Читать онлайн Испанский жених, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава третья в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Испанский жених - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 3.47 (Голосов: 30)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Испанский жених - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Испанский жених - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Испанский жених

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава третья

Дворец Уайтхолл с утра был окутан туманной дымкой. Вот и наступил тот ноябрьский день, приближение которого уже давно предвкушали все испанцы и многие знатные англичане. В десятом часу Филипп, сопровождаемый английскими, испанскими и германскими телохранителями, покинул свои апартаменты и отправился на мессу в Вестминстерское аббатство. На улицах собралось множество людей, желавших посмотреть на него – одни с восторгом, другие с неодобрением.
– Вот он, наш спаситель! – говорили первые. – Он прокладывает Божью стезю в нашей несчастной стране.
Им отвечали:
– Подождите, вы еще увидите, кому он открыл дорогу в Англию. Наглядитесь и на инквизиторов, и на их пытки. Для того-то он и женился на королеве. Запомните наши слова, это самый мрачный день в английской истории!
Горожане разделились на два лагеря.
В течение последних четырех месяцев между англичанами и испанцами нередко происходили открытые столкновения. Многие испанцы, тем или иным образом оказывавшиеся в тихих, безлюдных местах Лондона, подвергались нападениям и грабежам. В таких случаях они могли сколько угодно звать на помощь – все равно ни один англичанин не приходил им на выручку.
«Убирайтесь туда, откуда приехали!» – кричали мальчишки, завидев чужеземцев.
«Вот гнусный народец! – жаловались испанцы. – В целом мире не сыскать более отъявленных негодяев, чем они. Ни один англичанин не желает разговаривать на нашем языке. Это самые настоящие варвары».
Возможно, они и в самом деле были варварами, но уж дураками-то испанцы не могли их назвать. Англичане умудрялись все делать по-своему и при этом ясно давали понять, что Филипп никогда не будет коронован. Официально они именовали его не более, чем супругом королевы, и, какие бы пылкие чувства ни питала к нему Мария, в Англии по-прежнему правили англичане.
Испанцы решили, что вернутся на родину, как только королева начнет готовиться к родам.
О том же подумывал и Филипп, сидя в этот пасмурный день рядом с Марией и разглядывая роскошную обстановку дворца Уайтхолл. Сегодня ему предстояло завершить первую, наиболее ответственную часть своей миссии; после этого останется лишь подарить королеве сына. Да, самое главное – вернуть Англию Риму.
Кардинал Поул, так много лет проведший в изгнании, наконец приехал в Англию, где был встречен с почти королевскими почестями. Поул прибыл сюда в качестве посланника Папы. Состарившийся и изможденный множеством болезней, на родине он весь преобразился, воспрянул духом и загорелся новым энтузиазмом. Еще бы, вот и сбывалась его заветная мечта! И именно ему выпало счастье воплотить ее в жизнь!
Сидя в массивном кресле с высокой спинкой, стоявшем посреди огромного дворцового зала, он с благосклонным видом смотрел на Филиппа и Марию, которые чинно приблизились к нему, с достоинством поклонились и спросили, готов ли он как посол Его Святейшества принять Англию под покровительство католической церкви.
Затем Филипп и Мария вернулись на свои места, а кардинал зачитал послание Папы, в котором Его Святейшество благодарил Бога, позволившего передать Ему в руки великую державу, с самого основания исповедавшую единственную и истинную христианскую религию.
Филипп и Мария опустились на колени, сложили ладони перед грудью и склонили головы. Кардинал от имени Папы благословил их и отпустил им грехи.
Когда он кончил говорить, в зале установилась полная тишина – такая же, какая чуть позже стала распространяться по всему городу. Узнавая последние новости из дворца Уайтхолл, горожане замирали, кто от восторга, а иные от страха.
Англия стала католической страной.
Королевская процессия двигалась через весь Лондон, по направлению к собору Святого Павла.
Кардинал Поул возглавлял вторую процессию, со своими знаменами, штандартами и крестами направлявшуюся к собору другим путем.
Улицы были запружены народом, желавшим посмотреть на эти пышные процессии. Однако еще больше людей собралось, чтобы послушать проповедь, которую читал епископ Гардинер.
Он цитировал апостола Павла:
– «Ликуйте, братия, ибо настало время воспрянуть ото сна…» Так говорил наш святой апостол, призывавший своих верных чад не забывать дни мрака и невежества, пережитые ими в прошлом. Будем же и мы помнить те черные дни, которые пришли в Англию, когда она отделилась от римской церкви! Будем помнить – и радоваться избавлению от беспросветного мрака!
Затем Гардинер приступил к самой важной части своей проповеди.
Выдержав паузу, он взревел громовым голосом:
– Братья, наши души зачерствели, а сами мы погрязли в губительнейших из пороков, завладевших нашей землей! Мы стояли в стороне и хладнокровно взирали на бесчинства еретиков, бунтовщиков и вероотступников. До сих пор мы не делали ничего, чтобы предотвратить зло, творящееся в нашей несчастной стране! Мы не наказали грешников и не уберегли Англию от позора, покрывшего ее в течение последних лет…
Эта весть быстро облетела весь город и вскоре достигла предместий. «Ну, вот и все. Скоро начнутся гонения». Каждый человек пристально смотрел на соседа и тщетно пытался понять, помнил ли тот, что в прошлом году – или даже несколько лет назад – он неуважительно отзывался о Римском Папе.
Многие видели, каким фанатическим огнем горели глаза епископа Гардинера. Этот огонь мог перекинуться на всю Англию – запалить множество больших и малых костров.
В тот день жителям Лондона казалось, что они уже чувствуют запах дыма, застилающего небо над их городом.
Для Филиппа эти дни были не самыми несчастными в его жизни. Он предчувствовал, что его поездка не пройдет впустую. Филипп знал, что вскоре во всей Испании начнутся торжества и праздники. Бог и император будут довольны испанским принцем. Правда, император желает также услышать весть о другом, не менее важном событии… Ведь миновало уже четыре месяца с тех пор, как Филипп покинул Испанию, а о его ребенке все еще не сообщают. Карл написал дюжину писем, в которых выражал нетерпение по этому поводу. А что мог ответить Филипп? Только то, что не меньше своего отца заинтересован в рождении еще одного сына.
И вот… все-таки это были счастливые дни! Однажды он перечитывал отцовские послания, сидя в отведенных ему покоях Хэмптонского дворца, как вдруг в комнату вошла Мария. С каким-то беспокойством посмотрев на Филиппа, она села рядом с ним. Сначала он удивился ее бестактности – ведь знала же, что он не любит, когда его отвлекают от работы. И все-таки решила наведаться к нему.
– Филипп, – почти по-детски улыбнувшись, сказала она. – Простите меня за это вторжение, но больше я ждать не могла. У меня есть для вас замечательная новость.
Он взял ее руку в свои ладони и поцеловал.
– Свершилось! – торжествующим тоном продолжила она. – Я принесла вам весть, которую мы оба давно желали услышать. У меня будет ребенок.
Она откинула голову и засмеялась. Он поцеловал ее в щеку.
– Я очень рад, – сказал он.
– Рад?
Не в силах сдержать чувств, она отвернулась. Ей, прожившей такую жалкую жизнь, выпало величайшее счастье на земле – стать матерью. Она встала и принялась расхаживать из угла в угол. По ее щекам текли слезы, а она даже не пыталась остановить их. Скоро наступит величайший момент в ее судьбе – взяв на руки своего ребенка – конечно же, мальчика, – она будет знать, что сбылось все, о чем она когда-то мечтала.
Она любила Филиппа, но эта любовь была хуже пытки. Могла ли она в его присутствии хоть на мгновение забыть о своем возрасте, о своих болезнях и физических недостатках? Могла ли поверить его неиссякаемым комплиментам? Увы, она чувствовала, что должна благодарить его скорее за доброту, чем за любовь.
Пристально посмотрев на него, она вдруг сказала:
– Об этом я мечтала всю свою жизнь. Больше всего на свете я хотела иметь ребенка. И вот осталось всего несколько месяцев до того дня, когда я смогу увидеть его! Я буду благодарить Бога, если он позволит мне дожить до этого времени.
Ее слова тронули Филиппа. Он встал и положил руки ей на плечи.
– Я разделяю вашу радость, Мария, – сказал он.
– Нет, Филипп. Вы не прожили той жизни, какая была у меня. Но мои страдания уже не имеют значения. «Душа моя славит Бога, и дух мой превозносит в Боге моего Спасителя, ибо Он превознес меня…» Превознес меня, Филипп. И сделал меня счастливейшей из королев… и из всех женщин, живших на земле.
Он обнял ее. Пожалуй, сейчас он был счастлив не меньше, чем она. Я выполнил свой долг, думал он. Теперь я свободен. У меня появилась возможность покинуть ее и вернуться к тем, кого я люблю.
Вскоре в городе зазвонили колокола. Люди собирались на улицах и обсуждали самочувствие королевы. Через несколько месяцев должен был родиться наследник, будущий правитель Англии и Испании.
Изображать беззаботность теперь было нетрудно. По вечерам он говорил Марии: «Моя дорогая супруга, вам нужно отдохнуть. Не забывайте, что вы ждете ребенка».
Она улыбалась – мысли о ребенке целиком поглощали ее. Ей нравилось сидеть среди служанок и разговаривать с ними об их детях. Расспрашивая их о заботах, связанных с материнством, она то и дело посматривала на свой полнеющий живот и со смущенным видом поправляла складки широкого платья.
Что касается Филиппа, то он не мог понять себя. Что с ним случилось? Неужели он настолько вжился в свой новый образ, что уже никогда не избавится от него? Неужели и в самом деле стал таким неразборчивым, похотливым волокитой?
Вот уже несколько недель он наблюдал за Магдален Дакр, и с каждым разом она казалась ему все прекрасней. Она напоминала ему чем-то Изабеллу, а чем-то – Екатерину.
На танцах неизменно выбирал ее в партнерши, и она с видимым удовольствием принимала оказываемую ей честь. Чем она так привлекала его? Тем, что в отличие от худой и низкорослой Марии была высокой и стройной? Или тем, что обладала молодостью и жизнерадостным характером, которых так не хватало Марии?
Порой он страстно хотел близости с ней – хотя чаще им овладевали другие желания. Дело в том, что в Англии была принцесса, которую он еще ни разу не видел. Изгнанная со двора, она безвыездно жила в Вудстоке.
С ее именем было связано немало скандалов. Поговаривали, что ее отцом был адмирал Томас Сеймур. Когда Сеймура отправили на плаху, она тоже чуть не лишилась головы, поскольку одно время ее считали соучастницей его заговора. Впрочем, это был не единственный случай, суливший ей крупные неприятности. Когда бы в стране ни возникали беспорядки, подозрение всегда падало на Елизавету.
Она слыла коварнейшей из обольстительниц – но, кокетничая с мужчинами и зачастую предаваясь беспутному веселью, она так напоминала своего славившегося отчаянным нравом отца, так походила на большинство людей этой варварской страны, что в народе ее любили и ликовали всякий раз, когда она показывалась на улице. Это было одной из причин, по которой Мария предпочитала держать ее подальше от столицы – либо в Хэтфилде, либо в Вудстоке.
Другой причиной, говорили злые языки, была очевидная ревность королевы. Разве нет? Могла ли Мария терпеть присутствие этой двадцатидвухлетней молодой женщины с ярко-огненными волосами и ясными голубыми глазами – не в полном смысле красавицы, но достаточно привлекательной, чтобы затмить сияние бриллиантов на нарядах своей сестры?
Филиппу хотелось повидать эту принцессу.
Он начал разговор, когда Мария пришла побеседовать о предстоящих рождественских торжествах. Разумеется, торжества ее не интересовали – сейчас она не думала ни о чем, кроме своего ребенка. Мария просто решила отдать должное этикету.
– Пожалуй, ко двору следует пригласить и вашу сестру, – сказал он.
Она взглянула на него. Вот когда ему пришлось столкнуться с непреклонным упрямством своей супруги. Он слышал о ее скверном характере, но только сейчас, посмотрев ей в лицо, понял, что слухи не были преувеличением.
– Вы не знаете, что она натворила, – сказала Мария.
– Ей предъявлено какое-нибудь обоснованное обвинение?
– Все ее провинности можно было бы доказать.
– Но ведь пока ничего не доказано?
Глаза Марии, обычно такие тусклые и невзрачные, внезапно вспыхнули.
– Вы забыли, что это из-за нее моя мать перенесла столько страданий? Когда родилась Елизавета, мой отец объявил меня незаконнорожденной.
– Ее мать тоже немало пострадала, – сказал Филипп. – А Елизавету до сих пор называют внебрачной дочерью короля.
По щекам Марии потекли слезы – в последние дни для них было достаточно малейшего повода.
– Давно ли были подавлены протестантские мятежи? В те дни многие мои министры говорили, что не послать Елизавету на плаху – непростительная глупость.
– Полагаю, вам следует простить ее и пригласить ко двору.
– Простить все ее попытки отнять у меня корону? Простить все старания настроить против меня мой народ? Ну, уж нет!
– Вот ради народа вам и следует позвать ее ко двору. Мудрые правители не должны пренебрегать желаниями своих подданных. Учтите, англичане не в восторге от опалы Елизаветы. Пригласите ее в Лондон, подружитесь с ней – им это будет по нраву.
– Я не могу простить ее!
– Скоро нам нанесет визит мой кузен, Эммануэль Филиберт Савойский. Он был бы хорошей партией для вашей сестры.
– Полагаете, ваш кузен пожелает жениться на незаконнорожденной?
Филипп задумался. Он мог бы прямо сейчас предложить Марии признать ее сестру полноправной английской принцессой, какой она и выглядела в глазах большинства англичан. Ведь если кто-то считал Елизавету незаконнорожденной, то были и те, кто сомневался в легитимности самой королевы. Да, легитимность становилась серьезной проблемой, когда дело касалось такого мужчины, как Генрих Восьмой.
Он вкрадчиво произнес:
– Этот брак был бы выгоден для обеих наших стран, моя дорогая. Ведь вы не станете возражать, если наша принцесса вдруг покинет пределы Англии?
– Но вы-то просите пригласить ее на рождественские торжества!
– Пусть это будет первым шагом к выдворению ее из страны, дорогая Мария.
Узнав о приглашении ко двору, принцесса Елизавета обрадовалась и в то же время насторожилась. Для женщины с ее темпераментом опала была хуже всякой пытки; она любила столичное веселье и ненавидела провинциальный образ жизни. Вот почему, получив вызов в Лондон, она всю ночь напролет проговорила со своей гувернанткой Катариной Эшли, в общении с которой уже давно умудрялась быть и близкой подругой, и требовательной госпожой.
Катарина, на чью долю выпало немало бессонных ночей, проведенных в качестве узницы Тауэра, испытывала не тревогу, а ужас. Вот так же она ужасалась всему, что в течение последних лет происходило с ее воспитанницей. Для нее Елизавета была не только своенравной, надменной принцессой, но и бескорыстной отважной женщиной – на всем свете одна лишь Катарина знала истинную цену ее смелости и отваги. Она всем сердцем любила свою принцессу и мечтала о времени, когда та станет королевой.
В прошлом они обе, затаив дыхание, ждали этого дня, но на их глазах корона перешла сначала к Джейн Грей, а затем к Марии. «Кэт, она ведь уже в годах, да и здоровье у нее не из лучших, – шептала Елизавета, оставаясь наедине со своей гувернанткой. – Увидишь, она долго не протянет». – «Тсс! – Катарина испуганно прикладывала палец к губам. – Не говорите так, это государственная измена». Елизавета смеялась. «Очень хорошо, мадам Катарина. Эта измена уже давно назрела в нашем государстве». – «И то верно, – с лукавой улыбкой соглашалась Катарина. – Особенно, если учесть достоинства и красоту будущей королевы».
Но на Марии женился Филипп Испанский, и теперь король с королевой ждали ребенка, который должен был лишить Елизавету последних надежд на корону и трон. Правда, Елизавета была оптимисткой. Она не верила, что ребенок Марии увидит этот свет, даже если та благополучно доходит до конца беременности. А тогда?.. Ну, как раз об этом она и любила порассуждать с Кэт, предварительно закрыв на замок свои апартаменты в Хэтфилде или Вудстоке.
И вот они получили приглашение ко двору.
– Не иначе, это мой зять пожелал видеть меня, – предположила Елизавета.
– А зачем ему это нужно?
По нескольким причинам, сказала Елизавета. Во-первых, почему бы ему не испытывать желание познакомиться с семьей своей супруги? А во-вторых, разве он не будет чувствовать себя спокойнее, если поселит при дворе такую важную особу, как принцесса Елизавета?
– Скорее, вы думаете, что он увидел какой-нибудь ваш портрет и влюбился в вас! – воскликнула Кэт.
– А вот эту причину назвала не я, а ты, – заметила Елизавета.
И обе рассмеялись – громко, как привыкли за время их долгой ссылки.
Они любили друг друга, потому что понимали слабости, свойственные каждой из них. Кэт знала, что ее госпожа – самое пустое и тщеславное создание во всей Англии, что та и в самом деле верила, будто перед ней не мог устоять ни один видевший ее мужчина; она была надменной, порой – несправедливой; могла впадать в беспричинную ярость, совершать жестокие, ничем не оправданные поступки. Все это Кэт знала, но ее любовь к хозяйке от этого не становилась меньше, скорее наоборот. Что касается Елизаветы, то она любила Кэт по многим причинам. С одной стороны, та приходилась ей родственницей по материнской линии. С другой, она-то и заменила ей мать, которая умерла, когда Елизавете исполнилось всего лишь три с небольшим годика. И наконец, только Кэт осталась верна своей госпоже, когда в суде слушалось дело Сеймура и многие говорили о его близости с Елизаветой, – хотя именно Кэт, сама того не желая, дала повод для всех этих сплетен.
– Влюбился в вас? Вы и вправду так думаете? – наконец спросила Кэт. – Да ему достаточно поманить пальцем – и любая из красавиц, какие только есть на свете, сразу упадет к его ногам.
– Говорят, он очень дорожит своей репутацией и не слишком часто меняет любовниц.
– Все равно, у вас с ним ничего не выйдет, Ваше Опальное Величество.
Елизавета еще немного посмеялась, но затем задумалась о своем будущем. Внезапно ей стало страшно. Могла ли она, перенесшая заточение в Тауэре, где с ужасом прислушивалась к каждому шагу, раздававшемуся за дверью камеры, вот так запросто принять приглашение сестры, не имевшей особых причин любить ее? Был только один способ с достоинством выполнить этот приказ – думать не о своей злобной сестре, а о ее влюбчивом супруге, у которого и в самом деле могло сложиться благоприятное представление о Елизавете.
– Будьте осторожны, дорогая, – добавила Кэт.
– Глупышка, чего же тут бояться? А ну-ка, подойди к окну и прочитай, что я нацарапала на стекле вот этим самым алмазом, который ты видишь на моем перстне. Прочитай вслух, я хочу послушать.
Кэт шутливо поклонилась и подошла к окну. Затем медленно прочитала:


«Меня во всех грехах подозревают,Но доказать не смогут ничегоза исключеньем, может, одного —того, что родилась я королевой».
– Это правда, Кэт. Я действительно ни в чем не виновата.
– Ах, дорогая моя, если вы строите какие-то планы в отношении супруга вашей сестры, то это не совсем так. Опомнитесь! Неужели вы забыли, чем закончились фривольности с мужем вашей мачехи?
– Нет, не забыла.
Елизавета потупилась – при воспоминании о бесшабашном адмирале Сеймуре ей всегда становилось грустно. Потом вдруг повернулась к Кэт и воскликнула:
– Тогда я была еще ребенком – а сама-то ты помнишь его? Он был не такой, как все остальные… А этот Филипп, говорят, такой благоразумный, выдержанный… у него нет ничего общего с Томом Сеймуром.
– Если не считать опасностей, которыми вам грозит знакомство с ним.
– Ты так думаешь? Ну, в таком случае, мне нечего бояться. Томас чуть не довел меня до плахи – дальше некуда, будь этот Филипп хоть королем, хоть императором. Ведь у меня всего лишь одна голова, если даже и не самая умная… Над ней много раз висела опасность. Ну, и что с того?
Она снова рассмеялась, и Кэт тоже не смогла удержаться от смеха, глядя на свою госпожу. В душе они обе верили в счастливую звезду Елизаветы, позволившую ей пройти через столько испытаний – выручавшую всякий раз, чтобы однажды вознаградить за все лишения и невзгоды.
На следующий день она покинула Вудсток. На всем пути в Лондон ее приветствовали толпы народа – популярность Елизаветы росла по мере уменьшения доверия к испанскому браку королевы. Уже сейчас по стране ходили зловещие слухи об инквизиторах, возвращающихся в Англию вместе с католическими священниками.
– Да здравствует принцесса Елизавета! – кричали люди, стоявшие вдоль дороги.
Их ликование ничуть не радовало Елизавету. Она понимала, какое неудовольствие вызовут эти восторги у ее могущественной сестры.
В Хэмптоне ей предложили остановиться на отдых в особняке, приготовленном специально для ее приезда. Однако, едва переступив его порог, она увидела, как стражники заперли за ней входную дверь. Елизавета поняла, что вновь стала узницей.
После этого не прошло и нескольких минут, как прибыл гонец из Лондона, который сообщил, что в Хэмптон направляются епископ Гардинер и члены кабинета министров, желающие поговорить с ней.
Помогая принцессе переодеться к встрече с ними, Кэт дрожала.
– Гардинер!.. Вот уж не повезло… – прошептала она. – Будь его воля…
– Да, Кэт, – сказала Елизавета. – Будь его воля, мою голову уже давно разлучили бы с телом.
– Как я ненавижу его! – воскликнула. Кэт.
– Постарайся сделать так, чтобы он не заметил этого.
– Никогда не забуду, как он обошелся с шестой женой вашего отца.
– Что ж, вспомни и о том, как она высмеяла его. А если моя мачеха сумела утереть нос этому всесильному ханже, то чем я хуже нее? Думаешь, принцесса Елизавета не сможет сделать того, что удалось Катарине Парр?
– Тише, моя дорогая, тише… Ну, вы готовы? В таком случае, умоляю вас – будьте осторожны, когда увидите его!
Елизавета нежно поцеловала ее.
– Драгоценная Кэт, милостиво позволяю тебе подслушивать и подсматривать в замочную скважину. Впрочем, специального разрешения тебе в этом деле не требуется. Ну, ступай, ступай!
– Да благословит Господь… Ваше Величество.
– Тсс! Еще не время! А то я зазнаюсь – как раз тогда, когда нужно вести себя паинькой.
Епископ уже стоял у входа в комнату, и Кэт поспешила занять позицию за противоположной дверью. Она испытывала смешанное чувство страха и гордости за свою госпожу.
Гардинер прошел вперед, и Елизавета протянула ему руку для поцелуя. Он едва прикоснулся к ней губами. Ах, уважаемый епископ, подумала она, как бы мне хотелось видеть вашу голову на лондонском мосту – тогда я, пожалуй, могла бы не беспокоиться за свою собственную, которая доставляет вам столько неприятностей.
Не дожидаясь, пока он заговорит, Елизавета сказала:
– Рада видеть вас, милорд. Мне слишком долго не давали возможности поговорить с вами, но я всегда надеялась, что вы заступитесь за меня и положите конец моему бедственному положению.
– Вы совершенно правы, Ваша Светлость, – ответил Гардинер. – Увы, Ее Величество иногда считает необходимым держать вас под арестом, но вы можете рассчитывать на мою помощь. Для этого вам нужно всего лишь признать свою вину и положиться на милость королевы.
Ишь чего захотели, милорд, подумала она. Признать мою вину! Взять на себя ответственность за измену, чтобы Мария могла со спокойной совестью отправить меня на плаху! Нет, уважаемый епископ, моя голова слишком дорога мне, и я не доставлю вам удовольствие видеть ее отрубленной.
Она посмотрела на него ясным, невинным взглядом.
– Признать мою вину, милорд? Но как же я смогу это сделать, если даже не знаю, в чем она заключается? Неужели мне следует оболгать себя перед королевой? Неужели я должна выдумать себе какую-нибудь вину, чтобы Ее Величество смогли простить меня за то, что я никогда не совершала? О нет! Лучше я всю жизнь проведу в тюрьме, чем окажусь бессовестной лгуньей! Я не причинила никакого вреда королеве – стало быть, у меня нет причины полагаться на ее милость.
Епископ постарался скрыть разочарование. Он сказал:
– Удивляюсь вашей отчаянной смелости. Уж не хотите ли вы сказать, что королева несправедливо держит вас под стражей?
– Ни в коем случае, милорд. Я подданная Ее Величества, и она вправе наказывать меня столько раз, сколько ей это угодно.
– Ее Величеству угодно, чтобы вы знали, на каких условиях можете получить свободу. Я только что довел их до вашего сведения.
– Повторяю, милорд, я ни в чем не виновата. Следовательно, не могу выполнить эти условия, не поступившись своей честью и совестью.
Немного помолчав, Гардинер решил переменить тактику. Он сказал, что королева недовольна религиозными взглядами Елизаветы. Глаза принцессы расширились от неподдельного изумления. Не она ли с давних пор посещает только те службы, которые ведутся на римский манер? Не исповедуется ли она с регулярностью, достойной доброй католички?
– Кое-кто говорит, Ваша Светлость, что все это вы делаете не от чистого сердца. Не будете вы любезны поведать мне ваше мнение о подлинном присутствии Христа в Священном Писании?
Елизавета была готова к такому вопросу. Его задавали всем, кого подозревали в ереси. Она с выражением прочитала строки, которые сама сочинила:


«В начале всего было слово,И словом был Иисус.Он плотью своею сноваКасается наших уст».
Справится ли кто-нибудь с этой женщиной? – подумал Гардинер. Хорошо, что королева ждет ребенка, – ведь никто не знает, что случилось бы с такими людьми, как он, если бы эта лукавая бестия когда-нибудь взошла на трон. В ловушку ее, пожалуй, не заманить, Да, у нее на любой вопрос заранее готов ответ.
– Ваша Светлость, я советую вам еще раз обдумать свое положение, – сказал он перед тем, как попрощаться с ней.
Сразу после его ухода в комнату вошла Кэт. Она обняла принцессу, но Елизавета тотчас высвободилась и надула щеки, изображая напыщенного епископа. Передразнивая друг друга, они смеялись все громче – до тех пор, пока Кэт не воскликнула:
– Тише! Опасность еще не миновала!
Однако Елизавета продолжала хохотать – взахлеб, как это часто бывает с людьми, играющими со смертью. Такой же хохот когда-то доносился из мрачной темницы Тауэра, где держали мать Елизаветы.


Мария нервничала. Она ходила из угла в угол своих апартаментов. Филипп неотступно следовал за ней.
– Вы сами не понимаете, о чем просите, – сказала Мария. – Она предательница. Она снюхалась с моими заклятыми врагами. Она пытается свергнуть меня и захватить трон.
– Дорогая Мария, как она сможет это сделать, если вы по праву являетесь королевой, да к тому же скоро у вас будет ребенок?
Любое упоминание о ребенке неизменно оказывало благотворное воздействие на ее настроение.
– Пожалуй, вы правы… Но что если бы удалась хотя бы одна из этих бесчисленных попыток лишить меня короны? Мне необходимо быть вдвойне осторожной – именно из-за ребенка.
– Простите ее, сделайте приятное вашему народу. А с ней держитесь спокойно, ровно… кстати, она должна придти с минуты на минуту. Я спрячусь вот за этими гардинами, чтобы понаблюдать за ней, не стесняя ее фактом своего присутствия при вашем разговоре. Возможно, таким образом мне удастся подметить какие-нибудь скрытые черты ее характера – тогда, выдавая ее замуж за Филиберта, мы не будем тревожиться за него.
– Как вы уговорите его жениться на незаконнорожденной?
– Он вассал моего отца, поэтому уговорить его будет нетрудно. – Он замер, прислушиваясь. – По-моему, они уже идут.
В дверь постучали.
– Входите, – громко произнесла Мария. Дверь открылась, герольд провозгласил:
– Принцесса Елизавета!
Филипп поспешил спрятаться за гардинами. У него перехватило дыхание – слишком много рассказов ему доводилось слышать о свояченице. Господи, подумал он, неужели отныне меня будут возбуждать все женщины, кроме моей супруги?
Мария уселась в кресло с позолоченной спинкой. Затем госпожа Кларенсия и сэр Бедингфилд чинно ввели в комнату принцессу. Когда та опустилась на колени перед королевой, Мария взмахом руки отпустила ее провожатых.
Прильнув к щели между двумя гардинами, Филипп увидел стройную молодую голубоглазую женщину с огненно-рыжими волосами. Она была довольно бледной – вне всяких сомнений, в течение последних лет ей пришлось перенести немало болезней, в которых сказались и содержание под стражей, и постоянная угроза смерти, висевшая над Елизаветой. Она жила между топором палача и троном и не знала, куда может привести любой ее шаг.
Он обратил внимание на ее изысканный, со вкусом подобранный наряд; заметил дорогие перстни и браслеты, сверкавшие на ее красивых белых руках, удивился той непринужденности, с которой она выставляла их напоказ в такое тяжелое для нее время.
Она сказала:
– Ваше Величество посылали за мной?
– Как же иначе вы оказались бы здесь? – холодно спросила Мария.
Принцесса опустила свои длинные золотистые ресницы. Филипп уловил в ней скрытую энергию. Она старалась казаться робкой, но ее застенчивый вид ни на мгновение не обманул его. Без сомнения, она была страстной натурой – тщеславной и в то же время женственной. Ему говорили, что ею владели очень много желаний, самым сильным из которых было желание стать королевой.
Он хотел получше приглядеться к ней. Ее и в самом деле нужно было поскорее выдать замуж за Филиберта Савойского и выставить за пределы Англии, поскольку в одном не существовало никаких сомнений: пока она будет оставаться здесь, будут возникать всевозможные проблемы и неприятности.
Елизавета едва успела поцеловать руку королевы; Мария постаралась сократить этот ритуал до минимума. Елизавета воскликнула:
– Ваше Величество, вы должны верить в мою лояльность! Все, что вам говорят обо мне, – ложь и гнусная клевета!
– Да, но почему именно вы все время становитесь объектом клеветы?
– Потому что слишком много злых языков стараются опорочить меня перед вами. Поверьте, я никогда не пыталась идти против воли Вашего Величества!
– А как насчет ваших отношений с Куртени? Елизавета подняла глаза, придав им еще более робкое выражение, чем прежде.
– Ваше Величество, это произошло не по моей вине. Поклявшись говорить, как на духу, она посетовала на то, что не в силах встать на пути таких мужчин, как Куртени – находящих ее слишком привлекательной, а потому совершающих ради нее безрассудные поступки, – даже если понимает, насколько глупо они поступают, и не имеет никакого желания принимать то, что предлагают ей.
Своим тщеславием Елизавета всегда досаждала Марии. Она и сам знала об этом, но все же не могла удержаться от того, чтобы не доставить себе удовольствие, представ перед сестрой неотразимо привлекательной женщиной.
– Полагаю, все было как раз наоборот, – сказала королева. – Я очень сомневаюсь в вашей невинности. Слишком уж много загадочных историй рассказывают о Вашей Светлости.
– Ваше Величество, это правда, на следствии многие люди оговаривали меня, но можно ли полагаться на показания, вырванные под пытками?
Помолчав, Мария сказала:
– Готовы ли вы поклясться в том, что не были замешаны ни в одном заговоре против меня?
– Клянусь, Ваше Величество!
– Сестра моя, если бы вы признали вашу вину…
– Ваше Величество, я бы с радостью признала ее, если бы чувствовала за собой хоть малейшую провинность.
– Итак, вы непоколебимо уверены в своей правоте?
– Да, Ваше Величество.
– В таком случае, я молю Бога о том, чтобы ваши слова оказались так же правдивы, как вы представляете их. Учтите, если нам удастся доказать обратное, то за обман вас ждет гораздо более суровое наказание, чем то, которое полагалось бы за содеянное.
– Если Вашему Величеству станет известно что-либо, неопровержимо свидетельствующее против меня, я с готовностью приму любое наказание – считая его заслуженным и не прося о снисхождении ко мне.
– Посмотрим, как вы сдержите свое обещание, – сказала Мария. – Ладно, я немного устала от этого разговора. Можете возвращаться в свои покои. На этот раз я решила простить вас, и если не будет найдено новых доказательств вашей вины, вы сможете участвовать в наших рождественских торжествах.
Принцесса схватила руку королевы и с жаром поцеловала ее.
– Дорогая сестра, – выпалила она, – я никогда не забуду вашего милосердия.
Интересно, подумал Филипп, что сейчас творится в этой очаровательной рыжеволосой головке? Может быть, она уже решает, какие платья и драгоценности будет носить, чтобы обворожить придворных? Или молится о том, чтобы ребенок Марии никогда не увидел этого света? Ждет ли она момента, когда уже никто не будет стоять между ней и короной? Пожалуй, любая из этих мыслей могла посетить Елизавету – каждая в отдельности и все сразу, усмехнулся Филипп.
Когда дверь за ней закрылась, он вышел из-за гардин.
– Ну, что вы думаете о моей сестре? – спросила Мария.
– Довольно миловидна. И, полагаю, не менее проницательна.
Взглянув на супруга, Мария обратила внимание на его побледневшие щеки. Неужели он увлекся Елизаветой? Та настолько свято верила в свою неотразимость, что все остальные тоже склонялись к такому мнению. Однако Филипп не был ни Дон Жуаном, ни просто волокитой.
Его последующие слова на какое-то время рассеяли ее подозрения.
– Хорошо бы выдать ее замуж за Филиберта. Она вполне созрела для брака.
Однако, присмотревшись к выражению его глаз, Мария снова почувствовала неладное.
Рождественские торжества удались на славу. Было много турниров и других состязаний, на которых вся испанская знать соревновалась в воинском мастерстве с английскими лордами и герцогами.
Были и словесные баталии: англичане высмеивали испанскую напыщенность, испанцы давали отпор, порицая грубые манеры своих противников.
Филипп блаженствовал, думая: еще не наступит лето, а я уже покину Англию… как только родится ребенок – и если он окажется вполне здоровым, – мой долг будет выполнен.
Он по-прежнему приглядывался к Магдалене Дакр, этой странной девушке, с виду такой уступчивой и все же не забывавшей блюсти свою девическую честь, оставаясь наедине с ним. В общем-то молва ошибалась, когда утверждала, что испанцы и англичане не смогут поладить друг с другом. Взять хотя бы придворные интриги – тут граф Ферийский и Джейн Дормер все-таки сумели доказать обратное. Недавно граф признался Филиппу в том, что полюбил эту очаровательную англичанку и желает снять с себя обязательства, данные одной юной испанке благородного происхождения. Филиппу оставалось лишь пожелать ему удачи. Если семья графа тешила себя надеждами, связанными с его первой любовью, то Филипп не находил причины отказывать ему в браке с Джейн. Эта леди могла быть очень полезна Испании – разумеется, при ее согласии проводить имперскую политику при английском дворе.
А вот, что касается рыжеволосой принцессы, с таким удовольствием принявшей прощение королевы и полностью отдавшейся придворным балам и увеселениям… Она доставляла Филиппу какое-то смутное беспокойство – он все время в чем-то подозревал ее, хотя и сам не мог понять, в чем именно. Все ее поступки и действия, казавшиеся такими спонтанным, могли иметь свои скрытые мотивы. Придворные говорили: «Просто удивительно, как Елизавета радуется возвращению ко двору!» Он прекрасно знал, что они хотели сказать: а сколько радости было бы, если бы она стала королевой! Вот к чему она стремилась – а потому, придавая себе скромный, застенчивый вид, на самом деле проявляла неженскую отвагу. С первого взгляда она казалась робкой, даже испуганной, но вот при ближайшем рассмотрении… О Господи, каким властным блеском сияли ее голубые глаза!
Он никак не мог забыть о ней. Она постоянно отвлекала его мысли, даже если он думал о Магдалене Дакр. Встречаясь с ней, Филипп говорил все то, что и полагается говорить свояченице – всевозможные любезности, малозначительные комплименты. Она отвечала тем же. И все-таки, кто знает, какое впечатление у нее на самом деле сложилось о нем? Он не понимал ее, но чувствовал, что она была полной противоположностью ему и что это давало ей ощутимое преимущество над ним. Такое ощущение не доставляло особого удовольствия. Вот почему он решил при первой же возможности выдать ее замуж за Эммануэля Филиберта Савойского.
Сейчас Филиберт сидел рядом с ним. Какой другой мужчина мог бы оказаться более подходящим супругом для нее? Вот он, хорош собой, да к тому же – герой многих кровопролитных сражений. Правда, ему не совсем повезло с правами на престол, но ведь и Елизавета не могла предложить ему ничего, кроме своего сомнительного рождения и больших надежд на будущее.
Когда она танцевала, он наблюдал за ней, возбужденной, блестящими глазами смотревшей на своего партнера – флиртующей, но державшейся величаво, с достоинством. Он шепнул Марии:
– Я бы хотел поговорить с принцессой. Подзовите ее, Филиберт должен слышать ее ответ.
Мария поморщилась. Она была бы рада увидеть Елизавету навсегда уезжающей из Англии, но не могла согласиться с условием, которое наверняка предложит Филипп, – признать свою сестру законной дочерью Генриха Восьмого. Такой шаг непременно бросил бы тень на легитимность ее собственного рождения. Ведь если Анна Болейн, мать Елизаветы, была полноправной супругой Генриха, то кем же ему приходилась ныне здравствующая мать Марии, Катарина Арагонская? Вот то-то и оно – легитимность Елизаветы ни при каких обстоятельствах не устраивала английскую королеву.
Елизавета подошла и села на место, указанное Филиппом. Затем окинула его взглядом, который привел Филиппа в легкое замешательство. Неужели она и вправду решила, что он усадил ее возле себя, плененный ее чарами?
Он холодно произнес:
– Полагаю, Ваша Светлость, вы уже обдумали предложение моего кузена Эммануэля Филиберта?
Ее глаза затуманились.
– Увы, сир! Молодой девушке вовсе не просто сразу принять такое ответственное решение.
– Ах, бросьте, у вас было достаточно времени.
– Но замужество – слишком важное дело, Ваше Высочество.
– Его Светлость принц Савойский прибыл в Англию специально для того, чтобы сделать вам предложение.
– И добиться у Вашего Величества реставрации своих владений, – быстро сказала она.
Очевидно, ей было многое известно. Откуда она узнавала все это? И как неподражаемо вела себя – то фривольная девочка, то почти взрослая женщина с государственным складом ума…
– Первое желание заставило его забыть о втором, – с улыбкой произнес Филипп.
– Вы так полагаете, Ваше Величество? – Она рассмеялась, вновь позволив себе быть прежней фривольной девочкой. – Позвольте полюбопытствовать, Ваше Величество, как часто вассалы вашего отца забывают о своих прямых интересах?
– Вы еще очень молоды… и уже очаровательны.
Он решил немного поиграть в ту игру, которую она предлагала ему. Она это сразу поняла – бросила на него лукавый, чуть прищуренный взгляд.
– Ваше Высочество делает мне честь. Я всегда буду помнить, что король назвал меня молодой и очаровательной.
И ему тотчас надоело это занятие. Он холодно сказал:
– Вы доставили бы нам удовольствие, если бы дали ему ответ, прежде чем он покинет Англию.
Она ненадолго задумалась. Наконец вздохнула.
– А мне-то казалось, что Вашему Величеству будет приятно видеть меня при дворе.
– Это и в самом деле так, но…
– В таком случае, вы дважды удостоили меня чести! Я – молодая очаровательная леди, которую Ваше Высочество желает видеть при своем дворе!..
– Я желал бы видеть вас замужней женщиной.
Она с упреком посмотрела на него. Затем просияла, улыбнулась с довольным видом – как бы говоря, что поняла скрытый смысл его слов: он желал выдать ее замуж, потому что ее присутствие при дворе слишком волновало такого респектабельного женатого мужчину, как король Филипп. Какая жалость, говорили вместо Филиппа ее глаза, что ему пришлось выйти замуж за королеву, а не за эту молодую очаровательную принцессу! Ведь тогда ему было бы гораздо легче высказать свои чувства к ней!
Как ей удавалось так много выразить всего лишь в одном взгляде? Ответ напрашивался сам собой: потому что она была не только самой тщеславной, но и самой проницательной женщиной на свете. Она злила его, озадачивала – и все время влекла к себе.
– Это хорошая партия, – мягко сказал он.
– Для незаконнорожденной принцессы – просто превосходная, – сказала она, всем своим видом опровергая самоуничижительный тон этой реплики.
И, потупившись, добавила:
– Ах, Ваше Величество, вы знаете, что такое расставание с родиной… У меня такое чувство, что я не долго смогу жить на чужбине.
– А мне казалось, вы будете рады забыть об этих промозглых дождях… вечных туманах…
– Ваше Величество, вы не были здесь в те дни, когда под изгородями появляются первоцветы и набухают почки на деревьях.
– Ну, я не сомневаюсь, что принц Савойский сможет предложить вам и первоцветы, и почки…
– Да, но не английские первоцветы, – с жаром возразила она. – И не английские зацветающие деревья.
Теперь она говорила громко – так, чтобы слышали все, кто был рядом. Она одна из нас, скажут потом они. Она любит нас и нашу страну. Вот кто должен править нами!
Окинув ее мрачным взглядом, Филипп задался вопросом: следует ли применить силу, чтобы заставить ее вступить в брак? Сейчас она представлялась ему самым опасным человеком в этой стране. К чему она пыталась склонить его?.. К безобидному флирту или к любовной интриге? Но ведь и то, и другое еще больше уронило бы его репутацию в глазах англичан!
Словно пытаясь его утешить, Елизавета с невинным видом положила руку ему на плечо.
– А впрочем, для юной леди нет ничего более приятного, – простодушно добавила она, – чем сознание того, что король заботится о ее благополучии.
В эту ночь он не мог остаться с Марией. Он волновался за нее, тревожился за их будущего ребенка.
– Эти праздники слишком утомили вас, – сказал он. – Вам нужно выспаться. Не забывайте о своем положении!
Такая заботливость ничуть не огорчила ее. Она с удовольствием осталась наедине со своими мечтами об их ребенке.
Направляясь в свои покои, он чувствовал какую-то неудовлетворенность собой. Чего он хотел? Поиграть в излюбленную игру всех женатых королей? Прокрасться на улицу переодетым, смешаться с гуляющей толпой, выбрать себе какую-нибудь видавшую виды красотку и заниматься любовью с ней? В любом случае, он желал выбраться из той ловушки, в которую сам заманил себя.
Проходя по одному из балконов, Филипп заметил освещенное окно. Он мельком взглянул в него и увидел женщину, стоявшую посреди комнаты. Она сняла напудренный парик и распустила свои чудесные длинные волосы. Затем встряхнула их и повернулась лицом к окну. Он узнал в ней красавицу Магдалену Дакр. Обычно Филипп не совершал необдуманных поступков, но на этот раз хладнокровие покинуло его.
С бьющимся сердцем, подталкиваемый желанием новых ощущений, он прошел по коридору и молча открыл дверь в комнату Магдалены.
Она как раз сняла платье и сейчас стояла в нижнем белье, с роскошными густыми волосами, волнистыми локонами ниспадающими на матовые плечи. Увидев его, она побледнела и бросилась к двери, в которую он не решился войти. Она не издала ни звука, но, когда схватилась за дверную ручку, он успел заметить, как блестели ее глаза. Он была возбуждена не меньше, чем он.
Она попыталась закрыть дверь, но он уже поставил ногу за порог.
– Магдалена… – начал он и протянул руку, чтобы прикоснуться к ней.
Однако дотронуться до Магдалены ему так и не удалось. К его величайшему изумлению, Магдалена подняла руку, и в следующий момент его левую щеку обожгла пощечина. Филипп отпрянул. От неожиданности он растерялся, а эта английская амазонка как будто только этого и ждала – захлопнула дверь прямо перед его носом.
Еще не успев прийти в себя, он услышал, как с той стороны щелкнула задвижка.


Наступил новый год.
Эммануэль Филиберт покинул Англию, а Елизавета вернулась в Вудсток – не совсем узницей, но под наблюдением нескольких приставленных к ней военных. Перед отъездом она в присутствии множества придворных объявила, что покончит с собой, если ее заставят расстаться с родиной. Филипп понял, что не может справиться с сестрами. Обе были непреклонны: Елизавета – в решимости оставаться в Англии; Мария – в нежелании признавать легитимность ее рождения.
Такое поведение было характерно для них. Елизавета свято верила в свою счастливую судьбу, пусть даже на троне сейчас сидела ее сестра, у которой к тому же скоро должен был родиться ребенок. Она дожидалась удобного случая и готовилась в любую минуту воспользоваться им. Мария же, чье положение зависело от еще не родившегося ребенка и могущественного англо-испанского альянса, стоявшего за ее спиной, не могла рисковать преимуществом своего законного права на корону.
Разумеется, прошедшие недели были нелегки для Филиппа. Он не мог забыть своего унизительного столкновения с Магдаленой Дакр. В случившемся он винил не ее, а себя. Встречаясь при дворе, они оба держались так, будто ничего и не произошло. Он был как всегда учтив и обходителен, она – так же скромна и любезна. В общем, можно было подумать, что ни один из них уже не помнил о том инциденте. К тому же он вовсе и не боялся, что она пожалуется Марии. Магдалена представлялась ему женщиной неглупой, то есть способной понять, что весь свой гнев королева обрушит не на Филиппа, а на нее.
Что касается Магдалены, то в ту ночь она так и не сомкнула глаз. Ей казалось, что Филипп не оставит ее поступок безнаказанным. Она уже видела себя опозоренной и под каким-нибудь надуманным предлогом выгнанной со двора. Ей доводилось слышать много рассказов о мстительности испанцев, а зачастую и наблюдать, как эти идальго были готовы драться насмерть, посчитав себя оскорбленными в той или иной ситуации.
На другой и во многие последующие дни она ожидала бури, но ничего не происходило. Однажды ей даже почудилось какое-то жалобное выражение, промелькнувшее в его глазах. Неужели он и в самом деле оказался таким отходчивым, великодушным мужчиной? Если так, то она должна была восхищаться его характером, поскольку натура всех других королей обычно не позволяла им признавать собственные ошибки.
Постепенно Магдалена стала мысленно благодарить его за такое рыцарское поведение, а порой и защищать от злых языков. Затем она под строжайшим секретом рассказала о случившемся одной своей близкой подруге – и добавила, что не перестает удивляться ему, не чуждому понятных мужских желаний и по-человечески простившего ее за свое униженное достоинство. Слыханное ли дело? – заключила свой рассказ Магдалена. Ведь он же король… да к тому же испанец!
Но долго ли можно было держать при себе такой секрет? Разумеется, другие тоже должны были оценить эту невероятную историю. Оценить, чтобы восхититься великодушием Филиппа – или посмеяться над ним, потому что могущественный Филипп Испанский получил пощечину от англичанки, защищавшей свою девическую честь.
А между тем на Смитфилд-сквер уже пылали первые костры. Гардинер и Боннер трудились, не покладая рук. Давно пора, говорили они. Если Англия вернулась в католическую веру, то еретики должны понять всю порочность своих заблуждений, а тем, кто колеблется между ересью и истинной религией, следует посмотреть на тела, корчащиеся в огне на Смитфилде, и найти единственно верный путь к спасению.
Лондонцы теперь старались обходить стороной эту площадь. Им казалось, что здесь постоянно чувствовался запах дыма и горящей человеческой плоти.
Это все из-за замужества нашей королевы, говорили горожане. «В нашей стране все было прекрасно, пока среди нас не появились чужеземцы…»
Время от времени испанцев подстерегали на улицах, и вскоре ни один из них уже не отваживался совершать прогулки после наступления темноты. В тавернах слышались все новые угрозы, многие задавали вопрос: «Почему все это произошло с нами?» Им отвечали: «Потому что приехали испанцы».
Церемонии, совершавшиеся на Смитфилд-сквер не были тем, что во всем мире именовалось словом аутодафе. Слишком уж Испания и Англия не походили друг на друга, сетовали испанцы. Англичане любили веселые зрелища, обильные застолья, пиво и более крепкие напитки, которые потребляли с неумеренностью новосветских дикарей… обожали сценические представления и танцы. Они не могли по достоинству оценить ни одного религиозного обряда, обязывающего к торжественности и благоговейному трепету перед могуществом церкви. Если же кто-то из них приходил посмотреть на сожжения колдунов и ведьм, то непременно становился угрюмым и молча стоял в толпе таких же угрюмых зрителей. Здесь ничто не напоминало тот всеобщий экстаз, который был столь существенной частью испанских аутодафе.
Да, это был варварский, невежественный народец. Сердясь на что-нибудь, он выражал свое неудовольствие в непристойной ругани и насмешках. Вот и сейчас он насмехался – на сей раз не пощадил самого Филиппа. Рассказ о приключении испанского принца в спальне Магдалены Дакр передавался из уст в уста и в конце концов изменился до неузнаваемости. Теперь оказалось, что он домогался не только этой достойной леди, но и всякой женщины, которая попадалась ему на глаза. Поговаривали, что ночами он рыскает по городу, подлавливая неосторожных юных девушек, слишком поздно возвращающихся домой.
В тавернах распевали песенки о любовных похождениях Филиппа.


«Когда королева снимает корону.
Супруг королевы бежит из дворца…»
* * *
Филиппа тревожили те бессмысленные жестокости, которыми Гардинер сопровождал сожжения еретиков. Своими тревогами он решил поделиться с Марией.
Та не желала думать ни о чем, кроме своего ребенка. Сейчас Марию волновало то обстоятельство, что ее живот рос не так быстро, как хотелось бы. Иногда она всем телом прижималась к Филиппу и плакала – боялась, что плод появится на свет мертвым. Он утешал ее, хотя и опасался, что на самом деле она готовит его к возобновлению тех отношений, которые вызывали у него такое отвращение.
И все-таки он чувствовал необходимость поговорить с ней о кострах на Смитфилд-сквер.
– Гардинер ни в чем не знает меры, – сказал он. – Не успела Англия вернуться к Риму, а он уже начал сожжения.
– А что, к ним не следовало прибегать?
– Следовало, следовало! Но в таких вещах прежде всего нужно заручиться поддержкой народа.
– А разве мы этого не сделали?
Мария слепо верила в Гардинера. Если он и допускал излишнюю жестокость в обращении с еретиками, то в его лояльности и поддержке католической королевы она могла не сомневаться.
– Нет! – воскликнул Филипп. – Люди не были подготовлены к таким решительным действиям.
– Но разве они могут сравниться с той огромной работой, которую инквизиция проделывает в Испании?
– Испанцы поддерживают инквизицию.
– Стало быть, мой народ поддерживает еретиков?
Ему не совсем понравился тон, с которым она произнесла слова «мой народ». Мой, подчеркнула она.
– Нет, – ответил он. – Наш народ не поддерживает еретиков.
Она улыбнулась – немного виновато.
– Ох, Филипп, разумеется – наш народ. Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы это было так… Чтобы вы и я всегда были вместе.
Она протянула ему руку, но Филипп сделал вид, что не заметил ее жеста. Он с трудом выносил эти колебания между желаниями властной королевы – надменной, помнящей, что англичане именовали его не иначе как супругом своей повелительницы – и истерички, слишком поздно узнавшей вкус страсти и теперь пытающейся восполнить упущенное в прошлые годы.
– Люди не готовы к строгим мерам, – твердо сказал он. – Позже мы привезем сюда наших инквизиторов, и они будут устраивать настоящие аутодафе на Смитфилд-сквер. Но это время еще не настало. Ваш народ по своей природе не религиозен. Англичане смеются над проповедниками и прощают грехи своим соседям, если те смеются вместе с ними. Разумеется, в свое время мы исправим такое положение дел – но не сейчас. Сейчас они еще слишком невежественны. Им не нравятся сожжения, и они во всех своих бедах винят моих соотечественников. Они обвиняют даже меня. Их оскорбления с каждым днем становятся все невыносимей.
– Мы пресечем их выходки! – со злостью воскликнула Мария. – Всякий, кто отныне осмелится оскорблять ваших соотечественников, будет немедленно сожжен на костре.
– Нет. Так с подданными не обращаются. Я пробовал поговорить на эту тему с Гардинером, но он, сдается мне, возомнил себя хозяином вашей страны. Он жаждет крови. И, видя ее, радуется, как неразумное дитя.
– Он истинный слуга Господа! – вступилась за священника Мария.
– Возможно. Только не горячитесь, моя дорогая. Я прикажу своему монаху Альфонсо де Кастро прочесть проповедь о необходимости соблюдать терпимость по отношению к еретикам – дать им время на раскаяние.
– Я вижу, вы злитесь на меня, – сказала Мария. – Верно, у вас плохое настроение? Я протянула вам руку, а вы даже не посмотрели на нее.
– Я очень беспокоюсь за вас. Пожалуйста, не забывайте о своем положении. Вам нужно больше отдыхать… вести спокойный образ жизни.
– Филипп, дорогой, что мне сделать для вас? Я готова на все, лишь бы вы не были со мной холодны. Ну, приказывайте, прошу вас. Может быть, послать за Гардинером?
– В этом нет необходимости. Я хочу, чтобы вы отдыхали. И во всяком случае, будет лучше, если проповедь о терпимости прочитает мой монах. Тогда люди увидят, что я вовсе не такой монстр, каким кажусь им, – ведь они знают, что мой слуга не может выступать с речью, не получив на это моего позволения.
– Ах, люди не понимают вас, Филипп, – чуть слышно прошептала Мария. – Они говорят о вас столько разных гадостей… а ведь на самом деле вы не такой… совсем не такой.
Филипп настороженно посмотрел на королеву. Много ли слухов дошло до нее? Он и так уже намучился с неуемной страстью своей супруги – не хватало еще терпеть ее ревность.
* * *
В Вальядолидском дворце исподволь готовились к празднику. В один из дней Хуана пришла к Карлосу, чтобы рассказать ему новости, полученные от Филиппа.
– Карлос, видимо, у тебя будет братик – наполовину англичанин.
Карлоса не волновало, будет у него брат или нет. Он злился на англичан, потому что они не убили его отца, хотя такой исход многим казался вполне вероятным результатом женитьбы испанского принца.
– Как только он родится, – добавила Хуана, – твой отец вернется домой.
– Ну, впереди еще много времени, – заметил Карлос.
Он все еще наслаждался свободой. В последние месяцы он вел себя не так агрессивно, как прежде, – хотя и впадал в самое настоящее буйство, когда его заставляли учить уроки. За защитой неизменно прибегал к Хуане и в таких случаях умолял спасти его от этих безжалостных истязателей.
Он продолжал называть себя Малышом, и никто – даже Хуана – не мог отвадить его от этой привычки.
Наставник Карлоса, Луи де Вивье, отчаялся научить его чему-либо, но знал, что применение силы ни к чему хорошему не приводит. Всякое принуждение встречалось истошным криком, валянием на полу и другими малоприятными сценами, от которых для уроков все равно не было никакой пользы. Выпороть же этого мальчика решался далеко не каждый, поскольку никто не мог забыть, что дон Карлос когда-нибудь станет королем Испании. И всем было известно, как долго он помнит нанесенные ему обиды.
Только отец или дед могли бы наказать его – но оба были за границей.
Карлос часто беседовал с Хуаной о ее тезке; у него остались неизгладимые воспоминания о той ночи, когда он тайком пробрался в комнату своей прабабки и почти до утра разговаривал с ней. Карлос передал тетке ее слова о том, что в этом сумасшедшем мире живут только два нормальных человека – он и она. «Но она не знала о тебе, дорогая тетя, – сказал он. – Ты тоже нормальная, как и мы».
Однажды, уже в начале весны, во дворец прискакал гонец из замка Алькасар-де-Сан-Хуан. Сразу по прибытии он попросил аудиенции у королевы-регентши.
Готовясь принять его, Хуана надела черный монашеский балахон, капюшон опустила почти на глаза. Привычка по возможности скрывать от посторонних свое лицо осталась у нее со времени траура по супругу, португальскому принцу. Многие вспоминали, что такая же привычка появилась у королевы Хуаны после смерти Филиппа Красивого, когда она держала у себя гроб с его телом.
– Плохие новости, Ваше Высочество, – сказал гонец. – Королева Хуана больна, и мы опасаемся за ее жизнь. Это началось три недели назад, когда она пожелала принять горячую ванну. Тогда у нее было помутнение рассудка – она говорила, что ночью к ней придет король, ее супруг, и будет недоволен, потому что она уже много лет не мылась. В ванну налили воду, и она ступила в нее, не дав остыть – когда та почти кипела, Ваше Высочество.
– И что?.. Она ошпарилась?
– У нее на ногах слезла кожа, Ваше Высочество. Королеву тотчас отнесли в постель и позвали лекарей, но ожоги до сих пор не зажили. Она никого не подпускает к себе – лежит без всякого ухода… и так уже три недели.
– А что же лекари?
– Они не могут осмотреть королеву. Она поднимает крик, стоит лишь кому-нибудь приблизиться к ней. Но, видимо, на ногах уже началось нагноение – так громко она стонет днем и ночью.
– Нужно что-то делать, – сказала Хуана. – Я сама поеду к ней и возьму с собой лекарей моего брата.
Собрав большую группу докторов, она выехала с ними в Алькасар, но там выяснилось, что старая королева не желает принимать никого, кроме Хуаны.
У нее помутилось в глазах, когда она узнала, в каких условиях лежала больная. Обожженные ноги были видны во всем их ужасе, потому что королева кричала от боли, если кто-нибудь пробовал прикрыть их простыней.
Увидев Хуану, королева простонала:
– Кто это?.. Кто пришел сюда, чтобы мучить меня?.. Это ты, Мозен Феррер, мой истязатель? Ты? Ну так смотри, что ты сделал своими пытками!
Хуана упала на колени и закрыла лицо руками, чтобы не видеть ужасающее зрелище, которое представляли собой ноги ее родной бабки. Это не помогло – через мгновение она разразилась истерическими рыданиями.
– Что с тобой? – спросила королева.
– Я не могу видеть вас в таком состоянии… вас… королеву!
– Видеть меня в таком состоянии?.. Старую, искалеченную, покрытую язвами – и умирающую? Но чему же тут удивляться? Это подходящий конец для меня.
– Ох, бабушка, нет… нет! Я привезла лекарей, они помогут вам!
– Никто мне уже не поможет, да мне это и не нужно. Скоро мои мучения закончатся, и я встречусь с ним.
– Бабушка, вы желаете, чтобы ваша душа встретилась с Богом?
– Нет… Я буду с Филиппом. Но что меня ждет там, наверху? Неужели я опять застану его в окружении женщин?
– Бабушка, не надо… не надо. Я позову отца Борджа. Или, может быть, лекарей? Они должны посмотреть вас.
– Отца Борджа? Я думаю, это переодетый Мозен Феррер.
– Нет… нет!
– Он отравил Филиппа. А теперь хочет отравить меня? В таком случае, пускай войдет – тем быстрее я встречусь с Филиппом. Ах, снова быть с ним! Снова ссориться, даже драться… впрочем, это не важно. Лучше получать от него побои, чем жить в одиночестве, со своими болезнями… и без него!
– Бабушка, вот отец Борджа. Он стоит у двери. Умоляю, выслушайте его, пока еще не поздно.
– Я не желаю слушать его.
– Бабушка, это необходимо. Прошу вас, не покидайте нас, не расставшись сначала со своими грехами!
Она перешла на шепот:
– Я устала… Оставьте меня в покое.
Молодая Хуана поманила отца Борджа, и тот подошел к постели.
– Молитесь за нее, – прошептала она. Он помолился.
– Покайтесь, – сказал он. – Попросите отпустить вам ваши грехи.
Королева кивнула – то ли в знак согласия, то ли вместо прощания. Никто из присутствовавших не понял значения этого жеста.
В этот момент в комнату вошел гонец. Немного подождав, он сказал, что богословы из Саламанки, прослышавшие о состоянии королевы, прибыли в Алькасар, чтобы быть здесь в последние минуты ее жизни.
Богословов впустили. Они сгрудились вокруг постели умирающей королевы, один из них поднял распятие над ее изголовьем.
– Вашу душу еще можно спасти! – воскликнул он – Говорите, просите прощения! Повторяйте за мной: «Господи распятый, помоги мне…» Ну!..
Она с трудом открыла глаза и прохрипела:
– Я уже… не чувствую боли.
– Молите о прощении! Скажите: «Господи распятый, помоги мне».
Ее губы чуть заметно пошевелились.
– Господи… распятый… помоги… мне.
Священник приблизил распятие к ее лицу. Она медленно выдохнула и неожиданно улыбнулась.
Хуана, склонившаяся к голове королевы, расслышала ее последнее слово:
– Филипп!..
Так королева Хуана покинула этот мир.


Наступил апрель – самое подходящее время для рождения английского престолонаследника. На деревьях набухли почки; всюду звонко пели птицы, словно приветствуя появление долгожданного принца. Даже испанцы к началу весны помирились с англичанами – возможно, потому что предчувствовали скорое возвращение на родину.
В Хэмптон-корт было торжественно и тихо, слышались приглушенные голоса. «Теперь уже в любой момент», – шептали придворные и слуги. Как испанцы, так и англичане, передав друг другу это известие, расходились на цыпочках. Одни лишь французы надеялись на выкидыш, поскольку рождение принца означало конец всех мечтаний Генриха Второго, намеревавшегося через супругу своего сына, шотландскую королеву Марию, завладеть английской короной.
Первыми ударили в колокола звонари храма Святого Стефана в Вальбруке, а уже через десять минут колокольный звон разносился над всем Лондоном. Это было воспринято как сигнал.
– Родился! – кричали они.
– Кто? Мальчик?
– Конечно, кто же еще!
В народе ждали только мальчика и радоваться могли только ему. Были зажжены фейерверки и бенгальские огни. На улицах пели и веселились.
А в Хэмтонском дворце королева металась по постели и корчилась от боли.
Здесь совершалась церемония, сопровождавшая рождение каждого ребенка королевской крови. Никто не должен был сомневаться в том, что младенец принадлежал Марии, а не какой-нибудь другой женщине. Вот почему так много свидетелей собрались возле ее ложа.
Некоторые повивальные бабки украдкой переглядывались. Они не смели высказать свои мысли вслух – из страха быть обвиненными в государственной измене.
Но вот королева снова закричала, и женщины склонились над ее постелью.
Одна из них, более решительная, чем остальные, сказала:
– Ее срок еще не наступил.
Другие закивали, соглашаясь с ней. Госпожа Кларенсия с тревогой посмотрела на королеву и прошептала:
– Ваше Величество, может быть, попробуете отдохнуть? Срок еще не подошел. Говорят, вам лучше выспаться.
– Еще не подошел? – простонала она. – Но я же чувствую! Клянусь, это схватки!
– Ваше Величество, вам нужно набраться терпения.
– А ребенок?.. С ним все в порядке?
– Не беспокойтесь, Ваше Величество, – сказала госпожа Кларенсия. – С ним все в порядке. Просто он… еще не готов.
– Ах!.. Я слишком рано легла в эту постель.
– Ваше Величество, вам нужно отдохнуть. Вот снотворное – выпейте, пожалуйста.
Королева выпила снотворное и откинулась на подушки. Без парика она выглядела старой и немощной. Ее редкие соломенного цвета волосы в беспорядке лежали на наволочке, лицо казалось бледным и осунувшимся. Женщины настороженно посмотрели на нее и поняли, что королева всей душой надеялась на благополучный исход.
– Я слышу колокольный звон… крики… – сказала Мария.
– Ваше Величество, это ваши подданные. Они хотят приободрить вас…
Ее губы вымученно улыбнулись.
– Мой супруг… – начала она.
Филипп подошел к постели. Затем, стараясь скрыть отвращение, посмотрел на Марию. Он чувствовал какую-то напряженность всех присутствующих и знал, что с королевой что-то неладно.
Не родись ребенок – и все тяготы, все унижения последних месяцев пройдут впустую. А если умрут и младенец, и королева? Кто тогда будет править Англией? На трон взойдет рыжеволосая Елизавета – и он не сомневался, что очень скоро она порвет отношения со всеми, даже с самим Папой. А с королевой что-то было не так… не так, как обычно бывает у рожениц.
Он взял влажную руку Марии и поцеловал ее.
– Оказывается, еще не скоро, – с жалобным видом прошептала она.
– Дорогая, вы слишком переживаете. Произошла всего лишь небольшая ошибка – вас слишком рано положили в постель.
Она кивнула.
– У меня такое ощущение, будто это вообще никогда не наступит.
Постепенно начало действовать снотворное, которое дали ей.
Он сказал:
– Засыпайте, моя дорогая. Вам нужно отдохнуть. А когда проснетесь… кто знает, может быть, уже наступит срок.
Она не позволила отпустить свою руку. Ее пальцы вцепились в его ладонь – как змеи, подумал он. Как только она уснула, он осторожно высвободился и несколько раз встряхнул затекшим запястьем.
– Что-нибудь не так? – спросил он у повивальных бабок. Они потупились.
– Давайте выйдем отсюда, – сказал он. – И лекари – вы тоже. Я хочу знать, что происходит с моей супругой.
В передней один из лекарей сказал:
– Ваше Величество, это очень странная беременность. Я так и не смог нащупать плод… он даже не шевелится.
– Вы полагаете, ребенок мертв?
– Не совсем так, сир. Складывается впечатление, что его вообще нет.
Он оглядел остальных лекарей.
– Ну а вы, ученые мужи – что скажете?
– Это правда, Ваше Величество. Налицо все внешние признаки беременности, но… живот слишком мягкий, понимаете? Как будто там… вовсе нет ребенка.
– Но как это может быть?
– Сир, подобные случаи уже наблюдались. Они происходили с женщинами в возрасте королевы, очень желавшими иметь ребенка… Такую беременность мы называем ложной, Ваше Величество. Некоторые женщины внушают себе, что они должны стать матерями… и вот…
– Но это же невозможно!
– Ваше Величество, мы просим извинить нас, но все то же самое происходило и в других случаях. Обычно это бывает, когда организм женщин уже истощил все свои силы, а желание иметь ребенка все еще слишком велико. Мы боимся, что королева не может иметь детей… и что ее мысли о ребенке вкупе с расстроенной нервной системой послужили причиной ложной беременности.
– Я не могу в это поверить. То, что вы говорите, – просто нереально.
Одна из женщин сделала реверанс.
– Ваше Величество, королева еще месяц назад должна была лечь в эту постель. Она ждала схваток – ей много раз казалось, что они уже начались, но проходило время… и боли прекращались. Все то же самое случилось и сегодня. Она напрасно ждет родов.
Помолчав, Филипп сказал:
– Оставьте меня. Королеве – ни слова. Это известие убьет ее. Будем ждать и надеяться. Ребенок должен быть.
Ребенок был необходим. Колокола уже битый час звонили по всему Лондону. Еще немного – и известие о предполагаемом рождении принца облетело бы всю страну.
А если ребенка не будет, размышлял Филипп, то на что же тогда надеяться Испании? То-то посмеется Генрих Французский! Да и вся Франция заодно с Англией – все поднимут на смех бесплодную Марию и несчастного, обманутого Филиппа.
Без ребенка нельзя. Известие о нем отослано императору и уже получен ответ, в котором тот как назло подтрунивает над королевой – «… я наслышан, твоя супруга так полна надеждами, что уже не влезает ни в одно из своих прежних платьев…»
Неужели все расчеты и планы последних месяцев имели под собой не более, чем очередную иллюзию этой истерички?
По дворцу уже поползли слухи. Филипп всем сердцем жалел Марию, эту усталую, разбитую женщину, на чью долю и так-то выпало столько страданий, сколько другим не приходилось испытывать за всю жизнь. Что будет с ней, когда она узнает правду? Нужно распорядиться, чтобы прекратили этот колокольный звон. Но как сказать людям, что ребенок не родится, потому что он существовал только в больном воображении королевы?
Мария не поверила тому, что ей сказали. Удивленно вытаращив глаза, она закричала:
– Это ложь! Очередной заговор! Все моя сестра – это она распускает такие слухи. Посмотрите на мой живот! Неужели вам этого мало?
Женщины, собравшиеся в ее покоях, плакали. Сама королева, с растрепанными волосами, с гневно сверкающими глазами, быстрыми шагами ходила из угла в угол. Пусть кто угодно сомневается в существовании ее ребенка – она не станет поддаваться на эту удочку!
– Пришлите ко мне лекарей. И приведите тех, кто распространяет эту клевету. Они у меня живо раскаются в своих кознях! Я быстро узнаю, в чем тут дело!
Филипп, глядя себе под ноги, подошел к ней. Затем посмотрел ей в глаза.
– Подождите, – попросил он. – Я не сомневаюсь, вы сумеете доказать ложность этих слухов.
Она взяла его руки в свои – покрыла их пылкими поцелуями.
– Милый, я знала, что вы будете со мной. Ох, мой дорогой Филипп, сколько счастья вы мне приносите! Как мы с вами посмеемся над этими людьми, когда я буду держать на руках своего сына!
– Разумеется, так все и будет, – сказал он. – Но сейчас вам нужно успокоиться. В свое время вам понадобится много силы и выносливости.
– Ах, как приятно слышать эти слова! Вы всегда правы, и я благодарю Бога за то, что он послал мне вас.
Он почувствовал, что на его лице застыла улыбка, вызванная этими несвоевременными излияниями. Заметила ли ее Мария? Она с подозрением посмотрела на него.
– А кстати, что вы делаете, когда я отдыхаю? – спросила она. – Что делаете ночью? – В ее голосе послышались истерические нотки. – Правда ли то, что говорят о вас? Что вы все время проводите… с женщинами?
– Нет, нет, – заверил он ее. – Я люблю вас.
– Это заговор против меня! – закричала она. – Мне сказали, что у меня не будет ребенка, но я же чувствую его! Я знаю, что он здесь, вот в этом животе! А вы? Как вы можете любить меня? Мне ли не известно, что я уже в годах, что силы мои на исходе? Скорее уж вы ждете моей смерти, чтобы жениться на Елизавете – потому что она и моложе, и здоровей, и привлекательней меня!
Филипп поморщился. Он не выносил этих сцен – ее ревность коробила его еще больше, чем ненасытные ласки и нежности.
– Что с вами, дорогая? – мягко спросил он. – Прошу вас, ради ребенка, ради нашего супружества – успокойтесь. Прилягте. Отдохните, я вам приказываю. Вам необходим отдых.
– А вы? Он вздохнул.
– А я посижу рядом с вашей постелью.
– Вы побудете со мной? – жалобно спросила она.
– Столько, сколько вы пожелаете.
– Ох, Филипп… Филипп!
Она бросилась к нему, прильнула, прижалась щекой к груди. Он с трудом заставил себя обнять ее. Затем решительно произнес:
– Ну, давайте. Вам необходим отдых. Все это может плохо кончиться для вас и для ребенка.
Уложив ее в постель и заботливо прикрыв одеялом, он сел у изголовья. Мария взяла его руку.
– Ах, как хорошо, – сказала она. – Мой ребенок во мне, а вы рядом – все, кого я люблю. Простите мне мою неуемность – я слишком долго жила без любви.
Он промолчал – пробовал представить, что с ней случится, когда она убедится в правоте лекарей.
Прошел еще один месяц. Полная решимости, Мария не желала видеть ни советников, ни министров. Она сказала, что ребенок может родиться в любую минуту.
Однажды во дворец пришла женщина. Стражникам она сообщила, что у нее есть дело, касающееся состояния королевы. Поэтому ее не прогнали, а немедленно провели в покои Марии.
– Ваше Величество, – сказала она. – Мне было сорок лет, когда родился мой первенец.
Королева тотчас усадила ее на почетное место и попросила подробно рассказать о себе.
– Лекари не всегда правы в своих суждениях, Ваше Величество. Моего второго мальчика я носила лишних три месяца, и все говорили, что у меня никто не родится. И что же в результате? Оба моих ребенка живут со мной – красивые и здоровые!
Мария обрадовалась. Она подарила этой женщине кольцо с драгоценным камнем и поблагодарила ее за визит.
На улицах острили: «Теперь мы знаем этих испанцев. Они делают таких застенчивых детей, что те даже стесняются появляться на свет». Со временем шутки становились все более непристойными. И с каждым днем все больше женщин приходило к королеве. Одна беззубая старуха привела с собой трехлетнюю внучку, которую выдала за дочь. «Смотрите, Ваше Величество, – прошепелявила она. – У пожилых женщин тоже могут быть дети». В силу своей прибыльности такие визиты во дворец были очень популярны.
Лекари вновь и вновь осматривали Марию, повивальные бабки почти не отходили от ее постели. И каждый раз она объявляла, что у нее начались схватки.
Но силы Марии были уже на исходе, а роды оставались такой же иллюзорной перспективой, как и прежде.
Император регулярно писал Филиппу и настоятельно желал узнать от него правду обо всей этой странной истории. Он опасался, что Мария оказалась слишком стара для рождения детей. «Попробуй заняться госпожой Елизаветой, – писал он. – Я знаю, она еретичка и, завладев троном, скорее всего порвет отношения с Римом. Однако помни! Лучше еретичка на троне, связанном твоими брачными узами с Испанией, чем католическая Англия, управляемая из Франции. Мы должны любой ценой сохранить союз с Англией, но я сомневаюсь, что ты многого добьешься, оставаясь на острове. Убеди Елизавету в своих дружественных намерениях и приезжай ко мне в Брюссель. Мне осталось недолго жить, и я хочу передать тебе свою корону. Учти, церемония должна состояться как можно быстрее, чтобы все мои вассалы присягнули на верность тебе».
Покинуть Англию! Филипп только и мечтал об этом. Но как передать отцовскую просьбу изнывающей от любви женщине, которая вообразила, что носит в себе их ребенка?
Королева закрылась в своей спальне и не желала никого видеть. Слез у нее уже не было. Она просто лежала и смотрела в потолок – жалкая, как никогда раньше.
Она думала о своей матери и все еще мечтала о сыне, который так изменил бы ее жизнь. Ей вспоминалось, что Анна Болейн никак не могла родить мальчика, за что в конце концов и поплатилась. И порой казалось, что все стены огромного дворца взывают к ней отзвуками, плача о неудавшемся материнстве. «Сына!.. Сына!..» – кричали эти холодные стены, и им вторил ветер, завывавший в деревьях дворцового сада.
Мария оказалась бесплодна. Ее вздувшийся живот был результатом нервного расстройства. Так ей сказали. Один новый медик дал ей какие-то настойки, которые в значительной мере сняли опухлость.
Она сказала Филиппу: «Может быть, у нас еще есть время на сына».
Она была не настолько слепа, чтобы не видеть ужаса, отразившегося на его лице. При всем своем самообладании он не смог скрыть чувств, охвативших его в ту минуту. Что значило выражение глаз Филиппа? Что он считал ее слишком старой и не способной иметь детей? Что она вызывала в нем отвращение? Он быстро взял себя в руки и стал обходителен, как всегда. Он сказал спокойно, хотя и участливо: «Учитывая испытания, которые вы перенесли, вам желателен хороший, длительный отдых…»
Отдых! Вот и все, что он мог сказать!
Ей приходилось по-прежнему тешить себя иллюзиями – никакая женщина не в силах справиться со столькими трагическими несчастьями, разом выпавшими на нее.
Госпожа Кларенсия, единственная из всех привилегированная правом навещать королеву, вошла в спальню и грустно покачала головой. Оставаясь наедине, они обе могли не придерживаться обычных дворцовых церемоний.
– Ваше Величество, вы слишком быстро сдаетесь. Ваши надежды не сбылись, но вы по-прежнему замужем.
Мария обняла свою старую кормилицу и тихо заплакала.
– Вас постигло горькое разочарование, – попыталась утешить ее Кларенсия. – Но, милая моя, впереди еще есть время, наверняка вам представится другая возможность.
– Ах, дорогая Кларенсия, вы так думаете? Я еще смогу стать матерью?
– Ну, разумеется. А сейчас к вам направляется король. Вы должны выглядеть красавицей – ведь именно такой он желает видеть вас, не правда ли?
Эти увещевания хорошо действовали на нее – было приятно думать, что она еще может кому-то показаться красавицей, надеяться на лучшее, просто сидеть на кушетке, пока ей укладывали волосы и надевали парик, а в спальню по очереди приносили платье, украшения и другие предметы туалета.
Он вошел без предупреждения и сразу отпустил госпожу Кларенсию. Затем поцеловал руку Марии.
– Рад видеть вас в хорошем настроении, дорогая. – И тотчас перешел к делу. – Но вам все еще необходим отдых. Нужно как следует поправить ваше здоровье – больше лежать и поменьше волноваться.
– Хорошо, что вы пришли навестить меня, – робко сказала она.
– Я получил важное письмо от моего отца.
Она уже знала, что он скажет дальше, и поэтому мысленно взмолилась ко всем святым, прося их помочь ей вынести предстоявшее испытание.
– Он пишет о настоятельной необходимости увидеться со мной.
– Где он сейчас?
– В Брюсселе.
– И вы поедете?
– Боюсь, это и в самом деле необходимо.
Ей захотелось крикнуть: «Боитесь? Да вы готовы плясать от радости! Вы только и мечтаете об отъезде, потому что я не молода и не красива, а вам нужны здоровые и привлекательные женщины!»
– Увы, ничего не поделаешь, – вздохнул он. – Император собирается снять с себя корону, и я должен принять ее.
Она посмотрела на него – на этот раз с гордостью, почти с умилением. Вот он, такой стройный, подтянутый, с волосами, серебрящимися в солнечном свете. Вожделенный, единственный. И вскоре станет самым могущественным монархом в мире.
– Вы долго там пробудете? – умоляющим тоном спросила она.
– Нет. Не больше месяца.
Четыре недели! Для нее они стали бы целой вечностью, для него – пролетели бы, как один день. Но оба знали, что их разлука продлится больше месяца.
– Ох, Филипп… неужели это так необходимо?
Филипп уловил истерические нотки в ее голосе. Он приготовился ко всему – был готов позвать слуг, чтобы не быть наедине с ней и не слышать ее признаний в любви, избежать ее ненасытных нежностей.
– Боюсь, да, – решительно сказал он. – Но чем раньше я уеду, тем скорее вернусь. Вот так… мне нужно немедленно дать ответ отцу.
– Филипп…
– Я пришлю служанок, они помогут лечь в постель.
– Не надо, Филипп. Я сама пошлю за ними, когда они мне понадобятся.
– Я вижу, вам нужен хороший уход. Вы недостаточно заботитесь о себе. Слишком часто рискуете своим здоровьем.
Он подошел к двери и распахнул ее.
– Немедленно пришлите сюда служанок королевы! – приказал он.
Они вбежали опрометью – подумали, что королеве снова стало плохо. Однако, застав ее с супругом, поняли, что вся его трогательная забота на самом деле означала отъезд Филиппа из Англии.


В августе королевский кортеж покинул Хэмптон-корт и спустился по реке к Вестминстеру, где высадился на пристань, и, встречаемый всюду толпами народа, продолжил путь к Гринвичу. Королева была слишком слаба, чтобы ехать верхом. Ее везли в повозке.
Подданные старались криками подбодрить Марию. Друг другу они говорили, что королева напоминает дохлую собаку, вырытую из земли и посаженную в карету. Над ее воображаемым ребенком уже никто не смеялся.
Филипп, вместе с кардиналом Поулом, возглавлявший процессию, был окружен плотным кольцом телохранителей. Его друзья не позволили ему без должного сопровождения ехать по улицам и пригородам Лондона.
Улыбка, сиявшая на лице Филиппа, наверняка порадовала бы его отца. Через три дня, если будет попутный ветер, он ступит на борт корабля и поплывет прочь от Англии и Марии. На злополучном острове он провел почти год – срок, который казался ему сравнимым с целой жизнью в более приятных местах.
Эти три дня нужно было еще прожить, и в Гринвиче большую часть времени ему пришлось находиться вместе с Марией. Но вот наконец настал тот день, такой долгожданный для Филиппа и такой горький для королевы.
Прощаясь, она плакала. Напоследок Филипп обнял ее, зная, что будет надолго избавлен от подобных сцен.
– До свидания, мой любезный супруг.
– До свидания, дорогая жена.
– Через месяц вы вернетесь? – умоляющим тоном спросила она.
– Непременно, – пообещал он. И тотчас добавил:
– Если, конечно, ничто не будет препятствовать моему отъезду из Брюсселя.
– Вы вернетесь? Я буду считать дни до встречи с вами. Это будет самый длинный месяц в моей жизни.
Он оглянулся на барку и мысленно поблагодарил Бога, пославшего ему попутный ветер. Затем последовало еще одно объятие, на этот раз уже в самом деле прощальное, – и через несколько минут барка поплыла прочь, оставив на берегу не сходящую с места и машущую ей вслед королеву.


Что же случилось с его сыном? – не мог понять Карл. Что сделали с ним эти англичане? В какую сторону он изменился, в лучшую или в худшую? Императору уже успели рассказать о поведении принца. Наконец-то, казалось, Филипп познакомился с похождениями, какими другие увлекаются в дни ранней молодости. Покинув Англию, он проявил себя в полной мере – многочисленность его любовных связей быстро стала притчей во языцех. Говорили, что он бродит по городу переодетым, в компании самых бесшабашных весельчаков Брюсселя.
Под его голубыми глазами пролегли тонкие морщинки – явный признак чувственности, столь чуждой для него в прежние годы. Впрочем, в главном Филипп не изменился. Во всем, что касалось государственных обязанностей, он оставался спокойным, выдержанным, уравновешенным – таким, каким привыкли видеть его испанцы.
Императора даже забавляла мысль о том, что теперь ему приходится упрекать сына за эти мелкие грешки. Ну, кто бы мог подумать? Говорить Филиппу, что тот должен быть осмотрительней в выборе своих компаньонов, вести более пристойный образ жизни! Императора разбирал смех, когда он готовился прочитать ему очередное нравоучение.
Впрочем, он решил, что все равно не сможет перевоспитать принца. Пусть делает что хочет, авось перебесится. Все это – результат нескольких месяцев супружества с Марией Тюдор, не более того. Гораздо важнее, что Филиппу предстоит принять императорскую корону. Все остальное второстепенно. Ведь, собственно говоря, если Филипп хочет ходить по улицам переодетым и делить постель с падшими женщинами, то это его личное дело. В конце концов, кто сказал, что такие развлечения не подобают королям и императорам?
Самому Карлу уже было не до юношеских забав. У него дрожали руки, донимала подагра, участились приступы лихорадки. Вот почему он сказал Филиппу, что желает при первой возможности сложить с себя свои обязанности и полномочия.
– Ну, туго пришлось тебе в Англии? – затем спросил он. Нахмурившись, Филипп ответил:
– Мне пришлось пожертвовать собой, но чаша моего терпения испита до дна.
– Дорогой мой, я знаю, как много неприятного ты перенес. Но теперь уже все позади – а кроме того, ты писал, что жалеешь ее.
– О да, – сказал Филипп, – я жалел ее, потому что она и в самом деле достойна жалости.
– А ведь, говорят, жалость – сестра любви, не так ли? Филипп невесело улыбнулся.
– Ах, отец! Разве что бедная и очень дальняя – из тех, в присутствии которых чувствуешь себя особенно неловко.
Карл положил руку на плечо сына.
– Увы, такой жребий выпадает на долю многих принцев, – сказал он. – Но зато теперь ясно, что английская королева уже никогда не сможет иметь детей. Нет сомнений, в Англии тебя скоро захотят короновать, но королевств у тебя будет предостаточно, когда ты получишь их от меня. Стало быть, тебе нужно подумать о себе и о своем будущем… Филипп, я восхищаюсь тобой и знаю, что не всякий отец смог бы сказать это своему сыну.
Филипп взял дрожащую отцовскую руку и поцеловал ее.
– В течение ближайших недель нам нужно будет о многом поговорить, – продолжил император. – Но есть одно дело, отнюдь не государственной важности, которое мне хотелось бы обсудить прежде всего. Оно касается твоего брата. Ах! Ты еще не знаешь? Видишь ли, когда мы были в Аугсбурге, дочь одного бюргера родила мне сына. Она была чудесной девочкой, и ее ребенок тоже удался на славу – сильный, здоровый… К сожалению, мне пришлось вывезти его за пределы моего Агсбургского двора, поэтому он живет очень скромно и даже не имеет представления, кто его отец. Я бы хотел, чтобы через некоторое время ты взял его к себе. Когда он вырастет, он станет хорошим военачальником для твоей армии. Ему дали имя Хуан, а я мысленно зову его доном Хуаном Австрийским. Звучит, а? Он будет верой и правдой служить тебе, и пользы от него будет гораздо больше, чем от Карлоса. Позаботься о нем, Филипп. Дай ему все необходимое. Помни, он твой брат, хоть и незаконнорожденный. Однажды ты поблагодаришь Бога за него, чего никогда не сделаешь, глядя на мальчиков Изабеллы Осорио. Послушай меня, Филипп. Человеку становится хорошо, когда вокруг него собираются все его родственники – даже если некоторые из них не были зачаты на супружеском ложе.
– Я не забуду вашей просьбы, отец. Но где мне искать этого дона Хуана?
– В доме моего сенешала, Луи Квиксада. Первые годы он ходил босиком, играл с мальчиками из соседнего селения, а писать его учил приходской священник. Супруга уже давно донимала Луи жалобами на то, что у них нет детей, поэтому я сказал: «Возьмите этого мальчика и воспитывайте, как своего собственного». Видел бы ты их радость!
– А где они сейчас? Император смущенно улыбнулся.
– Мой сенешал обязан всегда быть рядом со мной. Даже в монастыре – куда я удалюсь сразу после окончания церемонии. А могу ли я разлучить мужа с женой? Разумеется, нет. Следовательно, донья Магдалена Квиксада переедет на жительство в одно небольшое селение, что вблизи монастыря Святого Антония.
– Значит, вы будете видеть этого мальчика?
– О нет, я буду жить в уединении. Таково мое решение, и я не откажусь от него.
Филипп усомнился в его способности сдержать слово – уж слишком тот любил своего сына, это было видно.
– Я выполню ваше желание.
– Благодарю тебя, сын мой. Не каждому отцу удается воспитать такого сына, как ты.
Филипп знал, что император в равной степени доволен обоими своими сыновьями – законным, который сможет взять на себя управление страной и ее доминионами, и незаконным, чьи обаяние и смышленость скрасят его уединение.
Церемония, которую ждал весь мир, состоялась в один из октябрьских дней в величественном приемном зале Брюссельского дворца.
Здесь собрались все вассалы императора. Вдоль стен стояли гербовые щиты; выше висели полотнища с изображениями геральдических знаков всех стран и провинций, входивших в состав империи.
Было тесно – на церемонии присутствовали и главы государств со своими свитами, все в роскошных нарядах, с торжественными лицами.
В конце зала был сооружен помост, завешенный великолепными гобеленами с изображениями грифонов, орлов и единорогов – каждый под цвет соответствующей провинции. Когда протрубили фанфары, к нему направился император, опиравшийся на руку Вильгельма Оранского. За ними шли Филипп, его кузен Максимилиан и его тетя, Мария Венгерская, которую Карл недавно сделал своей наместницей в Нидерландах.
Император выглядел очень больным. Он с трудом дошел до помоста. Вильгельм Оранский помог ему взобраться на него и сесть на трон, установленный посередине.
Филипп сел в кресло по правую руку от императора. Он с неприязнью думал о близких отношениях, наладившихся между его отцом и Вильгельмом Оранским. Судя по докладам некоторых осведомителей, граф Нассау тайно поддерживал еретиков. Неужели император уже не желал вникать в государственные дела, если приблизил к себе графа только потому, что тот был красив и молод?
Поймав на себе взгляд Филиппа, Вильгельм улыбнулся – с некоторой высокомерностью. Еще бы, за его спиной стоит вся Фламандия! Однако ни Вильгельм, ни фламандцы не должны забывать, что они все еще остаются вассалами Испании. Поэтому граф поступает очень неумно, показывая свой гонор человеку, который через несколько минут станет его повелителем.
Но вот зазвонили все колокола Брюсселя. Президент имперского совета встал со своего места и объявил собравшимся, что император Карл Пятый, учитывая свой возраст и состояние здоровья, решил передать сыну все имперские владения в Нидерландах.
В наступившей тишине Карл медленно поднялся с трона. Затем сказал присутствующим, что он уже слишком устал и состарился, чтобы продолжать исполнять свои обязанности. Он просит их любить его сына, как прежде любили самого Карла, и заверяет, что Филипп станет для них лучшим из существовавших и будущих правителей.
От избытка чувств Карл заплакал. Впрочем, он знал, что его слезы не повредят Филиппу – пусть все видят, как он уважает их и своего сына. Тем преданней они будут служить ему.
Стоя рядом с отцом, Филипп разглядывал фламандцев. Он жалел о том, что по другую руку от императора стоял Вильгельм Оранский. Сейчас эти люди принимали Филиппа. И все же с надеждой – или ему это только казалось? – посматривали на молодого графа Нассау.
Филипп сразу осознал всю меру своей ответственности. Он стал королем Испании – Кастилии, Арагона и Гранады, – а также королем Неаполя и Сицилии. Он был герцогом Милана, верховным правителем земель, входивших в область Франш-Конте на востоке Франции, и всех трех Нижних Стран – Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. Он носил титул короля Англии, ему принадлежали африканские Острова Зеленого Мыса, Канарские острова, Тунис и Оран, равно как Филиппины и Молуккские острова. У него были владения в Западной Индии, Мексике и Перу. Он стал самым могущественным монархом в мире – и все еще оставался молодым человеком, не достигшим даже тридцатилетнего возраста, по натуре замкнутым, хотя в последнее время и не чуравшимся чувственных удовольствий. Он был полон решимости верой и правдой исполнять свой долг, но служить сначала Богу, а уже потом – империи. Его великой мечтой было объединение всех стран Европы под знаменами Испании и распятиями святой инквизиции. Он собирался это сделать не ради славы, но во имя Бога.
И больше всего на свете Филипп не желал возвращаться в Англию. Он искал предлоги, чтобы по возможности затянуть разлуку с Марией, – хотя и делал это не со спокойной совестью. Ему было хорошо известно, что она уже никогда не сможет иметь ребенка.
Впрочем, став титулованным властелином половины христианского мира, Филипп столкнулся с множеством вполне уважительных причин, откладывавших его встречу с супругой.
У Филиппа уже иссякли все благовидные предлоги, задерживавшие его на континенте, когда разразилась война – война против самого Папы. Испания преданно служила католической церкви, но испанцы полагали, что центр католицизма находится не в Риме, а в Испании. С другой стороны, Карл за долгие годы своего правления накопил множество прав и привилегий, которые прежде принадлежали исключительно духовным лицам. Иными словами, он использовал церковь в своих политических целях. Под прикрытием Ватикана испанские войска не раз вторгались на итальянскую территорию – и многие папы старались представить эти действия императора, как проявление его доброй воли по отношению к Италии. Однако нынешний Папа, неаполитанец по происхождению, оказался куда несговорчивей своих предшественников, и в конце концов французский король уговорил его вступить с Францией в союз, направленный против Испании.
Так, едва взойдя на престол, Филипп – ненавидевший войну – оказался втянутым в кровопролитные боевые действия.
Вскоре возникла необходимость в каком-нибудь могущественном союзнике. Тогда-то Филипп и решил заручиться поддержкой англичан – те уже давно враждовали с Францией и ради своих побед над ней могли послать свои войска даже в Италию. Оставалось лишь убедить английскую королеву в выгодах такого похода. А кто же мог сделать это лучше, чем ее супруг?
Филипп не желал возобновлять свои малоприятные супружеские обязанности – однако другого выхода у него не было.
Мария не могла ни спать, ни есть. Итак, он возвращается! В течение последних месяцев он много раз обещал приехать, но не держал своего слова. Уезжая, он сказал, что будет здесь через четыре недели. Тогда был август тысяча пятьсот пятьдесят пятого года, а теперь уже март тысяча пятьсот пятьдесят седьмого. Почти полтора года разлуки!
Но сейчас это не так неважно. Главное, он все-таки возвращается. В его отсутствие она состарилась – провела слишком много бессонных ночей, слишком много плакала. Увы, слезы оставляют неизгладимые следы на лице женщины. Ее кожа иссохлась, появилось множество новых недугов. Она похудела, стали заметны опухшие лимфатические узлы.
Прошлая осень принесла с собой проливные дожди, и Темза вышла из берегов. Зал Вестминстерского дворца затопило так, что по нему можно было проплыть на лодке. Постоянная сырость привела ко множеству эпидемий. Мария и сама заболела – в то время казалось, что ей уже ничего не поможет. Так в одиночестве проходила ее жизнь. Умер Гардинер – а ведь на него она полагалась больше, чем на кого-либо, за исключением Филиппа и кардинала Поула.
Ее сестра Елизавета, судя по всему, снова строила заговор против нее. Говорили, в Вудстоке она принимала гадалок и спрашивала у них, сколько осталось жить Марии. Один джентльмен из свиты Елизаветы под пытками признался в своем намерении поднять восстание и посадить Елизавету на трон. Ну, стоило ли оставлять в живых такую женщину? Когда та появлялась на улице, народ приветствовал ее громче, чем саму королеву. Так молода и красива была Елизавета. Ей не пришлось испытать того, что выпало на долю униженной и осмеянной Марии.
Филипп писал из Европы, что она должна проявлять терпимость по отношению к Елизавете. Даже пробовал убедить ее в невиновности сестры. И не уставал напоминать, что за принцессу готова вступиться вся Англия.
Почему он так заботился о Елизавете? Порой, останавливаясь перед портретом Филиппа, Мария задавалась вопросом: «Уж не дожидаетесь ли вы моей смерти – чтобы начать ухаживать за новой английской королевой?»
Она знала, как он ответил бы ей, окажись тогда она рядом: «Я желаю сохранить ее, чтобы английский трон не перешел к шотландской королеве Марии».
Что ж, возможно, это было правдой. Но разве значили бы его слова, что он не надеялся на ее скорую кончину?
– А я так никогда и не жила по-настоящему, – шептала она. – Вот о чем теперь приходится пожалеть.
Но сейчас он уже был на пути в Англию. Как-то сложатся их новые взаимоотношения? Вышивая гобелен, который начала еще ее мать и которой по завершению работы предстояло повесить в королевских апартаментах Тауэра, она задумывалась о том, насколько ожидание его приезда связано с желанием иметь детей. В прошлый раз ей не повезло. А в следующий?
В таких случаях в ней снова вспыхивали прежние надежды. Неужели ее возраст уже не позволял ей родить ребенка. Она в это не верила.
И наконец, в один из мартовских дней, когда на реке сверкали яркие солнечные блики, а берега золотились от недавно распустившихся нежных ноготков, Филипп вернулся.
Когда он прискакал в Гринвич, Мария от счастья чуть не лишилась чувств. Она плакала. Ей было не до церемоний – кто сказал, что королева хоть раз в жизни не может обойтись без них?
– Филипп! – воскликнула она и со всех ног бросилась к нему.
Они обнялись. Она заметила, что внешне он немного изменился. У него появились морщины на лице, он стал менее привлекательным, чем прежде. Но Мария не хотела об этом думать. Ее единственный и желанный мужчина снова оказался рядом с ней, и она должна была верить, что вернулся за ее любовью, а не для того, чтобы заручиться ее поддержкой в войне с Францией.
К чему она только не прибегала, чтобы удержать его возле себя! Что касается Филиппа, то, разделяя с ней супружеское ложе, он снова приносил себя на алтарь интересов Испании. В остальное время он старался быть просто обходительным, приятным мужем, что само по себе казалось безумием, поскольку, чем больше Филипп преуспевал на этом поприще, тем больше она желала близости с ним.
Иногда Мария ревновала его – чаще всего из-за Елизаветы. Однажды Филипп еще раз попробовал заговорить о браке принцессы и Эммануэля Филиппа Савойского.
Мария не выдержала. В приступе ревности она закричала:
– А почему вы так добиваетесь этого брака? Молчите, ни слова! Хватит ворковать о вашем желании отправить ее за границу! Думаете, я ничего не знаю? Вы хотите сделать ее супругой своего вассала, чтобы она могла быть возле вас. Ну что, я права? Отвечайте! Я требую ответа!
– По-моему, вы потеряли рассудок, – сказал Филипп. Она засмеялась – визгливо, истерично. Он подумал о том, как безобразна его супруга в такие минуты. Сейчас она казалась ему еще более отвратительной, чем в спальне, где пыталась соблазнить его своими пожухлыми прелестями.
– Она ведь окажется в вашем распоряжении, не так ли? Будет жить во Фландрии, а вы, уж конечно, найдете какой-нибудь предлог, чтобы почаще наведываться в ее дом. Из-за чего же еще вам беспокоиться об этом браке?
– Видимо, вам нужно немного побыть одной – успокоиться и привести себя в чувство.
– Вы говорите так, чтобы побыстрей уйти от меня.
– Глупости! Зачем мне уходить?
– Затем, что вы не желаете быть со мной. Разве вы не думаете все время: «Ах, ну как же мне избавиться от этой старухи, которую злой рок послал мне в жены?» Почему вы так долго не приезжали ко мне? Только не ссылайтесь на государственные дела, я не слепая. Скажите уж сразу, что ненавидите меня…
Она разрыдалась, и ему вновь стало жалко ее.
– Мария, – мягко сказал он, – на самом деле все не так. Вы напрасно изводите себя.
Ей было достаточно даже такого утешения.
– Это правда, Филипп? Дорогой, единственный, вы любите меня?
Он заставил себя поцеловать ее.
– Ах, Филипп, я так ревнива… Эта ревность, она для меня хуже самой смерти…
Подобные сцены все учащались, и через четыре месяца его терпение лопнуло. Он должен был бежать. Война Франции была уже объявлена, поэтому в Англии его ничего не задерживало.
К тому времени она вновь помешалась на мысли, что скоро станет матерью. В такую возможность никто не верил – она же ухватилась за эту надежду, как утопающий за соломинку.
По всей Англии пылали костры. По обвинению в ереси были сожжены Кренмер, Ридли, Латимер, Хупер и много других выдающихся людей. Мария знала, какие чувства питали к ней ее подданные. Вот почему так необходим был ребенок – хотя бы в качестве иллюзии.
Думая о нем, она еще раз проводила Филиппа в Гринвич. Снова было мучительное, долгое расставание. Снова она стояла и махала вслед, пока он не скрылся из виду. Затем вернулась к своему постылому одиночеству.
* * *
Под Сант-Квентином Филипп потерпел одно из величайших военных поражений того времени – хотя его солдаты взяли в плен Монморанси и Колиньи, двух лучших французских полководцев, и дорога на Париж была открыта.
Еще никогда императору не выпадало такой возможности целиком подчинить себе Францию. Еще ни один воин не упускал удачу, когда она была так близка, как в дни, ставшие кошмарнейшими из воспоминаний Филиппа. Но, оставаясь самим собой, что он мог тогда сделать?
Сант-Квентинская трагедия преследовала его всю оставшуюся жизнь – не только потому, что величайшая победа обернулась поражением из-за его собственной нерешительности, но еще и потому, что невозможно было забыть зрелище, встретившее Филиппа, когда он торжественно въехал в побежденный город.
Филипп ненавидел войну. Он не родился солдатом и хорошо это знал. При виде крови он всегда терялся – как и в тот день. Когда осажденный город наконец сдался, Филипп распорядился о прекращении кровопролития. Увы, он не понимал характера людей, служивших под его знаменами. Англичане и испанцы, разгоряченные битвой, не могли не вымещать свою ярость друг на друге и на ком попало; германцы обыскивали руины Сант-Квентина, грабили его жителей.
Приказы Филиппа игнорировались. Казалось, уже никто не обращал на него внимания. Солдаты жгли дома, убивали стариков, насиловали не только женщин, но и детей и монахинь. Всюду валялись трупы – не только раздетые, но и расчлененные. Филипп ужаснулся. Все это ему казалось такой же позорной катастрофой, как памятное многим разграбление Рима.
В церкви Святого Лаврентия он увидел человеческую кровь на алтаре, горящие скамьи, тела убитых монахов, лежащие на полу. Глядя на следы побоища, он поклялся всю жизнь помнить и это страшное преступление, и то, что оно было совершено от его имени. Затем упал на колени и дал обет построить в Испании монастырь – во славу Святого Лаврентия.
Кузен Эммануэль Филиберт торопил его воспользоваться преимуществом, которое давало им взятие Сант-Квентина. Дорога на Париж была открыта, и они могли на многие века покорить французов. Однако Филипп, насмотревшись на плоды своей победы, не хотел продолжать кровопролитие. Эммануэль Филиберт тщетно умолял его образумиться и отдать приказ о выступлении в поход. Филипп был непреклонен.
– Слишком велик риск, – отговаривался. Филипп. – Солдаты устали, я тоже. Слишком много потерь… слишком много крови. Здесь католики сражались против католиков… католики разрушили и осквернили церковь Святого Лаврентия. Нет, я признаю только одну войну – во имя Господа, против еретиков.
Так они остались в Сант-Квентине. Солдаты мародерствовали в городе и окрестных селениях. Никто и не думал восстанавливать дисциплину. А между тем герцог де Гиз, до того воевавший в Италии, спешно заключил мир на своем фронте и бросился на защиту Франции.
Момент был упущен. В Париже собрали новое войско. А старая армия, во главе с де Гизом, неожиданно оказалась возле самых стен Кале и успешно штурмовала их.
Потеря этого города повлекла за собой раздор между испанцами и англичанами, которые видели в нем единственный залог новых вторжений на французскую территорию.


В монастыре Святого Антония, что располагался неподалеку от города Пласентии, в лесистых горах, защищавших его от холодных северных ветров, старый император наслаждался своим уединением.
Мягкий климат благотворно сказался на его подагре. Вскоре он нанял архитекторов, которые превратили его жилье в место, достойное своего обитателя. В каждой комнате были установлены камины; на стенах висели картины из его бесценной коллекции. Самая любимая из них, принадлежавшая кисти великого венецианца Тициана и изображавшая Карла с его последней супругой в окружении ангелов, украшала спальню. Под окнами был разбит чудесный садик с апельсиновыми и лимонными деревьями – там он прогуливался, когда позволял ревматизм. Он привез с собой множество часов различных конструкций, и одним из его излюбленных занятий стало изучение их устройства. Собирание и разбирание этих хитроумных механизмов было для него целой церемонией, и он при всякой возможности посвящал ей свой досуг.
Окна спальни выходили на монастырскую часовню – если он чувствовал себя не в состоянии подняться, то мог слушать мессу прямо в постели, откуда были видны и все действия священников. Его густой баритон частенько смешивался с голосами монахов, певших в часовне.
Он был доволен тихой, спокойной жизнью монастыря – любил постоять у окна, посмотреть на окружающие горы и на экзотические деревья в своем саду, за оградой которого журчал горный ручей. Однако самым большим его удовольствием все еще оставалась обильная и изысканная пища. Тщетно умоляли его лекари воздерживаться от иных чересчур пикантных блюд – умеренность могла быть каким угодно благом, но даже ради спасения своей души Карл не находил в себе силы пренебрегать желудком.
За столом он порой сиживал вместе со своими любимыми слугами. Тогда здесь собирались его мажордом, сенешал Квик-сада, камердинер Флеминг и камергер Ван Мол. К ним присоединялся и тот, кого он любил больше всех, – хорошенький смышленый мальчик, юный Хуан, который по-прежнему не знал, что был не только пажом императора, но и его сыном.
Когда Карл пребывал в меланхолии, Хуан лучше всех мог поднять ему настроение. Император обращался с ним так, словно тот был немного старше своего возраста, – показывал ему различные карты и объяснял ход военной кампании во Франции.
Хуан был с Карлом и тогда, когда принесли известие о действиях Филиппа в Сант-Квентине и о его последующих колебаниях.
Император побагровел. На его висках обозначились крупные узловатые вены.
– Пресвятая Божья Матерь! – задыхаясь, прохрипел он. – Почему?.. Ну почему?.. Во имя Христа, почему? Случай, который еще не выпадал ни одному военачальнику… и… упущен! Филипп ни на что не годится. Уж не безумен ли он, как его бабка? Да будь я на его месте…
Он ходил из угла в угол комнаты, и все боялись, что с ним что-нибудь случится. Но он вдруг остановился и взглянул на мальчика.
– Когда-нибудь, – сказал он, – ты будешь командовать всеми нашими армиями. Тогда… вот тогда ты не раз вспомнишь этот день. Но, Хуан, ты будешь учиться – и извлекать уроки из чужих ошибок…
Продолжая его разглядывать, Карл постепенно стал успокаиваться. Наконец он пожал плечами. Он был всего лишь стариком, удалившимся от суеты мирской жизни. Успехи и неудачи войны с Францией его уже не волновали.
Ему стало любопытно, что принесут на обед – жареного каплуна, цыплят или печеную оленину, приготовленную лучшими испанскими поварами, обосновавшимися при монастыре Святого Антония?


Мария Тюдор закрылась в своих апартаментах и теперь жила практически в полной изоляции от слуг и придворных. Мария потерпела сокрушительное поражение. Она потеряла Кале, и многие говорили, что пять лет ее правления обернулись для Англии катастрофой. Это по ее приказанию сжигали людей – таких уважаемых, как архиепископ Гренмер; из-за нее страна попала под чужеземное влияние. Всюду царили смерть и разруха.
А она была старой, больной и очень уставшей женщиной. Страстной и любвеобильной она оставалась только в письмах к Филиппу, большинство из которых так и продолжали лежать в ее кабинете. Она предлагала ему даже коронацию, лишь бы он вернулся к ней. Пока была хоть какая-то надежда, верила в своего ребенка. Однако месяцы проходили, и вот уже почти исполнился год со дня отъезда Филиппа.
Филипп по-прежнему настаивал на браке Елизаветы и Эммануэля Филиберта Савойского. Он заключил мир с Францией, и его сын дон Карлос должен был жениться на старшей дочери французского короля – но Кале все так же находился в руках французов.
Ее мучила ревность. Ее сестре Елизавете теперь уделялось очень большое внимание, и многие из тех, кого она считала своими друзьями, потихоньку перебрались в Хэтфилд, где дружно просились к ней на службу. Кардинал Поул, самый верный сторонник королевы, страдал от болезней еще больше, чем она. А Филипп все не возвращался.
Он прислал к ней свою кузину Кристину Датскую, и та в свою очередь пыталась ее убедить в необходимости брака Елизаветы и Эммануэля Филиберта. Ах, как она ненавидела эту гостью и ее визит!
Красота и обаяние Кристины были известны во всей Европе – недаром прошелся слушок о том, что даже Филипп от нее без ума и желал бы жениться на ней.
Ревность не позволяла Марии принимать Кристину с почестями, достойными ее положения. В конце концов та покинула Англию – разочарованная, не выполнившая цели своего визита.
В день ее отъезда Мария стояла перед одним из последних портретов Филиппа, где тот был изображен в боевых доспехах – красивым и сильным воином, хотя и без шлема. Она вспомнила письмо, которое он прислал вместе с этим холстом: «… я бы не хотел нарушать этикет, стоя в головном уборе перед королевой…»
Тогда она обрадовалась и портрету, и посланию. А теперь с горечью подумала о том, каким преданным супругом он умел казаться, находясь за тридевять земель от нее.
Не переставая смотреть на портрет, она воскликнула:
– Вы холодны и бесчувственны! Вы никогда не вернетесь ко мне. Изменщик!.. Вы не приезжаете, потому что ненавидите меня! Если бы вы захотели, никакие государственные дела не задержали бы вас на континенте. Вы просто ненавидите меня!.. Ненавидите!..
Она схватила нож и в клочья исполосовала холст.
Затем зарыдала и повалилась на пол.
В таком положении ее и застала Джейн Дормер, пришедшая справиться о здоровье королевы. Она тотчас позвала госпожу Кларенсию и с ее помощью перенесла Марию на постель.


Император знал, что дни его сочтены. За окном кельи желтела листва, заканчивался сентябрь. Карл ни о чем не жалел. У изголовья его постели сидел исповедник, Хуан де Регле.
Император молился за Филиппа, наделенного столькими хорошими качествами, даже добродетелями, – молился и боялся за него. Что-то теперь будет с обширными доминионами Испании? – размышлял Карл. Филиппа окружают враги. А он показал себя человеком, не способным в нужную минуту принять правильное решение. Правда, утешали некоторые явные достоинства Филиппа – упорство, терпение… и ревностное отношение ко всему, что связано с религией.
– Господь не оставит его, – прошептал Карл. – Он не бросит в беде своего верного слугу…
Но вот Карл улыбнулся: вспомнил маленького Хуана. При мысли о нем у умирающего императора потеплело на сердце.
Филипп присмотрит за юным Хуаном. Слава Богу и всем святым, тут на Филиппа можно положиться. У Филиппа есть чувство долга. А что еще человек может требовать от своего сына?
Да, ему повезло с сыновьями.
Внезапно императору показалось, что в келье стало смеркаться. Священник встал и взял его за руку. Совершался обряд последнего помазания. Значит, уже все. Вот и прощены все грехи, совершенные за время его долгой жизни…
– Господи… распятый… помоги мне.
Его глаза тускнели, а губы еще шевелились.
– Господи распятый…
Но обрывки последних мыслей были устремлены в будущее – которое принадлежало Филиппу и юному Хуану.
Смерть не любит одиночества. Сообщение о кончине императора поступило вместе с известием о болезни Марии.
Филиппу не хотелось верить в близость ее последнего часа.
– Могу ли я сейчас бросить все и отплыть в Англию? – спрашивал он. – Умер мой отец. У меня неотложные дела. А королева и раньше болела.
У нее была ложная беременность, припоминал он. Может быть, на сей раз тревога – тоже ложная?
Он решил послать в Англию графа Ферийского, вручив ему письмо и кольцо.
– Если королева и в самом деле при смерти, – сказал он, – то мы должны любой ценой сохранить корону для Елизаветы. Она предрасположена к ереси, и это весьма прискорбно, однако хуже всего – подпустить к трону Марию Шотландскую. Нужно предотвратить такой исход событий. Если на престоле утвердятся французы, мы окончательно проиграем – потеряем Англию и будем вынуждены противостоять новому англо-французскому союзу.
– Существует договоренность о браке дона Карлоса и Елизаветы Валуа, – заметил граф Ферийский.
– Ох уж мне эти договоренности, на них никогда нельзя положиться! Нет, нам необходимо обезопасить себя более надежным способом. Английский закон говорит, что правящий монарх должен огласить имя своего преемника… Вот пусть Мария и назовет его… Точнее, ее – Елизавету.
– Я доведу до ее сведения желание Вашего Величества.
– Да, и заверьте ее в моей любви к ней. Объясните, что я не могу приехать. Скажите о политической обстановке… о смерти моего отца… Думаю, этих причин будет вполне достаточно – да она и сама должна понимать необходимость моего пребывания на континенте.
– Я сделаю все возможное, чтобы заставить ее проявить благоразумие, Ваше Величество.
Отпустив графа, Филипп остался в кресле. Перед его глазами возникла спальня, навсегда запечатлевшаяся в его памяти. Неужели английская королева и впрямь умрет? Если так, то Испания утратит влияние на Англию – увы, скорее всего это и произойдет… Но зато какую свободу обретет испанский король!
Мария лежала в постели. За ней ухаживали только пять или шесть служанок – и она знала, почему. Остальные покинули ее, переехали в Хэтфилд.
Там их принимала ее сестра, коварная заговорщица, уже не вспоминавшая о своей прежней робости и на людях державшаяся с подчеркнутым достоинством. Елизавета… Вот она, новая королева Англии!
Молодая, властная… Уж теперь-то она сама себе выберет подходящего супруга. Возможно – Филиппа… Но нет, хватит!
Лучше об этом не думать. Нужно постараться взять себя в руки, успокоиться.
Ее снова мучила лихорадка. Говорили, что во всем виноваты сырые комнаты Ричмондского дворца, – недаром ее единственный верный друг Реджинальд Поул страдал той же болезнью. Казалось, он сможет пережить ее.
Приедет ли Филипп? – думала она. Или решит пренебречь просьбой умирающей супруги?
На этот раз она бы не потребовала от него слишком многого. Лишь бы он прикоснулся к ее руке, лишь бы в последний раз притворился, что любит ее. Вот и все, ее желания были не так велики, как прежде.
А в каком радужном свете рисовалось ей будущее пять лет назад, когда она приехала в Лондон на собственную коронацию! Королева Англии! Все англичане были тогда с ней, все кричали: «Смерть самозванке Джейн Грей!»
Но сейчас все было бы по-другому. Сегодня они всем скопом кричали бы под стенами Тауэра: «Смерть Марии! Да здравствует Елизавета!»
В комнату постучались. Служанка сказала, что граф Ферийский прибыл во дворец и просит ее аудиенции.
Граф Ферийский! А где же Филипп?
Впрочем, все ясно. Зачем Филиппу приезжать? Ему уже ничего не требуется от нее.
Графа Мария встретила меланхоличной улыбкой. Она знала одну женщину, которая обрадовалась бы ему больше, чем Филиппу. Но окажется ли он для Джейн Дормер лучшим мужем, чем супруг, доставшийся королеве?
Она постаралась отогнать дурные мысли о Филиппе. Нет, он хороший, добрый. Разве он виноват в том, что не может любить ее?
Граф опустился на колени возле ее постели. Поцеловал ее руку. Передал любовное послание и кольцо. Затем изложил истинную причину своего приезда.
– Его Величество изволит, чтобы своей преемницей вы назвали леди Елизавету.
Мария грустно усмехнулась. Ах да, конечно. Она должна гарантировать добрые отношения Англии и Испании. Нельзя забывать о французах, врагах испанского короля. Она с безразличным видом кивнула.
– Если Елизавета оплатит мои долги и будет поддерживать религию Испании и Рима, то я согласна.
Когда граф ушел, она впала в какую-то полудрему. Затем начался бред. Временами ей казалось, что Филипп все-таки приехал в Англию и находится рядом с ней. В другие минуты она приподнималась на локте и говорила, что слышит чьи-то предсмертные крики. Неужели сожжения производят прямо перед дворцом? Разве для этого не отведено более подходящее место, Смитфилд-сквер?
Госпожа Кларенсия успокаивала ее.
– Нет никаких криков, Ваше Величество. Все тихо.
– Но я же чувствую запах дыма!
– Это из вашего камина, Ваше Величество.
– И еще я слышу треск поленьев. Кого сегодня сжигают?
– Ваше Величество, нельзя все время думать о еретиках. Вам нужно отдохнуть.
Помолчав, она сказала:
– Я знаю, сегодня очередь Кренмера… Мой отец любил его, оказывал ему всевозможные почести. Ах, Кларенсия, в мое правление были сожжены триста человек – сколько в стране моего супруга не хватает даже для одного аутодафе.
– Дорогая моя, не говорите об этом.
– Почему? Ведь говорят же об этом на улицах! Я знаю, там меня называют Кровавой Мери. Да, мне многое известно… Сейчас все уехали в Хэтфилд, служить новой английской королеве. Она молода и красива… хотя и не настолько, насколько ей кажется. Но все равно, у нее будет много поклонников, а Филипп станет… Ох, мой Филипп… Филипп…
– Отдохните, Ваше Величество, отдохните.
Она закрыла глаза, и по ее щекам потекли слезы. Затем, неожиданно улыбнувшись, она произнесла:
– Ну что, друзья мои? Вот и все.
Она попросила привести священника. Когда тот служил мессу, Мария смотрела на него с улыбкой. Казалось, она забыла о людях, мученически погибших в ее правление, о прозвище, данном ей в народе, о потерянном Кале – и о многом другом.
В эти последние минуты она была почти красива, и стоявшие возле ее постели удивлялись тому, что она не улыбалась так светло и безмятежно, когда думала, что рядом с ней находится ее Филипп.




ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЕЛИЗАВЕТА ДЕ ВАЛУА



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Испанский жених - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

Ваши комментарии
к роману Испанский жених - Холт Виктория



Отличная книга! Очень понравилась!
Испанский жених - Холт Викторияalena
21.09.2012, 11.29








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100