Читать онлайн Исповедь королевы, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 2. Бриллиантовое колье в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Исповедь королевы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Исповедь королевы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Исповедь королевы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Исповедь королевы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2. Бриллиантовое колье

Кардинал использовал мое имя, как подлый и грубый обманщик. Возможно, что он поступил так под давлением обстоятельств и срочной потребности в деньгах и верил, что сможет рассчитаться с ювелиром и никто ничего не узнает.
Из письма Марш Антуанетты к императору Иосифу
Жил один человек, имя которого было у всех на устах. Писатель Бомарше, автор пьесы «Женитьба Фигаро», которая вызвала огромный интерес при дворе и, я полагаю, в стране. У автора возникли трудности с постановкой пьесы на сцене, поскольку лейтенант полиции, мировые судьи, хранитель печати и — довольно странно — король придерживались мнения, что ее показ не принесет стране никакой пользы.
Мне показалось, что будет очень забавно поставить ее в моем театре в Трианоне, и Артуа согласился со мной, видя себя в роли цирюльника. Он порхал в моих апартаментах, повторял проказы цирюльника в жизни. Поэтому нечего было удивляться, что люди предполагали, будто мы с Артуа более близки, чем позволяют приличия. Мы с ним почти одинаково смотрели на такие вопросы. Он не мог понять, почему мы не должны играть, если нам хочется.
Теперь я, конечно, понимаю, что диалоги пьесы полны намеков, понимаю, что Фигаро — представитель народа, а граф Альмавива — старого режима, шатающегося знания аристократии. Почти каждая фраза в диалогах имеет подтекст. Эта пьеса не о графе, который совершает прелюбодеяние с такой же естественной легкостью, как ест или дышит; это не рассказ о природной проницательности лукавого цирюльника. Она показывала Францию — никчемность аристократии, растущее самосознание народа, положение страны; она была задумана с таким расчетом, чтобы заставить поразмыслить, как вылечить Францию.
Я размышляла над отдельными отрывками диалогов:
«— Я был рожден, чтобы стать придворным.
— Я понимаю, что это трудная профессия.
— Получать, брать, спрашивать. Есть свой секрет в этих трех словах. Обладая характером и умственными способностями, в один прекрасный день вы можете вырасти в своем учреждении.
— Умственные способности помогают продвижению? Ваша светлость смеется надо мной. Будьте банальным и раболепным, и можно проникнуть всюду.
— Разве вы принц, чтобы вам льстили? Выслушайте правду, несчастный, поскольку у вас нет денег, чтобы вознаградить лжеца.
— Благородство, богатство, чин, должность — вот что делает вас гордым! Что вы сделали ради этих благ? Вы потрудились родиться, и больше ничего».
Я была слишком погружена в свои собственные дела, чтобы полностью осознать распад общества, в котором мне приходилось жить. Поэтому ничего взрывоопасного в этих фразах не усмотрела. Мне они казались весьма забавными. Однако муж сразу увидел в них опасность.
— Этот человек смеется надо всем, что следует почитать в государстве.
— Значит, ее действительно не поставят? — разочарованно спросила я.
— Нет, определенно нет, — ответил мой муж довольно резко. — Ты можешь быть уверена в этом.
Теперь я часто думаю о нем, бедном Людовике. Он видел так много того, чего я не могла понять. Он был умным, он мог бы стать хорошим королем. Он обладал самой сильной волей, был самым добрым, самым благожелательным из мужчин. Он ничего не искал для себя. У него были министры: Морепа, Тюрго, которого заменил Неккер, а того в свою очередь сменил Калони, — однако никто из этих министров не был достаточно умелыми, чтобы перенести страну через пропасть, быстро расширяющуюся у нас под ногами. Дорогой Людовик хотел всем угодить. Однако угодить всем было очень трудно. А что делала я? Я была орудием честолюбивых клик и палец о палец не ударила, чтобы помочь своему мужу, который хотел угодить мне и своим министрам и который колебался в нерешительности между разными группами. В этом состояло его преступление, а не в жестокости, не в безразличии к страданиям других, не в распутстве — всех тех преступлениях, которые подорвали монархию и привели к разрушению столпов, на которых она была основана; виной всему его нерешительность, в которой ему помогала его легкомысленная и беспечная жена.
История с пьесой ярко свидетельствует о слабости Людовика и о моем легкомыслии.
Когда постановку «Фигаро» запретили, все очень заинтересовались этой пьесой. Бомарше, объявив, что только мелкие люди боятся пустячных сочинений, поступил очень мудро. Как хорошо он понимал человеческую природу! Никто не хотел, чтобы о нем думали, как о «мелком человеке», и поэтому повсюду у Бомарше появились сторонники. Габриелла сказала мне, что ее семья считает: пьесу следует поставить. Что это за общество, где художникам не разрешают выражать свои мысли! Пьесу нельзя ставить, но почему народу запрещают читать ее?
— Вы читали «Фигаро»? — повсюду можно было слышать один и тот же вопрос. Если вы не читали, если вы не начинали немедленно восхищаться пьесой, то вы были «либо мелким мужчиной, либо мелкой женщиной». Так сказал мудрый Бомарше.
Часть общества твердо поддерживала Бомарше. Екатерина Великая и ее сын великий князь Павел одобрили пьесу и заявили, что поставят ее в России. Но наиболее важным ее сторонником был Артуа. Думаю, он мечтал, чтобы мы сыграли ее. Он был такой же легкомысленный, как и я, и зашел так далеко, что потребовал генеральной репетиции в собственном театре короля — Монплезире. На этот раз мой муж проявил твердость. Когда стали прибывать зрители, он направил герцога де Вильке с приказанием запретить представление.
Вскоре после этого граф де Водрей, этот любовник Габриеллы, заявил, что не видит оснований, почему пьесу нельзя поставить на частной сцене. Он собрал у себя актеров и актрис из театра «Комеди Франсез»и поставил пьесу в своем замке Женвилье. Артуа был там и видел постановку. Все присутствовавшие заявили, что это шедевр, и потребовали, чтобы им объяснили, что произойдет с французской литературой, если великих художников заставят замолчать.
Бомарше высмеял цензуру:
«При условии, что в своих сочинениях я не пишу о власти, религии, политике, морали, представителях влиятельных организаций, о других зрелищах, о ком бы то ни было, кто имеет претензии к чему бы то ни было, — тогда я могу все печатать свободно под надзором двух-трех цензоров».
Многие заявили, что этого нельзя терпеть. Франция была центром культуры. Любая страна, которая не может оценить своих художников, совершает культурное самоубийство.
Людовик начинал колебаться, а я неустанно повторяла в разговорах с ним все те аргументы, которые слышала. Если убрать определенные оскорбительные моменты…
— Возможно, — сказал король, — посмотрим.
Это была победа наполовину. Я знала, что скоро его можно будет убедить.
И я оказалась права. В апреле 1784 года в театре «Комеди Франсез» была поставлена пьеса «Женитьба Фигаро». Достать билеты было чрезвычайно трудно. Люди из аристократических семей стояли целый день в театре, чтобы обеспечить себе места, а толпа снаружи ринулась в помещение, как только двери открыли; были заполнены все проходы между рядами, и представление слушали, затаив дыхание.
«Фигаро» вызывал бурный восторг Парижа; его цитировали по всей стране.
Победа культуры! Аристократия не понимала, что это еще один шаг по направлению к гильотине.
Мне казалось справедливым, что я добавила свой голос к тем, кто пытался воздействовать на короля. Мне хотелось показать, что я ценю Бомарше, поэтому я предложила, чтобы моя маленькая труппа друзей сыграла его пьесу «Севильский цирюльник» на сцене Трианона, а я выступила бы в роли Розины.


В мае 1785 года я испытала большую радость, родив своего второго сына. В спальне, где я рожала, разрешалось присутствие строго в соответствии с этикетом, так же, как и при рождении моего маленького наследного принца. Муж объявил, что я никогда не буду больше подвергаться опасности, испытанной при рождении дочери.
Людовик подошел к моей постели и взволнованно сказал:
— У нас появился еще один мальчик!
За ним шла моя любимая Габриелла с новорожденным на руках.
Я попросила, чтобы мне дали его подержать. Сын… Прекрасный малыш! Я заплакала, король плакал, все плакали от радости.
Муж отдал распоряжение направить депеши в Париж с этой новостью. Мой маленький сын, так же, как и его брат, был окрещен в соборе Нотр-Дам кардиналом де Роганом и получил имя Луи-Шарль. Распевались древние христианские гимны «Тебя, Господи, славим», звонили в набатные колокола, звучали пушечные салюты.
В течение четырех дней и ночей в Версале царило веселье.
Я была счастлива. Мои мечты осуществлялись. У меня было два сына и одна дочь. Очень часто я склонялась над крошкой в его красивой колыбели.
— Ты будешь счастлив, — говорила я ему. О, если бы я могла предвидеть страдания, на которые обрекла это несчастное дитя! Было бы гораздо лучше, если бы он совсем не родился!


В начале августа 1785 года, уже после рождения моего обожаемого Луи-Шарля, я вновь появилась в Трианоне, где намеревалась остаться до праздника святого Людовика. Все это время я собиралась играть в «Севильском цирюльнике».
Там мне было лучше, чем где бы то ни было. Я вспоминаю прогулки по парку и любование цветами, а также теми новшествами, которые ввели мои работники, — в Трианоне всегда проводились изменения. Я неизменно останавливалась перед моим театром, чтобы взглянуть на его конические колонны, поддерживающие основание скульптуры Купидона с лирой и лавровым венком в руке. С трепетом вспоминаю, как я вступала в театр, каждый раз охваченная радостным чувством при виде его белого с золотом убранства. Над занавесом, скрывающим сцену, две очаровательные нимфы держали мой герб, а потолок был изысканно расписан Лагрене. Театр выглядел очень большим благодаря занавесу, скрывающему сцену. Сцена представляла источник моей гордости и восторга — она была громадной, и на ней можно было ставить любые пьесы. И пусть даже место, предусмотренное для зрителей, было недостаточным, но ведь театр был семейным, и поэтому нам не нужен был такой зрительный зал, как в обычных театрах.
Помимо театра больше всего мне нравились в Трианоне так называемые «воскресные балы». На них мог присутствовать любой человек, только одетый соответствующим образом. Мне очень нравилось разговаривать с матерями и воспитательницами о здоровье детей и их забавах. Я говорила с детьми и рассказывала им о своих ребятишках. В такие минуты я была счастлива. Иногда я танцевала кадриль, переходя от партнера к партнеру, чтобы показать людям, что в Трианоне в отличие от Версаля ведут себя без соблюдения строгого этикета.
В то время я была особенно счастлива и совершенно не чувствовала надвигающейся бури. А почему я должна была это чувствовать? Все началось так просто.
Король собирался вручить своему племяннику герцогу Ангулемскому подарок в виде бриллиантового эполета и пряжек и заказал их у придворных ювелиров Бомера и Бассанджа. Он просил передать подарок мне.
После недостойного поведения Бомера в присутствии моей дочери в случае с бриллиантовым колье я приказала, чтобы его не пускали ко мне, и поручила заняться с ним камердинеру.
Когда мне доставили эполет с пряжками, я в присутствии мадам Кампан репетировала роль из «Севильского цирюльника». Камердинер, принесший их, сказал, что монсеньор Бомер вместе с драгоценностями передал письмо для меня.
Со вздохом я взяла его, думая о своей роли.
— Какой надоедливый мужчина, — сказала я. — Мне кажется, что он все же немного сумасшедший. — И продолжала разговор с мадам Кампан:
— Как вы полагаете, я достаточно выразительно произношу это последнее предложение? Попробуйте, как вы произнесете его, дорогая Кампан.
Кампан сделала это блестяще. Какая у нее была дикция! Насколько она была не похожа на Розину, моя дорогая серьезная Кампан!
— Отлично! — сказала я и распечатала письмо. Я пробежала его, зевая. Бомер всегда вызывал у меня зевоту.
«Мадам.
Мы счастливы и осмеливаемся полагать, что последняя договоренность, достигнутая по компромиссному решению, которое мы, со своей стороны, выполнили со всем усердием и уважением, является новым доказательством нашего неукоснительного подчинения приказаниям Вашего Величества, и мы по-настоящему рады, что самые красивые бриллианты будут принадлежать самой великой и самой лучшей из королев…»
Оторвавшись от письма, я передала его мадам Кампан.
— Прочтите и расскажите, что этот человек имеет в виду.
Она прочла и была в таком же недоумении, как и я.
— О, дорогая! — вздохнула я, забирая у нее письмо. — Этот человек рожден, чтобы мучить меня. Бриллианты! Больше ни о чем он не думает. Если бы он не продал свое несчастное колье султану Турции, я уверена, он продолжал бы докучать мне. Теперь у него какие-то новые бриллианты, и он хочет, чтобы я их купила. Право же, Кампан, когда вы в следующий раз увидите его, передайте, что мне не нужны сейчас бриллианты, и пока я жива, я больше не буду покупать их. Если бы у меня были лишние деньги, я бы скорее увеличила свою собственность в Сен-Клу, купив земли вокруг города. Попытайтесь довести это до его сознания. Сообщите ему то, что я сказала вам, и постарайтесь, чтобы он понял.
— Желаете ли вы, Ваше величество, чтобы я специально встретилась с ним?
— О нет, в этом нет необходимости. Просто поговорите с ним, когда появится возможность. Специальная беседа с ним может породить новые мысли в его сумасшедшей голове. Несомненно, у него появится какая-нибудь навязчивая идея с изумрудами, если он подумает, что мне больше не нужны бриллианты. Но, пожалуйста, разъясните ему… не создавая впечатления, что я специально просила вас об этом.
— Он часто посещает моего свекра, мадам. Я вполне могу его встретить в доме свекра.
— Это отличная идея, — улыбнулась я ей. — Вы настолько осмотрительны, настолько надежны. Я вам так благодарна, дорогая мадам Кампан.
У меня в руках все еще было письмо Бомера, и я взглянула на него с отвращением. Потом я поднесла его к пламени свечки и смотрела, как оно сгорает.
— Теперь, — сказала я, — нет больше ни монсеньора Бомера, ни его бриллиантов.
Как я ошиблась!
Мадам Кампан покинула на несколько дней Версаль, чтобы погостить в загородном поместье своего свекра в Криспи.
Меня захватила пьеса. Это должно было стать одним из лучших наших представлений. Роль Розины была превосходна для меня. Мне нравилось описание ее, данное Бомарше: «Представьте себе прекраснейшую в мире маленькую женщину, мягкую, ласковую, веселую, свежую, привлекательную, подвижную, стройную, с округлыми плечами, со свежими юными устами и такими руками, такими ножками, такими зубками, такими глазками…»
Тетушки заявили:
— Разве такая характеристика подходит для королевы Франции? Она скорее уместна для кокетки. Для королевы Франции было бы недостойным уподобляться на сцене людям незнатного происхождения.
Я посмеялась над ними. Людовик чувствовал себя несколько смущенно, но мне всегда удавалось убеждать его в своей правоте. Он знал, как сильно я хотела, чтобы «Цирюльник» был поставлен на сцене, и что я была бы очень огорчена, если бы не приняла участия в этом. Поэтому он отказался слушать возражения своих тетушек и был счастлив, видя, как я радуюсь своей роли. В конечном счете, разве не я дала ему второго сына?
Не прошло и нескольких дней после отъезда мадам Кампан, как монсеньор Бомер появился в Трианоне и попросил аудиенции у меня, ссылаясь на то, что мадам Кампан посоветовала ему незамедлительно встретиться со мной.
Это мне передала одна из моих служанок, добавив, что он выглядит очень взволнованным.
Я не могла понять, почему он явился, если мадам Кампан передала ему мое сообщение правильно. Разумеется, она все сделала правильно, а он, истолковав это как мою незаинтересованность в покупке бриллиантов в дальнейшем, решил предложить мне изумруды, сапфиры или какие-то другие драгоценные камни. Он мне уже надоел со своими бриллиантами, и я не собиралась разрешать ему устраивать новое представление с другими драгоценностями.
— Я не смогу встретиться с монсеньером Бомером, — сказала я. — Мне нечего сообщить ему. Он сумасшедший. Передайте ему, что я не смогу встретиться с ним.
Спустя несколько дней я решила, что Кампан нужна мне для репетиции, и послала за ней. Если бы я не была так сильно поглощена пьесой, — а я не только хотела сыграть все основные сцены, но и осуществляла контроль за костюмами, мизансценами и подготовкой декораций, — я заметила бы, что мадам Кампан была очень взволнована. Когда я пробежала свою роль, то сказала ей:
— Этот идиот Бомер был здесь и просил встречи со мной, ссылаясь на ваши рекомендации. Я отказалась встретиться с ним, однако что все это значит? Что ему нужно? Что вы думаете на этот счет?
С большим волнением она ответила:
— Мадам, в доме моего свекра произошло нечто странное. Я хотела рассказать вам об этом сразу же, как только мне разрешили к вам прийти. Можно мне все рассказать вам?
— Пожалуйста, прошу вас.
— Когда монсеньор Бомер пришел обедать к моему свекру, я сочла, что мне предоставляется отличная возможность передать ему ваши слова. Мадам, мне трудно описать его удивление. Потом он с запинкой произнес, что написал вам письмо, а ответа не получил. Я поняла, что это было письмо, которое пришло вместе с подарком короля монсеньору де Ангулему. Я сказала ему, что видела его и что оно не показалось мне особо вразумительным. Он ответил, что оно было адресовано не мне, а королева должна была все понять. Прибывали другие гости, я помогала встречать их, поэтому я извинилась, однако монсеньор Бомер спросил, не разрешу ли я ему поговорить со мной позднее. При этом он выглядел так необычно, что я предложила в подходящий момент выйти в парк, чтобы он мог рассказать мне все, что хочет.
— Этот человек определенно не в своем уме, я уверена в этом.
— Мадам, это очень необычная история, но он клянется, что это истинная правда.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Он сказал: «Королева должна мне огромную сумму денег».
— Я уверена, что это не правда. Его счет был оплачен.
— Мадам, дальше он сказал: «Королева купила мое бриллиантовое колье».
— О, нет! Опять это колье. Оно у султана Турции.
— Он сказал, что это не соответствует действительности, мадам. Это просто выдумка, которую его просили распустить. Я сказала ему, что он, должно быть, грезит: «Королева давно отказалась покупать колье, и я точно знаю, что Его величество предлагали ей купить эту вещь, а она все же не согласилась». Он ответил: «Она передумала».
— О, Кампан, что означает вся эта ерунда?
— Не знаю, мадам, но Бомер рассказывает очень странную историю. Он заверяет, что вы купили ожерелье. Я ответила, что это невозможно. Что я никогда не видела его среди ваших драгоценностей. Бомер сказал, что ему сообщили, будто вы должны были одеть его на Троицын день, и был очень удивлен, что не увидел его на вас.
— Дорогая Кампан, это абсолютная бессмыслица. Говорю вам, что Бомер сошел с ума.
— Да, мадам, но он говорит об этом серьезно. Он кажется вполне разумным и совершенно убедительным. Я спросила его, когда вы сообщили ему о своем решении купить ожерелье, поскольку знаю, что вы не видели ювелира и не встречались с ним в течение довольно продолжительного времени. Тогда он сказал весьма странную вещь, мадам. Он сказал, что от вашего имени с ним говорил кардинал де Роган.
— Кардинал де Роган? Тогда он действительно сошел с ума окончательно. Я испытываю отвращение к Рогану. Я не разговаривала с ним в течение восьми лет.
— Я сказала Бомеру об этом, мадам, а он ответил, что Ваше величество делает вид, что находится в плохих отношениях с Роганом, а на самом деле вы очень большие друзья.
— О, это становится все нелепее и нелепее.
— Мне так показалось, мадам. Я обратила на это внимание Бомера, однако он настаивал, что говорит чистую правду, и если, мадам, он действительно сошел с ума, то очень хорошо играет, показывая себя в здравом рассудке. У него были ответы на все вопросы. Он сказал, что распоряжения Вашего величества, передавалось ему в письмах, которые были подписаны Вашим величеством и которые он был вынужден использовать для того, чтобы успокоить своих кредиторов. Колье должно было быть оплачено в рассрочку, и он уже получил тридцать тысяч франков, которые Ваше величество вручили кардиналу для передачи ему, Бомеру, при вручении ожерелья.
— Я ничего не понимаю! — воскликнула я, однако это уже не казалось шуткой. Происходило нечто весьма странное. — Я считаю, что Бомер вполне мог стать жертвой великого мошенничества. Мы в этом должны разобраться до конца. Я немедленно пошлю за ним.
И направила посыльного в Париж с приказом, чтобы ювелир незамедлительно прибыл в Трианон.


— Монсеньор Бомер, — начала я, — я хочу знать, почему от меня ожидают, что я соглашусь с сумасшедшими утверждениями, будто вы продали мне колье, которое я много раз отказывалась покупать.
— Мадам, — ответил он, — я вынужден заниматься этим неприятным делом, поскольку должен рассчитаться с моими кредиторами.
— Не могу понять, какое отношение ко мне имеют ваши кредиторы?
— Мадам, — возразил он в большом недоумении, — теперь слишком поздно притворяться. Если Ваше величество не соблаговолит подтвердить, что колье находится у вас, и не даст мне какую-то сумму денег, я должен буду объявить всем о своем банкротстве и о его причинах.
— Вы говорите загадками, монсеньор. Я ничего не знаю об этом колье. Мужчина был почти в слезах.
— Мадам, — сказал он, — простите меня, но мне нужны мои деньги.
— Повторяю: я вам ничего не должна. Я не покупала вашего колье. Вы знаете, что я не видела ни этого колье, ни вас в течение долгого времени.
— Мадам, кардинал де Роган заплатил мне первый взнос, когда я вручил ему ожерелье. Я должен получить причитающиеся мне деньги…
Мне было трудно смотреть на этого мужчину. Я сказала:
— Здесь какое-то мошенничество. С ним необходимо разобраться. А теперь идите, монсеньор Бомер, обещаю вам, что займусь этим вопросом безотлагательно.
После его ухода я удалилась в спальню. Я вся дрожала от дурных предчувствий. Что-то очень странное происходило вокруг меня, а в центре всего находится зловещий человек — кардинал де Роган.
Разумеется, это было мошенничество. Кардинал был негодяем. Он приобрел бриллиантовое колье и создал впечатление, что его купила я.
Я много слышала о нем после того, как он отслужил мессу в Страсбурге, когда я впервые приехала во Францию. Матушка постоянно писала мне о нем, когда он был послом в Австрии, и настоятельно просила предпринять все возможное, чтобы его отозвали.
«Все наши молоденькие и простоватые женщины в восхищении от него, — писала она. — У него чрезвычайно непристойный язык, он ведет себя злобно в качестве проповедника и официального представителя. Он нагло использует такие фразы, невзирая на компанию, которая его окружает. Его свита берет с него пример — для них нет ничего святого или нравственного».
Ни я, ни Мерси не были в состоянии убрать его из Вены. Однако, когда мой муж стал королем, положение изменилось. Матушка написала, что она рада окончанию его «ужасного и позорного посольства». В письмах она предупреждала, что мне следует опасаться этого человека, он не принесет мне ничего хорошего, хотя он льстец и может быть очень забавным. Я считала его страшным человеком и отказывалась принимать его. Мое отношение к нему не стало теплее после того, как я узнала, что он написал письмо герцогу де Огильону о моей матушке и что мадам Дюбарри зачитывала его вслух на одном из своих салонов. В нем он сообщал:
«Мария Терезия оплакивает страдания угнетенной Польши, однако она очень хорошо умеет скрывать свои мысли и может пустить слезу по желанию. В одной руке у нее платок, чтобы вытирать слезы, а в другой — меч, чтобы выступить третьим участником раздела этой страны».
Это письмо пришло, когда я, отказываясь разговаривать с мадам Дюбарри, тем самым усугубляла обстановку, а моя матушка, вводя, с одной стороны, суровые законы против проституции в Вене, с другой — настойчиво убеждала меня не осложнять отношения между Францией и Австрией отказом разговаривать с любовницей короля мадам Дюбарри.
Я чувствовала отвращение к Рогану и уклонялась от разговоров с ним, считая, что мое желание найти свой путь к добродетелям мучило его. Чем больше я игнорировала его, тем больше он пытался завоевать мое расположение, а я была решительно настроена ни в чем не менять своего отношения к нему.
Он одержал победу надо мной только в одном — вопреки моему желанию получил пост аль-мосеньора — Главного раздающего милостыню Франции. Я была раздосадована, когда услышала, что он крестил моих детей, но что можно было поделать, если он занимал такой высокий пост?
Мадам де Марсан, кузина Рогана, просила моего мужа без моего ведома, чтобы эту должность отдали Рогану, и Людовик, который любил доставлять людям удовольствие, дал свое слово. Я хотела помешать этому, поскольку об этом же меня особенно просила матушка и Мерси. Я сказала Людовику, что он не может позволить, чтобы на должность Главного раздающего милостыню Франции был назначен человек, оскорбивший мою матушку. К сожалению, сказал муж, он обещал мадам де Марсан, и не видит, каким образом может взять свое слово назад.
— Я вижу! — воскликнула я. — Этот человек оскорбил меня — в лице моей матери. Можете ли вы быть расположенным к человеку, который оскорбил вашу жену?
— Не могу, разумеется…
— Тогда вы должны сказать ему, что он не может занимать такую должность. Вы король.
— Моя дорогая, я дал слово…
Если бы мне не удалось настоять на своем, матушка сказала бы, что я не имею никакого влияния на своего мужа. Я принялась плакать. Я не имею никакого значения для своего мужа, который предпочитает дарить свою благосклонность другим женщинам, а не мне, причитала я.
Слезы всегда действовали на Людовика. Это не так, возражал он. Он сделает все, чтобы радовать меня. Как насчет тех сережек в виде паникадила, которыми я восхищалась? В них одни из самых лучших бриллиантов Бомера.
Я не сдавалась. Я не хочу бриллианты. Я хочу, чтобы он забыл о своем обещании мадам де Марсан. Разве это такая большая просьба?
Он сказал, что сделает это. Он скажет мадам де Марсан, что ей следует забыть о его обещании.
Она горько сетовала. Король дал слово. Разве она не должна была полагаться на слово короля?
— Мадам, я не могу удовлетворить ваше желание, — сказал ей Людовик. — Я дал слово королеве.
Людовик был добрым, поэтому он был также и слабым. Разве стали бы его дедушка или Людовик XIV объявлять, что они нарушают свое слово, их решение было бы принято как закон. А с моим мужем было по-другому. С ним были готовы спорить, даже критиковать. А в данном случае даже угрожать ему.
— Я уважаю желания королевы, сир, — сказала нетерпеливая де Марсан, которая всегда ненавидела меня, — однако Ваше величество не может давать слово дважды. Королева, вероятно, не захочет, чтобы король ради удовлетворения ее желания делал то, что под страхом смерти не заставишь сделать самого подлого человека. Поэтому при всем своем высочайшем уважении осмелюсь заверить Ваше величество, что после обещания, данного мне королем, я буду вынуждена заявить, что король нарушил свое слово, чтобы ублажить королеву.
Как объяснил мне Людовик позднее, ему не оставалось ничего другого, как уступить, поскольку он действительно ранее дал ей слово.
Я рассердилась, но знала, что ни слезы, ни мольбы не помогут, поэтому смирилась с положением и забыла об этом — до теперешнего случая.
Однако кардинал де Роган был их тех, кого я никогда не стану принимать. Тогда я фактически перестала о нем думать. Теперь же он заставил меня вспомнить о нем.


По мере того, как мой гнев остывал, я говорила себе, что единственная причина моего глубокого волнения заключается в том, что в этом деле, по-видимому, замешан кардинал де Роган. Я должна незамедлительно все сказать своему мужу.
Людовик выслушал меня серьезно и сказал, что Бомера следует немедленно заставить написать подробный отчет о том, что произошло. Полагая, что Мерси, весьма вероятно, что-то написал об этом деле моему брату Иосифу, поскольку он продолжал направлять письма в Вену, хотя и не так часто, как при жизни матушки, я сама написала брату… снабдив письмо объяснением, которое казалось наиболее логичным в то время:
«Кардинал использовал мое имя, как подлый и грубый обманщик. Возможно, что он поступил так под давлением обстоятельств и срочной потребности в деньгах и верил, что сможет рассчитаться с ювелиром и никто ничего не узнает».
Я была очень рассержена и кипела ненавистью к этому человеку. Он не только оскорбил мою матушку, он оскорбил и меня. Я жаждала отмщения и была полна решимости получить его.
Когда Бомер описал в своем отчете, как к нему обратился кардинал с распоряжением купить колье для меня, мой гнев усилился. Кардинал поклялся ювелиру, что получил от меня задание.
— Он должен быть разжалован, лишен всех своих должностей. Луи, ты должен обещать мне, что арестуешь его, — сказала я.
— Арестовать кардинала де Рогана! Но, моя дорогая…
— Он использовал мое имя. Он лгал и обманывал. Он должен быть арестован. Луи, ты должен поклясться, что сделаешь это.
Людовик чувствовал себя смущенным.
— Мы должны разобраться с этим вопросом. Пока много неясного.
— Неясного? У нас имеется отчет Бомера. Луи, ты должен арестовать его. Если ты не сделаешь этого, создастся впечатление, что ты против меня. Обещай мне, обещай мне сейчас же, что ты арестуешь кардинала!
Мой бедный Людовик! Можно ли найти более яркий пример человека, который способен понять, что целесообразнее всего предпринять, и в то же время не имеет силы воли сделать это? Людовику был нужен мир. Он никому не хотел доставлять неприятности, он не мог устоять против моих настойчивых уговоров, хотя и знал, что я действую вопреки доводам рассудка. Он не мог спорить против слез и гнева легкомысленных женщин.
— Кардинал будет арестован, — пообещал он, и я успокоилась.


Это было 15 августа, в день Успенья Божьей матери. Король вызвал в свой кабинет барона де Бретея, министра двора, и монсеньора Миромесниля, хранителя печати. Я тоже находилась там.
Король быстро пояснил причину нашего присутствия у него в кабинете и добавил, что намерен безотлагательно арестовать кардинала де Рогана.
Монсеньор де Миромесниль сразу же запротестовал:
— Сир, ранг и происхождение Рогана дают ему право быть выслушанным, прежде чем его арестуют.
Людовик заколебался, фактически соглашаясь с Миромеснилем, однако я поспешно вмешалась в разговор:
— Он мошеннически подделал мое имя и вел себя, как обыкновенный жулик. Я настаиваю на аресте.
Я видела блеск глаз Бретея. Он ненавидел кардинала так же сильно, как я, поскольку сменил Рогана на посту посла в Вене, и после этого кардинал сделал его предметом насмешек своего злонамеренного остроумия.
Бретей сказал:
— Ясно, что произошло. Роган — самый расточительный человек во Франции. Он не только реконструировал епископский замок в Страсбурге — подумайте, во что это ему обошлось, он окружен свитой женщин, на которых растрачивает целое состояние. Он покровительствует колдуну Калиостро, который живет в роскоши в его дворце и содержать которого кардиналу стоит больших денег, хотя считают, что Калиостро делает золото и драгоценные камни для своего патрона. В течение многих лет кардинал испытывает затруднения с деньгами, несмотря на огромные доходы. Несомненно, что он в долгах, и это один из его способов рассчитаться со своими кредиторами.
— Он опозорил свой сан и свое имя, — вставила я. — Поэтому их не стоит принимать во внимание.
Мне были видны колебания мужа между тем, что он считал правильным, и тем, что могло удовлетворить меня, поэтому я посмотрела ни него самым умоляющим взглядом. Монсеньор де Бретей не в силах был скрыть своего удовлетворения по поводу неминуемого падения противника и решительно встал на мою сторону.
Король принял решение: Роган должен быть арестован.
День Успенья Божьей матери пришелся на мои именины, и в Версале должен был состояться специальный прием, на котором мне предстояло получать поздравления. Поэтому галереи и приемный зал Ой-де-Беф были переполнены. В качестве Главного раздающего милостыню Франции кардинал должен был отслужить праздничную мессу в дворцовой церкви. Не зная, что его ждет, он явился в расшитой стихире и ярко-красной сутане. Ему передали, что король желает его видеть в своем кабинете в полдень. Он, вероятно, удивился, что ни я, ни король не появились в государственных покоях, как ожидалось по такому случаю. Он пришел в достаточно радужном настроении, совершенно не подозревая, что его ждет.
Он низко поклонился королю и мне, я демонстративно отвернулась и вела себя так, словно его не замечала. Я понимала, какое впечатление это произведет на него.
Людовик прямо перешел к делу.
— Мой дорогой кузен, — сказал он, — вы покупали бриллианты у Бомера?
Кардинал побледнел, но ответил:
— Да, сир.
— Где они?
— Полагаю, что они были переданы королеве.
Я вскрикнула от злости, но король сделал вид, что не слышал этого, и продолжал:
— Кто поручил вам купить эти бриллианты?
— Светская дама, назвавшаяся графиней де Ламот-Валуа. Она передала мне письмо Ее величества. Я полагал, что доставлю удовольствие Ее величеству, выполнив ее поручение.
Я больше не могла сдерживаться.
— Вы полагаете, монсеньор, что я обратилась бы с таким поручением к вам, с кем я не разговаривала в течение восьми лет? И как вы могли действительно поверить, что я выберу для переговоров эту женщину?
Кардинала охватила дрожь.
— Я понимаю, что меня жестоко обманули. Я заплачу за колье.
Он повернулся ко мне с выражением покорности, как будто просил у меня маленького снисхождения. Разумеется, я не дала его.
— Мое желание доставить удовольствие Ее величеству ослепило меня. Я не подозревал о мошенничестве… до настоящего момента. Я глубоко сожалею. Могу я показать Его величеству, каким образом я попал в эту аферу?
Король согласие дал. Тогда кардинал вынул из кармана трясущимися руками какую-то бумажку и передал ее королю. Я быстро подошла к мужу. Это было недвусмысленное распоряжение о покупке ожерелья; оно было подписано моим именем и адресовано графине де Ламот-Валуа.
— Это не мой почерк, — торжествуя, воскликнула я.
— Смотрите, — сказал король, — оно подписано: «Мария Антуанетта Французская». — Он повернулся к Рогану, который был почти в обмороке. — Как мог принц из дома Роганов и священник королевской церкви поверить, что это подпись королевы Франции? Разумеется, вам должно быть известно, что, подписываясь, королевы ставят лишь свое имя и что даже у дочерей короля такая подпись. Даже если добавляется королевский дом к любой другой фамилии, то слово «французский» не ставится. У меня есть письмо. Оно подписано вами и адресовано Бомеру. Очень прошу вас посмотреть мне в глаза и сказать, является ли оно поддельным.
Кардинал немного повернулся. Людовик передал ему в руки письмо.
— Я… я не помню, чтобы писал это, — сказал он.
— Под ним стоит ваша подпись. Это ваша подпись?
— Да, сир. Оно должно быть подлинным, если под ним стоит моя подпись.
— Я должен немедленно получить объяснение всему этому, — сказал король. Мне было видно, что ему жалко Рогана. Такой гордый, высокомерный человек, привыкший подшучивать над другими, а сейчас так унижен. — Кузен, я не хочу считать вас виновным. Мне бы хотелось, чтобы вы обосновали свое поведение. Объясните мне, что все это значит, — сказал он мягко.
— Сир, — пробормотал кардинал заикаясь, — я сейчас слишком взволнован для того, чтобы отвечать Вашему величеству… Я не в состоянии…
— Постарайтесь успокоиться, монсеньер кардинал, и пройдите в мой кабинет. Там вы найдете бумагу, перо и чернила. Напишите, что вы можете сообщить мне, — сказал король дружелюбно.
Кардинал покинул нас.
— Он очень виноват, — сказал Бретей. Король молчал. Подобного рода дела его очень расстраивали.
Мы прождали в течение четверти часа. В приемном зале Ой-де-Беф толпы людей стали проявлять беспокойство. Они, вероятно, почувствовали, что что-то случилось. Король сидел за столом хмурый, то и дело поглядывая на часы. Миромесниль выглядел очень встревоженным.
Спустя пятнадцать минут появился кардинал с листком бумаги, на котором было написано очень мало.
Я стояла возле короля и читала вместе с ним. На листке были написаны всего пятнадцать сбивчивых строк, из которых мне удалось понять, что женщине, называющей себя графиней де Ламот-Валуа, удалось убедить его в том, что ожерелье должно быть куплено для меня, и что теперь он знает, что эта женщина обманула его.
Король вздохнул и положил бумагу на стол. Я не смотрела в сторону Рогана, но чувствовала, что он не отрывает глаз от меня. Никогда я не ненавидела его так сильно.
— Где эта женщина? — спросил король.
— Я не знаю, сир.
— Где ожерелье?
— В руках этой женщины, сир.
— Где документы, якобы подписанные королевой?
— У меня, сир. Они подделаны.
— Мы хорошо знаем, что они подделаны!
— Я доставлю их Вашему величеству.
— Хочу предупредить вас, кузен, — сказал король, — что вы будете арестованы. Он выглядел пораженным.
— Ваше величество знает, что я всегда выполняю его распоряжения, но умоляю вас оградить меня от страдания быть арестованным в этой епископальной одежде.
Я видела, что муж проявляет нерешительность. Он хотел освободить человека от такого унижения. Я крепко стиснула руки. Людовик умоляюще взглянул на меня, как бы прося прощения, и мои губы сжались. Он был готов позволить своей жалости подавить желание порадовать меня.
Всем видом я показала, как буду относиться к такому решению, поэтому он сказал:
— Боюсь, что так и будет.
— Ваше величество помнит о тесных связях наших семей, — продолжал Роган.
Я видела, что муж заметно взволнован, и мои глаза наполнились слезами ярости. Увидев эти слезы, он сказал:
—  — Монсеньор, я постараюсь, как могу, утешить вашу семью. Я был бы весьма рад, если бы вы смогли привести доказательства своей невиновности. Но я должен исполнить свой долг как король и как муж.
Монсеньор де Бретей был на моей стороне. Он сделал знак кардиналу пройти к двери, которая была открыта в Салон часов. По случаю праздника в нем было много народа, присутствовали все члены двора, некоторые находились в Ой-де-Беф, другие в длинной галерее, в зале совета и в государственных покоях.
Бретей громким голосом отдал капитану личной охраны необычную команду, эхом отразившуюся в зеркальной галерее: «Арестуйте кардинала де Рогана».
Я торжествовала победу, была ослеплена ею.
— Теперь, — сказала я, — вопрос решен. Будет доказано, что этот безнравственный человек является мошенником, и он понесет наказание за все свои грехи.
Я села за письмо к своему брату Иосифу:
«Что касается меня, то мне приятно сознавать, что я не буду больше слышать разговоров об этом несчастном деле».
Теперь я не понимаю, как я могла обманывать себя, или я в глубине души понимала чудовищность этого дела. Я пришла к мысли, что мастерски обманывала себя.
Ожидаемых поздравлений от моих друзей не было. Я надеялась, что они выразят свое удовлетворение по поводу того, что безнравственный человек наконец призван отвечать за свои грехи. Однако в моих апартаментах царило странное, задумчивое молчание. Габриелла меня не посещала; мне не приходило в голову, что, возможно, семья рекомендует ей держаться в стороне. Мадам де Кампан была спокойна и сдержанна, как если бы она была замешана в этом деле. Меня нужно было бы предупредить. Она по-настоящему заботилась обо мне, и, когда я была в опасности, любовь ко мне заставляла ее беспокоиться, хотя ум не позволял ей обманывать себя. Принцесса де Ламбаль согласилась со мной, что это хорошо, но, как это однажды заметил Вермон, у нее была репутация глупой женщины. Елизавета была печальной, но она была такой набожной, что всегда сожалела о любых трудностях, возникающих даже у тех людей, которые заслуживали этого. Мои невестки, по-видимому, втайне были довольны. Однако множество дел требовало моего внимания! Что с «Севильским цирюльником»? Ничто не должно мешать его постановке.
Я решила немедленно покинуть Версаль и переехать в Трианон.
— Мы должны продолжить репетиции, которые были приостановлены в результате этого нелепого дела с ожерельем, — заявила я.
Итак, я уехала в Трианон и не думала ни о чем, кроме своей роли.
Когда Кампан сообщила мне, что семья Рогана в ярости из-за его ареста и заключения в Бастилию, я просто рассмеялась.
— Это то место, где ему следовало быть уже давно, — возразила я. — А теперь послушайте меня в первом акте.
Странно, что как раз этот эпизод в пьесе звучал серьезным предупреждением. Я вспоминаю сейчас монолог Базилио о клевете, и мне странно, что в то время я не обратила на него внимания:
«Клевета! Вы не понимаете, сударь, чем собираетесь пренебречь. Я видел честнейших людей, которых клевета почти уничтожила. Поверьте мне, что нет такой пошлой сплетни, нет такой пакости, нет такой нелепой выдумки, на которую в большом городе не набросились бы бездельники, заставив всех в нее поверить, ведь здесь по этой части есть такие непревзойденные мастера…»
Оказалось, это точно сказано, и насколько же я была глупа, решив, что в последний раз слышала о деле с бриллиантовым ожерельем!
Однако я не думала в то время ни о чем, кроме своего представления. В финале я стояла на сцене с ликующим видом, принимая аплодисменты, — раньше я редко так хорошо играла.
В моем театре была поставлена замечательная пьеса, где я сыграла главную роль! Я была счастлива, опьянена своим успехом и не думала тогда, что играю там последний раз.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Исповедь королевы - Холт Виктория



Мне книга понравилась. Хотя главная героиня - закоренелая эгоистка. Еще раз спрашиваю себя: насколько роман соответствует реальным историческим событиям?
Исповедь королевы - Холт ВикторияТатьяна
25.10.2013, 21.28








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100