоих, убивать ваших людей, как едва не произошло с Бюсси. Мой план таков: ты располагаешь относительной свободой, позволяющей тебе навещать любовницу. Поэтому мы используем эту женщину так, как она использовала тебя. Ты отправишься к ней в твоей карете. Когда ты прибудешь в ее дом, она будет занята с моим мужем, и, — Марго бросила взгляд на Наваррца, — она не успеет сказать о том, что она проводит вечер с ним. Он задержит ее, а ты тем временем выберешься на задний двор, где тебя будут ждать лошади и несколько верных друзей. Все пройдет гладко, если вы двое не подкачаете.
Наваррец хлопнул Марго по спине.
— На какой умной женщине я женился! — сказал он. — Особенно я восхищаюсь тем, как она организует мои свидания с твоей любовницей, Аленсон.
Аленсон бросил злой взгляд на своего соперника; однако они оба признали мудрость плана Марго и решили его осуществить.


Узнав о бегстве брата, король пришел в ярость и тотчас послал за сестрой.
— Не рассчитывай, будто тебе удастся одурачить меня подобным образом! — закричал он. — Где Аленсон?
— Не знаю, Ваше Величество, — спокойно ответила Марго.
— Ты скажешь мне. Я велю тебя высечь. Не думай, что я потерплю твою дерзость. Когда ты видела его в последний раз?
— Сегодня я его не видела.
— Догоните его! — крикнул король своим людям. — Верните Аленсона. Клянусь Богом, я покажу ему, что значит дурачить меня.
Катрин подошла к королю.
— Успокойся, мой дорогой. Ярость тебе не поможет. Не бойся, его найдут.
— Моя сестра скажет мне то, что ей известно. Она помогла ему скрыться. Они — близкие друзья… больше чем друзья, если верить сообщениям… а я им верю. Для этой пары нет ничего аморального.
— Сын мой! На всех нас постоянно клевещут. Я помню подобные донесения о тебе и твоей сестре. Одно время вы были очень привязаны друг к другу, верно?
— Я был настолько глуп, что даже любил ее. Она — коварная, лживая шлюха.
— Мы учимся на наших ошибках, — сказала Катрин. — Иногда мы отворачиваемся от наших истинных друзей и доверяем врагам…
— Мама, что мне делать? Я должен найти его.
Она ласково улыбнулась.
— Не бойся. Беда не так страшна, как хотят представить это некоторые твои друзья. Я приму меры к тому, чтобы это не привело ни к чему плохому. Что касается твоей сестры…
Катрин улыбнулась Марго, как бы говоря ей: «Мы должны успокоить Генриха; его вспышки гнева похожи на припадки нашего бедного сумасшедшего Карла».
— Что касается твоей сестры, — продолжила она, — то я не сомневаюсь в том, что ей ничего не известно. Решив помочь кому-то бежать, она бы выбрала своего мужа.
— Охраняйте Наваррца.
— Это будет сделано. Дочь моя, ты можешь теперь уйти. Твой брат сожалеет о том, что он плохо подумал о тебе.
Марго с радостью удалилась. Она испытывала чувство ликования. Аленсон исчез. Вслед за ним скроется Наваррец.
Катрин отправилась в покои дочери и застала там Наваррца.
— Ярость в короле возбудил его фаворит, — сказала Катрин. — Меня удивляет то, что этому дю Гасту еще разрешают жить. Многие желают его смерти. В нашей стране происходит масса преступлений. Невинных убивают за несколько франков. Тем не менее месье дю Гаст еще жив! Неисповедимы пути Господни.
— Возможно, — сказал Наваррец, — этот джентльмен проживет недолго, потому что если Господь и правда ведет себя порой странно, то методы некоторых мужчин — и женщин — весьма очевидны.
Катрин почувствовала себя неловко под пристальным, изучающим взглядом Наваррца. Она пошла в покои, которые недавно покинул ее сын. Там она застала его ближайших друзей. Она печально посмотрела по сторонам и вытерла глаза.
— Вы должны простить меня, мои друзья, — сказала она. — Ведь вы действительно мои друзья, если вы любите моего сына. Перед вами встревоженная мать. Я молю всех святых беречь месье д'Аленсона.
— Это правда, мадам, — спросил один человек, — что король грозит отнять у Аленсона жизнь?
— Нет. Это ложь, которая распространяется заграницей. К сожалению, мой сын окружен недобрыми советчиками. Я бы хотела, чтобы Господь избавил его от них. Возможно, это случится, потому что у милашек есть свои враги. Меня удивляет, что один из милашек — вы понимаете, мои друзья, что я имею в виду самого сильного и опасного из них, — еще не убит в своей постели, потому что сделать что весьма легко, и кто смог бы потом назвать имя убийцы? Я уверена, что месье Аленсон почувствовал бы себя в безопасности, если бы это произошло; он был бы рад вознаградить человека, который избавит его от угрозы. Но я слишком много говорю. Я знаю, мои друзья, что этой ночью вы будете вместе со мной молить Господа о том, чтобы он уберег моего младшего сына от опасности.
Она покинула их, вытирая глаза.


Дю Гаст лежал в своей постели. Было десять часов вечера; он испытывал усталость. Он слышал, как октябрьский ветер срывает листья с деревьев и раскачивает шторы на окнах спальни.
Он был доволен жизнью, потому что считал, что король уже готов поддаться его влиянию. Король обожал своего фаворита; дю Гаст с каждым днем становился все богаче. Его последними приобретениями стали богатые епархии, которые ему удалось выгодно продать. Он считал, что уже может называть себя некоронованным королем Франции. Он с удовольствием думал о надменных принцах — людях типа Гиза и Наваррца, — которые имели гораздо меньшую власть, нежели Луи Беренже дю Гаст. Но еще приятнее было ощущать, что то же самое справедливо и в отношении кopoлевы-матери.
Он устал так сильно, что решал прервать столь приятные мысли и заснуть.
Дю Гаст задремал, но вскоре проснулся от стонов, которые звучали возле его кровати. Он изумленно открыл глаза и вгляделся в темноту. Он решил, что ему что-то приснилось.
Он слова закрыл глаза, но шелест раздвигаемого полога кровати заставил его быстро открыть их. Он разглядел призрачные фигуры нескольких мужчин, стоявших у ложа. Дю Гаст закричал, и один из них зажал ему рукой рот.
Дю Гаст не успел с сожалением подумать о собранных им богатствах, о том, как далеко позади себя он оставил в этом отношении Наваррца и Гиза; он не успел удивиться тому, что власть королевы-матери осталась такой же большой, как и прежде.
У него осталось время только на то, чтобы умереть.


Катрин снова подчинила себе короля; подавленный горем Генрих заявил, что ничто не может возместить ему потерю фаворита. Эпернон, Жуаез и Кайлюс пытались пробудить в нем былой интерес к нарядам и драгоценностям; они соперничали между собой; каждый мечтал занять место первого фаворита, освободившееся после смерти дю Гаста. Болонки короля утешали его лучше, чем кто-либо; он ездил с женой по Парижу, выискивая собачек, которыми можно было пополнить их коллекцию. Король жаловался на то, что ему повсюду напоминают о его утрате. Люди бросали вслед королевской карете злые, непристойные слова.
Он обвинял Марго в убийстве дю Гаста; его ненависть к сестре усилилась. Боясь, что Генрих убьет Марго, Катрин предложила арестовать ее и сделать заложницей — вместо Аленсона.
— Если мы будем держать ее под замком, — сказала королева-мать, — она не сможет помогать Аленсону; к тому же он любит ее и воздержится от необдуманных поступков, зная, что она ответит за них.
— Ты права, — согласился Генрих. — Давай запрем ее.
Это похоже на прежние времена, подумала Катрин; достаточно было избавиться от дю Гаста, и ее старая дружба с Генрихом возродилась. Как глупо было отчаиваться! Она всегда может путем обдуманных действий управлять своими сыновьями.
Генрих немного ожил; он уже меньше горевал, стал уделять больше внимания Эпернону. Она, Катрин, должна внимательно следить за этим молодым человеком, за тем, чтобы он не обрел слишком большого влияния. Убрать еще одного фаворита будет нелегко.
Странная была у нее семья! Аленсон замышлял месть, рвался к власти; вместе с двумя Монморанси, Торе и Меру, он сколачивал армию, собирал подданных Наваррца. Он прислал нескольким придворным письма, к сожалению, не попавшие в руки Катрин. В них он пытался очернить короля и его мать.


«Я был вынужден бежать, — сообщал Аленсон, — не только ради обретения свободы, но и потому, что, по моим сведениям, Его Величество собирался воспользоваться в отношении меня советом в духе Чезаре Борджиа».


Это был прямой выпад против матери; считалось, что Катрин училась искусству отравления у самого Борджиа.
Аленсон также писал, что до него дошли вести о Монтгомери и Коссе, находившихся в тюрьме со времени дела де Ла Моля и Коконна. Тюремщики получили приказ задушить этих двух мужчин, но отказались выполнить его. Они также не пожелали отравить узников.


«Я спасся чудом, — писал Аленсон. — В моем лагере есть шпионы. Вчера вечером во время обеда мне предложили вино. Оно было сладким и восхитительным на вкус, но когда я дал его Торе, он отметил приторность напитка, и я согласился с ним. Я перестал пить это вино и запретил делать это моим друзьям; вскоре нам стало плохо, у нас началась сильная рвота; мы спаслись лишь милостью Божьей и замечательными снадобьями, оказавшимися под рукой. Мои друзья, вы понимаете, почему мне пришлось покинуть двор моего брата».


Аленсон пробудил в короле ярость; свобода передвижения Марго и Наваррца была ограничена еще сильнее. Генрих обратился к матери с просьбой положить конец этой невыносимой ситуации.
Катрин сказала, что она попросит Аленсона встретиться с ней и в подтверждение своих добрых намерений возьмет с собой Марго. Она заставит младшего сына помириться с братом, объяснит ему, сколь опасен раздор в семье.
— Хорошо, мама, — согласился король. — Ты одна достаточно умна, чтобы разрешить эту проблему.
Она нежно поцеловала Генриха.
— Теперь, мой сын, ты понимаешь, как близок ты моему сердцу?
— Да, — ответил он.
Катрин почувствовала, что к ней возвращается энергия; вскоре вместе с Марго и свитой дочери она отправилась в Блуа, де было решено провести встречу.
Аленсон был резким, обозленным.
Катрин смотрела на него с некоторой грустью; она отчасти стыдилась этого ее сына. Он был крайне тщеславен и имел мало качеств, нравившихся матери. Она мимоходом подумала о Генрихе де Гизе; как замечательно было бы иметь такого сына!
Аленсон с видом победителя изложил ей свои требования, словно Катрин была главой побежденного государства.
Она засмеялась ему в лицо.
— Ясно ли тебе, мой Аленсон, что ты — мятежник, восставший против короля, и что я приехала поговорить с тобой лишь потому, что ты — мой сын?
— Я — мятежник, за которым стоит армия, мадам.
— Не будь ты моим сыном и братом короля, ты бы не осмелился говорить подобным образом. Ты бы немедленно лишился головы.
— Меня уже пытались отравить с помощью вина, мадам.
— Это твоя фантазия, порожденная угрызениями совести.
— Значит, месье Торе, я и все попробовавшие вино чересчур мнительны, мадам.
Она скрыла свое раздражение.
— Послушай, мой сын. Я пришла, чтобы договориться с тобой. Здесь находится твоя сестра; я знаю, ты будешь рад увидеть ее. Почему бы тебе не вернуться в Париж и не попытаться жить в согласии с твоим братом?
— Мадам, — ответил он, — я знаю, что вы посылали людей схватить меня и доставить назад в качестве пленника. Этот замысел закончился неудачей, поэтому вы явились сюда, чтобы выманить меня сладкими речами. Но я понимаю, что в Париже я стану пленником.
— Ты повел себя как предатель Франции. Я знаю, что ты просил в письмах помощи у Элизабет Английской и курфюрста Бранденбургского.
— Многие французы не назовут меня изменником.
Терпение Катрин начало истощаться.
— Ты… гугенот? Почему? — Она громко рассмеялась. — Только потому что твой брат — католик. Если бы он поддерживал гугенотов, ты бы сделал ставку на католиков. Тебе не обмануть твою мать. Ты мечтаешь о троне брата; тебе нет дела до того, кто поможет принцу Аленсону получить его. Каковы твои предложения?
— Я хочу, чтобы Блуа стал моим городом. Я сделаю его моей резиденцией.
— Враждебный Блуа! — воскликнула Катрин. — Второй Ла Рошель.
— Мадам, многие люди хотят служить мне. Маршалы Монтгомери и Коссе, которых вы пытались убить — к счастью, безуспешно, — должны быть немедленно освобождены.
— Я подумаю об этом, — сказала Катрин; она вернулась в свои покои, размышляя о том, как ей следует поступить с ненавидящим ее сыном, который вызывал у нее презрение, однако благодаря непопулярности Генриха становился могущественной фигурой в стране.
Наконец, она решила освободить маршалов. После всех слухов стало невозможным убить их в тюрьме. Королю придется умиротворить каким-то образом пленников.
Когда Катрин обдумывала предложение сына, касающееся Блуа, ей сообщили новость: Торе и Меру начали военные действия на юге. К счастью, де Гиз справился с мятежниками. Он с большим успехом сделал это под Дормансом; битва закончилась таким поражением гугенотов, что Аленсон уже не мог упорствовать.


Улицы Парижа были заполнены людьми. Нищие и бродяги прошли много миль, чтобы присутствовать в городе во время торжеств. Нищие не казались такими несчастными, как обычно. Говорили, что это великий день в истории Франции.
Мрачный и злой король стоял у окна в своих луврских покоях. Да, мир был восстановлен в важный момент, причем король и католики одержали победу. Ревность обжигала сердце короля; он даже пинал ногами приближавшихся к нему болонок. Милашки не радовали короля своим присутствием.
Он слышал крики людей, доносившихся с улицы. Так они должны были приветствовать своего короля, но никогда не делали этого. Человеку, ехавшему сейчас сквозь толпу, не приходилось выслушивать непристойную брань.
Он въехал в город через ворота Сент-Антуан; он был на голову выше своих приближенных и держался в седле с природной грацией и достоинством; неистовые крики вырывались из глоток торговцев, женщин, высовывавшихся из окон, чтобы взглянуть на красавца, нищих, студентов и карманников.
— Да здравствует славный герцог!
Он явился прямо из Дорманса; видя его раны, полученные в сражении, люди сходили с ума от радости — им казалось, что небеса благоволят к их кумиру. На щеке Генриха де Гиза красовался свежий шрам — по мнению многих, точно такой рубец был на лице его отца, Франциска де Гиза, Меченого.
Толпа бурно приветствовала героя.
— Да здравствует Меченый! Свершилось чудо. Меченый вернулся.
Люди целовали край его плаща; они боролись, толкали друг друга, пытаясь протиснуться к Генриху и прикоснуться к нему своими четками. Многие плакали; по щекам герцога тоже текли слезы. Глаз над шрамом слезился, как у старшего Гиза; другим глазом Генрих улыбался людям, прижимавшимся к нему.
— Великий герцог Франциск спустился с небес, чтобы спасти нас! — кричали самые суеверные. — Это знак свыше.
— Плохие времена заканчиваются. Меченый посмотрел с небес и увидел наши страдания. Он дал нам своего сына, чтобы тот избавил нас от несчастий, от этих гадин Валуа. Да здравствует человек со шрамом! Это знак небес.
В Лувре разъяренный король слушал крики людей.
Тем временем герцог ехал дальше. Он спрашивал себя, не послышалось ли ему, что кто-то крикнул из толпы: «В Реймс, монсеньор! В Реймс с Меченым!»


Лувр охватило смятение: исчез Генрих Наваррский. Его приближенные не могли объяснить отсутствие своего господина. Днем ранее он не явился в спальню к отходу ко сну; прождав несколько часов, люди сообщили о случившемся королю и Катрин, но они не слишком встревожились, помня о многочисленных любовных похождениях Наваррца. Дворец обыскали — по указанию Катрин, без лишнего шума. Наваррец не был найден.
Король пригрозил поднять с постели Марго — она была больна, недуг отнял у нее все силы. Катрин возразила.
— Не показывай свою тревогу. Люди не должны думать, что ты считаешь этого человека важной персоной.
Спустя некоторое время король позволил матери успокоить его; тайный поиск продолжался безуспешно.
Генрих вместе со своей королевой и матерью отправился, как обычно, к мессе в Сент Шанель; он не выдавал своего беспокойства. Покидая церковь, Катрин неожиданно почувствовала чье-то прикосновение к ее руке; повернувшись, она увидела перед собой насмешливые глаза Наваррца.
— Мадам, — произнес он, низко кланяясь, — перед вами человек, которого вам так недоставало, беглец, за которого вы так волновались.
Катрин с облегчением улыбнулась.
— О, мы не слишком встревожились, мой сын, — сказала она. — Мы знаем, что вы способны позаботиться о себе.
Король бросил хмурый взгляд на своего зятя; чувство облегчения мешало Генриху сердиться. Похоже, очередное романтическое приключение, подумала Катрин. Мы напрасно волновались. Он слишком ленив для государственных дел. Ему нравится жизнь при дворе среди красивых дам даже в условиях ограниченной свободы. Возможно, он исчез, чтобы подразнить нас. Это похоже на него. Он просто шутник.
Через два дня Наваррец предложил Гизу поохотиться на оленей в лесу Бонди под Парижем. Король Наварры заметил, что они смогут утром посетить яр марку в Сент-Жермене и развлечься перед охотой.
Это предложение никого не насторожило. В дополнение к двум гвардейцам короля, в чьи обязанности входило сопровождать повсюду Наваррца, он будет окружен также людьми де Гиза.
Катрин проводила кавалькаду — Наваррец и Гиз ехали рядом.
— Я бы хотел, — обратился Наваррец к герцогу, — чтобы ты ехал инкогнито, потому что обожание парижан способно раздражать.
— Им нравятся мои боевые шрамы, — сказал Гиз.
— Сын Меченого! — крикнул Наваррец. — Да здравствует Меченый! Когда-то в Париже везде звучало одно прозвище — Иезавель. Теперь везде раздается: «Меченый!» Толпа может только обожать или ненавидеть. Парижане не признают полутонов.
— Сегодняшний герой завтра становится врагом, — заметил Гиз. — Не следует придавать большое значение крикам черни.
— Но парижская толпа всегда была верна тебе. Я слышал, тебя называют королем Парижа. Это славный титул. Он подходит вам, месье.
Гиз испытывал приятное чувство. В нем было достаточно человеческого для того, чтобы получать удовольствие от лести. Более того, ему показалось, что Наваррец, демонстрировавший свое дружелюбие, готов сделать ставку на Генриха де Гиза. Герцог не слишком верил в надежность Наваррца, но такой полный всевозможных идей человек, как Генрих де Гиз, всегда приветствовал новую дружбу.
Они гуляли по ярмарке рука об руку.
— Смотри! — заявил Наваррец. — Сегодня утром люди даже любят меня. Это происходит потому, что они видят Наваррца рядом с его другом, господином де Гизом. Любой друг де Гиза мгновенно становится другом народа. Мне нравится моя новая популярность.
Он кланялся, улыбался, разглядывал женщин — словом, беззаботно предавался отдыху.
Наваррец успешно притупил бдительность Гиза; лишь когда король Наварры увел Генриха с ярмарки, герцог заметил, что его свита затерлась в плотной толпе. Он и пара гвардейцев оказались в кольце дюжины беарнцев.
— Теперь вы поедете со мной в лес поохотиться, месье де Гиз? — спросил Наваррец.
Генрих заколебался.
— Вперед, — продолжил Наваррец. — Не будем ждать твоих людей. Иначе день закончится раньше, чем мы отправимся в путь.
Он повернулся к своим людям и произнес с иронической улыбкой:
— Господа, мы ведь насильно увезем господина де Гиза, если он не поедет по своей воле?
Гиз посмотрел на ехидное лицо Наваррца и спросил себя, что кроется за этой выходкой. Он понимал, что отправился в лес с Наваррцем и его людьми будет безумием. Он мог рассчитывать лишь на двух гвардейцев короля.
— Я соберу моих людей, — настороженно произнес Гиз, — мы без промедления отправимся на охоту.
— А мы поедем прямо сейчас, — сказал Наваррец. — Присоединяйся к нам поскорее.
Он ускакал в сопровождении своих людей и двух гвардейцев; смущенный Гиз проводил их взглядом.
Герцог пожал плечами. Обязанность следить за Наваррцем лежала не на нем, а на гвардейцах короля — месье де Мартене и лейтенанте Спалунге.
Тем временем Наваррец восторгался тем, как ловко он ускользнул от Гиза и его людей. Он бросил взгляд на гвардейцев. Славные джентльмены, подумал он, но королева-мать не слишком обрадовалась бы известию о, том, что сегодня я буду охотиться без месье де Гиза и его людей.
Охота началась, но Наваррец больше думал о двух гвардейцах, нежели об оленях; что касается беарнцев, то они внимательно следили за ним, ожидая сигнала, по которому им следует схватить гвардейцев и скрыться вместе со своим господином.
Один из беарнцев приблизился к Генриху.
— Мы можем мгновенно избавиться от этой парочки, Ваше Величество.
— Нет, — сказал Наваррец. — Не причиняйте им вреда, они — славные ребята; я успел привыкнуть к ним, находясь под их опекой. Забудем о силе наших мускулов; дадим волю изобретательности наших мозгов.
Наваррец помнил, что в феврале солнце садится рано; небо уже темнело, приближалась холодная ночь. Они выехали поздно, время пролетело быстро. Гвардейцы, похоже, не заметили этого; они получали удовольствие от охоты, Наваррец притупил их бдительность своей недавней выходкой. От Наваррца не потребовалась большая хитрость, чтобы позволить гвардейцам ускакать вперед за оленем. Отстав от них, он помчался в противоположную сторону.
Достигнув края леса, Наваррец и его сторонники не стали останавливаться, чтобы поздравить друг друга с успехом первого этапа бегства; к утру они добрались до Пуасси, переправились через Сену и взяли курс на Луару.
Наваррец потянул вожжи, лишь почувствовав, что он находится весьма далеко от Парижа.
Он разразился громким смехом; беарнцы последовали его примеру.
— Наконец-то мы свободны! — заявил он. — Мои друзья, как хорошо, что Париж остался позади. Там умерли моя мать, адмирал Колиньи и многие верные нам люди. Не сомневаюсь — со мной хотели поступить таким же образом. Я не вернусь в Париж по доброй воле. Я оставил там вещи — мессу и жену.
Наваррец состроил гримасу.
— Я постараюсь обойтись без первой. Что касается второй, то я не вернусь к ней.
Он снова засмеялся, радуясь своему избавлению от Парижа — от мессы и жены:
— Мне придется обойтись без того, что я потерял. И еще — пусть это останется между нами — думаю, по этому поводу я готов принять от вас скорее поздравления, чем соболезнования.


Марго держали в ее покоях; возле дверей, снаружи, стояли гвардейцы. Она знала, что король хочет расправиться с ней; вероятно, она еще жива лишь благодаря заступничеству матери. Хотя на долю Катрин выпадало множество неприятностей по вине ее беспокойных детей, она желала сохранить их. Сейчас у нее осталось лишь два сына и дочь; через них она сохраняла власть. Марго полностью отдавала себе отчет в этом.
— Я обязана моей жизнью тому обстоятельству, что я нужна и полезна матери, — говорила она друзьям. — Вы можете не бояться того, что мне подсыпят в бокал яду.
Марго сердилась на мужа больше, чем на кого-либо; он не сказал ей о своем плане бегства. Аленсон скрылся благодаря ее изобретательности; они вместе планировали эту акцию; Марго была уязвлена тем, что Наваррец удрал без единого слова. Но что еще можно ждать от такого дикаря? — сказала она себе.
Она коротала время с помощью чтения и сочинительства. Она описывала в своих мемуарах все памятные события, чуть-чуть оттеняя их, немного льстя себе. Литературные упражнения доставляли ей огромную радость.
— Я не сожалею о моей болезни, — говорила она. — Не сожалею о моем заточении. Я нашла в жизни нечто такое, что навсегда останется со мной. Пока я могу читать и писать, я не могу сожалеть о том, что подталкивает меня к этим двум занятиям.
Сейчас один человек интересовал ее сильнее всех других; она приказала своим шпионам сообщать ей все касающиеся его новости. Она уверяла себя и других в том, что думает о нем с цинизмом; она не признавалась даже себе в том, что была бы счастлива принять участие в его интригах.
На улицах пели новую песню. В ней прославлялись благородство, ум, мужество, набожность Генриха де Гиза.
Де Гиз не терял времени даром; он постоянно лелеял и подпитывал свою огромную популярность. В голове парижского героя зрели грандиозные замыслы. Сейчас он возглавлял католическую лигу — большую федерацию, объединившую в своих рядах многих представителей знати и братства иезуитов и созданную с целью защиты католической веры от всех ее врагов. Люди называли короля глупцом и щеголем; королеве-матери нельзя было доверить защиту интересов католицизма; поэтому появилась необходимость в учреждении Лиги, способной защищать католиков по всей Франции. Но Лига занималась не только сохранением католической веры; в последние голы население страдало от несправедливых налогов; Лига заявила о свеем намерении отстаивать ущемленные права людей. Лига искала поддержки со стороны самой могущественной страны Европы, ее члены не сомневались, что мрачный Филипп окажет ей в случае необходимости помощь.
Марго знала, что король еще не начал бояться Лиги; он был слишком увлечен банкетами, болонками и милашками. А что Катрин? Неужели она хуже Марго понимала человека, ставшего во главе Лиги? Он был Гизом и, следовательно, честолюбцем; сознавала ли Катрин, как далеко могут завести его амбиции?
Марго казалось, что нет. Как бы ни была умна Катрин, она твердо верила в божественные права королей — и королев; ей не приходило в голову, что человек, относительно далекий от прямой линии наследования, может претендовать на трон. Катрин не позволяла себе думать о том, что Генрих может умереть; кроме Генриха, есть еще Аленсон. Но Аленсон уже заключил союз с гугенотами; следующим наследником после Аленсона являлся другой гугенот — Наваррец. Одной из задач Лиги, пока не вмешивавшейся всерьез в государственные дела, было, по убеждению Марго, предотвращение любой возможности восхождения на трон гугенота.
Марго беспрестанно думала о Гизе; однако она почти не упоминала его имя в мемуарах, потому что не хотела увековечивать на бумаге свое глубокое увлечение этим человеком. Она писала о нем вскользь, мимоходом. «Месье де Майенн сильно растолстел; месье де Гиз — отец большой семьи, его жена весьма плодовита. На его голове много седых волос, а щека рассечена в бою. Он быстро стареет».
Марго обрадовалась, когда ей тайно доставили письмо от мужа. Читая его, она цинично улыбалась. Генрих не притворялся, будто написать послание его заставила любовь. Он помнил, что они считались союзниками и что Марго — искусная шпионка; Наваррцу пришло в голову, что она может принести ему пользу, информируя обо всем, происходящем при дворе.
Он отлично знает, подумала Марго, что, если мое адресованное ему письмо перехватят — мать и брат везде имеют своих шпионов, — это неизбежно приведет к моей смерти. Но какое ему до этого дело? Да, он потеряет полезного осведомителя. Он огорчится. Но не прольет по этому поводу слишком много слез. Нет, месье Наваррец. Ищите своих шпионов в другом месте.
Но со временем ей надоело читать, писать мемуары и наблюдать за странным поведением месье де Гиза; она начала размышлять о том, каким образом она могла бы отправлять письма Наваррцу, опасное задание которого спасло бы ее от скуки. Вскоре соблазн заняться этим делом пересилил страх.


Катрин испытывала отчаяние от того, что король снова оказался под влиянием своих фаворитов; он вторично распорядился о том, чтобы официальные депеши попадали только в его и их руки. Это уязвило Катрин, как ничто другое; неведение было губительным для ее планов. Карл никогда не игнорировал Катрин так беззастенчиво, как Генрих; вспоминая о всех своих замыслах, связанных с этим сыном, о том, как она помогала ему, устраняла его врагов, Катрин не сдержала слез.
Молодая королева Луиза, супруга Генриха — доброе создание, столь же преданное королю, как и его мать, — застала Катрин плачущей; изумленная этой картиной, она опустилась на колени, взяла Катрин за руки и поцеловала их, пытаясь успокоить королеву-мать.
— Все, что я делаю, вызывает у него недовольство, — сказала Катрин. — Я всегда старалась помочь ему.
— Он знает это, — отозвалась Луиза. — Просто сейчас вам противостоят другие люди…
— Он прислушивается к их советам и пренебрегает моими! — заявила Катрин.
— Мадам, он — стойкий католик. Он не желает демонстрировать, как вы, терпимость к гугенотам.
Катрин презрительно рассмеялась.
— Помогут ли ему воевать его новые друзья? Они мастерски завивают волосы, красят ему лицо, лучше меня разбираются в покрое камзола, но когда речь заходит о войне… Помогут ли они Генриху лавировать между месье де Гизом и Наваррцем, между католиками и гугенотами?
Катрин мгновенно успокоилась; она сама была удивлена легкостью, с которой она выдала себя перед молодой королевой, почти не разбиравшейся ни в чем, кроме ухода за болонками.
— Дочь моя, ты славное, доброе дитя; я люблю тебя.
— Я бы хотела вам помочь, мадам.
— Роди королю сына. Это порадует меня больше всего.
— О, мадам! Если бы это было возможно!
Катрин отпустила девушку и принялась стирать с лица следы плача; она слегка попудрилась и заново накрасила губы.
Что с ней произошло? Она стареет, теряет свои способности? Она так сильно растолстела, что стала с трудом двигаться. Каждой зимой обострялся ревматизм. Поглядев в зеркало, она пожала плечами. В ее глазах по-прежнему горел огонь решимости; Катрин знала, что его трудно погасить. Он никогда не утратит тягу к власти, иначе что останется ей в жизни? В отличие от своего главного врага, Жанны Наваррской, она не верила в то, что ее что-то ждет после смерти. Она должна смотреть правде в глаза. Дети, от которых после гибели мужа зависела ее власть, оказались предателями. Она должна признать тот факт, что власть — самая ценная вещь на свете для таких людей, как она, — достается нелегко; ее весьма трудно удержать.
Аленсон, которым она манкировала в прошлом, считая его незначительной фигурой, начал доставлять ей неприятности; он оказался ненадежным, тщеславным, мечтающим о троне. Если он станет королем Франции, им будет нелегко управлять. Еще была Марго, не менее склонная к предательству; она интриговала с Аленсоном против своего брата, короля, а также против матери. Катрин не осмеливалась сообщить об этом королю, боясь, что он потребует смерти Марго. Катрин была согласна с королем в том, что дочь представляет угрозу спокойствию матери и является источником множества волнений, но поскольку у Катрин осталось только три ребенка, она не могла пойти на уничтожение даже одного из них. А теперь ее любимый Генрих разорвал союз с матерью, променял ее на компанию глупцов.
Она женила одного из них — Виллекьера, сопровождавшего Генриха в Польшу, на женщине Летучего Эскадрона. Катрин удивилась успеху этой акции. Она приказала своей шпионке следить за мужем и постараться отбить у него вкус к развлечениям, которым он предавался вместе с королем Виллекьер был очарован своей красивой женой и, похоже, становился нормальным мужем. Если бы только этот прием можно было применить к более женственным фаворитам короля!
Она не должна отчаиваться. Всегда есть способ уладить проблемы. Она должна преодолеть равнодушие, неизбежно сопровождавшее процесс старения.
Оглядываясь назад, она видела в прошлом одни войны — скучные религиозные войны, вспышки насилия, постоянное кровопролитие. Напряженные мирные паузы длились недолго.
Изменилось ли что-нибудь? Что-то зрело на улицах столицы. Бедствовал ли так сильно когда-либо народ? Имел ли трон так много врагов? Что на уме у Гиза и католиков? Что замышляет в Беарне коварный хитрец? Как жаль, что она не может больше присматривать за ним! Какие новые заговоры готовит амбициозный, самоуверенный Аленсон?
Король прервал своим появлением раздумья Катрин. Его лицо было белым от гнева, губы Генриха дрожали. Катрин переполнила нежность — любимый сын наконец пришел к ней со своими неприятностями.
— Мама, — воскликнул он, — я запланировал такое шествие! Мы должны были отправиться к Нотр-Дам, чтобы помолиться о рождении ребенка. Я придумал для нас наряды. Они должны были быть пурпурными с зеленей отделкой. Они выглядели бы потрясающе.
— Да, мой дорогой. Но почему ты так рассержен?
— Совет отказался выделить деньги на осуществление моей идеи. Как они посмели?! Разве смеют они помешать нам завести ребенка? Неудивительно, что у нас нет наследника. Что должен чувствовать Господь, видя жадность нашего совета? Это для него оскорбление.
— Но где взять деньги, мой сын! Наряды обошлись бы недешево. К тому же для церемонии потребовалась бы масса украшений.
— Люди получили бы удовольствие от зрелища. Они должны быть готовы платить за него.
Катрин потянула сына к окну.
— Подойди сюда, Генрих. Взгляни на Париж. Тебе не придется смотреть вдаль. Видишь эту груду, лежащую у стены? Я готова поспорить на стоимость церемонии против одного твоего франка, что это — мужчина или женщина, умирающая от голода.
Король топнул ногой.
— Таких людей мало. В Париже есть богатые купцы. Гугеноты — толковые бизнесмены, верно? Почему они должны собирать деньги на войну со мной?
Катрин печально посмотрела на короля.
— О, мой сын не слушай дурные советы. Поберегись, если ты дорожишь короной. Ты должен скрывать твои желания от народа. Смотри на месье де Гиза и учись у него. Что он делает? Он ходит по Парижу. Выражает сочувствие страдающим людям. Подает щедрую милостыню. Бедняки кричат «Да сохранит Господь великого герцога!» чаще, чем читают на память «Отче наш». Для них он — святой.
— Значит, ты хочешь, чтобы я подражал святому Генриху де Гизу?
Катрин рассмеялась.
— Святой Генрих де Гиз! В этом человеке мало святости. Просто он носит воображаемый нимб с такими очарованием и уверенностью, что парижане верят в его преданность католической лиге и им самим, в то время как на самом деле он озабочен лишь благополучием месье де Гиза. Он умен, мой сын.
— Мадам, раз вы восхищаетесь месье де Гизом и презираете вашего сына, возможно, вам следует сделать ставку на герцога.
Катрин с грустью посмотрела на Генриха.
— Ты ошибаешься, мой дорогой, — терпеливо произнесла она. — Я бы убила его завтра, если бы это помогло тебе.
— Похоже, это мне не поможет, — печально отозвался король. — Если ты готова сделать для меня так много, почему бы тебе не уговорить их дать мне денег на процессию?
— Это было бы неразумным шагом. Ты не должен шествовать по улицам в роскошных нарядах перед людьми, одетыми в тряпье. Неужели тебе это не ясно?
— Мне ясно, что ты не на моей стороне.
Он заплакал; по следам на его лице Катрин видела, что он уже плакал перед советом.
Что я могу сделать? — спросила она себя. Король Франции плачет, как ребенок из-за денег на игрушки, в то время как голодающие ропщут на него, а весь Париж молча хмурится при нашем появлении.
Не так ли ведут себя граждане, когда королевство стоит на грани революции?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Королева-распутница - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6

Ваши комментарии
к роману Королева-распутница - Холт Виктория


Комментарии к роману "Королева-распутница - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100