Читать онлайн Кирклендские услады, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кирклендские услады - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.92 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кирклендские услады - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кирклендские услады - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Кирклендские услады

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4



В доме меня уже ждали сэр Мэтью и тетя Сара. По очереди они обняли меня, да с такой осторожностью, будто я была сделана из фарфора, и я не могла сдержать улыбку.
— Не бойтесь, не разобьюсь, — сказала я, и все сразу встало на свое место.
— Какая новость… какая чудесная новость, — повторяла Сара, вытирая глаза, хотя слез я не заметила.
— Это так много значит для всех нас, — сказал сэр Мэтью. — Огромное утешение.
— Мы уже говорили ей об этом, — вставила свое слово Руфь. — Правда, Люк?
Люк улыбнулся, и к нему вернулась его прежняя панибратская манера.
— Говорили ведь, Кэтрин? — спросил он. Я уклонилась от ответа и просто улыбнулась ему.
— Я думаю, Кэтрин устала и с удовольствием поднимется к себе, — сказала Руфь. — Послать вам чай наверх, Кэтрин?
— Хорошо бы.
— Люк, позвони кому-нибудь из горничных. Пойдемте, Кэтрин. Ваши вещи уже отнесли.
Сэр Мэтью и тетя Сара вместе со мной и Руфью поднялись по лестнице.
— Я устроила вас на втором этаже в южном крыле, — объяснила Руфь. — Так вам не придется много ходить по лестницам. А комната очень славная.
— Если она вам не понравится, — поспешно уточнил сэр Мэтью, — непременно скажите, дорогая.
— Как вы добры! — отозвалась я.
— Вы можете поселиться рядом со мной, — взволнованно прозвучал голос тети Сары, — вот будет хорошо!
— По-моему, комната, которую я для вас выбрала, вам вполне подойдет, — заметила Руфь.
Мы миновали галерею менестрелей и поднялись на второй этаж. Затем прошли по небольшому коридору, куда выходили две двери. Руфь открыла дальнюю, и я увидела свою новую комнату.
Она была почти полным повторением той, где я жила с Габриэлем. При ней тоже была туалетная, и по открывавшемуся из окон виду на лужайки и аббатство я поняла, что она расположена точно так же, только двумя этажами ниже.
— Прелестная комната, — сказала я, глядя на расписной потолок, с которого на меня смотрели херувимы, водящие хоровод вокруг люстры. Кровать, как, по-моему, все кровати в этом доме, была с балдахином на четырех столбиках. Ее закрывали голубые шелковые занавески, на окнах висели такие же голубые шторы из тяжелого шелка. На полу — голубой ковер. Кроме огромного камина, гардероба и нескольких стульев, в комнате стоял еще дубовый комод, над которым на стене красовалась медная грелка. Медь была начищена до блеска, и в ней отражался стоящий в вазе букет алых роз. Как я догадалась, его принесла сюда Руфь.
— Спасибо, — улыбнулась я ей.
Она наклонила голову в знак того, что принимает благодарность. Но меня не оставляла мысль, что вряд ли она рада меня видеть. Наверное, предпочла, чтобы я, уехав из «Услад», исчезла из ее жизни навсегда. Я понимала, что означает для нее рождение моего сына, и поэтому не могла поверить в искренность ее радушного приема. Она обожала Люка, и теперь, когда мне самой предстояло стать матерью, я знала, какие честолюбивые планы строят родители насчет своих чад. Так что не испытывала неприязни к Руфи.
— Вам тут будет удобно, — быстро сказала она.
— Я причиняю вам столько хлопот, спасибо большое.
Сэр Мэтью лучезарно мне улыбнулся:
— Ну разве это хлопоты по сравнению с тем, что предстоит вам, дорогая! Но мы так счастливы! Очень, очень рады! Я уже наказал Деверелу Смиту: пусть лечит меня как хочет, хоть заговорами, хоть зельями, но только чтобы я дожил до рождения моего нового внука.
— Вы уже решили, что будет мальчик?
— А как же! И не сомневаюсь. Вы созданы растить сыновей.
— Хейгар, дорогая, я хочу, чтобы ты зашла посмотреть мои вышивки, — пробормотала тетя Сара. — Придешь? Я покажу тебе колыбель. В ней качали всех Рокуэллов.
— Ее еще нужно отреставрировать, — резонно заметила Руфь. — И это не Хейгар, а Кэтрин, тетя Сара.
— Ну, я и вижу, что Кэтрин! — с негодованием воскликнула та. — Мы с ней друзья. Ей нравятся мои вышивки.
— По-моему, сейчас ей больше понравилось бы отдохнуть.
— Не будем ее утомлять, — согласился сэр Мэтью.
Руфь многозначительно кивнула в сторону тети Сары, и сэр Мэтью взял сестру под руку.
— Поговорим с Кэтрин, когда она отдохнет, — сказал он и, еще раз широко улыбнувшись мне, вывел сестру из комнаты.
Когда за ними закрылась дверь, Руфь вздохнула:
— Боюсь, она становится сущим наказанием. Временами память совсем изменяет ей. Иногда она может без запинки перечислить все наши дни рождения. И при этом, как ни странно, часто не понимает, с кем разговаривает.
— Что поделаешь, в старости такое бывает.
— Хотелось бы этого избежать. Говорят же: «Кого Бог любит, того берет к себе молодым». Иногда мне кажется, так оно и есть.
Я сразу подумала о Габриэле. Любил ли его Бог? Не думаю.
— Прошу вас, не будем говорить о смерти, — взмолилась я.
— Простите! Как это глупо с моей стороны. Скоро принесут чай. Вы, наверное, с удовольствием выпьете?
— Да, меня это освежит.
Руфь подошла к вазе и поменяла местами несколько роз.
— Они напоминают мне… — начала было я, и она вопросительно взглянула на меня, так что пришлось договорить: — Напоминают те розы, которые вы поставили к нам в комнату, когда мы приехали.
— А… Простите. Я не подумала.
Я догадалась, что она имеет в виду: в будущем следует быть осмотрительнее. Ведь случилась трагедия, и нужно вести себя тактично, чтобы не напомнить о ней. Вошла горничная с чаем и сделала книксен.
— Добрый день, Мэри Джейн, — поприветствовала я ее.
Мэри Джейн поставила поднос на стол у окна.
— Мэри Джейн будет вашей горничной, — сказала Руфь. — Она будет приходить на ваш звонок.
Я обрадовалась. Мэри Джейн была довольно высокой молодой женщиной с деревенским, здорового цвета лицом. Я была уверена, что она честная и добросовестная. Заметив, что я ей рада, она тоже весело улыбнулась мне, и я подумала, что в доме у меня появился друг.
Руфь подошла к столу:
— Она принесла две чашки. Можно к вам присоединиться ?
— О, пожалуйста!
— Тогда садитесь, я вам налью.
Я села на стул у кровати. Мне не хотелось оказаться у окна. У меня не выходило из головы, что, когда произошло несчастье, из этого окна, случись кому-нибудь выглянуть из него, можно было увидеть, как падал Габриэль.
Руфь вручила мне чашку, потом принесла и подставила мне под ноги скамеечку.
— Будем за вами присматривать, — сказала она.
А я отметила, какие холодные были у нее при этом глаза, и все ее дружелюбие казалось наигранным.
Ну вот, подумала я. Стоит мне попасть в этом дом, и у меня возникают всякие фантазии! «Присматривать» — это слово можно толковать по-разному.
Руфь села за стол у окна. И начала рассказывать о том, что произошло за время моего отсутствия. Сэр Мэтью оправился от приступа, но перенесет ли следующий? Он уже очень стар, Деверела Смита это очень беспокоит.
— На прошлой неделе, — продолжала Руфь, — доктор провел у нас всю ночь. Он такой добросовестный. Отдает всего себя своим больным. Ночевать у нас не было никакой нужды. Мы могли бы послать за ним. Но он настоял.
— Некоторые врачи очень благородны, — отозвалась я.
— Бедный Деверел. Думаю, дома ему живется не слишком сладко.
— Вот как? Я ничего не знаю о его семье.
— Дамарис — его единственная дочь. А жить с миссис Смит, вероятно, очень тяжело. Ее считают больной. А я назвала бы ее ипохондриком. По-моему, она погружается в болезнь, чтобы привлечь к себе внимание.
— Она совсем не выходит?
— Редко. Считается, что она тяжело больна. Мне кажется, доктор потому и ушел с головой в лечение своих пациентов, что у него дома невыносимая обстановка. Конечно, он души не чает в Дамарис.
— Еще бы! Редкая красавица! А ее мать тоже хороша собой?
— Сходство есть, но Мьюриэл никогда не была и вполовину так хороша, как дочь.
— Даже и тогда она, наверное, была неотразима.
— Да, конечно. Мне очень жаль Дамарис. Я собиралась устроить для нее и Люка бал. Но разумеется, сейчас, когда у нас траур, об этом и речи быть не может… по крайней мере в этом году.
— Ей повезло, что у нее такой хороший друг, как вы.
— Это нам повезло, что у нас такой хороший доктор. Выпьете еще чашечку?
— Нет, благодарю. Этого достаточно.
— Наверное, вы хотите распаковать вещи? Разрешите прислать вам на помощь Мэри Джейн?
Я заколебалась. Но потом согласилась. Руфь ушла, и вскоре появилась Мэри Джейн, а с ней еще одна горничная, которая унесла поднос.
Я наблюдала, как Мэри Джейн, встав на колени возле моего чемодана, достает оттуда платья.
— Скоро мне придется покупать себе новые, — сказала я. — Эти мне уже не подойдут.
— Да, мадам, — улыбнулась Мэри Джейн.
Она была примерно моего роста, и мне пришло в голову, что, может быть, когда платья перестанут на мне сходиться, я отдам их ей, если они ей нравятся.
— Вы чему-то радуетесь, Мэри Джейи?
— Но ведь такие новости! Я правда рада, что вы вернулись.
Она, несомненно, говорила искренне, и я почувствовала себя гораздо лучше.
Дом опять начал как-то странно действовать на меня. Я находилась здесь не больше часа, а уже искала друзей… и врагов.
— Еще долго ждать, — посетовала я.
— Да, мадам. Моя сестра тоже в положении. У нее роды будут через пять месяцев. Мы, конечно, надеемся, что родится мальчик, хотя, если будет девочка, тоже плакать не станем.
— Значит, у вас есть сестра, Мэри Джейн?
— О да, мадам. Муж Этти работает в «Келли Грейндж». У них там хорошенький домик возле ворот. И дрова бесплатные. Это у нее будет первенец, мадам… Я навещаю ее, как только выдается минутка.
— Я думаю! Ну, будете рассказывать мне, как у нее дела. Выходит, Мэри Джейн, у нас с вами найдется о чем поговорить.
Она улыбнулась:
— Было время, Этти ужасно боялась. Все таки первый ребенок, не шутка. Они оба боялись, Джимми тоже. Сначала она выдумала, что умрет, потом — что младенец родится уродом. Да уж, наша Этти прямо вся тряслась от мысли, что, когда ребенок родится, чего-нибудь у него будет не хватать. Но Джим попросил доктора, и тот ее вразумил. Он очень хорошо к ней относится. Такого, как наш доктор, поискать надо.
— Доктор Смит?
— Ну да. Он добрый. Ему все равно, знатный ты или бедняк. Вот он Этти и сказал: «Не пугайтесь, миссис Хардкастл, ребенок не будет уродом, и все у него будет на месте. По всему видно, что он у вас будет здоровяк». И Этти сразу успокоилась.
— Нам повезло, — сказала я, — что за нами присматривает такой хороший доктор.
Мэри Джейн снова улыбнулась. А я, глядя, как она встряхивает платья и вешает их в шкаф, чувствовала, что на душе у меня полегчало. Казалось, эта миловидная девушка своей веселостью и йоркширским здравым смыслом придает комнате уютную обыденность.


В тот вечер после обеда мы все сидели в одной из гостиных на втором этаже недалеко от моей комнаты, когда доложили о приходе доктора Смита.
— Проводите его сюда, — распорядилась Руфь и, когда за слугой закрылась дверь, обернулась ко мне: — Он постоянно заходит. Такой внимательный.
— Любит устраивать переполох, — проворчал сэр Мэтью. — А я уже вполне поправился.
Доктор Смит вошел в гостиную, и я сразу увидела, что он ищет глазами меня.
— Рад видеть вас, миссис Рокуэлл, — сказал он.
— А вы знаете, чем объясняется ее приезд? — спросил сэр Мэтью.
— Ну конечно. Могу вас заверить, что к концу недели в деревне не останется никого, кто бы об этом не знал. Поверьте мне, я счастлив за вас… очень счастлив.
— И не только вы, — заявил сэр Мэтью.
— Мы вместе будем подготавливать детскую, — радостно объявила тетя Сара, словно дитя, которому пообещали редкостное удовольствие.
— Вот-вот! — подхватил Люк, и не прозвучал ли его голос несколько сардонически? — И все вместе подпоем Кэтрин, когда она вознесет благодарственную молитву Божьей Матери.
После этих слов наступило довольно неловкое молчание, и доктор Смит поспешил заметить:
— Миссис Рокуэлл надо теперь очень беречь.
— Конечно, конечно, мы это понимаем, — поддержала его Руфь.
Доктор подошел ко мне и быстро пожал руку. От него исходило неотразимое обаяние, и сейчас я почувствовала это особенно сильно. Смуглый, темноволосый, он был необыкновенно хорош собой и, как я догадывалась, способен на глубокое чувство. По-видимому, разочаровавшись в своей семейной жизни — а я не сомневалась, что так оно и было, — доктор перенес привязанность, которая не находила отклика у его жены, на своих больных. Я заметила, что сэр Мэтью, хоть и жалуется на чрезмерное усердие доктора, рад его видеть и в его присутствии чувствует себя увереннее. Вспомнила я и то, как, по словам Мэри Джейн, доктор был добр к ее сестре. Наверное, местные жители должны быть благодарны, что у доктора столь неудачная семейная жизнь, раз из-за нее он так предан своим больным.
— Я знаю, вы любите ездить верхом, — обратился ко мне доктор, — но я бы не рекомендовал заниматься этим слишком часто. Во всяком случае, начиная со следующего месяца.
— Не буду, — пообещала я.
— Я не сомневался, что вы послушная и разумная юная леди.
— Вы ездили сегодня в Уорстуистл? — спросила Руфь.
— Ездил, — ответил доктор.
— И это вас расстроило. Вы всегда там расстраиваетесь. — Руфь повернулась ко мне: — Доктор Смит бесплатно лечит не только тех своих пациентов, кто не в состоянии ему заплатить, но… и тех, кто содержится в этой лечебнице.
— Да будет вам! — смеясь, воскликнул доктор. — Не делайте из меня святого. Должен же кто-то хоть изредка навещать этих несчастных… И не забывайте, среди моих здешних больных есть и бедные, и богатые. Вот я и обираю богатых, чтобы помочь бедным.
— Настоящий Робин Гуд! — воскликнул Люк. Доктор Смит повернулся к сэру Мэтью.
— Ну, сэр, — сказал он, — сегодня я намерен вас осмотреть.
— Вы думаете, это необходимо?
— Я думаю, раз уж я здесь…
— Хорошо, — с некоторым раздражением согласился сэр Мэтью, — но прежде вы должны с нами выпить. Я хочу, чтобы из погреба принесли мое лучшее шампанское. Люк, позвони.
Люк позвонил, и сэр Мэтью отдал распоряжения. Принесли вино, наполнили бокалы. Подняв бокал, сэр Мэтью провозгласил:
— За моего внука! — и обнял меня за плечи.
Вскоре после этого сэр Мэтью с доктором удалились в спальню, а я ушла к себе. Мэри Джейн, полная решимости вести себя как подобает примерной горничной, приставленной ухаживать за леди, приготовила мне постель.
— Спасибо, Мэри Джейн, — поблагодарила я.
— Вам еще что-нибудь нужно, мадам?
Мне ничего не было нужно. Я пожелала ей доброй ночи, но, когда она направилась к двери, крикнула вслед:
— Кстати, Мэри Джейн, вы не знаете, где находится Уорстуистл?
Она остановилась и с удивлением посмотрела на меня:
— Знаю, мадам. Это в десяти милях отсюда по дороге в Хэрроугейт.
— А что там такое?
— Туда отправляют сумасшедших.
— А, понятно. Спокойной ночи, Мэри Джейн.


Утром меня разбудила Мэри Джейн, вошедшая раздвинуть шторы. Она принесла горячую воду. Было приятно, проснувшись, увидеть ее милое лицо. Вид у нее был немного удивленный, потому что раздвигать шторы не пришлось. Я это сделала сама до того, как легла спать, да еще открыла окно. Мэри Джейн придерживалась мнения, что ночной воздух «вредный». Я объяснила, что, не считая зимы, всегда сплю с открытым окном. И по-моему, она решила, что за мной нужен глаз да глаз.
Я приняла ванну в туалетной комнате и пошла в столовую, которая тоже была на втором этаже, чувствуя, что сильно проголодалась. Что ж, напомнила я себе, ведь теперь мне приходится есть за двоих, и положила на тарелку яйца и бекон, а из кастрюли, стоявшей на спиртовке на столе для закусок, зачерпнула почки с соусом.
Порядок был мне известен. Завтрак подавали с восьми до девяти, и каждый обслуживал себя сам. Я позвонила, чтобы принесли горячий кофе, и, когда его подали, в столовую вошел Люк. Чуть позже появилась Руфь и заботливо осведомилась, хорошо ли я спала и правится ли мне моя комната.
Каковы мои планы на сегодня? Люк собирается в Райнон и будет рад купить для меня все, что мне нужно. Я поблагодарила и сказала, что кое-что мне действительно понадобится, но я еще не решила что.
— Ну, до счастливого события еще есть время, — сказал Люк, и его мать одернула его. Она считала неделикатным упоминать о предстоящем рождении ребенка. А мне так не казалось, я могла рассуждать об этом на все лады.
Я сказала, что после завтрака хочу пройтись. Мне не терпелось снова побывать на развалинах.
— Вас это место прямо притягивает, — заметил Люк. — Похоже, только из-за руин вы и захотели вернуться.
— Такие развалины заинтересуют любого, — ответила я.
— Вы не должны переутомляться, — напомнила Руфь.
— Я себя прекрасно чувствую. Так что, думаю, переутомление мне не грозит.
— Все равно, не забывайте — вам нужно быть осторожной.
Разговор переключился на местные дела. Мне рассказали о попытках викария раздобыть деньги на ремонт церкви; о благотворительных базарах и распродажах, которые он для этого устраивает, о том, что один из приятелей Рокуэллов дает бал, но из-за траура мы не можем на нем присутствовать.
Красиво обставленная столовая была залита солнцем, и в это утро я не ощущала в «Кирклендских усладах» ничего зловещего. Даже аббатство, когда я немного позже увидела его, не произвело на меня особого впечатления — всего лишь груды камней.
Я осталась очень довольна прогулкой, успокоилась и была готова согласиться с тем, что Габриэль действительно покончил с собой из-за своей болезни. Странно, что такая мысль могла приносить мне утешение, но тем не менее это было так. Вероятно, меня слишком страшили другие объяснения.
Возвращалась я через развалины. Стояла тишина. В то утро здесь царил мир и покой. Ясно было, что аббатство — это только руины и ничего больше. Яркие солнечные лучи падали на поросшую травой землю под ногами, освещая изъеденные временем стены и лишая это нагромождение камней даже намека на что-то мистическое. Вспомнив, в каком страхе я бродила среди развалин в памятный мне вечер, я посмеялась над собственной глупостью.
Ленч прошел тихо. За столом сидели только Руфь и Люк, а сэр Мэтью и тетя Сара завтракали у себя. После ленча я ушла в свою комнату и стала составлять список того, что мне понадобится. Думать об этом было еще рано, но мне так хотелось, чтобы мой ребенок скорее появился на свет! Поэтому я не могла откладывать. Пока я обдумывала, в дверь постучали, и, когда я крикнула: «Войдите!», на пороге возникла тетя Сара. Она улыбалась так, словно мы с ней были заговорщики.
— Хочу показать вам детскую, — объявила она. — Пойдете со мной?
Я oxотно встала. Мне, конечно, интересно было увидеть детскую.
— Она в моем крыле, — продолжала тетя Сара. — Я часто туда поднимаюсь, — Она хихикнула. — Потому и смеются, что я впала в детство.
— Да что вы, уверена, никто так не считает, — поспешила успокоить ее я, но она недовольно насупилась.
— Считают, — заявила она. — И мне это нравится. Раз нельзя удержать детство навсегда, то лучше хоть как-нибудь в него вернуться.
— Так, пожалуйста, пойдемте скорее в детскую, — сказала я. — Мне не терпится на нее взглянуть.
Лицо у тети Сары снова разгладилось, она заулыбалась:
— Пойдемте!
Мы поднялись на верхний этаж. Я невольно содрогнулась, проходя мимо коридора, ведущего в нашу прежнюю комнату. Ведь воспоминания о Габриэле и о бедном Пятнице, хоть я и старалась всячески их подавить, были живы. Но тетя Сара, казалось, не заметила, что я опечалилась. Она сосредоточенно вела меня дальше, в восточное крыло дома и в детскую.
Меня снова поразило, как она изменилась, стоило нам войти в эту часть дома. У нее сделался вид счастливой девочки.
— Нам на самый верх, — проговорила она, поднимаясь на несколько ступенек. — Классная комната, спальня и детская там. Там же комнаты няни и ее помощниц. — Тетя Сара открыла дверь и, понизив голос, провозгласила: — Классная комната!
Я увидела большую комнату с тремя окнами, в нише каждого — сиденье. Потолок был слегка покатый, и я поняла, что мы находимся под самой крышей. Мое внимание привлекли решетки, которыми, как обычно в детских, были забраны окна. Слава богу, мой ребенок будет здесь в безопасности.
К одному из окон был придвинут большой стол, а рядом стояла длинная скамья. Я подошла поближе и обнаружила, что весь стол изрезан и поцарапан. Видно, за ним обучалось не одно поколение Рокуэллов.
— Смотрите! — воскликнула Сара. — Можете прочитать, что тут написано?
Я наклонилась и увидела вырезанное перочинным ножом имя «Хейгар Рокуэлл».
— Она вечно всюду пишет свое имя, — с радостным смешком сказала Сара. — Пройдитесь по дому. Во всех шкафах и ящиках обнаружите «Хейгар Рокуэлл». Отец всегда говорил, что мальчиком следовало родиться ей, а не Мэтью. Она всеми нами верховодила, а уж Мэтью ничего не спускала. Ее злило, что мальчишкой родился он. Конечно, будь наоборот, «Услады» принадлежали бы ей, правда? А Саймон был бы… Хотя, наверное, я ошибаюсь, ведь он же Редверз. Но Хейгар — дочь, а не сын, и хозяин здесь Мэтью.
— Хейгар — бабушка Саймона?
Сара кивнула:
— Она в нем души не чает. — Тетушка Сара подошла ко мне ближе. — Мечтает, чтобы «Услады» ему достались… но теперь-то уж ей надеяться не на что, правда? Ведь наследник — ваш ребенок… и Люк… а уж потом Саймон. Прежде всех ваш ребенок… Придется мне прикупить еще шелка.
— Вы хотите и моего ребенка изобразить на ваших вышивках?
— Вы ведь назовете его Габриэль?
Я удивилась. Как ей удалось прочесть мои мысли? А Сара смотрела на меня, склонив голову на бок, и казалась необыкновенно мудрой — с простодушными людьми так бывает.
— Не обязательно же родится мальчик, — возразила я.
Сара только покачала головой, словно в этом не было сомнений.
— Маленький Габриэль займет место большого Габриэля, — сказала она. — И никто не может ему помешать, правда? — Она нахмурилась. — Правда ведь, не может?
— Если родится мальчик, он унаследует место своего отца.
— Но его отец умер. Покончил с собой… так, во всяком случае, говорят. Но так ли это? — Она схватила меня за руку и крепко ее сжала. — Вы говорили, что не верите. Но если он себя не убивал, то кто его убил? Скажите мне, умоляю вас, скажите!
— Тетя Сара, — быстро прервала ее я, — когда умер Габриэль, я себя не помнила от горя. Наверное, я не понимала, что говорю. Конечно, он покончил с собой.
Она выпустила мою руку и с упреком взглянула на меня:
— Я в вас разочаровалась. — Она надула губы. Но тут же ее настроение резко переменилось. — Мы все сидели за этим столом. Хейгар была самая умная из нас и самая старшая. Так что, понимаете, на самом деле было бы лучше… И тогда Саймон был бы… Впрочем, наша гувернантка ее не любила. Все любили Мэтью. Он был всеобщим баловнем. Женщины обожали Мэтью. А я была глупая. Никак не могла ничего выучить.
— Не беда, — стала я утешать ее. — Зато вы прекрасно рисовали. И ваши вышивки останутся здесь еще на многие, многие годы, когда нас всех уже не будет.
Ее лицо просветлело. Она рассмеялась:
— Я обычно сидела здесь, Мэтью там, а Хейгар на другом конце стола. Гувернантка всегда сидела напротив нее. Хейгар говорила, что ей положено сидеть во главе стола, ведь она старшая. Она была очень способная, ей все удавалось… кроме рисования. Тут я ее превосходила. Хейгар была сорвиголовой, каких мало! Видели бы вы, как она ездила верхом! Отец всегда брал ее с собой на охоту с собаками. Она была его любимицей. Однажды Хейгар забралась почти на самый верх башни в развалинах. А слезть не могла. Пришлось посылать за ней двух садовников с лестницами. Тогда ее на целый день заперли в комнате и продержали на хлебе и воде. Но ей все было море по колено. Заявила, что ее выходка того стоила. — Сара подошла ко мне совсем близко и прошептала: — Хейгар всегда говорила: «Если хочешь что-то сделать, делай, а уж потом думай, чем за это поплатишься. А раз сделала, так не жалко и поплатиться».
— У нее был сильный характер, у этой вашей сестры.
— Отец любил брать ее с собой, когда объезжал поместье. Он расстроился, когда она вышла за Джона Редверза. Потом начались неприятности с Мэтью. Его исключили из Оксфорда. Из-за какой-то женщины. Хорошо помню тот день. Эта особа приехала поговорить с отцом. Я наблюдала за ними, а они меня не видели. И я все слышала.
— С галереи менестрелей? — спросила я. Тетя Сара хихикнула:
— Им и в голову не пришло посмотреть наверх.
Тетя Сара села за стол, на то место, где сидела за уроками, и я поняла, чем объяснялось ее преображение, когда она оказывалась в этой части дома: она вновь переживала здесь свою юность. Я не сомневалась, что ее воспоминания о прошлом безупречны. Она путается только в настоящем — не всегда понимает, с кем говорит — с Кэтрин или с Клэр, с женой Габриэля или с женой Мэтью.
— Уж эти женщины, — бормотала она. — Вечно от них неприятности. Мэтью женился, когда ему было за тридцать, и десять лет у них не было детей. А Хейгар все это время думала, что хозяином «Услад» станет ее сын Питер. Но потом родился Марк, потом Габриэль. Бедный маленький Марк! Но остался еще Габриэль. А потом и Люк появился на свет… так что, понимаете, Хейгар нечему было радоваться. — Тетя Сара встала из-за стола, подвела меня к шкафу и показала отметки на стенке. Там были нацарапаны три линии, помеченные буквами «X», «М» и «С».
— Это значит «Хейгар, Мэтью и Сара», — серьезно объяснила она. — Здесь отмечали наш рост. А потом Мэтью всех перерос, и Хейгар больше не захотела измеряться. Но я собиралась показать вам еще дневную и ночную детские.
Мы вышли из классной комнаты, и, следуя за тетей Сарой, я впервые увидела ту часть дома, в которой уже несколько столетий находилось детское царство. И еще раз с удовольствием отметила, что все окна забраны решетками. В дневной детской стоял большой дубовый комод. Сара открыла его. Там хранились крестильные рубашечки Рокуэллов. Сара благоговейно достала их и показала мне.
Рубашечки были из белого шелка, отделаннын кружевами, которым, как я сразу поняла, цены не было.
— Надо их как следует рассмотреть, — сказала Сара. — Наверное, кружева придется починить. В последний раз их вынимали для Люка. Уже почти восемнадцать лет назад! Люк был неспокойный ребенок. У Рокуэллов все дети неспокойные. Надо эти вещи забрать к себе. Никому не позволю до них дотронуться, все сделаю сама. Не беспокойтесь, к тому времени, как вам понадобится, все будет готово.
— Спасибо, тетя Сара.
Я взглянула на часы, висевшие у меня на груди, и обнаружила, что уже четыре.
— Пора пить чай, — спохватилась я. — Когда интересно, не замечаешь, как бежит время.
Тетя Сара мне не ответила. Она прижимала к груди крестильную рубашечку, и я поняла, что мысленно она уже качает на руках моего младенца, а может быть, и кого-то из прошлого — Руфь, Марка, Габриэля или Люка.
— Пойду вниз, пора пить чай, — повторила я, но тетя Сара, казалось, меня не слышит.


Через несколько дней Руфь вошла ко мне с письмом.
— Принес кто-то из слуг из «Келли Грейндж», — объяснила она.
— Адресовано мне? — удивилась я.
— Несомненно, вам. На конверте ясно написано: «Миссис Габриэль Рокуэлл».
Письмо было официальным и напоминало приказа:
«Если миссис Рокуэлл будет угодно посетить „Келли Грейндж“ в пятницу в 15.30, миссис Хейгар Рокуэлл-Редверз будет рада ее принять».
С внуком миссис Рокуэлл-Редверз мы уже скрестили шпаги, теперь мне предстояло померяться силами с ней самой. Я слегка покраснела от досады.
— Королевский указ? — улыбнулась Руфь. Я протянула ей письмо.
— Как похоже на Хейгар, — проговорила Руфь. — Положительно, она считает себя главой семьи. И хочет подвергнуть вас осмотру.
— Я вовсе не хочу, чтобы меня осматривали, — резко возразила я. — К тому же сейчас любые смотрины уже бесполезны.
— Она очень стара, — извиняющим топом заметила Руфь. — Старше отца. Ей за девяносто. Нужно делать на это скидку.
— Я уже решила, — быстро ответила я. — В пятницу я к ней не пойду.
Руфь пожала плечами:
— Слуга ждет. Тетя рассчитывает получить ответ.
— И получит. — Я села к письменному столу и написала:
«Миссис Габриэль Рокуэлл сожалеет, что не сможет посетить миссис Хейгар Рокуэлл-Редверз в „Келли Грейндж“ в пятницу в 15.30».
Руфь взяла у меня записку. Эта история ее явно позабавила.
А я, стоя у окна, следила, как от дома отъезжает посыльный из «Келли Грейидж», и думала: «Так вот в кого он такой заносчивый! В свою бабку!»
В начале следующей недели, когда я гуляла на лужайке перед домом, к «Усладам» подъехал Саймон Редверз. Он спрыгнул с лошади, приподнял шляпу, поздоровался со мной и крикнул кого-то из конюших — распоряжался здесь, словно хозяин!
— Миссис Кэтрин, — начал он. — Как хорошо, что я застал вас дома, ведь именно к вам я и приехал.
С тех пор как я вернулась, я не видела Саймона, и он мне показался еще основательнее и еще более дерзким, чем прежде. Я напустила на себя величественный вид и молвила:
— Какое же у вас ко мне дело? Скажите, прошу вас.
Лошадь увели. Саймон с обворожительной улыбкой на губах подошел ко мне:
— Могу ли я признаться, что снова видеть вас здесь — большое для меня удовольствие?
— Как вам угодно.
— Вы все еще на меня сердитесь.
— Я не могу забыть кое-что из сказанного вами перед моим отъездом.
— Значит, вы способны затаить обиду?
— Если обвинения так же оскорбительны, как те, что вы бросили мне в лицо, — да!
— Очень жаль. Я ведь приехал принести извинения.
— Вот как!
— Миссис Кэтрин, я — прямолинейный йоркширец, а вы — йоркширка и поэтому тоже отличаетесь прямотой. Мы не какие-нибудь столичные денди, нам ни к чему облекать свои мысли в красивые слова. Я не пытаюсь походить на светского лондонского джентльмена.
— И правильно. Все попытки были бы бесполезны, могу вас заверить.
Он рассмеялся:
— А у вас острый язычок, миссис Кэтрин!
Я не возражала, что он так ко мне обращается: «миссис Рокуэлл» было бы слишком официально. И уж конечно, я не хотела, чтобы он называл меня просто по имени.
— Могу лишь надеяться, что он будет под стать вашему в тех случаях, когда нам придется встречаться.
— А я надеюсь, таких случаев будет много, и, оттачивая языки, мы не дадим заржаветь нашему уму.
— Что вы намеревались сообщить мне?
— Я прошу извинить мне невежливые замечания, которые я позволил себе во время нашей последней встречи. Я приехал принести вам мои поздравления и пожелать здоровья и счастья.
— Значит, вы изменили свое мнение обо мне?
— А этого и не требовалось. Я ведь всегда восхищался вами. Но я искренне прошу у вас прощения. Разрешите, я объясню, что тогда чувствовал. Скажем, мной владел гнев. Ведь я лишился человека, которого считал братом. Я из тех людей, кто в расстройстве теряет контроль над тем, что говорит… Это, миссис Кэтрин, один из самых малых моих недостатков, которых, боюсь, у меня много.
— Раз так, не будем больше говорить об этом.
— Значит, вы простите меня и забудете?
— Простить гораздо легче, чем забыть. Первое я вам обещаю, что касается второго… надеюсь, когда-нибудь…
— Вы великодушны, миссис Кэтрин, я этого не заслуживаю. А теперь я хочу просить вас об одолжении.
— Ах вот оно что! — воскликнула я.
— Об одолжении не для себя, — продолжал он поспешно, — а для моей бабушки. Она ведь просила вас посетить ее.
— Вряд ли это можно назвать просьбой.
Саймон рассмеялся:
— Вы должны простить ее манеры, она привыкла повелевать. Для нее большое огорчение, что она еще не видела вас. И ей было бы чрезвычайно приятно, если бы вы закрыли глаза на стиль ее приглашения и вспомнили, что она очень старая леди и ей крайне трудно выбираться из дому.
— Это она послала вас передать очередное распоряжение?
— Она понятия не имеет, что я поехал сюда. Ее обидел ваш отказ, и я приехал просить, чтобы вы согласились посетить нас завтра. Я заеду за вами и отвезу вас в «Келли Грейндж». Вы позволите?
Я заколебалась.
— Да будет вам! — настаивал он. — Вспомните, что она стара, одинока и очень интересуется всеми делами семьи. А ведь вы теперь одна из нас. Пожалуйста, не отказывайтесь. Прошу вас, миссис Кэтрин.
И вдруг он показался мне очень привлекательным. Глаза, прищуренные на солнце, утратили свое дерзкое выражение. Я обратила внимание, какие у него крепкие, белые зубы, блестящие на бронзовом от загара лице. Он немного напоминал Габриэля, но в нем не было и намека на хрупкость и ранимость. Глядя на него, я почувствовала, что смягчаюсь. Он немедленно уловил, что настроение у меня изменилось.
— О, благодарю вас! — воскликнул он, и его лицо озарилось такой лучезарной улыбкой, какой я у него еще не видела.
Похоже, он и правда любит эту свою старую бабушку, подумала я, и оттого, что он, оказывается, способен любить еще кого-то, кроме самого себя, я готова была сменить гнев на милость.
А Саймон с воодушевлением продолжал:
— Она вам понравится, непременно понравится. И вы ей понравитесь… хотя сначала она постарается ие подать виду. У нее сильный характер, как и у вас.
Уже второй раз он говорил о моем сильном характере, а я вдруг почувствовала себя совсем слабой. У меня даже защипало в глазах, что свидетельствовало о возможном появлении слез. И я пришла в ужас. Что будет, если я разревусь на глазах у этого человека! Желая скрыть замешательство, я быстро ответила:
— Очень хорошо. Я приду.
— Чудесно. Я заеду за вами завтра в два. А теперь поеду назад и сообщу бабушке, что вы согласились повидать ее.
Он не стал ждать. Крикнул конюшего и, по-видимому, сразу забыл обо мне. И все-таки на этот раз он мне понравился. И ради него я готова была и к бабушке его отнестись иначе. Хотя, надо сознаться, заранее настроилась к ней враждебно.


На следующий день ровно в два Саймон Редверз в коляске, запряженной двумя прекрасными лошадьми, подкатил к «Усладам». Всю дорогу — а проехать надо было меньше двух миль — я сидела с ним рядом.
— Я могла бы дойти пешком, — заметила я.
— И лишили бы меня удовольствия привезти вас? — В голосе Саймона вновь зазвучали насмешливые нотки. Но вражда между нами шла на убыль. Он был доволен мной, потому что я согласилась повидаться с его бабушкой, а его явная любовь к ней смягчила мое отношение к нему. Словом, мы уже не могли истово ненавидеть друг друга.
По сравнению с «Усладами» «Келли Грейндж» казался вполне современным домом. Вряд ли его построили более ста лет назад. Он был сложен из серого камня и окружен возделанными полями. Мы подъехали к массивным воротам из кованого железа, за которыми я увидела аллею, обсаженную каштанами. Открыть ворота вышла женщина из сторожки, явно готовившаяся стать матерью. Саймон Редверз в знак признательности коснулся хлыстом шляпы, а она сделала книксен. Я улыбнулась, и ее глаза с интересом остановились на мне.
— Скажите, — спросила я, когда мы проехали мимо, — это не сестра Мэри Джейн?
— Это Этта Хардкастл. Ее муж работает у нас.
— Значит, так оно и есть. Мэри Джейн — моя горничная, она рассказывала мне о сестре.
— В таком месте, как наше, все друг с другом в родстве. Ну вот! Как вам нравится «Грейндж»? Бледная копия «Услад», не так ли?
— Очень красивый дом.
— У него есть свои преимущества. В «Келли Грейндж» удобнее жить, чем в «Усладах», можете мне поверить. Вот придет зима, и вы сами сможете сравнить, где уютнее. Наши огромные камины не дают нам ощутить холод. А в «Усладах» повсюду гуляют сквозняки. Чтобы натопить «Услады», нужно свезти уголь со всего Ньюкасла.
— С небольшим домом куда проще.
— Тем более нам в нем не тесно. Впрочем, увидите сами.
Под колесами похрустывал гравий, и вскоре мы оказались перед парадным крыльцом, по обе стороны которого возвышались статуи, изображающие целомудренно задрапированных женщин с корзинами в руках. В корзинах цвели герани и лобелии. С двух сторон крыльца стояли мраморные скамьи.
Не успели мы подъехать к крыльцу, как горничная распахнула двери. Видимо, услышала стук колес на подъездной аллее. Мы вышли из коляски. Кучер сразу отъехал, и я подумала, что в этом доме, наверное, много слуг и все они готовы предугадать любое желание Саймона.
Мы вошли в холл, из которого вела наверх широкая лестница. Пол здесь был выложен каменными плитками. Холл находился в центре дома, и, стоя в нем, можно было, запрокинув голову, увидеть крышу. Сам по себе дом был большой, но по сравнению с «Усладами» казался маленьким и уютным.
Саймон повернулся ко мне:
— Если вы минутку подождете, я пойду скажу бабушке, что вы приехали.
Мне было видно, как он поднимается по лестнице на второй этаж, стучит в дверь и скрывается за ней. Через несколько минут он вышел и жестом пригласил меня. Я поднялась наверх. Саймон отступил в сторону, пропуская меня вперед, и торжественно, а может, и с некоторой иронией провозгласил:
— Миссис Габриэль Рокуэлл!
Я вошла и очутилась в комнате, заставленной громоздкой мебелью: множество стульев, старинные высокие часы, диван, этажерка с безделушками, горки с фарфором, высокая ваза с красными и белыми розами… Посреди комнаты стоял большой стол, а по углам — еще несколько маленьких.
Тяжелые плюшевые шторы и кружевные занавески были раздвинуты и закреплены узорными бронзовыми зажимами. Но все это я окинула только беглым взглядом. Мое внимание сразу сосредоточилось на женщине, сидевшей в кресле с высокой спинкой.
Это была Хейгар Редверз, вернее, Рокуэлл-Редверз, как она себя называла, — самовластная хозяйка классной комнаты, такой и оставшаяся на всю жизнь.
Хотя Хейгар сидела, было ясно, что она высокого роста и спина у нее совершенно прямая. Кресло не было ни мягким, ни удобным и вдобавок с резной деревянной спинкой. Седые волосы Хейгар, уложенные в высокую прическу, венчал белый кружевной чепец. В ушах красовались гранатовые серьги. На ней было платье цвета лаванды с высоким воротником, скрепленным брошью с такими же гранатами, как в серьгах. К креслу была прислонена трость из черного дерева с золотым набалдашником. Видно, без нее Хейгар ходить не могла. Глаза у нее были ярко-синие. На меня опять смотрели глаза Габриэля. Но в этих глаза не было свойственной Габриэлю мягкости. В Хейгар Рокуэлл-Редверз не чувствовалось и следа отличавшей его деликатной чуткости. Руки, покоившиеся на резных деревянных подлокотниках, когда-то в молодости, наверное, были очень красивы. Они и сейчас сохранили прекрасную форму. На пальцах поблескивали перстни с гранатами и бриллиантами.
Несколько секунд мы оценивающе рассматривали друг друга. Почувствовав некоторую враждебность, я подняла голову выше, чем обычно, и, возможно, когда поздоровалась со старой леди, в моем голосе прозвучало высокомерие.
— Добрый день, миссис Рокуэлл-Редверз.
Она протянула руку, словно была королевой, а я — ее подданной. И не показалось даже, будто она ждет, что я опущусь перед ней на колени. Вместо этого я холодно взяла протянутую руку, поклонилась и отпустила ее.
— Очень мило, что вы пришли сегодня, — сказала она. — Правда, я ждала, что вы придете раньше.
— Это ваш внук настоял, что мне следует прийти сегодня, — ответила я.
— Вот оно что! — Губы Хейгар слегка дрогнули. — Но мы не должны держать вас на ногах.
Саймон принес мне стул и поставил его прямо напротив кресла хозяйки. Я сидела очень близко к ней и лицом к свету, падавшему сквозь кружевные занавески. А ее лицо оставалось в тени, и я чувствовала, что они продумали даже эту мелочь, лишь бы поставить меня в невыгодное положение.
— С дороги вы, конечно, хотите пить, — сказала она, и ее проницательные глаза окинули меня внимательным взглядом. Словно она хотела проникнуть в мои мысли.
— Да ехали-то мы совсем недолго.
— Для чая рановато, но по такому случаю, я думаю, ждать не стоит.
— Я вполне могу подождать.
Она улыбнулась мне и повернулась к Саймону:
— Позвони-ка, внучек.
Саймон немедленно повиновался.
— Нам с вами есть о чем поговорить, — продолжала старая леди. — А за чашкой чаю беседа всегда идет живей.
Вошла горничная, которую я уже видела, и миссис Редверз распорядилась:
— Доусон, пожалуйста, чай.
— Слушаюсь, мадам. — Горничная тихо притворила за собой дверь.
— Ты вряд ли захочешь составить нам компанию, Саймон, — сказала Хейгар. — Что ж, мы тебя извиним.
Не знаю, употребила ли она местоимение «мы» по-королевски, имея в виду себя, или дала понять, что мы обе предпочтем беседовать без него, но ясно было, что первое маленькое испытание я выдержала и что она смягчилась. По-видимому, моя внешность и манеры пришлись ей по вкусу.
— Хорошо, — согласился Саймон. — Оставлю вас одних, чтобы вы могли получше познакомиться.
— И приготовься отвезти миссис Рокуэлл в «Услады» в пять.
Саймон удивил меня послушанием. Он взял руку бабки и приложился к ней губами. Правда, и в этом жесте ощущалась некая ироничность. Я видела, какое удовольствие доставляет его бабушке такая почтительность, и поняла, что, вопреки ее стараниям, вести себя с внуком деспотически она не способна.
Мы сидели молча, пока за Саймоном не закрылась дверь. Наконец старая леди заговорила:
— Я надеялась повидаться с вами, когда вы были в «Усладах» в первый раз. Но тогда сама я не могла приехать к вам с визитом, а сюда приглашать не стала: уверена была, что Габриэль привезет вас ко мне, когда сочтет нужным. Не сомневаюсь, так оно и было, если бы он остался жив. Он всегда свято соблюдал свой долг перед семьей.
— И я уверена, что он привез бы меня познакомиться.
— Я рада, что вы не из тех глупых современных девиц, которые падают в обморок при первом же затруднении.
— Можно ли сделать такое заключение за столь короткое знакомство? — парировала я, так как решила, что она должна обходиться со мной как с равной. Я не собиралась выказывать ей почтительность, чего она, по всей видимости, ожидала.
— Мои глаза остались такими же зоркими, как в двадцать лет. А сейчас им помогает еще и богатый опыт, которого не было в молодости. Кроме того, Саймон рассказывал мне, как удивительно стойко вы вели себя, когда случилась трагедия. Убеждена, вы не принадлежите к тем глупцам, которые вечно твердят: «Не надо говорить об этом, не надо говорить о том». Что случилось, то случилось, никуда не денешься. Зачем же делать вид, будто ничего не было? Наоборот, если все скрывать да замалчивать, прошлые беды будут напоминать о себе еще дольше. Вы согласны?
— По-моему, при определенных обстоятельствах это может быть и так.
— Я обрадовалась, когда узнала, что вы вышли за Габриэля. Он всегда был не слишком стойким. Боюсь, это можно сказать о многих в нашей семье.
Я посмотрела на ее прямую спину и позволила себе пошутить:
— Но вы явно не страдаете таким недостатком.
Похоже, ей это понравилось.
— Что вы скажете об «Усладах»? — поинтересовалась она.
— Дом, по-моему, великолепный.
— Ага! Это замечательный дом. В Англии таких осталось немного. Поэтому важно, чтобы он оказался в хороших руках. Мой отец справлялся с ним прекрасно. А ведь были и такие Рокуэллы, что чуть не превратили «Услады» в руины. Такой дом! Это поместье нуждается в постоянной заботе и внимании, иначе его не сохранить в подобающем виде. Мэтью следовало больше им интересоваться. Человек его положения должен иметь твердый характер. А с ним рядом всегда была какая-нибудь женщина. Это плохо. Что касается Габриэля… он был очень мил, но слабоволен. Вот я и порадовалась, когда узнала, что он женился па решительной молодой женщине.
Принесли чай, и горничная заколебалась.
— Налить вам? — спросила она.
— Нет-нет, Доусон. Оставьте нас.
Доусон удалилась, а старая леди обратилась ко мне:
— Не возьмете ли на себя труд заняться чаем? Я страдаю ревматизмом, и сегодня мои суставы дают себя знать.
Я встала и подошла к столу, на котором стоял поднос. На нем на спиртовке подогревался серебряный чайник, здесь же были приготовлены заварочный чайник, молочник со сливками и сахарница, все из серебра и начищено до блеска. Рядом лежали сандвичи с огурцом, топкие ломтики хлеба с маслом, кекс с тмином и всевозможные маленькие печенья.
У меня возникло ощущение, что мне уготовано еще одно испытание — способна ли я достойно выполнить такую важную светскую обязанность, как разливание чая. Да уж, подумала я, ну и несносная старуха! И все же, несмотря ни на что, она мне нравилась.
Я чувствовала, что лицо у меня слегка раскраснелось, но не позволила себе выказать признаки смятения. Спросив, какой чай любит хозяйка дома, я добавила в чашку нужное количество сливок и сахара, принесла ей чашку и поставила па позолоченный мраморный столик возле ее кресла.
— Благодарю вас, — любезно сказала она.
Потом я предложила ей сандвичи, хлеб с маслом, и она положила себе на тарелку довольно большую порцию.
Я заняла свое место за чайным столом.
— Надеюсь, вы придете ко мне еще, — промолвила Хейгар.
И я поняла, что она испытывает ко мне те же чувства, что и я к ней. Она была готова отнестись ко мне критически, но обнаружила в наших характерах сходство. А мне подумалось, что через семьдесят лет и я могу стать такой же.
Она изящно и с аппетитом расправлялась с сандвичами и без умолку говорила, как будто ей нужно было так много сказать мне, что она боялась не успеть. Она и меня вызвала на откровенность, и я рассказала, как мы с Габриэлем встретились, выручая Пятницу.
— А потом вы узнали, кто он такой, и это вас обрадовало?
— Узнала, кто он такой?
— Ну да, что он весьма подходящий жених, наследник баронетства и что в свое время «Услады» перейдут к нему.
Ну вот! Снова эти подозрения, что я вышла за Габриэля из-за его денег и положения! Я не смогла сдержать гнев.
— Ничего подобного! — резко ответила я. — Мы с Габриэлем решили пожениться до того, как что-то узнали друг о друге.
— Тогда вы меня удивляете, — сказала она. — Я думала, вы разумная молодая женщина.
— Надеюсь, что я не дура, но выходить замуж из-за денег? Никогда не считала это разумным. Брак с неподходящим человеком может быть весьма неприятным… даже если этот человек богат.
Хейгар рассмеялась, и я поняла, что наш спор доставляет ей удовольствие. Видимо, она пришла к выводу, что я ей нравлюсь. Но при этом меня несколько смущало подозрение, что, будь я на самом деле охотницей за богатыми наследниками, она благоволила бы мне не меньше. Ей нравилось, что я обладаю, как она выразилась, твердым характером. До чего же в семье Рокуэлл ценили это качество! И Габриэля привлекла моя сила воли, эта черта его всегда влекла. А Саймон, вообразивший, что я вышла за Габриэля из-за денег? Ведь будь это на самом деле, он стал бы, пожалуй, думать обо мне еще лучше. Рокуэллы считают, что человек должен быть хитер и расчетлив. У них это называется «здравым смыслом». Не важно, если такой человек оказывается закоренелым циником — только бы не был наивен, им все равно восхищаются.
— Значит, вы вышли замуж по любви, — заключила она.
— Да, — с вызовом ответила я. — По любви.
— Тогда почему Габриэль покончил с собой?
— Это загадка, которая еще не разгадана.
— И может быть, вы ее разгадаете?
— Надеюсь, — сама удивилась я своему ответу.
— Разгадаете, если решительно возьметесь за дело.
— Вы так думаете? Но ведь остаются же неразгаданные тайны, хотя многие отдавали время и силы, чтобы докопаться до истины.
— Может, они мало старались. А вы теперь носите под сердцем наследника. Если родится мальчик, надежды Руфи на то, что Люк станет хозяином «Услад», рухнут. — В голосе Хейгар прозвучало торжество. — Люк, — добавила она, — будет вторым Мэтью. Он очень похож на своего деда.
Наступило молчание, длившееся несколько минут. Затем я поймала себя на том, что рассказываю ей, как побывала в классной комнате в «Усладах» и видела ее инициалы в шкафу и на столе и как водившая меня туда тетя Сара поведала мне кое-что об их детстве и юности. Хейгар заинтересовалась. Она тоже была не прочь поговорить о прошлом.
— Я уже много лет не бывала в детской части дома. Хотя ежегодно приезжаю в «Услады» на Рождество. Но весь дом обхожу редко. Теперь мне все дается с трудом. Знаете, я ведь старшая из нас троих. На два года старше Мэтью. А в детстве я их всех заставляла плясать под мою дудку.
— Да, тетя Сара на это намекала!
— Сара! Она всегда была без царя в голове. Могла часами, сидя за столом, накручивать на палец одну прядь за другой, пока все волосы не станут дыбом, будто ее протащили за ноги через живую изгородь… И все-то она мечтала, все мечтала! По-моему, теперь она многих вещей вовсе не понимает.
— Зато другие понимает даже слишком хорошо.
— Знаю. Всегда такой была. В первые годы замужества я наведывалась в «Услады» каждый день. Муж никогда не ладил с моей семьей. Думаю, он немного ревновал меня к ним.
Хейгар улыбалась, вспоминая, а я представляла, как она смотрит в прошлое, сквозь годы, и видит себя своенравной девочкой, всегда поступавшей по-своему.
— Мы встречались тогда с немногими, — продолжала она. — В те дни мы здесь жили очень уединенно. Еще не было железных дорог, мы виделись только с местными жителями, и в округе не было другой семьи, кроме Редверзов, с которой мы могли бы породниться. А Сара и вообще не вышла замуж… Кто знает, вышла бы она, даже если было за кого? Видно, такой уж у нее удел — прожить всю жизнь в мечтах.
— Наверное, вы очень тосковали по «Усладам», когда вышли замуж, — заметила я, наливая ей вторую чашку чая и передавая печенье.
Хейгар печально кивнула:
— Наверное, мне вообще не следовало оттуда уезжать.
— Я вижу, «Услады» очень много значат для всех, кто в них живет.
— Придет время, они и для вас будут значить не меньше. Если родится мальчик, ему предстоит расти в «Усладах», и, как все Рокуэллы, он научится любить и почитать дом. Такова традиция.
— Это я понимаю.
— А я уверена, что родится мальчик. И буду молиться об этом. — Хейгар говорила так, будто и Бог должен подчиняться ее распоряжениям, и я улыбнулась.
Заметив это, она улыбнулась тоже:
— Если же родится девочка, а Люк вдруг умрет…
Я испуганно перебила ее:
— С чего ему умирать?
— Некоторым членам пашей семьи даровано долголетие, другие умирают молодыми. Оба сына моего брата имели несчастье родиться очень слабыми. Не вздумай Габриэль покончить с собой, он все равно прожил бы недолго. Его брат умер очень рано. Мне кажется, и в Люке я вижу признаки такой же хилости.
Эти слова меня поразили. Взглянув на Хейгар, я, как мне показалось, заметила в ее глазах проблеск надежды. Впрочем, наверное, я это вообразила. Ведь она сидела спиной к свету, вот мне и почудилось.
Люк и мой еще не родившийся ребенок, если это будет мальчик, встанут между Саймоном и «Усладами». По тому, как Хейгар говорила об «Усладах» и о Саймоне, видно было, как они для нее важны. Возможно, это главное в ее жизни. Если Саймон станет хозяином «Услад», она сможет провести там остаток своих дней. И, словно боясь, что она прочтет мои мысли, я быстро спросила:
— А отец вашего внука… ваш сын… он тоже был слаб здоровьем?
— Нет, конечно. Питер — отец Саймона — погиб на Крымской войне, сражаясь за королеву и отечество. Саймон его и не видел, а потрясение убило мать Саймона, которая не оправилась после родов. Она была очень хрупким созданием. — В голосе старой леди послышалось легкое презрение. — Мне этот брак был не по душе. Но мой сын отличался своеволием. Да я и не хотела, чтобы он был другим, хоть это и привело к несчастливому браку. Зато они оставили мне внука.
— Наверное, это было для вас большим утешением.
— Да, очень большим, — подтвердила она, и ее голос прозвучал совсем иначе — гораздо мягче.
Я спросила, не хочет ли миссис Редверз еще чаю. Она отказалась и, так как мы обе допили свой чай, сказала:
— Пожалуйста, позвоните Доусон. Терпеть не могу грязные чашки и тарелки.
Когда поднос с чайными принадлежностями унесли, Хейгар заговорила о Люке. Ей хотелось узнать, какое он произвел на меня впечатление. Показался ли он мне привлекательным, забавным?
Меня смутили эти вопросы. Я и сама не знала, что о нем думать.
— Он очень молод, — ответила я. — А о молодых людях трудно составить определенное мнение. Они так быстро меняются. Со мной Люк очень мил.
— А красивая дочка доктора, наверное, часто у вас бывает?
— После моего возвращения я ее ни разу не видела. Сейчас к нам мало кто заглядывает, пока у нас траур.
— Ну конечно. Вас, скорее всего, удивляет, откуда я так хорошо знаю, что происходит в «Усладах». Но от слуг всегда можно узнать самые последние новости. У жены нашего привратника сестра служит в «Усладах».
— Да, — подтвердила я. — Она моя горничная. Очень хорошая девушка.
— Рада, что вы довольны ею. А я довольна Этти. Я часто с ней вижусь. Она ждет первенца, а меня жизнь наших слуг всегда интересует. Вот я и намереваюсь проследить, чтобы к родам Этти запаслась всем необходимым. Когда у нас в «Келли Грейндж» рождаются дети, мы всегда дарим новорожденным серебряные ложки.
— Хороший обычай.
— Наши люди преданы нам. Они знают, что могут нам доверять.
Мы обе очень удивились, когда пришел Саймон, чтобы отвезти меня в «Услады». Я и не заметила, как пролетели два с лишним часа. Наш разговор был живым и увлекательным. По-моему, он и ей доставил удовольствие, так как, прощаясь со мной, она даже позволила себе быть приветливой.
— Приходите ко мне еще, — сказала она и тут же, блеснув глазами, добавила. — Буду рада.
Эти последние слова прозвучали как признание. Она поняла, что я не дам собой помыкать, и моя твердость пришлась ей по душе. Я ответила, что приду с удовольствием и буду ждать следующего визита. По дороге домой Саймон был не слишком разговорчив, но я видела, что он доволен тем, как прошло знакомство.


В течение следующих недель я немного гуляла, а больше лежала у себя в комнате, читая романы Диккенса, миссис Генри Вуд и сестер Бронте. Я все больше погружалась в мысли о своем ребенке и находила в этом утешение. Временами я заново остро переживала смерть Габриэля, и сознание того, что он никогда не увидит свое дитя, усугубляло трагедию. И каждый день что-нибудь непременно наводило меня на грустные воспоминания о Пятнице. Мы ведь с ним много гуляли, и теперь, когда я слышала отдаленный лай, мое сердце начинало учащенно биться. Я тешила себя надеждой, что когда-нибудь пес вернется. Видимо, мысль, что Пятница потерян навсегда, была мне так же невыносима, как боль от того, что я никогда больше не увижу Габриэля.
Я старалась принимать участие в жизни нашей округи. Ходила к викарию пить чай, ходила в церковь, где сидела рядом с Руфью и Люком на скамье Рокуэллов. И чувствовала, что вживаюсь в эту жизнь, хотя не испытывала ничего подобного, когда Габриэль был со мной.
Временами Сара водила меня в детскую. Это доставляло ей большое удовольствие. Она продемонстрировала мне колыбель-качалку всех Рокуэллов — настоящее произведение искусства, ей было около двухсот лет. Сара сшила голубое стеганое одеяльце, поражающее, как все ее рукоделья, тщательностью и аккуратностью.
Я опять навестила Хейгар, и казалось, мы еще больше сблизились. Я позволила себе поверить, что нашла в ней доброго друга. Из-за траура в «Кирклендских усладах» мы не принимали, но самые близкие друзья к нам иногда заглядывали. Приходила Дамарис, и я уверилась, что Люк в нее влюблен, но испытывает ли она нежные чувства к нему, я бы затруднилась сказать. Я вообще сомневалась, способна ли Дамарис на какие-то чувства. По моим наблюдениям, она была холодна даже с собственным отцом, хотя слушалась его беспрекословно. Неужели даже его она не любит по-настоящему? — думалось мне.
Доктор заходил часто, чтобы, как он говорил, приглядывать за сэром Мэтью и Сарой, а заодно уж и за миссис Рокуэлл, добавлял он, улыбаясь мне. Он дал мне ряд рекомендаций, как себя вести. Я не должна уходить далеко от дома, должна отказаться от верховых прогулок, должна отдыхать, когда мне этого хочется, и перед сном пить горячее молоко.
Однажды, отправившись на утреннюю прогулку и отойдя от дома примерно на милю, я услышала сзади стук колес и, оглянувшись, увидела докторский экипаж. Доктор приказал кучеру остановиться.
— Вы утомились, — упрекнул он меня.
— Да нет же. И до дома рукой подать.
— Пожалуйста, садитесь, — попросил он. — Я отвезу вас обратно.
Я подчинилась, хотя и уверяла, что нисколько не устала. Надо сказать, сам доктор выглядел гораздо утомленнее, чем я, и со своей обычной прямотой я сказала ему об этом.
— Я был в Уорстуистле, — объяснил он. — Там я всегда устаю.
Уорстуистл! Упоминание об этом месте сразу настроило меня на грустный лад. Я думала о несчастных больных с помутившимся рассудком, изолированных от мира. Как благородно со стороны доктора оказывать им помощь!
— Вы так добры, что ездите даже туда, — сказала я.
— У меня вполне эгоистические мотивы, миссис Рокуэлл, — ответил он. — Эти люди меня интересуют. Кроме того, они во мне нуждаются. А знать, что ты нужен, всегда приятно.
— Все так, и тем не менее это очень благородно с вашей стороны. Я слышала, вы помогаете им не только своими знаниями, но и своей добротой.
— Ха! — вдруг расхохотался он, и на смуглом лице блеснули белоснежные зубы. — Я сам должен за многое быть благодарен. Открою вам секрет. Сорок лет назад я был сиротой… сиротой без гроша в кармане. И могу сказать вам, дорогая миссис Рокуэлл, что быть сиротой в нашем прекрасном мире весьма горько, а уж сиротой без гроша — просто трагедия.
— Могу себе представить.
— Мне грозило стать нищим и просить подаяния на улице, дрожа от холода и голода. Но судьба все же оказалась ко мне благосклонной. Когда я повзрослел, я стал мечтать о том, чтобы лечить больных. Никаких надежд осуществить эти устремления у меня не было. Но на меня обратил внимание один богатый человек и сделал мне много добра. Дал образование, помог воплотить мои мечты в жизнь. Если бы не этот богатый человек, кем бы я был? И теперь, стоит мне увидеть нищего на дороге или преступника в тюрьме, я тут же напоминаю себе: «Не будь того великодушного человека, и со мной происходило бы то же самое». Потому-то я и отдаю все силы своим больным. Вы меня понимаете?
— Не знаю… — начала я.
— Вероятно, теперь ваше мнение обо мне изменилось в худшую сторону, потому что я — не настоящий джентльмен, да?
Я гневно повернулась к нему:
— По-моему, вы — джентльмен из джентльменов!
Мы подъехали к «Усладам», и он проговорил:
— Тогда, может быть, вы сделаете мне одолжение?
— Если это в моих силах…
— Берегите себя… берегите себя, как только можете.


Я пила чай с Хейгар Редверз, и она, как всегда, с удовольствием вспоминала о своем детстве, о том, как она командовала в детской. И вдруг мне показалось, что стены этой заставленной мебелью комнаты смыкаются, что мне нечем дышать. Со мной творилось что-то странное, а что, я не могла понять. Очнулась я на диване, оттого что к моему носу поднесли нюхательную соль.
— Что… что случилось? — спросила я.
— Все в порядке, дорогая, — услышала я властный голос Хейгар. — Вы упали в обморок.
— В обморок? Я? Но…
— Не волнуйтесь. По-моему, в вашем положении это совершенно естественно. Лежите спокойно. Я послала за Джесси Данкуэйт. Я очень ей доверяю.
Я попробовала приподняться, но сильные, сверкающие гранатами и бриллиантами руки этой удивительной женщины удержали меня на месте.
— Думаю, моя милая, что ходить сюда пешком вам уже не по силам. Такое расстояние становится для вас чрезмерным. Надо, чтобы в следующий раз вас кто-нибудь привез.
Сидя в кресле возле дивана, Хейгар пустилась в воспоминания:
— Помню, как я падала в обмороки, когда ждала сына. Отвратительное ощущение, правда? Удивительно, как со временем привыкаешь к этим мелким неприятностям. Не хотите ли чего-нибудь освежающего, дорогая? Может быть, капельку бренди? Вам это пошло бы на пользу. Однако, пожалуй, лучше дождаться Джесси Данкуэйт.
Не прошло и четверти часа, как Джесси Данкуэйт появилась. Мне показалось, что ей лет сорок пять. У нее были розовые щеки, приятное выражение лица. Черная шляпка, отделанная бусинками из черного янтаря, весело подрагивавшими на ходу, была подвязана под подбородком черными лептами, на габардиновой накидке тоже поблескивал черный янтарь. Когда она сняла накидку, под ней обнаружилось черное платье и белоснежный накрахмаленный передник.
Вскоре выяснилось, что это — акушерка, живущая в «Келли Грейндж». А поскольку Хейгар правила поместьем словно королева, то и акушерка вела себя как верноподданная. Позже я узнала, что, если кто-то из рожениц не мог заплатить Джесси, за них платила Хейгар. Джесси выполняла обязанности и медицинской сестры, так как имела большой и разносторонний опыт в уходе за больными. Она осмотрела меня, расспросила и со знанием дела оценила мое состояние. По ее мнению, у меня все шло как положено и случившееся вполне естественно, учитывая сроки беременности. Джесси порекомендовала мне выпить чашку сладкого чая и заверила, что бояться нечего.
Когда она ушла, Хейгар распорядилась вскипятить чайник и, пока я пила чай, давала советы:
— Самое лучшее, что вы можете сделать, — это пригласить Джесси, когда придет срок. В округе я никого более умелого не знаю; потому и держу ее. По сравнению с другими акушерками у нее неудачи при родах случаются реже. Если бы я могла пригласить ее к моей невестке, та была бы сейчас с нами.
Я поблагодарила ее за совет и сказала, что как раз ломаю себе голову, как все устроить.
— Тогда решено, — ответила Хейгар. — Скажу Джесси, чтобы была готова. Хорошо бы поселить ее в «Усладах» за неделю до родов. Осмотрительность никогда не мешает.
Таким образом, моими делами распорядились помимо меня. Но мне было все равно. По-видимому, изменения моей фигуры изменили и мой характер. Лежа на диване и слушая, как Хейгар строит планы насчет моего будущего, я не испытывала ничего, кроме апатии. Потом позвали Джесси, которая еще не ушла. И когда я сообщила ей, что решила воспользоваться ее услугами, она явно обрадовалась.
— Джесси будет регулярно навещать вас в «Усладах», — заявила Хейгар. — И вы должны следовать ее советам. А теперь вас отвезут домой. Когда приедете, обязательно хорошенько отдохните.
Саймона не было, так что домой меня повез один из конюхов. Руфь вышла навстречу, удивившись, что я возвращаюсь в экипаже, и я быстро рассказала обо всем, что случилось.
— Лучше сразу поднимайтесь к себе, — посоветовала она. — Обед я вам пришлю.
Я поднялась в свою комнату. Тут же пришла Мэри Джейн, чтобы устроить меня поудобнее. Я покорно слушала, как она болтает про свою сестру Этти, которая точно так же упала в обморок несколько месяцев назад.
Впереди меня ждал тихий свободный вечер и возможность почитать в постели. Мэри Джейн принесла обед и, когда я с ним расправилась, пришла сказать, что меня хочет видеть доктор Смит. Заботясь о приличиях, она застегнула мне ночную кофточку до самого горла и вышла сообщить, что я готова его принять.
Он вошел вместе с Руфью. Они сели возле моей постели, и доктор принялся расспрашивать меня о моем обмороке.
— Думаю, беспокоиться нет причин, — сказала я. — Очевидно, в это время обмороки — вещь обычная. Так мне сказала акушерка.
— Акушерка? — переспросил доктор.
— Джесси Данкуэйт. Миссис Хейгар о ней очень высокого мнения. Я договорилась, что Джесси будет время от времени навещать меня и примет участие в надвигающемся великом событии.
Доктор помолчал.
— Эта женщина пользуется в округе отличной репутацией, — сказал он наконец и, наклонившись над кроватью, улыбнулся мне. — Но я должен увериться, достаточно ли она опытна, чтобы поручить вас ей, — добавил он.
Доктор и Руфь немного посидели и ушли, а я, довольная, откинулась на подушки. Приятно было сознавать, что все обо мне заботятся.


Но через две недели моя мирная жизнь была нарушена, и наступила пора страхов и сомнений.
Стоял чудесный день. Хотя была середина сентября, лето еще ощущалось во всем, и только ранние сумерки напоминали о том, что приближается осень.
Я приятно провела время. Ходила в церковь с Руфью, Дамарис и Люком. Мы отнесли туда цветы, чтобы украсить алтарь к празднику урожая. Мне украшать не позволили, так что я просто сидела на скамье и наблюдала, как работают другие.
Разомлев, я откинулась на спинку и подремывала, прислушиваясь к их голосам, гулко раздававшимся под сводами церкви. Дамарис расставляла в алтаре золотистые, красные и розовато-лиловые хризантемы и напоминала героинь Ветхого Завета. Здесь, в церкви, особенно выделялась ее грация и красота. Помогавший ей Люк старался не отходить от нее ни на шаг, а Руфь раскладывала на подоконниках под витражами в живописном беспорядке гроздья винограда, кабачки и тыквы.
Все дышало абсолютным покоем — такого ощущения мне уже не суждено было испытать в последующие дни и даже месяцы. Мы выпили чаю у викария и не спеша пошли домой. Когда наступила ночь, у меня и в мыслях не было, что скоро все изменится. Я рано легла спать — теперь это вошло у меня в привычку. Близилось полнолуние, а так как я не задергивала шторы, комнату, соперничая с зажженными свечами, заливал мягкий лунный свет.
Потом я старалась припомнить тот вечер во всех подробностях, но тогда я еще не знала, что нужно было тщательно все подмечать, и потому, когда я оглядывалась назад, вечер представлялся мне самым обычным.
Одно я знала точно: я не задергивала занавески у кровати — я всегда настаиваю, чтобы их не задергивали. И Мэри Джейн потом это подтвердила.
Задув свечи, я легла в постель. Какое-то время лежала, глядя в окно, но примерно через час поняла, что кособокая луна скоро уставится прямо на меня. Накануне я проснулась среди ночи оттого, что яркий лунный свет падал мне на лицо.
Я заснула. И вдруг… проснулась в ужасе, хотя не сразу поняла почему. Сначала я ощутила сквозняк. Я лежала на спине. Комната была залита лунным светом, но чувствовалось — что-то не так. В комнате кто-то был… кто-то стоял в ногах кровати и смотрел на меня.
По-моему, я вскрикнула, но не уверена. Я приподнялась и вдруг оцепенела, а руки и ноги у меня будто отнялись. Если когда-нибудь в жизни я испытывала настоящий ужас, то именно в эту минуту. Потому что у изножья моей кровати кто-то шевелился. И этот «кто-то» казался посланцем иного мира.
Это был монах в черной рясе с капюшоном. Лицо закрывала маска — такие носили палачи в подвалах инквизиции. В маске были прорези для глаз, но рассмотреть эти глаза я не смогла, хотя чувствовала, что они пристально наблюдают за мной.
Я никогда не видела призраков. Я не верю в них. Мой трезвый йоркширский ум восстает против таких бредней. Я всегда говорила, что не поверю в привидения, пока сама их не увижу. И вот теперь увидела.
Фигура между тем задвигалась и исчезла. Это не могло быть привидение. Таких, как я, привидения не посещают. В мою комнату зашел кто-то живой. Я повернула голову, чтобы проследить, куда девалась фигура, и уперлась глазами в какую-то преграду. Я была так ошеломлена, так потрясена, что не сразу поняла, в чем дело. Оказалось, занавес с одной стороны кровати был задернут так, чтобы скрыть от меня ту часть комнаты, где находилась дверь.
Оцепенев от ужаса и потрясения, я вдруг услышала, как дверь осторожно закрывается. Это вернуло меня к действительности. Значит, тот, кто был в моей комнате, вошел и вышел через дверь. А привидениям, как я всегда слышала, двери ни к чему. Они и так попадают куда им нужно.
Я выбралась из кровати и, путаясь в занавеске, поспешно ее откинула. Подскочив к дверям, я громко крикнула:
— Кто это? Кто здесь?
В коридоре никого не было. Я добежала до лестницы. От лунного света, падавшего сквозь лестничные окна, вокруг меня клубились тени. Внезапно я почувствовала себя наедине со злыми силами, и меня вновь охватил страх.
Я стала кричать:
— Сюда! Скорей! В дом кто-то проник!
— Я услышала, как открылась и закрылась дверь и раздался голос Руфи:
— Это вы, Кэтрин?
— Да, да… скорее идите сюда!
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем, закутанная в длинный капот, она появилась на лестнице. В руке Руфь держала маленькую лампу.
— Что случилось? — воскликнула она.
— Кто-то был в моей комнате. Кто-то вошел и стоял в ногах кровати.
— Вам приснился кошмар.
— Я не спала. Уверяю вас, я не спала. Я проснулась и кого-то увидела. Наверное, он меня и разбудил.
— Кэтрин, дорогая, да вы дрожите! В вашем положении…
— Кто-то входил ко мне в комнату. И может войти опять.
— Дорогая, это был всего лишь страшный сон.
Я рассердилась на нее, чувствуя полное свое бессилие. И с той минуты досада моя все нарастала, ибо что может быть хуже, когда тебя пытаются убедить, будто то, что ты видела собственными глазами, всего лишь игра воображения?
— Это был не сон, — ответила я сердито. — Уверена, что не сон. Кто-то зашел в мою комнату. Мне это вовсе не почудилось.
Где-то в доме часы пробили час ночи, и почти тут же на площадке над нами появился Люк.
— Что за переполох? — спросил он, зевая.
— Кэтрин… разволновалась.
— Кто-то был у меня в комнате!
— Грабители?
— Нет, не думаю. Это был кто-то, одетый как монах.
— Дорогая, — ласково отозвалась Руфь, — вы часто ходите в аббатство, и там ваше воображение разыгрывается. Место зловещее. Больше не ходите туда. Эти развалины явно на вас плохо действуют.
— Говорю же вам, в комнате кто-то был! На самом деле! Он даже задернул занавески у кровати, чтобы мне не было видно, как он уйдет.
— Задернул занавески? Ну, это, наверное, сделала Мэри Джейн.
— Нет! Я просила ее этого никогда не делать. Нет-нет, их задернул тот, кто решил посмеяться надо мной. Не знаю только, что тут смешного.
Я видела, как переглянулись Руфь и Люк. Несомненно, они думали, что я — жертва своего увлечения руинами и нахожусь во власти страшного сна — из тех, что снятся, когда уже просыпаешься и потом долго не можешь понять, был ли это кошмар, привидевшийся тебе, или явь.
— Мне не приснилось, — в отчаянии убеждала их я. — Кто-то действительно входил ко мне! Может, хотел пошутить…
Я переводила взгляд с Руфи на Люка. Что, если кто-то из них и затеял эту глупую каверзу? Кто еще мог придумать такое? Сэр Мэтью? Тетя Сара? Нет! Привидение, которое промчалось по моей комнате и бесшумно закрыло за собой дверь, было довольно проворным.
— Ложитесь лучше поскорее в постель, — сказала Руфь. — Не следует поддаваться кошмарам.
Вернуться в постель! Постараться уснуть! А вдруг меня опять разбудит фигура в ногах кровати! Сегодня монах просто постоял там, глядя на меня. Что он сделает в следующий раз? Разве я могу спокойно спать в этой комнате? Люк зевнул. Конечно, ему казалось странным, что я перебудила всех из-за какого-то нелепого сна.
— Пойдемте, — мягко предложила Руфь, беря меня под руку.
Тут я сообразила, что на мне только ночная рубашка, и представила, что она думает о моем неподобающем виде.
— Спокойной ночи, — сказал Люк и пошел к себе, а я осталась вдвоем с Руфью.
— Кэтрин, дорогая моя, — говорила она, ведя меня по коридору, — да вы и в самом деле сильно перепугались!
— Это было ужасно! Знать, что кто-то наблюдает за тобой, пока ты спишь!
— Мне самой раза два тоже снились кошмары. Я знаю, как долго потом не можешь прийти в себя.
— Но я же не спала! Уверяю вас!
Не отвечая, Руфь открыла дверь в мою комнату. От движения воздуха заколебались задернутые занавески у кровати, и я вспомнила, как, проснувшись, ощутила сквозняк. У меня не осталось сомнений: кто-то бесшумно вошел в спальню и, прежде чем встать в ногах кровати, задернул занавески с одной стороны.
Это мог сделать только человек. И сделал это кто-то из живущих в доме. Но зачем кому-то понадобилось пугать меня? Ведь все знают, что я в положении!
— Посмотрите, — сказала я, — занавески задернуты с этой стороны кровати. А когда я ложилась спать, комната была у меня перед глазами.
— Должно быть, это сделала Мэри Джейн позже.
— Зачем ей возвращаться ко мне после того, как я пожелала ей доброй ночи? Чтобы задернуть занавески? Но ведь я настоятельно просила ее не делать этого.
Руфь пожала плечами.
— Ложитесь, — сказала она. — Вы же замерзли. Нужно было накинуть что-нибудь теплое.
— Не было времени. Во всяком случае, я об этом не успела подумать. Я кинулась за этим неизвестным, надеялась его разглядеть. Но когда выскочила, никого… в коридоре никого не было. А вдруг… он все еще здесь… наблюдает за нами, слушает…
— Ну, ну! Ложитесь. Никого здесь быть не может, потому что вам все это приснилось.
— Простите, но я все же отдаю себе отчет, когда бодрствую, а когда сплю.
— Сейчас я зажгу свечи. Вам сразу станет лучше.
— Луна такая яркая. Свечи не нужны.
— Может быть, и лучше не зажигать их. Я всегда боюсь пожара.
Руфь отдернула занавеску и села на кровать.
— Вы замерзнете, — сказала я.
— Не хочу оставлять вас, пока вы так взволнованы, — ответила она.
Мне стыдно было прибегать к ее помощи, но я не могла побороть свой страх. С другой стороны, я твердо знала, что меня посетил не призрак, не привидение. Значит, если я запру свои двери изнутри, никто в мою комнату не войдет.
— Не беспокойтесь. Со мной все в порядке, — сказала я. — Я не боюсь остаться одна.
Руфь встала, улыбаясь:
— Разумеется, стоит ли пугаться снов! На вас это не похоже.
— О господи! Ну как мне заставить вас поверить? Я твердо знаю: это не был сои, — ответила я. — Кто-то решил подшутить надо мной.
— Опасная шутка… учитывая, что вы ждете ребенка.
— Тому, кто это сделал, мое состояние безразлично.
Руфь снова пожала плечами. Она по-прежнему мне не верила.
— Простите, что я причинила вам такое беспокойство, — сказала я. — Пожалуйста, возвращайтесь к себе.
— Ну, если вы уверены…
Я соскочила с постели и потянулась за капотом.
— Куда вы? — удивилась Руфь.
— Запереть за вами дверь. Если я запру все двери — эту, ту, что ведет в туалетную, и дверь из туалетной в коридор, я буду чувствовать себя в безопасности.
— Если вам так будет спокойнее, запирайте. Но, Кэтрин, кто из живущих в доме мог додуматься до такого? Согласитесь, вам это приснилось.
— Я бы вам поверила, — ответила я, — но ведь я почувствовала сквозняк из-за открытой двери! И к тому же привидение оказалось столь предусмотрительным, что, прежде чем явиться мне, задернуло занавеску. По-моему, призраки редко бывают столь практичны.
Я уже немного оправилась от охватившего меня страха. Странно, но, если моим врагом был человек, меня это страшило меньше, чем потусторонний злоумышленник.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Кирклендские услады - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

Ваши комментарии
к роману Кирклендские услады - Холт Виктория



Замечательный роман!!!
Кирклендские услады - Холт ВикторияВиктория
4.05.2012, 13.44





Детективный сюжет, очень динамичное развитие интриги и конечно же,романтика, легкий флер мистики, хороший стиль. Стиль настолько хорош, что автор очень гармонично изложила некоторые философские аспекты 21 века устами персонажа 18 столетия! Читайте с удовольствием, роман того стоит. P.S. Кирклендские забавы и ...услады -это один и тот же роман, с разной вариацией перевода заглавия.
Кирклендские услады - Холт ВикторияЕлена.Арк
20.01.2013, 20.41








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100