Читать онлайн Исповедь королевы, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 8. Трагический октябрь в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Исповедь королевы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Исповедь королевы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Исповедь королевы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Исповедь королевы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8. Трагический октябрь

Я понемногу становлюсь счастливее, поскольку время от времени могу свободно встречаться со своим другом, что немного утешает нас за все те несчастья, которые пришлось перенести этой бедной женщине. По своему поведению, мужеству и нежности это чистый ангел. Никто на свете не может любить лучше, чем она.
Из письма Акселя де Ферзена к сестре Софи
Торговки рыбой шли впереди и по бокам экипажа Их величеств, громко выкрикивая:
«Нам больше не нужен хлеб — у нас есть пекарь, пекарша и маленький пекаренок». Над человеконенавистническим войском плыли головы двух убитых телохранителей, насаженные на колья.
Из воспоминаний мадам Кампан
Малый Трианон и в прошлом служил мне приютом. Теперь он спасал меня от ужасов реальной действительности. В прошлом я уединялась в этом маленьком раю, отказываясь извлекать уроки из нотаций своей матушки и никогда не прислушивалась к предостережениям Мерси и Вермона. Теперь я удалюсь туда и попытаюсь забыть о разразившемся несчастье. Я хотела попытаться восстановить тот мир мечты, который я создавала годы тому назад и в котором я все еще, по моим убеждениям, могла быть счастлива в случае, если бы мне удалось достичь желаемого. Я не просила многого. Я говорила себе, что мне не нужно расточительство, прекрасные платья, бриллианты. Если бы рядом со мной не было Розы Бертен, которая подстрекала меня на расточительные безрассудства, если бы придворные ювелиры не были так настойчивы, я бы никогда не думала о покупке их изделий. Мне была нужна счастливая семья: дети, прежде всего дети, о которых я бы заботилась, и муж, которого я могла бы любить. Людовика я любила по-своему, возможно, следует сказать, что у меня была к нему большая привязанность. Однако так же, как не годился он на роль короля, так не подходил и на роль мужа.
Он был самым добрым и самым скромным человеком в мире, его слабые стороны были для меня, как на ладони; он удовлетворял мои желания, но, возможно, я даже больше уважала бы его, если бы он этого не делал. Он был человеком, которого можно было любить, но нельзя до конца уважать. Ему не хватало той силы, которую каждая женщина требует от мужчины. Этого же требовал от него и народ, но он и ему не мог дать ее, как и мне.
Служат ли мне оправданием те лихорадочные недели в Трианоне — недели ожидания чего-то между роковым 14 июля и тем трагическим днем в октябре, с которого начался самый крутой поворот в нашей жизни?
Возможно, это и так, но даже теперь, трезво оглядываясь и учитывая всю прожитую жизнь и близкое дыхание смерти, я убеждена, что мне следовало вести себя таким образом.
Я любила Трианон больше всего в мире; мир рушился вокруг меня — скоро мне предстояло потерять Трианон… моих детей… свою жизнь… Поэтому с такой жадностью я ухватилась за это короткое счастье. Я должна воспользоваться возможностью, дарованной мне жизнью. Именно это звучало во мне с такой неистовой силой, какой я никогда раньше не испытывала.
Прежде Аксель уезжал из Версаля, поскольку опасался последствий своего продолжительного пребывания при дворе. Он рассказывал мне, как он желал остаться здесь, но уже тогда он знал, что его имя связывают с моим, и поэтому представлял, какие неприятности могут выпасть на мою долю, если он останется.
А теперь? Теперь все было по-другому. Картина полностью изменилась. Теперь мне нужны были друзья. Мне нужен был каждый человек, на которого я могла бы положиться. И он заверил меня, что я никогда не найду такого друга, как он.
— Вы рискуете своей жизнью, оставаясь здесь, — сказала я ему.
— Моя жизнь в вашем распоряжении, — ответил он. — Ею можно рисковать и поставить на карту в случае необходимости.
Со слезами на глазах я сказала, что не позволю этого.
Он ответил, что помешать этому не в моих силах. Я могла бы приказать ему уйти, но он не выполнит этого. Он пришел для того, чтобы быть поблизости от меня в случае опасности.
Он разговаривал с людьми, читал пасквили, распространяемые обо мне, он слышал угрозы в мой адрес, которые он не пересказывал мне, но которые укрепили его в решении, что он должен быть рядом со мной.
Настаивая, чтобы он уехал, я всей душой желала, чтобы он остался, поскольку наше взаимное влечение становилось непреодолимым.
Трианон создавал идеальную обстановку для влюбленных, и там мы могли встречаться никем не замеченные.
Я не принадлежала к числу женщин, которые умеют делать вид, что любят одного, а в то же время имеют тайного любовника. Людовик знал о моих отношениях с Акселем де Ферзеном; он хорошо понимал, что я испытываю к шведскому графу такие чувства, как ни к кому другому. Ходили слухи о других мужчинах: Лозане, Куиньи, Артуа и многих других, но все эти разговоры были беспочвенными. Аксель де Ферзен был другое дело. Об этом он знал давно.
Было время, когда газеты писали обо мне и об Акселе. Эти статьи показывали королю. Я вспомнила свои мучения в те времена.
Тогда он догадывался о моих чувствах к Акселю, однако совершенно четко я дала понять, что никогда не сделаю его своим любовником до тех пор, пока ношу под сердцем престолонаследников Франции, Я хорошо сознавала свой долг.
Людовик понимал это. В своей манере он дал мне почувствовать, что ценит мое поведение, хотя и понимает, что я не в состоянии противиться своим чувствам. Аксель уехал. У меня родились другие дети. Людовик никогда так и не смог вознаградить меня за все унижения первых лет нашего брака. Теперь между нами не было физической близости. Она прекратилась после рождения Софи-Беатрис. Тогда мы верили, что у нас будет четверо детей — два мальчика и две девочки. Откуда мы могли знать, что двух из них нам предстоит потерять и что вообще нам было бы лучше не рожать детей для Франции? Никто из нас не был рабом сексуальной страсти. Однако моя любовь к Акселю отличалась от всего, что было раньше. Наш физический союз был внешним проявлением духовных уз. Этого никогда бы не произошло, если бы вокруг нас не царила лихорадочная атмосфера жизни одним днем или даже одним часом, когда не знаешь, что тебе предстоит.
И Людовик хотел, чтобы все было так. Этот добрый и мягкий человек хотел, чтобы я жила в эти ужасные дни настолько полно, насколько можно.
Поэтому я пребывала между этими двумя любящими меня людьми с детьми, которые всегда были поблизости от меня. Возможно, это было ошибкой с моей стороны и поведение мое было глупым, но мне казалось, что это единственный путь, чтобы пережить страшные дни.
Пришел август, было нестерпимо жарко. Казалось, что я веду две жизни: одну в пустынном дворце Версаля, наполненную только воспоминаниями о прошлом и мрачными предчувствиями будущего, и другую — в Трианоне, моем счастливом доме, представляющем совершенно другой мир, с моими розовощекими и респектабельными арендаторами, живущими на хуторе, которые резко отличались от ужасных людей с крючьями и дубинками, громко требующих хлеба и крови.
Мы встречались в сумерках. Я обычно гуляла в Храме любви, который получил такое удачное название; там мы сидели, разговаривали, мечтали и, хотя не говорили об этом вслух, думали, не в последний ли раз мы находимся в объятиях друг друга.


Охрана разбежалась. Однажды утром в Версале я обнаружила, что нас никто не охраняет.
4 августа король был вынужден согласиться на отмену феодального строя, он также согласился, чтобы его статуя была установлена на месте Бастилии с надписью: «Реставратору свободы Франции». Но памятник не поставили, а теперь никогда и не поставят. Людовик заявил, что хотя он готов отказаться от всех своих прав, но не готов уступать права других. Тогда появились призывы, что короля следует перевести из Версаля в Париж, а мы размышляли, что бы это могло означать.
Несколько недель спустя Лафайет составил проект Декларации прав человека по американскому образцу. Это послужило основой декрета, положившего конец наследственным титулам и объявившего всех людей равноправными.
Мне казалось, что Лафайета временами беспокоила ярость толпы, и он пытался удержать ее в рамках, однако в некоторых случаях это оказывалось невозможным, и все же я верю, что в августе и сентябре именно он помешал черни насильственно переместить короля в Лувр.
Меня пришел навестить Мерси. В те дни он был очень серьезен. С какой жадностью я прислушивалась к каждому его слову! Он сказал, что считает безумием решение короля оставаться в Версале. Аксель также говорил мне об этом — каждый раз при встрече. Он хотел, чтобы мы избежали опасности, в которой все время пребываем.
— К востоку от Меца, — говорил Мерси, — маркиз Буйе имеет от двадцати пяти до тридцати тысяч солдат. Они лояльно настроены к существующему режиму. Он научил их презирать этих каналий. Они будут сражаться за своего короля и свою королеву. Короля следует без промедления убедить выехать в Мец.
Я сказала Мерси, что согласна с этим и что… другие также предупреждали меня о необходимости этого.
Мерси сурово взглянул на меня. Он догадывался, кого я имела в виду под другими. Он внимательно наблюдал за мной в течение всего моего пребывания во Франции — вначале по приказу матушки, а затем по приказу моего брата, — хотя и не столь усердно для последнего, сколь для первой, — и знал о моей любви к Акселю. Я с вызовом посмотрела на него; если бы он осмелился критиковать меня, я бы напомнила ему, что мне хорошо известно о его давнишней связи с мадемуазель Розали Левассер. Однако он не стал отчитывать меня. Возможно, он тоже понимал, что в такое время мне необходим близкий друг, на которого я могла бы полностью положиться.
— Я рад, что у вас есть такие мудрые друзья, — сказал он.
И я поняла, что он имеет в виду.
Однако мне никак не удавалось убедить Людовика уехать. Он не может бежать, говорил он. Не имеет значения, как его народ ведет себя по отношению к королю. Король всегда должен исполнять свой долг перед народом.
Мы были весьма не уверены в отношении Лафайета к нам. Он направил Национальную гвардию на охрану дворца, и Мерси сказал мне, что Лафайет несомненно знает о том, что мы хотим убедить короля уехать в Мец.
В сентябре в Версаль прибыл нормандский полк. Офицеры из этого полка и офицеры личной охраны решили продемонстрировать дружественные отношения друг к другу, устроив совместный обед. Принимая во внимание царившие в массах настроения, на обед пригласили нескольких унтер-офицеров и солдат. Людовик предложил им театр в Версале. На сцене были расставлены столы, а членов все уменьшающегося двора пригласили занять места в ложах.
Меня мучили опасения, что банкет окончится каким-то несчастьем, которого я теперь постоянно ожидала, и поэтому решила, что в театр должна пойти мадам Кампан, от которой всегда можно было ждать правдивого отчета о происходящем.
Некоторые из членов Совета заявляли, что на обеде хорошо было бы присутствовать королю и мне, однако я была против, опасаясь, что из-за моей непопулярности это может привести к какому-нибудь ожесточению.
— Мадам Кампан, — сказала я, — мне посоветовали присутствовать на обеде, но я считаю это нецелесообразным. Я бы хотела, чтобы вы заняли одну из лож и информировали меня обо всем.
Она ответила, что возьмет с собой племянницу и сделает мне подробный отчет.
Муж уехал на охоту. Было удивительно, что, несмотря на все происходящее, он упорно вел себя так, будто бы жизнь течет нормально. Я находилась с детьми в их комнате, как всегда, когда чувствовала приближение опасности. Именно в тот момент в детскую вошла одна из моих фрейлин и сказала, что солдаты ведут себя весьма лояльным образом и что герцог де Виллеруа, командир первой роты охраны, предложил присутствующим четыре тоста: за короля, за королеву, за дофина и за королевскую семью — и тосты были поддержаны, а когда кто-то предложил тост за нацию, его оставили без внимания.
Во время рассказа фрейлины с охоты вернулся муж, и я попросила ее пересказать сообщение в его присутствии.
— Может быть, нам неплохо было бы появиться, — сказала я. — Если мы не сделаем этого, они могут подумать, что мы боимся, а это, пожалуй, самое плохое, что может быть.
Он согласился со мной, поскольку при всех наших невзгодах мне никогда не приходилось видеть, чтобы Людовик проявлял хотя бы малейший страх за свою безопасность. Я послала за мадам де Турзель и попросила ее привести детей.
— Мы собираемся смотреть солдат, — сказала я дофину.
Ничто не могло доставить ему большей радости — он всегда был готов к встрече с солдатами. Он считал, что и Малышу будет приятно с ними увидеться, однако я сказала, что на этот раз Малыш не сможет пойти с нами.
Мы направились в театр и появились в огороженной ложе, которая выходила прямо на сцену. На сцене водворилась тишина, через мгновение взорвавшаяся одобрительными возгласами:
— Да здравствует король! Да здравствует королева!
Да, даже «Да здравствует королева!» Впервые за долгое время мое настроение стало повышаться.
Там, в театре, я почувствовала, что наше дело не безнадежно, что у нас есть друзья и что я напрасно позволила запугать себя людям со свирепыми лицами.
Столы были расставлены в форме подковы, и на них было сервировано двести десять мест, за которыми сидели солдаты — лояльно относящиеся к нам солдаты, в приветственных дружественных криках которых совершенно растворились несколько негодующих голосов.
— Они хотят, чтобы мы спустились на сцену, — сказал мой муж со слезами на глазах: его глубоко тронуло проявление любви со стороны подданных.
Я взяла сына на руки и спустилась к ним на сцену. Мне не хотелось отпускать его слишком далеко от себя.
Веселый характер и восторг дофина очаровали солдат, и я поставила его на стол во время тоста за его здоровье. Потом он пошел по столам, стараясь не наступать на рюмки, громко рассказывая мужчинам, что он любит солдат больше всего на свете, даже больше, чем собак; когда он вырастет, то собирается стать солдатом.
Присутствующие пришли в восторг. Кто мог бы остаться равнодушным? С нами была наша стройная, как рюмочка, девочка, очень счастливая от сознания того, что все у нас идет хорошо и тревога последних месяцев уходит.
Военные запели одну из популярных в те дни песен композитора Гретрю — хорошую и вполне лояльную песню:
О Ришар, о мой король.
Вселенная отказывается от тебя,
На земле один только я
Интересуюсь твоей персоной.
Как было замечательно находиться на сцене и видеть триумф моего маленького сына, восхищение добрых мужчин, с которым они смотрели на мою дочь, быть свидетельницей их преданности королю и чувствовать их любовь к себе. Как я все это упустила? Я молила, чтобы мне выпал еще один шанс. Пусть все останется так, как должно быть, и я буду вместе со своим мужем трудиться на благо народа Франции!
В ту ночь я заснула вполне спокойно, как уже давно не спала. Утром я попросила мадам Кампан дать отчет об обеде. Она сказала, что была удивлена нашим появлением и глубоко тронута песнями «О Ришар…»и «Можно ли огорчать того, кого любишь?», которая последовала за первой.
— Однако, — сказала я, — вам не все понравилось?
— Хотя многие приветствовали Ваше величество, — сказала она, — были и такие, кто не делал этого. В соседней с нами ложе находился человек, который осудил нас за то, что мы кричали: «Да здравствует король!» Он сказал, что американские женщины выразили бы нам свое презрение за нашу здравицу в адрес одного человека. «Поразительно, — сказал он, — видеть прекрасных французских женщин, воспитанных в таком раболепии». На что моя племянница ответила, что все мы живем рядом со своим королем, и это означает, что мы любим его, а нелояльность к доброму королю нисколько не трогает нас.
Мне стало смешно.
— Разве это не чудесно? Они так восторженно выражали свои чувства, свою любовь к нам и хотели, чтобы мы это видели! Вокруг нас так много врагов, что мы забываем о своих друзьях.
Мадам Кампан была не в таком радужном настроении, как я. Милая Кампан, она всегда была мудрее меня.
В Париже известие об этом обеде вызвало некоторое замешательство. Памфлетисты лихорадочно принялись выпускать листовки, опасаясь, что еще больше людей пожелает продемонстрировать свое дружелюбное отношение к нам. Марат и Демулен написали об этом вечере, как о неприличной оргии. Они заявили, что мы топтали трехцветный национальный флаг. Разве не настало время, чтобы кто-то перерезал горло ненавистной австриячке?
В столицу поступало все меньше и меньше хлеба. Муки не было. В Париже распространялись слухи о том, что «народную муку прячут в Версале!»
На дворе стоял октябрь, и впереди была зима — холодная и голодная зима.


Наступила вторая половина хмурого дня 5 октября. Небо было затянуто тучами, временами лил сильный дождь. Я решила пойти в Трианон. Возможно, там мне удастся немного позаниматься рисованием. Может быть, меня навестит Аксель. Если мы могли оставаться вместе даже непродолжительное время, у меня находились силы жить дальше. Теперь мне стало ясно, что банкет не представлял собой чудесного изменения хода событий, в которое я заставила себя поверить. Приходили известия о мятежах, которые продолжались и с каждым днем становились все более яростными. Не было конца ужасным сообщениям о творившихся зверствах. Мы были в большей опасности, чем неделю тому назад, поскольку с каждым часом угроза нам возрастала.
Почему Людовик не уезжает в Мец? Безусловно, он мог понять, что это целесообразно. Но он всегда колебался.
Поэтому я решила пойти в Трианон и между перепадами дождя прогуляться на хутор. Может быть, я попью свежего молочка от своих коров или посижу в Храме любви и помечтаю об Акселе.
Малый Трианон! Даже в пасмурный день он был прекрасным. Я сидела в белой гостиной, отделанной позолотой, и смотрела в окно на свой парк. Предчувствовала ли я тогда, что больше никогда его не увижу?
Я бродила по дому, дотрагивалась до резных позолоченных деревянных панелей. Зашла в спальню, которая была оборудована полностью по моему вкусу, и вспомнила, как во время приема друзей, когда в качестве гостя приходил мой муж — он всегда уважал мое желание на личную жизнь, — мы переводили стрелки часов на час вперед, чтобы он уходил пораньше, а мы могли бы веселиться без ограничений.
Так много воспоминаний о прошлом… и настоящее.
Мне не терпелось услышать голос Акселя — больше, чем когда-либо. Я хотела увидеть его идущим через парк к дому, но он не приходил.
Дождь прекратился, и, захватив альбом для рисования, я отправилась в грот. Там я села и задумалась, не делая никаких зарисовок. Оглянувшись вокруг, я заметила меняющийся цвет листвы. Цвета поблекли. Близилась зима. Как все вокруг было прекрасно! Эти пологие взгорки, пруд, храм Купидона, лужайки, очаровательные маленькие домики моего собственного небольшого хутора, который выглядел вполне естественно, а фактически являлся вершиной искусственного зодчества. Как я любила все это!
Никуда не надо было спешить. Я осталась бы здесь до темноты, а может быть, и на всю ночь. Я могла бы послать за детьми. Как бы прекрасно это было — не спать во дворце и думать, что Версаль находится от тебя за много миль.
Послышались шаги. Мое сердце вздрогнуло от ожидания. Может быть, это Аксель, который пришел сюда в надежде встретить меня здесь? Мысль об этом рассеяла мои дурные предчувствия, и я снова стала беззаботной, как та молодая женщина, которая когда-то давала свои воскресные балы здесь на лужайках, доила своих собственных украшенных лентами коров в ведерочки из севрского фарфора.
Но тут я увидела не Акселя, а одного из дворцовых пажей. Его волосы были всклокочены, он вспотел и тяжело дышал и, несомненно, вздохнул с облегчением, увидев меня.
— Мадам, мадам! — закричал он. — У меня к вам записка от графа де Сен-При.
Граф был одним из министров, находящихся в Версале.
— Ты очень спешил, — начала я, но он прервал меня без всякой церемонии:
— Господин де Сен-При говорит, что дело очень срочное. Ваше величество должны немедленно вернуться во дворец.
Я вскрыла записку и прочитала: «Немедленно возвращайтесь во дворец. Чернь движется на Версаль».
Почувствовав, что меня охватывает ужас, я поднялась и взяла свою шляпку.
— Я сейчас же пойду через рощу, — сказала я.
— Господин де Сен-При приказал мне взять карету. Кое-кто из черни может быть уже в Версале. Опасность велика.
— Проводи меня до кареты, — ответила я. Молча я поехала обратно во дворец.


Когда я добралась до дворца, вернулся и король. Его охотничий костюм был забрызган грязью, но он, как всегда, оставался спокоен.
Граф де Сен-При ожидал нас с нетерпением. Он сказал:
— Времени мало. Идут женщины Парижа. Они уже на окраинах Версаля.
Вошел начальник охраны, отдал честь королю и спросил, какие будут распоряжения?
— Распоряжения? — вскричал король. — В отношении толпы женщин? Вы, должно быть, шутите.
Сен-При заявил:
— Сир, это не просто женщины. Среди них могут быть и мужчины, переодетые женщинами. Они идут с оружием — с ножами и дубинками. Они настроены угрожающе.
— Мой дорогой граф, мы не можем послать солдат против женщин, — ответил король.
Граф де Сен-При с удивлением поднял брови, затем я услышала топот сапог по лестнице, и в комнату вбежал Аксель. Он сразу же отыскал меня глазами — и его беспокойство заметно спало. Он вскричал:
— Движется толпа. Они настроены кровожадно. Королева и дети должны немедленно уехать.
Людовик улыбнулся ему, как бы понимая беспокойство любовника.
— Господин де Сен-При хочет обсудить этот вопрос, — заявил он. — Вы могли бы присоединиться к нам, мой дорогой граф.
Я чувствовала нетерпение Акселя. Ведь он же видел этих женщин. Он знал их настроение, он слышал их реплики, он понимал, что они жаждут крови — моей крови. Он догадывался также, что это выступление женщин было хитрой уловкой революционеров. Если бы шли мужчины, то солдаты открыли бы по ним огонь, но король-рыцарь никогда не позволит им стрелять по женщинам. Вожди революции хорошо учли это. Они взбудоражили женщин Парижа, задержали поставки хлеба, чтобы его нехватка дала себя знать еще острее; они усерднее, чем когда-либо, распространяли свои памфлеты с более оскорбительными высказываниями против меня.
Я была подлинной причиной похода женщин на Версаль; они хотели моей головы, они хотели вернуться обратно в Париж с королем и моими детьми — и со мной. Вернее, с моим изувеченным трупом, который по частям несла бы толпа женщин, похожих на жаждущих крови дикарей.
Я могла это понять по выражению лица Акселя. Мне никогда не доводилось видеть его таким встревоженным, и я никогда не видела, чтобы он опасался за свою собственную безопасность — только за меня.
Сен-При был осведомлен о наших с Акселем отношениях, но его единственным стремлением было сохранить монархию, и он знал, что Аксель — верный, надежный друг, и он может быть полезен. А кто способен быть более преданным, чем возлюбленный?
Сен-При немедленно созвал совещание верных министров, которые еще оставались здесь. Он заявил, что требуются незамедлительные действия. Мосты через Сену должны охраняться полком из Фландрии; Сен-Клу и Нельи должны быть удержаны. Королева с королевской семьей должны быть отосланы в Рамбуйе, а король с гвардейцами должен выступить навстречу толпе. С тысячью всадников и вооруженных солдат ему, может быть, удастся завернуть чернь, но если идущие сюда откажутся, то не остается ничего другого, как открыть огонь.
— А если это не даст результата, если в толпе окажутся вооруженные мужчины и женщины, если возникнет перестрелка? — спросил король.
— То тогда, сир, во главе войск вы должны будете отправиться в Рамбуйе. Там вы сможете разработать план по соединению с войсками в Меце.
— Гражданская война? — спросил король.
— Это лучше, чем революция, сир, — ответил Аксель.
— Это означает, что король подвергнется опасности, — заметила я.
— Мадам, — ответил Аксель, — вы подвергаетесь опасности в данный момент.
Король колебался. Я знала, что произойдет. Он выедет, но никогда не даст разрешения стрелять по женщинам. Отличный план Сен-При провалится, так как мой муж никогда не способен проявить твердость.
Я должна быть с ним. Я считала необходимым оставаться рядом. Более того, я не хотела, чтобы он столкнулся с опасностью, которую я не разделила бы.
Я повернулась к нему и сказала:
— Я считаю, нам следует быть вместе. Вы должны сейчас же отправиться со мной и со всей семьей в Рамбуйе.
Король колебался. Затем он решил, что не может просто бежать. Он должен встретиться с этими людьми. Мы продолжали обсуждение, а Аксель все больше и больше беспокоился. И вот нам сказали, что чернь уже почти подошла ко дворцу. У некоторых были с собой ножи, они выкрикивали угрозы, жаждали моей крови. Они хотели увезти короля в Париж.
— Сир, — сказал Сен-При, — если вы позволите народу забрать вас в Париж, то вы потеряете вашу корону.
Неккер, опасавшийся утратить популярность в народе, высказался против отъезда в Рамбуйе. И Людовик колебался между мнениями этих двух, то поворачиваясь и говоря Сен-При:
— Да, да, мой дорогой граф, вы правы. Мы должны…
То тут же Неккеру:
— Вы правы. Я должен оставаться дома. И мне:
— Мы должны быть вместе. Мы не должны разделяться.
Тем временем решающий момент приближался. Именно этого, как я подозревала, Людовик и желал. Его нельзя было заставить сделать выбор. Обстоятельства должны были сделать это за него. Он всегда был таким. Именно поэтому мы сейчас оказались на грани революции. Сейчас я это так ясно вижу — все шаги, приведшие к нашему падению, многие возможности, которые судьба предлагала нам, — и при выборе каждой Людовик проявлял нерешительность до тех пор, пока не оказывалось слишком поздно и решение уже больше от него не зависело.
Внизу во дворике лошади нетерпеливо били копытами, слуги ожидали распоряжений. Они продолжали ждать. Шел сильный дождь, и парижанки обмотали головы юбками, обмениваясь при этом непристойными выражениями, — они пришли за королевой.
Они в Версале — холодные, мокрые и злые, да и пьяные тоже, так как по дороге они разграбили винные лавки.
За этой толпой ехали Лафайет и Национальная гвардия. Намеревался ли он обуздать их, мы не знали. Мы никогда не были уверены в Лафайете, зная, что его действия всегда запаздывали и не приносили никакой пользы, мы подозревали, что он не так уж увлечен этой революцией, ради которой приложил столько сил. Его вдохновляли американские идеи и идеалы. Он, без сомнения, рисовал себе быстрое развитие событий, а затем создание нового государства на останках старого, в котором будут процветать свобода, равенство и братство. Но сейчас он имел дело не с колонистами, сражавшимися за идеалы свободы. Его армия впитала в себя подстрекателей и проституток, вскормленных на зависти, требовавших все время крови не потому, что они стремились к свободе, а потому, что они были охвачены жаждой мести. Лафайет был благородным человеком. Он, наверное, все понимал. Понимал, что разбудил неистовство страсти, алчность, зависть, леность, жадность, ярость и гордыню — все семь самых смертных грехов.
Но сам факт присутствия здесь Национальной гвардии со своим командиром свидетельствовал о том, что это не обычное выступление. Если цель женщин заключалась в том, чтобы расправиться со мной, то гвардейцы собирались доставить короля в Париж.


На город опустился туман, он окутывал и замок, висел клочьями, напоминая серых призраков. Участники похода на Версаль теперь полностью окружили нас. Я слышала, как они монотонно повторяли: «Хлеба, Хлеба».
Затем я услышала, что они выкрикивают мое имя. Они хотели видеть королеву. Они хотели водрузить ее голову на острие пики. Они хотели растерзать мое тело. Они бы сделали кокарды из моих внутренностей. Они бы вырвали мое сердце и принесли в Париж. Они собирались перерезать мне горло ножами, они бы забили мне глотку заплесневелым хлебом, которым вынуждены питаться, и заставили бы меня съесть его, прежде чем удушить меня.
Я вспомнила о матери, всегда говорившей мне, что я никогда не должна бояться смерти. Когда она наступит, я должна быть благодарна, что она положит конец земным страданиям. О моя матушка, как я рада, что ты не дожила до этого дня!
Я подумала о детях. Им, конечно, не посмеют причинить вред. О, Боже, что станется с нами?
Спокойствие короля помогало всем нам. Он отказывался поверить, что его славный народ причинит вред кому-либо из нас. Они даже не тронут меня, так как знают, как это опечалит его. И, когда они заявили, что направят депутацию женщин для переговоров с ним, он сказал, что будет очень счастлив принять их.
Для переговоров с королем выбрали пять женщин, которые должны были изложить свои жалобы. Это очень ободрило нас, так как казалось разумным соглашением.
Женщин проводили к королю, обратиться к нему они выбрали Луизу Шабри, привлекательную цветочницу, которая не выглядела голодающей, что явно свидетельствовало о том, что парижане не умирают с голода.
Я догадалась, что она довольно храбрая женщина, но, столкнувшись непосредственно с обходительными манерами короля, она смутилась и лишилась дара речи. Даже Людовик, так непохожий на своего деда, унаследовал немного той ауры, которая окружала его предков, и храбрая Луиза неожиданно поняла, что она стоит перед королем, и могла только таращить глаза от изумления и бормотала: «Хлеба, сир». Возможно, поход под дождем оказался для нее слишком тяжелым, возможно, она была сильно возбуждена, но так или иначе она потеряла сознание и упала бы, если бы ее не поддержал король.
Король вызвал врача, и девушку привели в чувство. Затем он поговорил с ней о том, что ее беспокоит, а она лишь смотрела на него круглыми глазами, полными изумления, и бормотала:
— Да, сир. Нет, сир.
Если бы с ними со всеми было так легко общаться, как с Луизой!
Он рассказал ей, что считает себя отцом своего народа и что его единственное желание сделать их всех счастливыми и видеть, что они хорошо питаются. Ясно, что она поверила ему и была готова отказаться от своих революционных идей и без лишнего шума стать верноподданной. И, когда она уходила, Людовик горячо поцеловал ее. Впервые за все время я видела, что он поцеловал женщину с удовольствием. Он даже пошутил, заявив, что этот поцелуй был вполне заслуженным из-за неприятностей. «Поцелуй из-за неприятностей», — подумала я. Из-за того, что у наших ворот находится ревущая толпа? Из-за возможности потерять корону? Были моменты, когда я считала, что его бездеятельность связана с физической немощью. Как может любой нормальный человек оставаться таким спокойным перед лицом подобного беспрецедентного бедствия?
Луиза вернулась к своим подругам. Никто не знал, как был воспринят ее отчет о беседе. Тем временем настала ночь, и женщины сняли юбки, чтобы, как они утверждали, высушить их, и смешались с солдатами, которые, как предполагалось, охраняют дворец.
Трудный день перешел в нелегкую ночь.


Сен-При и Аксель жаждали немедленных действий. Они считали, что оставаться здесь глупо.
Людовик также начинал понимать, что мы должны уехать в Рамбуйе — не только я с детьми, но и он сам с остальной частью семейства. Он взял меня за руку и сказал:
— Ты права, мы не должны разлучаться. Мы поедем вместе.
Я поспешила в комнаты детей.
— Мы уезжаем через полчаса, — заявила я мадам де Турзель. — Подготовьте детей.
Не успела я это сказать, как вошел слуга короля и сообщил, что побег сейчас невозможен, так как толпа заняла конюшни, и они не пропустят кареты.
Я могла только разрыдаться. Вот к чему привели наши колебания — мы проиграли.
Я попросила мадам де Турзель не беспокоить детей и вернулась в апартаменты мужа. Аксель встал рядом со мной. Он больше не мог сдерживаться, взял меня за руку и сказал:
— Вы должны приказать мне взять лошадей из конюшни. Они мне могут потребоваться, чтобы защитить вас.
Я покачала головой.
— Вы не должны рисковать из-за меня своей жизнью, — сказала я ему.
— А для чего же еще она мне нужна?
— Для короля, — высказала я предположение и добавила, пытаясь сгладить его боль:
— Я не боюсь. Моя матушка учила меня не бояться смерти. Я думаю, что если она за мной придет, то я мужественно ее встречу.
Он отвернулся. Он был полон решимости спасти меня. Но как может любовь одного человека спасти меня от этих орущих мужчин и женщин, решивших расправиться со мной?
Примерно в полночь в Версаль прибыл Лафайет и, разместив своих людей в казармах, пришел во дворец, чтобы встретиться с королем.
Он вошел несколько театрально. Мне часто хотелось знать, не считал ли себя господин Лафайет героем революции, способным провести реформы, в которых, по его мнению, нуждается страна, при минимуме насилия. Он произнес высокопарную речь о служении королю и готовности отдать свою жизнь ради спасения Его величества, на что король ответил, что генерал не должен сомневаться в том, что он всегда рад видеть его и своих славных парижан. Он просил генерала передать им это.
Генерал спросил, можно ли разрешить вернуться к выполнению прежних обязанностей тем охранникам, которые оставили свой пост и присоединились к национальным гвардейцам несколько недель тому назад. Это было бы жестом доверия. Какое может быть доверие к людям, находящимся здесь, внизу? И все же я думала, что и Людовик, и Лафайет верили в это.
Король поцеловал мне руку.
— Ты устала. Это был утомительный день. Иди к себе и ложись спать. Наш славный монсеньор де Лафайет позаботится, чтобы все было в порядке.
Лафайет поклонился.
— Ваши величества могут не беспокоиться, — сказал он. — Народ обещал соблюдать спокойствие в течение всей ночи.
Я отправилась в спальню и опустилась на кровать. Да, события этого дня очень утомили меня.


Незадолго до рассвета меня разбудили незнакомые звуки. Я привстала с кровати и уставилась в темноту. Я снова услышала голоса — грубые, хриплые голоса. Откуда они исходят? Я позвонила в колокольчик, и вошла одна из моих служанок. Она, должно быть, была рядом, что удивило меня, так как я наказала им не спать в моей комнате, а идти в собственные постели.
— Чьи это голоса? — спросила я.
— Женщин Парижа, мадам. Они бродят по террасе. Бояться нечего. Господин де Лафайет дал слово.
Я кивнула и снова попыталась заснуть. Но спустя, какое-то время меня разбудила та же служанка, а еще одна стояла у изголовья. Комната наполнялась криками.
— Мадам, быстро! Вы должны одеться! Они ворвались в замок! Они близко…
Я соскочила с кровати. Рядом была мадам Тибо, сестра мадам Кампан. Она сунула мои ноги в туфли и пыталась завернуть меня в шаль. Затем совсем близко я услышала голоса:
— Сюда. Мы схватим ее. Это ее комната. Я сам вырежу ее сердце.
— Нет, нет, это мое право.
— Быстрее, — кричала мадам Тибо. — Нет времени одеваться. Они сейчас сюда ворвутся.
— В апартаменты короля… — запинаясь, пробормотала я. — Дети…
По узкому коридору они потащили меня в сторону Ой-де-Беф. Дверь была заперта. Впервые я узнала, что она запирается, и меня охватил непреодолимый страх, так как я поняла по ясно раздававшимся голосам, что нападающие уже в моей спальне.
Мадам Тибо колотила в дверь.
— Скройте, откройте, ради Бога! Ради королевы откройте!..
Я услыхала крики.
— Она одурачила нас. Она сбежала. Где она? Мы найдем ее.
— О, Боже, — молилась я, — помоги мне быть храброй. Настало время. Это — смерть, это ужасная смерть.
Я заколотила в дверь, и неожиданно она открылась, и мы проскользнули в Ой-де-Беф. Паж, открывший нам, снова запер ее, а мы поспешили в апартаменты короля. Я рыдала от ужаса. Я могла стойко встретить смерть, но не насильственную, оскорбительную смерть от рук этих дикарей.
— Король! — вскричала я.
— Он отправился в вашу спальню за вами, — сообщили мне.
— Но они уже там!
— Он пошел потайным коридорам под Ой-де-Беф.
Этим тайным ходом он пользовался, когда люди, бывало, наблюдали за его посещениями моей спальни и хихикали при этом. Как хорошо, что я приказала сделать этот потайной ход!
Но что станется с ним? Будет ли он в безопасности? Они жаждут моей крови, а не его.
— Дети… — начала я. Но тут пришла мадам де Турзель, ведя их с собой, в спешке поднятых с постелей, укутанных в шали поверх ночных сорочек.
Они подбежали ко мне, я обняла их, прижала к себе, чтобы никогда с ними не расставаться. Тут появился король, спокойный, почти не запыхавшийся.
— Они в твоей спальне, — сказал он, — тащат из нее все, что попадется под руку.
Я представила себе, как они полосуют ножами кровать, все еще хранящую мое тепло, срывают портьеры, хватают мои драгоценности. Я вспомнила про маленькие часики, игравшие мелодию, которые так нравились моему сыну.
Я отчетливо представила себе этот перезвон:
Идет дождик,
Пастушка погоняет своих белых овечек…
— Слушайте, — сказала я, — что это? Это был звук ударов в дверь Ой-де-Беф. Мы замерли. Я думаю, что даже Людовик поверил, что настал наш последний час.
Затем… удары прекратились. Прибежал один из пажей и сообщил нам, что гвардейцы вытесняют толпу из замка.
Я села и закрыла лицо руками. Сын потянул меня за подол.
— Мамочка, что они все здесь делают? Я молча прижала его к себе. Я была не в состоянии говорить.
Моя дочь взяла брата за руку и сказала:
— Ты не должен сейчас беспокоить мамочку.
— Почему? — хотелось ему знать.
— Потому что ей нужно подумать очень о многом.
Я подумала: «Они убьют моего сына». Он улыбнулся мне и прошептал:
— Все в порядке, мамочка. Малыш со мной.
— Тогда, — прошептала я в ответ, — все в порядке.
Он кивнул головой.
В королевском дворике и в мраморном дворике кричавшие требовали герцога Орлеанского. Меня всю передернуло. До какой степени герцог Орлеанский связан с этим?
Елизавета посадила дофина к себе на колени, и я почувствовала себя умиротворенной, видя Елизавету рядом с нами.
— Мамочка, — заявил сын, — твой малыш хочет кушать.
Я поцеловала его.
— Подожди немного, и ты покушаешь. Он кивнул.
— Малыш тоже хочет, — напомнил он мне, и мы все улыбнулись.
Толпа вокруг замка кричала, требуя короля:
— Пусть король выйдет на балкон. Я взглянула на Людовика. Он сделал шаг вперед. Конечно, они должны обожать его. Он не проявлял никаких признаков страха.
В апартаменты прибыл Лафайет. Он был явно удивлен тем, что толпа ворвалась во дворец. Они же дали ему слово.
Меня не удивило, что ему дали прозвище Генерал Морфей — он крепко спал в своей постели в то время, как убийцы ломились в замок.
Прибыли вместе граф Прованский и герцог Орлеанский, оба хорошо побриты и напудрены. Граф Прованский выглядел спокойным, а герцог Орлеанский лукавым. Как позже говорила мне мадам Кампан, многие клялись, что видели его переодетым среди бунтовщиков в это раннее утро и что он был одним из тех, кто показал дорогу к моим апартаментам.
Лафайет подошел к балкону.
— Короля! — ревела толпа.
Лафайет с поклоном представил короля. Генерал поднял руку и сообщил, что король сейчас дал согласие на Декларацию о правах человека. Многое достигнуто, и сейчас, как он чувствует, они хотели бы разойтись по домам. Он, командующий Национальной гвардии, просит их сделать это.
Верил ли он, что они подчинятся ему? Он не мог быть таким наивным. Он продолжал играть свою роль — роль героя данного времени.
Конечно, толпа не сдвинулась с места. Люди были полны решимости получить то, за чем пришли.
И тут раздался возглас:
— Королеву, королеву на балкон! Его тут же подхватили. Крик перешел в оглушительный рев.
— Нет, — заявил король. — Ты не должна… Аксель также был здесь. Он сделал шаг ко мне, но я взглядом приказала ему оставаться на месте. Он не должен был показывать нашу любовь перед всеми этими людьми. Это могло бы только усугубить наши неприятности. Я направилась к балкону. Моя дочь заплакала, и я сказала ей:
— Все в порядке, дорогая. Не пугайся, маленький мышонок. Народ просто хочет видеть меня.
Тут Аксель сунул ручку дочери в мою и, подняв сына, передал его мне.
— Нет! — вскричала я.
Но он толкал меня в сторону балкона. Он считал, что народ не посмеет причинить вред детям.
Когда я ступила на балкон, воцарилась тишина. Затем они закричали:
— Никаких детей! Отошлите их обратно.
Я была уверена, что они собираются убить меня. Я повернулась и передала дофина мадам де Турзель. Дочь пыталась уцепиться за мою шаль, но я толкнула ее в комнату.
И вот на балкон вышла я одна. В голове у меня шумело, но, возможно, это был просто ропот толпы внизу. Казалось, прошли минуты, прежде чем я сделала всего один шаг. Словно время остановилось и весь мир ждал, когда я перешагну порог между жизнью и смертью.
Я стояла одна, беззащитная перед этими людьми, пришедшими в Версаль убить меня. Я сложила руки на шали с золотыми и белыми полосами, в которую второпях завернулась, когда меня подняли с кровати; мои волосы были рассыпаны по плечам.
Я услышала, как кто-то закричал:
— Вот она — австриячка! Стреляйте в нее.
Я склонила голову, как бы приветствуя их, и снова настала тишина.
Что произошло за эти секунды, я не знаю, за исключением того, что французы самые эмоциональные люди в мире. Они любят и ненавидят с большей страстью, чем другие. Все их чувства импульсивны, и, более того, скоротечны.
Явное отсутствие у меня страха, моя очевидная женственность, мое холодное равнодушие к смерти моментально тронули их.
Кто-то закричал: «Да здравствует королева!»И другие подхватили. Я посмотрела вниз на море лиц, на этих пользующихся дурной славой людей с ножами и дубинками. И мне не было страшно.
Я поклонилась еще раз и шагнула в комнату.
Там мое появление в течение нескольких секунд воспринималось со смущенным молчанием. Затем король со слезами на глазах заключил меня в объятия, а дети, уцепившись за подол, заплакали вместе с ним.
Но это была лишь короткая передышка. Толпа снова начала кричать:
— В Париж. Короля в Париж!
Король заявил, что этот вопрос должен быть обсужден с Национальным собранием.
Но толпа снаружи стала проявлять все большее нетерпение.
— В Париж! — скандировали они. — Короля в Париж!
Сен-При был мрачен. Как и Аксель.
— Они ворвутся в замок, — сказал он. — Это ясно. Монсеньор де Лафайет, у вас нет силы остановить их.
Лафайет не мог отрицать этого.
— Я должен попытаться избежать дальнейшего кровопролития, — заявил король. — Я добровольно поеду в Париж. — Он повернулся ко мне и быстро произнес:
— Мы должны быть вместе… все мы.
Затем он вошел на балкон и произнес:
— Друзья мои, я поеду в Париж с женой и детьми. Я доверяю самое дорогое для меня моим славным и верным подданным.
Послышались крики радости: поездка означала успех — задача была выполнена.
Лафайет вошел с балкона в комнату.
— Мадам, — сказал он серьезно, — вы должны все взвесить.
— Я все взвесила, — ответила я. — Я знаю, что эти люди ненавидят меня. Я знаю, что они намереваются убить меня. Но если такова предначертанная мне судьба, то я должна принять ее. Мое место — с моим мужем.
В час дня мы покинули Версаль. Вчерашний дождь сменился ярким солнцем, стоял приятный осенний день, но погода не могла поднять наше настроение.
В карете, в которой я ехала с королем и детьми, находились также мадам де Турзель, граф и графиня Прованские и Елизавета.
Я никогда не забуду эти поездку. И, хотя мне предстояло испытать еще большие унижения и трагедии, она занимает особое место в моей памяти. Дурной запах от этих людей, их зловещие лица у нашей кареты, их кровожадные взгляды, бросаемые в мою сторону… Длительная, медленная поездка, занявшая шесть часов. Я чувствовала в воздухе запах крови. Некоторые из этих дикарей убили стражников и несли перед нами их головы на пиках — как я полагаю, жестокое предупреждение о том, что они сделают с нами. Они даже заставили какого-то парикмахера причесать волосы на этих головах, бедный человек, испытывавший отвращение, вынужден был сделать это под угрозой ножа. Верхом на пушке сидели пьяные женщины, выкрикивавшие непристойности. Часто упоминалось мое имя, но я слишком устала, чтобы обращать внимание на то, что они говорят обо мне. Некоторые женщины, полуголые, так как они не позаботились о юбках, шли под ручку с солдатами. Они разграбили королевские зернохранилища и загрузили телеги мешками с мукой, которые внимательно охранялись солдатами. Вокруг этих телег приплясывали базарные торговки, выкрикивая:
— Теперь с голодом будет покончено. Мы везем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка в Париж.
Мой маленький сын начал хныкать:
— Мамочка, я хочу кушать. Я не завтракал, не обедал…
Я успокаивала его как могла.
Наконец мы прибыли в Париж. Мэр Байи приветствовал нас при свете факелов.
— Какой прекрасный день, — заявил мэр, — парижане наконец могут принять Ваше величество и вашу семью в своем городе.
— Я надеюсь, — ответил Людовик с достоинством, — что мое пребывание в Париже принесет мир, согласие и повиновение законам.
Смертельно усталые, мы должны были поехать в ратушу. Там мы сели на трон, на котором сидели до нас короли и королевы Франции. Король приказал Байи передать народу, что он всегда с удовольствием и доверием пребывает среди жителей его славного города Парижа.
Байи, повторяя это, опустил слово «доверие», я сразу же заметила это и напомнила Байи о его пропуске.
— Вы слышите, господа, — заявил Байи, — это даже хорошо, что память подвела меня.
Они издевались над нами. Они делали вид, что обращаются с нами как с королем и королевой, а на самом деле мы были их узниками.
Затем нам дали короткую передышку. Нам позволили ехать в Тюильри — в мрачный, заброшенный дворец, который выбрали для нас.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Исповедь королевы - Холт Виктория



Мне книга понравилась. Хотя главная героиня - закоренелая эгоистка. Еще раз спрашиваю себя: насколько роман соответствует реальным историческим событиям?
Исповедь королевы - Холт ВикторияТатьяна
25.10.2013, 21.28








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100