Читать онлайн Испанский жених, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава третья в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Испанский жених - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 3.47 (Голосов: 30)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Испанский жених - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Испанский жених - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Испанский жених

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава третья

Филлипу было двенадцать лет, когда его отец – недавно вернувшийся в Испанию – стал всерьез поговаривать о браке.
– Тебе уже двенадцать лет, сынок. Почтенный возраст для принца. Придется тебя женить.
Филипп растерялся, хотя и не подал виду. Обязанности принца со временем становились все более многочисленными. И вот теперь к ним добавлялись заботы, связанные с началом супружеской жизни.
– У меня есть для тебя превосходная партия, – сказал император.
Филипп молчал. До этого уже были разговоры о различных партиях, и ни один из них так ничем и не закончился. Слишком многое зависело от политики, от перспектив войны и мира. В силу обстоятельств ему могла достаться очаровательная молодая девушка или женщина в три раза старше него. И, каким бы ни оказался выбор, он должен был согласиться с ним. В этом заключалась часть его долга перед страной.
Поэтому он молчал и с трепетом ждал, что еще скажет ему отец.
Император извлек из кармана карту. Так выбирались невесты для женихов, подобных Филиппу.
– Вот наша страна. Вот часть Наварры, которую мы завоевали и присоединили к нашим владениям. Видишь, она граничит со Старой Кастилией. А здесь начинаются отроги Пиренеев, они отделяют нас от продолжения Наварры, где пока что хозяйничают французы. Было бы совсем неплохо, если бы вся территория Наварры принадлежала Испании! Но полностью завоевать ее нам так и не удалось. По ту сторону Пиренеев, как ты знаешь, правит король Наварры, вассал короля Франции. А у этого короля, Генриха Наваррского, есть дочь, которая когда-нибудь унаследует его королевство, потому что у старого Генриха нет сыновей и, надо полагать, уже не будет.
– Она-то и должна стать моей женой? Да, отец?
– Вот именно. Но ты, кажется, не совсем доволен моим выбором?
– Нет… скорее, удивлен. Неужели дочь такого неприметного короля может стать принцессой Испании?
Император положил руку ему на плечо.
– Понимаю твое недоумение, сын мой. Сейчас я все объясню. Да, Наварра не относится к числу больших королевств. Большой ценности оно не представляет… само по себе. Но, видишь ли, Филипп, это королевство – ключ к Франции. Дай мне поставить ногу на клочок вражеской территории, и через некоторое время мы сможем присоединить Францию к нашей империи.
– Понимаю, отец.
Ему очень хотелось расспросить о девушке. Он старался припомнить все, что слышал о Жанне д'Альбре. И не мог задать ни одного вопроса, касающегося его будущей спутницы жизни. Эта сторона брака не имела никакого значения для Испании. Следовательно, не должна была интересовать и его, наследника испанской короны.
Император сказал:
– В общем-то тебе повезло. Твоя невеста могла оказаться женщиной преклонного возраста. Она могла быть и вдовой, и уродиной, на которую ты ни разу не посмотрел бы без содрогания. Но нет! Ей всего лишь двенадцать лет… как и тебе. Должен сказать, она очень хороша собой – видно, пошла в мать, а ведь Маргарита, сестра короля Франциска, слывет первой красавице Франции. И вот еще что, Филипп. Франциск настроен против этого брака. Еще бы ему не противиться! Да, он все дни проводит с поэтами и художниками, развлекается с женщинами в своих зеркальных бассейнах – но уж дураком-то его не назовешь! Он вовсе не желает, чтобы я стоял одной ногой на земле, которую он считает своей собственностью. Не сомневаюсь, у него даже есть намерение отвоевать Испанскую Наварру… Хм! Ну, это мы еще посмотрим! Я открою тебе один секрет, сын мой. Сейчас я веду сепаратные переговоры с Генрихом Наваррским, и тот постепенно склоняется к мысли отдать свою дочь за тебя. Правда, пока что Франциск держит ее в замке Плесси-ле-Тур, почти как свою пленницу… Но ее отец будет рад заключить союз с Испанией. Кто же не мечтает стать отцом испанской королевы? Сын мой, ведь ты – самый завидный жених на свете! Нет такого родителя, который не горел бы желанием видеть свою дочь твоей супругой… конечно, если не считать супруги Генриха, Маргариты, которая живет мыслями и прихотями своего брата. Знаешь, Франциск и Маргарита неразлучны, как два любовника, и кое-кто поговаривает, что они и в самом деле питают друг к другу не только родственные чувства. Впрочем, от этого короля Франции можно еще и не того дождаться.
– А эта девушка… Жанна… – смущенно пробормотал Филипп, – она-то как относится к браку со мной?
– Вне себя от счастья, можешь мне поверить. Еще бы, всего лишь скромная дочка короля Наварры, и вдруг – станет императрицей! Грезилась ли ей такая удача?
– Мне хотелось бы взглянуть на ее портрет.
– Хорошо, я попрошу ее отца, и он доставит тебе такое удовольствие.
– А свадьба… когда она состоится?
– Как только закончатся все необходимые приготовления. Ты ведь уже взрослый мужчина, тебе исполнилось двенадцать лет. Так чего же ждать? – Император пытливо посмотрел на сына. – На этот раз я пробуду в Испании довольно долго – и каждый день буду видеться с тобой. Нам нужно поговорить о государственных делах. Тебе предстоит обучиться кое-каким премудростям управления империей. Я расскажу тебе, как подбирать советников, как использовать их, не допустить, чтобы они использовали тебя. Предупреждаю, они ничем не погнушаются. Будут изо всех сил угождать тебе, льстить, соблазнять женщинами или произведениями искусства. Ты должен заранее знать все испытания, которые выпадут на твою долю.
Филипп кивнул. Он думал: я уже взрослый… у меня будет жена.
Он думал о ней изо дня в день. Но, оставаясь наедине с собой, вел себя вовсе не как взрослый. Иногда он разговаривал с ней – негромко, конечно. Ему было бы стыдно, если бы кто-нибудь услышал его.
– Жанна, моя маленькая Жанна, – шептал он (потому что в его мечтах она была маленькой – меньше, чем он сам; его уязвляло, что многие сверстники и сверстницы были выше него). – Маленькая Жанна, тебе не нужно бояться всех этих торжественных церемоний, важных грандов и нашего пышного двора. Я знаю, что твой отец владеет всего лишь одним небольшим королевством, а ты теперь будешь принцессой Испании – и когда-нибудь станешь ее королевой, – но все равно не бойся, Жанна. Я всегда буду с тобой.
Она непременно окажется черноволосой, думал он (ему хотелось, чтобы был контраст с его белокурыми волосами). У нее будут мягкая кожа, добрые глаза и ласковый, отзывчивый характер. Оставаясь вдвоем, они смогут доверять друг другу все свои самые сокровенные мысли. Он полюбит ее так же искренно, как в раннем детстве любил Леонору.
У него появился новый интерес к прогулкам в дворцовом саду и к верховым поездкам по окрестностям города. Он представлял Жанну своей неизменной спутницей и неразлучной подругой. Он даже внешне изменился – выглядел подтянутым и как будто немного более рослым. Дон Суньега был доволен им: его ученик начал одерживать победы в тренировочных поединках, да и в седле стал держаться более уверенно, чем прежде. Правда, во время занятий он иногда казался слишком рассеянным, но, как говорил магистр Силезий, для принца это было простительно.
Жанна! Его маленькая Жанна! Ему не терпелось увидеть ее. Он думал о том, как будет защищать ее днем и любить ночью. В тишине, лежа в постели, он шептал ей:
– Меня считают чересчур уж спокойным и невозмутимым, но на самом деле я не такой. То есть по натуре я, конечно, холоден… но это только с другими, не с тобой. Иногда мне кажется, что я вовсе не так холоден. Просто принцы должны скрывать свои чувства. А для тебя я всегда буду пылким и любящим.
Так получилось, что за несколько недель Филипп влюбился в маленькую Жанну Наваррскую, которую не видел никогда в жизни.
А затем наступил день, когда рухнули все его мечты и надежды.
Император был в ярости. Он носился по дворцу, и всякий благоразумный человек старался не попадаться ему на глаза. Гнев императора был ужасен. Наконец он послал за своим сыном. Через некоторое время мальчик стоял перед ним – глядя ему в лицо и тщательно скрывая страх.
– Ах, этот негодяй! – кричал Карл. – Этот прощелыга Франциск! Знаешь, что он сделал? Лишил тебя невесты! Выдал эту девочку за Гильома де ля Марка. Он надсмеялся над нами… наплевал на нас. И облапошил ее отца. Он навсегда поссорил меня с герцогом де Клеве – этим Гильомом де ля Марком, – заставил его предать меня, купился на юную принцессу из Наварры… Вот что натворил этот мерзавец!
– Но, отец! – воскликнул Филипп, впервые в жизни не совладавший с чувствами. – Мы не можем этого допустить! Нужно снаряжать армию в поход на Париж! Мы должны увезти ее оттуда!
– Увы, мой сын, эта девочка уже вышла замуж. Ее вынудили. Ах, у нее оказалась завидная сила духа, у этой Жанны. Она могла бы стать достойной королевой Испании. Она сопротивлялась… пошла против воли своего дяди… против матери. Говорят, ее били так, что ее жизнь висела на волоске от смерти. И в конце концов Франциск добился своего. Женил-таки на ней этого изменника де Клеве. Но, клянусь, господин герцог еще пожалеет о своем предательстве!
– Они… они били ее! – закричал Филипп.
– Ее пороли розгами до тех пор, пока не испугались, что убьют. А какая польза от трупа Франциску и тем паче – подлецу Гильому? Они знали, что несчастная девочка никуда не денется от них. Но это злодейство им даром не пройдет! Они у меня получат по заслугам. Пресвятая Богородица! Немедленно выступаю в поход против этого наглеца де Клеве. Он раскается в том, что предал меня и связался с моим врагом.
Так император возглавил карательную экспедицию и отправился на войну со взбунтовавшимся герцогом, а Филипп остался оплакивать возлюбленную, которую никогда не видел и теперь навеки потерял.
Она часто снилась ему – прекрасная и беззащитная, лишенная его заступничества и покровительства. Он просыпался в слезах и почти явственно слышал, как в воздухе свистят розги. Ему казалось, что их неумолимые удары сыплются на его собственное тело.
Жанна! Бедная маленькая Жанна! Как отважно она себя вела! Она письменно засвидетельствовала свое нежелание вступить в брак и отнесла эту бумагу в кафедральный собор, где зачитала ее епископам и прелатам. Она сопротивлялась своему дяде, королю Франциску, пока ее не забили до полусмерти.
Многое ему удавалось утаить от окружающих – но не свое горе. Впрочем, это было к лучшему. Рай, его верный друг и опекун, понял чувства Филиппа и предложил ему кое-какое утешение. Рай познакомил его с женщинами.
Почему так всегда получается, что за одной бедой обязательно приходит другая? Неужели ему было суждено потерять не только девушку, собиравшуюся стать его женой, но и свою мать?
Королева Изабелла лежала в постели, у ее изголовья уже собрались священники и монахи. В углу комнаты сидела заплаканная Леонора. Филипп стоял рядом. Его лицо было бесстрастно, как и положено наследнику испанской короны.
Изабелла ни о чем не жалела. Она смотрела на сына и гордилась им. Ей не в чем было упрекнуть себя. Тринадцать лет назад она приехала из Португалии – все при ней, включая немалое приданое, – чтобы выйти замуж за своего кузена, императора Карла. Их брак не только обогатил Испанию, но и сблизил их страны. С Карлом она была счастлива и прощала ему те не слишком многочисленные измены, что объяснялись длительными разлуками с супругой. При дворе он всегда был уважителен с ней, окружал трогательным вниманием и заботой; она не могла не благодарить такую судьбу, сравнивая ее с жалкой участью двух французских королей, жен Франциска, которым приходилось мириться с безраздельной властью его любовниц, помыкавших двором и своим незадачливым монархом, – сначала это была мадам де Шатобриан, а затем мадам д'Этамп; еще больше торжествовала она, вспоминая о роковой доле английской королевы Анны.
Да, она прожила счастливую жизнь и выполнила свой долг. Этот белокурый мальчик с голубыми глазами и серьезным лицом был ее подарком супругу; кроме него она родила двух девочек. Правда, два других ее сына слишком быстро покинули этот свет, но у Карла остался наследник, Филипп.
В Испании ее любили. Она часто совершала паломничества в святые места; была набожна, заботилась о благе своего народа; давала приют нищим, помогала беднякам, поддерживала инквизицию; изо дня в день ткала чудесные гобелены, которые еще долго после ее смерти будут говорить миру о ее терпении, усидчивости, любви к домашнему очагу.
Теперь она чувствовала, что жить ей осталось уже недолго.
Ее сын подошел к постели и опустился на колени. Его лицо было спокойно, но она знала, что в душе он глубоко переживал расставание с матерью. Может быть, он сейчас думал о тех днях, когда еще совсем маленьким мальчиком играл с крошечным золотым распятием, висевшим у нее на груди? Она вспомнила, что прежде ревновала его к Леоноре, – но в эту минуту была благодарна кормилице за ее привязанность к принцу. Леонора во многом заменила ему мать, а Филипп, при всем желании казаться взрослым, был еще ребенком. Изабелла желала бы присмотреть за ним, пожить хотя бы на несколько лет дольше. Она хотела бы поговорить с супругом о Филиппе. Возможно, у нее сейчас были глупые мысли или даже началось некоторое помутнение рассудка, но она сказала бы: «Не обременяйте его непосильной ношей. Дайте ему немного подрасти и окрепнуть». Когда он был мальчиком, из него старались сделать мужчину. Когда он был младенцем, в нем видели уже мальчика, почти подростка. Его воспитывали в тепличных условиях, а вынуждали быть старше и умнее, чем позволял его возраст.
Она приподнялась, облокотившись на подушки, и попыталась произнести имя своего супруга. «Карл… Карл… – хотела сказать она, – он еще ребенок. Так пусть же веселится, играет себе на здоровье. Пусть научится улыбаться и чувствовать себя счастливым. Не заставляйте его раньше времени становиться королем…»
Кто-то поднес чашу к ее пересохшим губам.
– Ее Высочество, видимо, просит пить.
Она протянула руку к сыну. Он обеими ладонями взял ее, вопросительно посмотрел в затуманенные глаза.
«Филипп… – хотела сказать она, – почаще улыбайся… веди себя как молодой человек».
Он не смог разобрать тех невнятных звуков, которые вырывались у нее изо рта. С трудом сдерживая слезы, он смотрел на свою умирающую мать и чувствовал, что взгляды монахов и священников в черных рясах обращены на него. Ему хотелось броситься к ней и зарыдать, прижавшись к ее жаркой груди.
Но в комнате было слишком много людей с торжественными, суровыми лицами. Своим присутствием они напоминали о том, что сейчас умирала не просто его мать, а Изабелла, королева великой империи, и он был не просто ее сыном, а человеком, который когда-нибудь унаследует все необозримые владения Испании.
Возглавлять процессию предстояло Филиппу. Так решил его отец. Сам Карл удалился в один из монастырей Толедо, чтобы там молиться за упокой души рабы Божьей, Изабеллы. А траурный кортеж тем временем должен был медленно продвигаться через всю Испанию, в Гранаду, где находились могилы Изабеллы и Фердинанда, великих предков Карла и его бывшей супруги.
Еще только заканчивался май, но солнце палило немилосердно. Его слепящие лучи затрудняли и без того нелегкий путь процессии, пролегавший по краям горных склонов и глубоких ущелий. Проезжая через селения, Филипп всюду видел черные полотнища, вывешенные на окнах домов. Такой же материей были покрыты похоронные дроги, за которыми шли монахи в черных рясах и капюшонах; черные перья покачивались над шлемами солдат, над шляпами придворных. Впереди всех этих одетых в траур людей несли серебряное распятие, сверкавшее в лучах майского солнца.
Процессия двигалась на юг. По мосту Пуэрта-дель-Соль они переправились через полноводную Тахо; затем миновали долину реки Гвадиана и по отрогам Сьерра-Морены вышли в долину Гвадалаквира. Крестьяне, встречавшиеся на пути, откладывали в сторону мотыги, распрямлялись и смотрели на траурный кортеж; многие плакали, жалея королеву Изабеллу, и молились о спасении ее души. Филипп с интересом разглядывал подданных королевства, которое ему предстояло унаследовать. По бокам дороги молодые девушки бросали стирать белье и вставали на колени. Погонщики мулов переставали настегивать своих тощих животных и негромко молились о скончавшейся королеве. Порой на глаза Филиппу попадались чумазые цыганята, не желавшие предаваться всеобщей скорби. Они улыбались ему, будто и не знали, что улыбаются не кому-нибудь, а принцу Испании. Видел он и нищих, с завистью рассматривавших драгоценности на его наряде; замечал и алчные взгляды оборванцев, которые в другой ситуации вполне могли оказаться воришками или разбойниками.
Наконец они прибыли в Гранаду – город, где каждый камень хранил следы отступников и неверных. Гроб с телом Изабеллы поместили в капеллу Реаль, рядом с массивными саркофагами, украшенными мраморными барельефами с изображениями Фердинанда и Изабеллы Католической.
Настал торжественный и важный момент. Его величия никто не понимал лучше, чем Филипп. Сейчас он думал о своей прабабке, королеве Изабелле, которая одержала победу над грозным мавританским вождем Боабдилом и тысячам мавров под страхом смерти велела принять христианство.
Он опустился на колени и прислушался к голосам монахов, нараспев читавших слова погребальной мессы. Затем подумал о своем отце, который сейчас молился в монастыре Толедо. И о матери – о том, что уже никогда не увидит ее.
Император велел Филиппу ехать в Гранаду без него. Филипп знал, что означало его распоряжение. Оно значило, что с этого момента он навсегда расстался со своим детством.
Жизнь Филиппа не состояла сплошь из государственных мероприятий и торжественных церемоний. Тем не менее император настаивал на том, чтобы принц по нескольку часов в день проводил с отцом, учась у него премудростям управления огромной испанской империей.
«Мои годы клонятся к закату, – говорил он, – но я не боюсь старости. Я знаю, что через некоторое время ты сможешь взвалить на плечи мою тяжелую ношу».
Порой их занятия доставляли удовольствие Филиппу, но чаше он боялся, что не найдет правильных ответов на все отцовские вопросы. Он мечтал о великом будущем, но не всегда был уверен в своих силах.
Его отец все еще присматривался к нему, пытаясь оценить характер и способности своего сына. Филипп был умен, но слишком уж медленно принимал решения; он боялся совершить неверный поступок; подолгу раздумывал над каждым шагом, даже словом; у него никогда не было мгновенных озарений, присущих гениям. Однако все, что от него требовали, Филипп делал старательно, а это устраивало его отца.
Еще больше император радовался, замечая в принце не по годам развитое чувство ответственности и долга перед страной. Да, со временем из Филиппа мог выйти толк.
Снова и снова Карл рассказывал ему об отношениях между монархом и придворными. «Не доверяй никому, – говорил он. – Никогда не действуй по указке одного советчика. Внимательно выслушивай каждого, кто осмелится высказать свое мнение, тщательно взвешивай его слова. Учти, все твои будущие придворные – лицемеры. Они будут льстить тебе и превозносить любой твой поступок, чтобы добиться твоей благосклонности и получить нужные им привилегии. Они алчны и бессовестны. Знай, они мечтают только об одном – о личной выгоде. Слушай их… но все решай сам».
Филипп с серьезным видом внимал ему и старательно запоминал все его наставления. Больше всего на свете он боялся разочаровать императора. В общем-то, думал Карл, я доволен своим сыном.
И вот, когда ему пришлось в очередной раз покинуть Испанию – а Филиппу тогда исполнилось всего шестнадцать лет, – он назначил сына регентом, посвятив в государственные тайны, которые не доверил бы никому другому. Филиппу предстояло во всех делах консультироваться с советниками, выбранных самим императором, но делать выводы он должен был самостоятельно.
Это было испытание, и, как оказалось, Филипп с честью выдержал его.
Теперь он и в самом деле стал мужчиной, решил Карл. Пора его женить.
Он все еще был сентиментальным юношей, не так давно влюбившимся в Жанну Наваррскую, которую никогда не видел. Теперь он любил другую принцессу и молился о том, чтобы ее не постигла участь ее предшественницы.
У него был серебряный медальон с ее небольшим портретом; он носил его во внутреннем кармане камзола. Портрет изображал темноволосую, черноглазую девушку с пухлыми губками и по-детски округлым личиком. Вот за этот невзрослый, почти инфантильный вид он и любил ее.
В Жанне Наваррской он ошибся. Она обладала завидной силой духа и не так нуждалась в его покровительстве, как эта куколка Мария Мануэла.
Он по двадцать раз в день извлекал из кармана заветную миниатюру и любовался своей будущей супругой. Он и сам порой все еще был ребенком – не мог с утра до вечера думать о государственных делах. Но если ему не позволялось быть ребенком, то позволялось быть любовником. Точнее, именно это от него и требовалось – в числе прочего, разумеется.
«Вот ты какая, Мария Мануэла», – зачарованно шептал он, глядя на ее портрет. «Мария Мануэла». С ее именем на устах он и засыпал и просыпался. «Не бойся, моя маленькая Мария Мануэла. Тебя здесь никто не обидит. Я всегда буду с тобой и, уж конечно, сумею защитить тебя. Тебе останется лишь посмеяться над всеми, кто захочет причинить тебе зло. Мы будем самыми счастливыми королем и королевой, каких только знала Испания».
Он хотел рассказать ей, как ему предложили выбор между ней и Маргаритой, дочерью короля Франции, и как он, всего лишь один раз взглянув на портрет Марии Мануэлы, взмолился о том, чтобы она стала его женой.
Правда, порой в эти приятные мысли вторгался страх. Слишком уж тесные кровные узы связывали их. Ведь она была его двоюродной сестрой не только по отцу, но и по матери. При дворе кое-кто даже поговаривал, что такой брак может быть небезопасен для потомства. Иные смельчаки при этом произносили имя королевы Хуаны, его прабабки. Другие упоминали двоих его братьев, в которых вселились демоны и погубили обоих (второй из них умер той же смертью, что и тот, которого Филипп застал извивавшимся на полу в детской комнате). Довольно странно, говорили они, что Хуана и эти двое мальчиков были одержимы одними и теми злыми духами. Придворные спрашивали друг у друга, будет ли угоден Богу столь тесный брачный союз.
«Папа объявит его кровосмешением, – отвечали те придворные, которых спрашивали. – Император не пойдет против церкви».
Филипп с дрожью вспоминал о всех тех браках, что в свое время устраивались для него. Мог ли он быть уверенным, что его маленькой Мануэле позволят стать супругой наследника испанской короны?
Вот почему его мечты о счастливом супружестве были омрачены ожиданием новых разочарований.
Примат католической церкви, толедский кардинал Табера, привез в Вальядолид новости от Папы.
Молодому влюбленному стоило огромных усилий спокойно сидеть в кресле, в окружении грандов и государственных советников. Ему хотелось вскочить с места и закричать: «Ну, что слышно? Что сказал Его Святейшество? Неужели он посмел пойти против воли моего отца? Неужели она не приедет, и я снова буду в отчаянии? Мария Мануэла все равно станет моей! Клянусь, она все равно будет моей супругой!»
Но он сидел со спокойным выражением лица, сложив руки на коленях, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали его волнение.
Великим людям не положено совершать необдуманные поспешные поступки. Поэтому он с бесстрастным видом посматривал то на примата, то на герцога Альбу – одного из тех придворных, от излишнего доверия которым предостерегал его отец. «Это самый бессовестный честолюбец, ханжа и лицемер, – говорил Карл. – Он всеми силами будет стараться найти какой-нибудь подход к тебе. Не позволяй ему вмешиваться ни в один вопрос внутренней политики. Используй его на зарубежной арене – в дипломатии и в войнах. В этих областях он непревзойденный мастер, лучшего на всем свете не сыскать». И вот, глядя на холеное аристократическое лицо Альбы, Филипп думал: но ведь это не вопрос войны и мира, и если вы попытаетесь воспрепятствовать моему браку с Марией Мануэлой, то я не стану слушать вас, дон Фернандо Альварес Толедский, герцог Альба.»
Однако Альба, казалось, и не собирался возражать против брака с португальской принцессой.
– Со стратегической точки зрения, – с глубокомысленным видом заметил он, – этот союз идеален. Полуостров, который занимают Испания и Португалия, превратится в единое политическое образование, а это сулит выгоду не только нашим соседям, но и нам.
Филипп не смог удержаться от улыбки – очевидно, Альба на все смотрел только с военной точки зрения.
Другой советник, маркиз де Гранвиль, которого Карл привез в Испанию из Голландии, поддержал Альбу.
– Испания и Португалия должны сплотиться, – сказал он. – Это в интересах Испании.
Затем со своего места поднялся кардинал Табера. Он поклонился Филиппу и произнес слова, которые принц с таким нетерпением желал услышать.
– Его Святейшество дает формальное согласие на брак Вашего Высочества и вашей двоюродной сестры, Марии Мануэлы…
Дальше Филипп не слушал.
Ему не терпелось достать из кармана медальон и взглянуть на очаровательное личико Марии Мануэлы, которую он собирался сделать самой счастливой королевой в истории Испании.
Весь сентябрь прошел в ожидании их встречи. Изнывая от нетерпения, Филипп каждый день совершал верховые прогулки со своим другом Раем и кузеном Максимилианом. Ему казалось, что разумный правитель обязан почаще бывать среди подданных, но не ставить их в известность об этом. Ведь как же он сможет узнать их настроения, если его появление будет сопровождаться всеми положенными ритуалами и церемониями?
Он смотрел, как собирают виноград и как из него делают вино; однажды ему пришлось спасаться бегством от разбойников, на которых он натолкнулся в горах, забравшись слишком далеко от дома. Подобные приключения привлекали его гораздо меньше, чем Рая и Макса. Он предпочитал делать успехи при дворе, среди своих многочисленных наставников и советников – ибо как раз в это время отец снова назначил его регентом, а сам ненадолго покинул Испанию. Он знал, что императору доставляло удовольствие поручать ему управление империей и что он с каждым разом возлагал на сына все более ответственные задачи. Во дворец каждый день приходили длинные послания от Карла: он доверял Филиппу все государственные секреты и уведомлял его о каждом своем шаге. А все почему? Да потому, что Филипп вступал в полосу зрелости, а Карл неумолимо приближался к возрасту, когда правители больше надеяться на своих наследников, чем на себя.
Филипп гордился отцовским доверием, но порой – особенно сейчас – мечтал о более беззаботной жизни.
Однажды он обратился к Раю с вопросом, который не давал ему покоя и в котором все заметней проявлялось несвойственное ему нетерпение.
– Ну, когда же она приедет? Тебе не кажется, что в Португалии ищут какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не пустить ее ко мне?
– Ваше Высочество, неужели вам так хочется поскорей увидеть ее? Но как же вы можете ее любить, если ни разу не видели? – поинтересовался Рай.
– Разве это не мой долг – любить ее?
– Стало быть, это чувство долга, необходимость жениться молодым и родить наследников короны, велит вам стремиться к встрече с ней? Вот чем объясняется такое нетерпение Вашего Высочества?
Филипп отвел глаза. Никто, даже Рай, не смог бы понять его чувств.
В конце октября пришло известие о том, что инфанта Мария Мануэла покинула родину и что ее отъезд сопровождался пышными церемониями, на которых пролили немало слез все их участники и зрители.
В последовавшие несколько ночей Филипп почти не смыкал глаз. Ожидание было слишком мучительным. Ему хотелось действовать, не думая о традициях и ритуалах приема невесты. Он хотел помчаться верхом на коне, доскакать до границы и встретить свою возлюбленную, подобно какому-нибудь древнему герою. В этих мечтах он видел себя не таким, каким был на самом деле, – более рослым и широкоплечим, черноволосым и красивым, как Рай; покрытым неувядающей славой, как герцог Альба; романтичным, как великий Сид.
Если бы он сумел совершить такой восхитительный вояж, то не стал бы сразу представляться ей; он постарался бы очаровать ее своими благородными манерами, своими многочисленными добродетелями… Она не смогла бы устоять перед этим неизвестным рыцарем, спасающем ее от разбойников, сражающимся ради нее в смертельном поединке и предлагающим ей свою руку… Он стал бы для нее просто Филиппом, а не принцем Испании…
Не тут ли было зарыто зерно, из которого вырастали все его мечты? Не хотел ли он, чтобы в нем полюбили его самого, Филиппа? Ах, какие эгоистичные это были мечты! И все же сейчас он не желал ничего иного. До сих пор только Леонора любила его совершенно искренне и бескорыстно. Отец слишком нуждался в его способности когда-нибудь занять трон. Мать видела в нем олицетворение ее исполненного долга перед супругом и королевским домом. Альба, Гранвиль, Табера, герцог Медины Сидонии – все те, кто клялись, что будут служить ему, не щадя своих жизней, – ничуть не заботились о нем самом; они просто выражали свою преданность наследнику испанской короны. Кто из этих людей будет любить его по-прежнему, если с ним что-нибудь случится? Только Леонора. А она порой раздражала его, потому что все еще относилась к нему, как к ребенку.
Никто не мог подарить ему любви, в которой он нуждался, – никто, кроме Марии Мануэлы.
Ему не терпелось увидеть ее; он хотел рассказать ей обо всех своих тяготах, предстать перед ней человеком, которого еще не знал никто, даже Рай и Леонора.
Она снилась ему; с ее именем на устах он засыпал и просыпался. И вот теперь, думал он, его сны станут реальностью. Ему больше не придется шептать воздуху эти сладкие звуки – «Мария Мануэла»; она будет рядом с ним. И он всегда будет нежно любить ее за эти пухленькие губки и детское личико.
Чем больше он думал о ней, тем сильнее ему хотелось действовать, на время позабыв, что он не просто влюбленный юноша, а принц, единственный наследник испанской короны.
Чтобы встретить кортеж из Лиссабона, он выслал к испанской границе послов, которых возглавил герцог Медины Сидонии, самый богатый и знатный человек во всей Андалузии. В свите этого герцога были рабы из Индии, сам факт существования которых свидетельствовал о размахе испанских завоеваний; слуги носили неслыханно роскошные костюмы; что касается самого герцога, то даже носилки, на которых он ехал, украшала инкрустация из чистого золота. Португальцы – и Мария Мануэла в их числе – должны были осознать богатство и могущество Испании.
Филипп не без смущения думал о том впечатлении, какое испанские гранды могут произвести на инфанту. Какие чувства она испытает, сравнив его с этими красивыми, стройными мужчинами? Правда, у него было бы более блистательное окружение и более дорогие наряды, чем у герцога Медины Сидонии. Но мог ли соперничать с ним в привлекательности и обаянии? Если она будет готова к встрече с таким же очаровательным юношей, как Рай Гомес, то не разочаруется ли, увидев своего малохольного принца?
Он сделает все, чтобы она полюбила его. Он отбросит свою застенчивость и нерешительность. Ведь он будет уже не тем Филиппом, которого знали прежде.
В конце концов ему еще не исполнилось и семнадцати лет, у него впереди достаточно времени, чтобы вырасти.
Но мог ли он спокойно дожидаться формальной церемонии встречи? Он был обязан увидеть ее; составить впечатление о ней, прежде чем их официально представят друг другу. Ему очень нужно было получить это преимущество.
Казалось, Рай прочитал его мысли – потому, что однажды с загадочным видом сказал:
– Воображаю, какое искушение я испытывал бы на вашем месте.
Филипп поднял брови. Рай добавил:
– Мне бы хотелось выехать им навстречу… переодетым, конечно… смешаться с толпой… посмотреть на невесту перед тем, как нас познакомят.
Филипп невозмутимо посмотрел на свои руки – только немного покрасневшие щеки выдавали его волнение.
– Я подумаю над этим, – сказал он.
В толпе, собравшейся на главной улице Саламанки, чтобы посмотреть на приезд инфанты из Португалии, стоял молодой человек, окруженный шестью другими. Его бледное лицо наполовину скрывала бархатная широкополая шляпа. Слева от него опирался на изящную тросточку высокий стройный юноша с веселыми черными глазами.
Они видели, как португальскую процессию встретили испанские профессора из университета Саламанки; видели, как к ним присоединились магистраты и судьи в малиновых бархатных плащах и белых туфлях, выглядевшие особенно красочно среди унылого однообразия черных академических мантий и конфедераток. Охраняли процессию солдаты в блестящих шлемах с высокими перьями; крики толпы смешивались со звуками торжественной музыки.
Пройдя через городские ворота, гости вместе со встречающими направились ко дворцу герцога Альбы, где инфанте предстояло провести ночь.
У Филиппа радостно застучало в груди, когда он увидел свою невесту – она оказалась именно такой, какой он ее представлял себе. Ее внешность в точности соответствовала тому милому образу, который был запечатлен на его медальоне. Она ехала верхом на муле, покрытом дорогой парчой; седло сверкало серебряным орнаментом – таким же, как на ее роскошном атласном платье, украшенном живыми цветами с золотой тесьмой. Цветы были и на ее элегантной кастилианской шапочке из пурпурного бархата. Прекрасные черные волосы волнами ниспадали на худенькие плечи.
Он не отводил взгляда от этих густых локонов, от пухленького личика, от больших черных глаз. Так вот она какая – Мария Мануэла, которую он любит. Филипп видел, что она немного напугана торжественным приемом, богатством и великосветским лоском испанских придворных. Вот она какая, его кузина и будущая супруга…
Ему хотелось закричать: «О Мария Мануэла!.. Мария Мануэла, не бойся! Я защищу тебя!»
Затем он задал себе вопрос, кого она боится больше – всех этих чужих людей или своего будущего супруга?
Ах, если бы он мог подойти к ней, растолкать всех, кто сейчас окружает ее! Если бы он мог сказать: «Я разгоню весь этот сброд и увезу тебя отсюда!»
Но такие поступки могли совершать древние герои, а не наследник испанской империи.
Ему стало интересно, что она слышала о нем. Может быть, ее испугали какие-то лживые слухи? Может быть, ей не понравился его портрет, который он послал ей взамен серебряного медальона, лежавшего у него в кармане? На какое-то мгновение обычная нерешительность покинула его. Ведь это был самый важный день в его жизни. Перед ним верхом на муле ехала его будущая жена, а он стоял в толпе зевак, как любой из них. Ему нужно было всего лишь растолкать всех, кто стоял между ним и ею, – и он оказался бы рядом с ней.
Но врожденные привычки диктовали свою волю.
Он оставался на месте и смотрел на увенчанную цветами девушку, передавшую поводья своего мула дону Луису Сармиенто. Тот недавно стал послом Испании в Португалии. Сейчас он вел ее мула к роскошному павильону с балдахином, где ей предстояло принять почести от высших городских магистратов.
Все глаза были устремлены на инфанту, и никто из присутствующих не догадывался, что в толпе народа стоял сам принц, наследник испанской короны.
– Да здравствует инфанта! – кричала толпа.
И если он кричал не громче всех, то никто не вкладывал в эти слова большего восторга, чем ее будущий супруг.
Он стоял рядом с ней, в изысканном наряде и с немного раскрасневшимся лицом; герцог и герцогиня Альба держались чуть поодаль, а архиепископ Толедский справлял брачную церемонию.
В Саламанке царило праздничное оживление. Улицы уже сейчас были запружены народом, а ведь торжествам предстояло продлиться еще несколько дней. Самые знатные люди Испании съезжались сюда, чтобы принять участие в свадьбе и в последующих пиршествах и турнирах. Студентов из университета в честь праздника кормили бесплатно – Филипп понимал, чем можно угодить подданным; для горожан устраивались бои быков, на которые пригласили лучших матадоров из всех уголков Испании.
Стоя перед архиепископом, Филипп чувствовал на себе те взгляды, которые невеста украдкой бросала на него. Ее рука дрожала в его руке. Час назад она впервые увидела его, потому что этикет не позволял им встречаться вплоть до дня свадьбы.
Как он хотел приободрить ее! Бедная маленькая Мария Мануэла! Она была на несколько месяцев моложе его, а ему исполнилось всего только шестнадцать лет. Нежно держа ее за руку, он чувствовал, каким еще ребенком она была. Таким, каким ему никогда не позволяли быть.
Ему сказали, что во дворце герцога Альбы она горько плакала, звала свою мать, вспоминала свой дом, оставшийся в Португалии. Она признавалась, что боится своего кузена Филиппа, ведь ей доводилось слышать, что он никогда не смеется – а в ее Лиссабонском дворце обычно не умолкали веселый смех и шутки.
«Но, – добавил говоривший, – нам все-таки удалось рассмешить инфанту. Видели бы вы, как она веселилась, когда ее развлекали карлики герцога! Обезьянки герцога ее тоже позабавили. Она так громко смеялась над их ужимками, что, казалось, совсем забыла о свадьбе с Вашим Высочеством».
Филипп тогда хотел сказать, что впредь она и без карликов и обезьянок всегда будет в хорошем настроении. Скоро он докажет своей невесте, что рядом с ним ей нечего бояться.
Он хотел крепче сжать ее руку, но не смел показаться невоспитанным. Шла торжественная церемония, а он привык уважать этикет и традиции. И еще боялся сделать что-нибудь непредусмотренное дворцовыми правилами – вдруг она повернется к нему и спросит, что означает то или иное его действие? Это повергло бы его в замешательство, он покраснел бы в присутствии герцога и герцогини.
Церемония была долгой. Невеста выглядела уставшей. Жених видел, что в ее глазах стояли слезы.
Вот тут он уже не смог сдержаться. Он прошептал:
– Осталось совсем немного. Минут пять.
Эти слова он хотел произнести мягким, успокаивающим голосом, но они прозвучали хрипло, почти грубо. Это произошло потому, что он сам переволновался, но откуда ей было знать? Должно быть, сейчас она вспомнила, что ей говорили о нем – что у него строгий характер и что он никогда не смеется. Она покраснела. Поняла, что допустила ошибку, показав ему свою усталость.
Инфанта уставилась в пол, и Филипп понял, что в эту минуту ей очень хотелось вернуться в Лиссабон.
После церемонии начались застолье и многочисленные увеселения.
Когда же нас оставят наедине? – думал Филипп.
Он успел переброситься с ней парой слов – шепотом, потому что не смел говорить о своих чувствах, когда столько людей смотрели на него.
– Мы брат и сестра, – сказал он.
– Да.
– А теперь… еще и супруги.
– Да.
Она боялась ответить что-нибудь не то или не так. Ей говорили, что он очень серьезен и строг. Несмотря на свою молодость – всего на несколько месяцев старше нее, – он уже управлял Испанией. В отсутствие отца, конечно.
Он понял, что она ищет в его словах какой-то скрытый смысл. Ему очень хотелось сказать: «Мне нравится слушать ваш чудесный голос. И смотреть на ваши милые губки…»
Но торопиться не следовало. Впереди у них была целая жизнь.
Затем они танцевали в доме Христобала Хуареса.
– В Испании танцуют не так, как в Португалии, – сказал он.
– Я… я прошу прощения у Вашего Высочества. Я быстро научусь испанским манерам.
Он хотел сказать: «Да, конечно. Но мне нравится португальская манера танцевать. Ведь я люблю вас, моя маленькая Мария Мануэла».
Но он не смел произнести этих слов, и ему казалось, что он никогда не сможет произнести их.
Правда, у него было еще много времени. Он сказал:
– У нас впереди целая жизнь.
И снова увидел, что она испугалась. Неужели ей показалось, что даже в этом замечании был какой-то упрек?
И вот они стали настоящими супругами.
Она уже меньше боялась его. Правда, он не сказал ей всего, что хотел сказать. Ему было слишком неловко. Невозможно, думал он, шестнадцать лет скрывать все свои чувства, а затем в один раз дать им волю. Они были как птицы, которых еще никогда не обучали полету; точнее, им подрезали крылья, чтобы они уже никогда не смогли парить над землей.
Даже, занимаясь с ней любовью, он был стыдлив.
– Не нужно бояться, Мария Мануэла, – говорил он ей. – Это… это необходимо сделать. От нас только этого и ждут.
Казалось, она была благодарна ему за его мягкость, хотя и ожидала чего-то иного. Слишком уж много ей рассказывали о нем. Когда она плакала и просила отвезти ее обратно в Лиссабон, ей сказали: «Вот увидите, он окажется добрым и ласковым. Он холоден и строг, но уж грубым-то никогда не бывает».
Порой она была готова смеяться – в его отсутствие, правда. Ей нравилось лежать на удобной кушетке, угощаться лакомствами и слушать, как служанки говорят об их доме в Лиссабоне; нравилось смотреть на карликов; нравилось, что индийские рабы объясняются друг с другом на своем непонятном языке. Все это забавляло ее.
Но когда появлялся Филипп, принимала смиренный и покорный вид, хотя и не дрожала, как в первый раз, когда он ласкал ее. Она немного выросла и располнела.
Однажды он сказал, предварительно отрепетировав свою речь перед зеркалом:
– Не каждый принц может благословить судьбу за то, что полюбил супругу, которую выбрали для него.
Она по-детски улыбнулась, подарив ему несколько секунд поистине райского наслаждения. Обняв ее за талию, он добавил:
– И уж тем более не всякая принцесса любит принца, за которого ее выдали замуж.
Она с такой благодарностью посмотрела на него, что ему захотелось продолжить этот приятный разговор.
– Так вы любите меня? Да, Мария Мануэла?
– Это моя прямая обязанность, Ваше Высочество.
– И только-то?
Она снова улыбнулась.
– Ах, сначала я боялась вас. Мне говорили, что вы никогда не смеетесь. Да, я и в самом деле не часто слышу ваш смех… Но вы очень добры ко мне, и… и мне уже не хочется обратно в Лиссабон.
Он не забывал, что она еще ребенок, пусть даже их возраст почти одинаков. Император не обсуждал с ней государственных проблем; она не присутствовала на собраниях генералов, архиепископов и важных сановников.
Он часто думал о том доме, где она выросла и где родители с ней, вероятно, нянчились, как со всякой единственной дочерью. Его же в детстве никто не баловал – если не считать Леоноры. Это было к лучшему, потому что избалованным принцам и принцессам труднее приспособиться к жизни, которая им предстоит. Что если бы эта маленькая девочка попала в руки не такого человека, как он? Вот его друг Максимилиан, например, не стал бы терпеть ее детских причуд. Интересно, что думает о ней император? Филипп не мог не вспомнить о короле Франции – тот ведь не удосуживался даже скрывать свою связь с любовницами, которых всегда предпочитал законным женам; не забывал и об английском короле, имевшем привычку обезглавливать своих избранниц. Да, ей повезло, этой маленькой Марии Мануэле, раз она стала супругой Филиппа Испанского.
– Я хочу, чтобы мы были счастливы, – сказал он. – Я хочу любить…
Но говорить о любви было очень трудно. Поэтому он закончил с жалобным видом:
– …любить Испанию.
Когда-нибудь, думал он, я выскажу ей все, что накопилось у меня на душе. Время терпит. Впереди у нас целая жизнь.
Но подолгу оставаться с супругой он не имел права. Он снова стал регентом Испании, потому что даже такое важное событие, как свадьба сына, не могло отменить военные походы императора Карла.
Принц должен был вернуться в Вальядолид и заняться государственными делами.
Они полностью поглотили его. Каждый день ему приходилось читать длинные отцовские послания и принимать участие в заседаниях Тайного Совета; нужно было решать очень много важных проблем, а они должны были отнять уйму времени у человека с таким темпераментом, как у Филиппа.
Ему не терпелось поскорей освободиться и вновь быть с супругой. Он мечтал о том, как они будут ездить верхом – не принц и инфанта, а просто Филипп и Мария Мануэла, двое обычных, ничем не замечательных людей. Ах, каким он был счастливым! Может быть, ему хотелось, как и его отцу, избавиться от всех своих дел и обязанностей? Он не желал сознаваться в этом. Он говорил себе, что всего лишь хочет некоторое время побыть с ней одной, научиться свободному общению с ней, а не облекать свои мысли и чувства в бездушные официальные слова, не бояться показать все благоговение и нежность, которые она пробуждала в нем.
Разве не мог он на несколько месяцев превратиться из государственного человека в любовника? Может быть, ему удастся объяснить свои чувства отцу, когда тот вернется из-за границы. Увы! Оставаясь наедине с собой, он мог сколько угодно представлять себе, как будет говорить о своих переживаниях, – и знал, что сумеет поведать о своей любви лишь в самых холодных словах и выражениях, не подходящих для страсти, о которой нужно было рассказать.
Он знал, что его отец только посмеется над ним. «Ты ведь проводишь с ней немало ночей, сынок. Тут мы не будем тебе мешать. Чем раньше она создаст тебе семью, тем лучше. Но не заходи слишком далеко. Учти, стране нужны наследники, и ты в их числе».
Отцовские насмешки смутили бы его. Он никогда не смог бы сказать: «Я люблю ее совершенной любовью. И испытываю к ней очень много чувств, не одно только физическое влечение. Она моя жена, и когда-нибудь мы будем править Испанией вместе, как Фердинанд и Изабелла. Но, отец, мне нужно нечто большее. Я хочу, чтобы она любила меня… меня, Филиппа… а не принца, не короля, которым я однажды стану. Я хочу всегда быть с ней нежным и заботливым, чтобы она приходила ко мне, когда ей плохо; хочу, чтобы она никогда не боялась меня; хочу, чтобы мы оба были абсолютно счастливы. Мне кажется, что это нам удастся, ведь мы молоды, и я действительно люблю ее. Но мне нужно чаще и дольше бывать с ней. А ей нужно время, чтобы понять меня».
Разве мог он сказать такие слова отцу? Император и сам любил свою супругу, однако это не мешало ему заводить любовниц по всему свету. Карл не увидел смысла в тех идеальных отношениях, которые требовались Филиппу.
Это потому, что я все время был один, думал Филипп. Я жил отдельно от всех. Но теперь все изменилось. Нас стало двое, и мы должны привыкнуть друг к другу. Нам нужно быть нежными, любящими и преданными супругами. Это нужно только нам – моей Марии Мануэле и мне.
От Вальядолида до замка Алькасар-де-Сан-Хуан было несколько миль езды. И вот молодые, как того требовали испанские обычаи, собрались навестить бабку Филиппа, королеву Хуану. Впрочем, Марии Мануэле она тоже приходилась бабкой.
Мария Мануэла очень боялась. Она много слышала о королеве Хуане.
Филиппу было бы интересно узнать, что именно она слышала. Сам он еще в детстве пытался проникнуть в таинственную историю своей бабки. Он хотел расспросить Марию Мануэлу, но не мог себе этого позволить. Он привык уважать традиции, а при испанском дворе предпочитали не говорить о помешанной королеве.
В тот день Мария Мануэла выглядела просто прелестно, и он не мог не подумать о том, как очаровательна в ней эта детская робость и застенчивость. У нее был точь-в-точь такой же вид, как и в день приезда из Лиссабона, – ни дать, ни взять, маленький зверек, пойманный в ловушку и пугливо озирающийся по сторонам. Вот такой он любил ее больше, чем радостной и беззаботной, – хотя она и никогда не веселилась с ним, как со своими молодыми служанками и камеристками. Иногда ему удавалось незаметно подслушать ее смех. Едва ли она поверила бы, что ее важный, строгий супруг желает быть ее нежным и отзывчивым любовником. Между ними всегда стоял холодный и рассудительный принц – это чувствовал даже Филипп. Если он пробовал рассказать ей о своей любви, то этот другой Филипп непременно удерживал его. Утешением ему служила только вера в то, что такое положение дел будет сохраняться не вечно.
Скоро она сможет понять его. И больше не будет пугливым ребенком, смеющимся только над ужимками обезьян и карликов. Она станет женщиной и тогда оценит его чувства. Он с нетерпением ждал этого дня.
Сейчас он не мог отвести глаз от нее. Ее густые волосы были подобраны над шеей и украшены сверкающими драгоценными камнями, которые она привезла из Португалии. Подол дорогого платья лежал складками на бархатной попоне ее мула. Да, она была очень красива. Но вот ему пришлось отвернуться от нее, чтобы поклониться разносчикам воды, погонщикам мулов и цыганкам, которые стояли возле дороги и смотрели на проезжавшую мимо чету. Все они громко и радостно закричали. Молодой жених, он был романтичной фигурой. А его молодая супруга казалась им просто очаровательным созданием.
– Да хранят святые нашего славного принца! – кричали они.
А кто-то тихо бормотал:
– Да подарит ему Бог долгую жизнь. Слишком уж он выглядит щупленьким. Жаль, что у него не такой цветущий вид, как у его жены.
Он благосклонным кивком принял их приветствия, но не подал виду, что расслышал эти негромко произнесенные слова.
Наконец Филипп и Мария Мануэла прибыли в замок Алькасар.
Когда они въехали во двор, Мария Мануэла вдруг задрожала. Очутись она здесь одна, ее охватил бы ужас. Ей говорили, что ее бабушка стала одной из тех ведьм, которые общаются с самим дьяволом. Может быть, это правда. Недаром же святая инквизиция так невзлюбила Хуану. Если бы она не принадлежала к королевскому дому, ее бы давно сожгли на костре.
– А она правда ведьма? – спросила она.
Филипп ответил:
– Не беспокойтесь, все будет хорошо.
Его голос прозвучал хрипло, почти грубо, и она отвернулась от него. Она никак не могла понять его. Иногда он казался ей добрым, но чаще – строгим, чересчур требовательным. Она боялась его. «Он всегда поступает правильно, говорит правильные вещи, – сказала она одной из своих служанок. – А я боюсь людей, которые всегда правы. Я не вижу ничего дурного в небольших проступках… даже прегрешениях». Она и теперь не отказалась бы от тех своих слов. Съедать за день слишком много сладостей, быть рассеянной на утренних и вечерних мессах, сплетничать о дворцовых скандалах, утаивать на исповеди некоторые свои ошибки или заблуждения… все эти небольшие грешки были знакомы всем придворным – всем, кроме Филиппа. Он был не такой, как все. Потому-то и отпугивал ее. Но она все-таки была благодарна, что он будет с ней, когда ей придется преклонить колена перед этой пожилой дамой; тогда она будет молиться о том, чтобы ее бабушка не прикоснулась к ней. Ведь говорят, что прикосновение ведьмы может околдовать тебя. А может быть, и ее мысли… Неудивительно, что она так дрожит. Филипп прошептал:
– Вы дрожите.
И сразу понял, что его слова прозвучали, как упрек, а не как выражение сочувствия.
– Что… она будет делать?
– Она даст нам благословение на брак.
– Она… будет к нам притрагиваться?
– Без этого она не сможет благословить нас, – сказал он. И подумал: маленькая моя, я буду с тобой!
Они шли по длинным, петляющим коридорам. Их шаги гулко разносились под мрачными узкими сводами. Вскоре Мария Мануэла прижалась к нему плечом. У него мелькнула мысль: она тянется ко мне, когда боится чего-нибудь; со временем она станет доверять мне… полюбит меня…
И вот они добрались до покоев помешанной обитательницы замка Алькасар.
Один из стражников, что стояли у двери, опустился на колени перед Филиппом и сказал:
– Сегодня удачный день, Ваше Высочество. У Ее Высочества королевы сегодня хорошее настроение.
Филипп кивнул, и дверь распахнулась. Герольд протрубил в рожок.
– Их Королевские Высочества принц Филипп и принцесса Мария Мануэла.
Они прошли вперед.
Мария Мануэла дрожала. Ей было страшнее, чем в тот день, когда она покидала Лиссабон, и намного страшнее, чем в ту минуту, когда предстояло впервые увидеть будущего супруга. Сейчас она готовилась к встрече с ведьмой.
Окна были завешены черным бархатом, почти не пропускавшим света. Пахло гниющей пищей. В серебряных канделябрах тускло горели свечи.
Когда глаза Марии Мануэлы привыкли к полумраку, она увидела разбросанные на полу блюда с какими-то ссохшимися объедками; было ясно, что их не убирали очень давно. Одна из причуд королевы Хуаны состояла в том, что она принимала пищу прямо на полу, как собака, и не позволяла выносить блюда до тех пор, пока сама не даст такое распоряжение.
Она сидела в кресле с высокой спинкой, королева Хуана, дочь Изабеллы Католической и короля Фердинанда. Ее морщинистое лицо было не умыто; слипшиеся волосы длинными бесцветными прядями падали на плечи; на ветхом платье из некогда дорогого бархата темнели сальные пятна; сквозь прорехи можно было разглядеть грязную кожу.
Она уставилась на двух приблизившихся к ней молодых людей.
– Кто это? – воскликнула она.
Мужчина, стоявший за ее креслом, наклонился и прошептал:
– Это ваш внук, Его Высочество принц Филипп, и его невеста, принцесса Мария Мануэла.
– Филипп! – закричала она. – Так, значит, это он пожаловал ко мне!
Слуга почтительно произнес:
– Ваш внук, Ваше Высочество.
Она притянула слугу за рукав и заглянула ему в лицо.
– Думаешь, я сама не знаю? Это Филипп, мой внук. Ступай. Оставь меня, я хочу поговорить с моими родственниками.
Мария Мануэла, стоявшая на коленях рядом с Филиппом, начала дрожать так сильно, что это заметила королева Хуана.
– Что это с ней? – нахмурившись, спросила она. Мария Мануэла взвизгнула от неожиданности – костлявая рука старухи схватила ее за плечо. Длинные ногти вонзились в кожу.
– Ничего особенного, – сказал Филипп. – Просто испугалась вашего грозного вида.
Хуана захохотала и выпустила принцессу.
– Испугалась моего грозного вида! – Она повернулась к слуге. – Ты это слышал? А почему ты еще здесь? Разве я не сказала, что хочу побыть наедине с моими родственниками?
Мужчина посмотрел на Филиппа, и тот кивнул. Через несколько секунд в комнате остались только принц, принцесса и эта помешанная королева.
– Ну, теперь встаньте с колен, – спокойным голосом заговорила она. – Бедной Хуане не пристало видеть перед собой коленопреклоненных принцев и принцесс. Филипп… ох, Филипп, ты случайно не похож на того, другого Филиппа? На моего Филиппа… который, как мне говорят, давно умер. Не похож? На самом деле он не умер. Он приходит сюда. Часто приходит. Встает из гроба и идет сюда… Бедное дитя, она все еще дрожит… Она боится моего грозного вида. Так мне сказал Филипп. Он знает, какие слова нужно выбирать, когда разговариваешь со мной. И ему тоже правильно подобрали имя… Филипп. А мой Филипп придет ко мне после того, как проведет ночь с одной из них… из этих жирных фламандок. Вот таких-то он всегда любил… жирных, безобразных потаскушек. Обычно, всласть позабавившись с ними, он приходил в мои покои и говорил: «Вы самая прелестная женщина во всей Фландрии… или в Генте… а может, еще где-то. Никто не сможет сравниться с моей очаровательной королевой Хуаной…» Ах, Филипп, Филипп!
Она снова хрипло рассмеялась.
Филипп сказал:
– Бабушка, мы пришли, чтобы просить вашего благословения.
– Почему же вы пришли именно ко мне?.. Разве бедная Хуана еще нужна кому-нибудь?.. Когда им хотелось, они делали меня сумасшедшей… а когда я им понадобилась здоровой, они делали так, чтобы я выздоровела… обрела рассудок. Это все мой отец и мой супруг… они договорились, что так будут поступать со мной… сначала сумасшедшая, потом здоровая… потом опять сумасшедшая… А сегодня что?
– Бабушка, это моя невеста, Мария Мануэла…
– Такая пухленькая и симпатичная… И она – твоя невеста? Как тебя зовут, мальчик? Как ты сказал?
– Филипп.
– Да, Филипп.
Она помолчала, затем внимательно оглядела комнату.
– Филипп? Нет, сегодня он не выйдет. Это потому что вы здесь. Он прячется за гардинами. А жаль. Я бы хотела, чтобы вы посмотрели на него. Филипп… Филипп Красивый… самый видный мужчина во всей Фландрии… или Испании… или еще где-то. Я не говорила ему об этом. Вместо меня были другие… Дитя мое, подойди ко мне.
Мария Мануэла отпрянула, но Филипп мягко подтолкнул ее, а Хуана сразу взяла ее за запястье. В следующее мгновение Мария Мануэла почувствовала ее костлявые пальцы на своем подбородке.
– Пухленькая и симпатичная. Такие ему нравились… Вот только брюнетка… а он любил блондинок. Ты почему оглядываешься? Его высматриваешь? Ах, ты, лукавая бестия! А ну, поди прочь отсюда! Впредь ни одной женщины сюда не пущу! Ты его знаешь? Обычно он приходит и смеется надо мной. Они пробовали отнять его у меня. Он лежал в гробу, но я-то всегда была рядом… И однажды ночью, когда все ушли, я заглянула в гроб… он тогда смеялся надо мной… хвастался своими победами над женщинами. Он очень красив. Когда он бывал с другими, мне хотелось умереть… а когда он возвращался, я все прощала ему… он сводил меня с ума. И вот, теперь ты… такая пухленькая и симпатичная, пришла к нему…
В глазах помешанной вспыхнула ярость. Филипп положил руку на плечо Марии Мануэлы и привлек ее к себе. Она задыхалась. У нее перехватило дыхание, стучали зубы. Всхлипывая, она торопливо перекрестилась.
– Нет, нет, – спокойным голосом произнес Филипп. – Это моя невеста, Мария Мануэла. А ваш супруг умер, бабушка. С тех пор прошло очень много лет, и сейчас мы просим вас благословить наш союз.
Хуана откинулась на спинку кресла. По ее щекам потекли грязные слезы.
– Так это правда? Он и в самом деле умер? И никогда не обнимет меня своими красивыми руками?
– Бабушка, это правда. Он умер.
Она невесело рассмеялась.
– Подойдите ко мне. Оба подойдите. Так, значит, он умер? Мне всегда так говорили… Но я открою вам одну тайну. Сейчас он здесь. Вот в этой комнате. Она издевается над нами… Вон он, целует ту жирную фламандку, что выткана на гобелене. Клянусь, когда-нибудь я сожгу эту тряпку! Посмотрю я тогда на его кислую мину… – Она уставилась на Марию Мануэлу. – Кто эта девушка?
– Моя супруга, бабушка. Мария Мануэла, ваша внучка. Дочь вашей дочери.
– Дочь моей дочери? Которой из них?
– Катарины. Той, которая вышла замуж и уехала в Португалию.
– Катарины?… Ах, моя Катарина… моя нежная маленькая Катарина… – Хуана снова заплакала. – Ее отняли у меня. Она жила здесь, вот в этом дворце. Такая ласковая, хрупкая… мне все время говорили, что я одеваю ее в лохмотья и не отпускаю за границу. Я не смела перечить. Боялась, что ее отнимут у меня. Я велела прорубить еще одно окно в детской, чтобы она могла смотреть, как во дворе играют дети… Очень не хотела отпускать ее от себя… Дитя мое, твоя мать когда-нибудь говорила обо мне?
– Д-да, бабушка, – пролепетала Мария Мануэла. – Она говорила о вас.
– А говорила она, как за ней пришли и забрали ее у меня?.. Это все мой сын Карл… император… который на самом деле всего лишь принц, а правит страной только потому, что сумел избавиться от меня. Ведь покуда я жива, я все еще королева… да, я – законный правитель Испании.
Филипп напомнил:
– Бабушка, вы говорили о вашей дочери Катарине.
– Моя дочь Катарина… моя нежная, ласковая Катарина. Мой сын Карл прислал ко мне ночью своих слуг… и они отняли у меня мое сокровище… мою маленькую Катарину. – Внезапно она перестала плакать и громко расхохоталась. – Но они отдадут ее мне. Они должны вернуть матери ее любимого ребенка. – И снова опечалилась. – Нет, я навсегда потеряла мою Катарину. Ей уже не позволят вернуться ко мне… Ей дали учителей, наставников… сказали, что она должна воспитываться, как инфанта, а не как дочь сумасшедшей… помешанной… тогда я была для них сумасшедшей. Вот так всегда – то нормальная, то сумасшедшая… Сегодня-то какой мне нужно быть?
– Прошу вас, бабушка, благословите нас, – взмолился Филипп.
– Подойди ко мне, я хочу получше рассмотреть тебя. Так это и есть твой супруг, девочка? Он тебя не обижает?
– Он… очень добр ко мне.
– Откуда тебе знать? Ты ведь только-только вышла за него. Подожди, он еще обманет тебя. Вот и я… когда-то я считала себя самой счастливой женщиной на свете. Это было в ту брачную ночь. Он был красив и любвеобилен, как и все Габсбурги. Он говорил: «Не бойся, моя ненаглядная Хуана. Ты не пожалеешь, что вышла за меня замуж». Тогда я не знала, что он будет заниматься любовью с другими женщинами… прямо на следующую ночь… и на следующий день после той ночи… всегда – и днем, и ночью.
– Бабушка! – строго произнес Филипп.
Но его холодный тон ничуть не смутил королеву; сейчас она пребывала скорее в своем прошлом, чем в этой грязной комнате с зажженными свечами и плотно завешенными окнами. И вместо молодых жениха и невесты видела перед собой другую юную пару – себя и своего, другого Филиппа. Она вновь переживала те муки ревности, от которых ей никогда не удавалось избавиться. Затем перед ее глазами возникла та полногрудая фламандка с широкими бедрами – женщина, которой ее супруг оставался верен больше двух недель, что стало для него непревзойденным рекордом. Что в ней было особенного, в той женщине? Чем она отличалась от всех остальных? Как ей удалось на целых две недели удержать этого ветреного Филиппа? Ее сила, как у древнего Самсона, заключалась в ее прекрасных волосах. Больше ни у кого не было таких чудесных волос – ни до, ни после. На солнце они сияли, как золото, и доходили ей до самых ног.
Внезапно Хуана расхохоталась. Слишком уж отчетливо предстала та перед ней: обнаженная, со связанными за спиной руками. Хуана тогда сказала: «Приведите цирюльника». Она покатывалась со смеху, когда смотрела на онемевшую от ужаса женщину, чьи роскошные волосы длинными золотистыми прядями падали на пол. Потом она велела запереть ее в шкаф, и захохотала еще громче, когда в комнату ворвался Филипп.
Внезапно она закричала:
– Вот она, твоя красавица! Здесь, в этом шкафу! Что, соскучился по ней? Ну, иди же к ней, она тебя ждет… в том же виде, что и всегда… ха-ха-ха, голая, хотя и непричесанная… Бесстыдница!.. Разумеется, я не позволила ей стоять обнаженной в присутствии ее королевы. Потому-то и заперла. Можешь сам посмотреть…
Хуана закрыла лицо ладонями и затряслась в беззвучном хохоте.
– Прошу вас… – начал Филипп.
Его слова заставили ее опомниться. Она опустила руки и сказала:
– А когда он ее увидел, он повернулся и ударил меня по лицу. Я упала… потом сама набросилась на него с кулаками. Я била его, царапала, кусала. Но, дети мои, я была счастлива, потому что любила… и ненавидела его… ненавидела так сильно, что даже драка с ним доставляла мне величайшее наслаждение… второе после того, что он иногда доставлял мне ночью.
На ее дикий хохот прибежали двое вооруженных стражников. Они остановились у двери и вопросительно посмотрели на Филиппа.
– Кто вас звал? – спросила Хуана. Стражники поклонились. Один из них сказал:
– Нам показалось, что Ваше Высочество изъявили желание видеть нас.
Филипп произнес решительным тоном:
– Оставайтесь на месте. Ее Величество как раз собиралась благословить нас. – Он повернулся к Марии Мануэле. – Ну, давайте. Вставайте на колени.
Они молча подчинились. Взглянув в невозмутимое лицо Филиппа, помешанная немного успокоилась.
– Благословляю вас обоих, – подняв руки над их головами, сказала она. – Будь счастлив, Филипп. Пусть это юное дитя родит тебе много сыновей… таких же красивых, как мой Филипп… и пусть у ее дочерей будет более счастливая судьба, чем у меня.
Мария Мануэла вцепилась в руку Филиппа. Он с понимающей улыбкой взглянул на нее.
– Можете встать, – прошептал он.
Хуана говорила ровным, почти безучастным голосом.
– Да, таких же красивых, как мой Филипп, – повторила она. – Он прогнал меня, чтобы больше времени проводить с любовницами. Если твой Филипп будет обращаться с тобой подобным образом… подойди сюда, дитя. Подойди ко мне. Я научу тебя, как поступать с потаскушками…
– Ну, бабушка, спасибо вам за благословение, – сказал Филипп. – Нам пора.
– Нет, сначала вы послушаете музыку! – воскликнула Хуана. Она махнула рукой стражникам, стоявшим у двери.
– Эй, рабы! Приведите музыкантов. Пусть они сыграют что-нибудь веселое для принца и принцессы.
Когда музыканты пришли и начали играть, Хуана настояла на том, чтобы молодые сидели на специально принесенных стульях. Сама она задумчиво постукивала пальцами по подлокотнику своего кресла. Музыка напомнила ей о днях молодости, о свадьбе с Филиппом Красивым. Тогда Хуана была стройной, жизнерадостной девушкой. Любовь и ревность к супругу свели ее с ума.
Она попросила Марию Мануэлу придвинуться ближе к ней. Она назвала ее «моя маленькая Катарина». Затем, дотронувшись до ее колена, сказала:
– Я убью ее. Вон ту мерзавку, что сейчас прячется за гобеленом… Эй, не прячься, все равно я тебя вижу! Когда-нибудь я исполосую ножом твои толстые жирные ягодицы! Может быть, тогда они разонравятся ему… может быть, тогда он вернется к своей законной супруге!
Музыканты продолжали играть. Они давно привыкли к подобным сценам.
Филипп встретился взглядом с Марией Мануэлой. Пожалуйста! Пожалуйста! – молили ее глаза. Ну почему мы не уходим? Я не вынесу всего этого.
Тогда Филипп вспомнил, что в отсутствие отца он исполняет обязанности регента Испании. Поднявшись, он жестом приказал музыкантам остановиться. Те сразу подчинились.
– Мы должны покинуть вас, бабушка, – сказал Филипп.
– Нет! – воскликнула она. – Нет!..
Но теперь он был непреклонен.
– Боюсь, нам все-таки придется уйти. Сердечно благодарим вас за благословение и развлечение, которое вы доставили нам. Не расстраивайтесь, мы еще навестим вас. Пошли, Мария Мануэла.
Девушка торопливо встала и подошла к Филиппу. Сейчас она почти прижималась к нему. Он взял ее руку. Хуана с жалобным видом произнесла:
– Я что-то не то сказала?.. Что-нибудь неприличное?.. Должно быть, я говорила о любви, о похоти, об изменах? Вы напомнили мне, что я тоже когда-то была невестой… и у меня был жених… самый красивый мужчина на всем белом свете.
– Скоро мы опять встретимся, – пообещал Филипп и направился к двери.
Хуана крикнула ему вслед:
– Так ты покидаешь меня, да? Значит, ты пойдешь к своим любовницам! Но так будет не всегда, Филипп. Ты еще наплачешься, вот увидишь… Сейчас ты снова стал молодым, а я постарела… жизнь несправедлива к женщинам…
Идя по коридору, они все еще слышали хриплый смех, доносившийся из-за закрытой двери.
Караульные и стражники, встречавшиеся им по пути, молча кланялись и беспрекословно пропускали их дальше; во дворе молодожены сели на мулов и в сопровождении отряда телохранителей поехали в Вальядолид.
Последовавшая ночь навсегда врезалась в память Филиппа.
Марии Мануэле снились кошмары. Под утро она в ужасе проснулась и закричала, что сумасшедшая Хуана прячется за гобеленом и собирается поджечь все вокруг. Филипп, как мог, успокоил ее.
– С вами ничего не случится, покуда я рядом, – сказал он. Она прижалась к нему, забыв о своем страхе перед ним, – призраки были все-таки страшнее, чем супруг.
Затем обняла его за шею и прошептала:
– Сделайте так, чтобы мы больше не встречались с ней. Она слишком напугала меня.
Филиппу было приятно, что он мог успокаивать ее и говорить с ней нежнее, чем это удавалось ему до сих пор.
– Больше вас ничто не испугает, моя маленькая. Филипп с вами… Филипп защитит вас.
В эту ночь она забеременела.
* * *
Эта новость во всей Испании была встречена единодушным и бурным ликованием. Во всех храмах служились молитвы, просившие Бога послать престолу еще одного наследника.
Леонора заботливо ухаживала за будущей матерью и умоляла ее почаще ложиться в постель, что та с удовольствием исполняла.
Молодой супруг одновременно и гордился женой, и боялся за нее, хотя ничем не выдавал своих чувств. Он не переставал думать о Марии Мануэле и больше всего на свете желал, чтобы она благополучно перенесла беременность.
Государственных дел было невпроворот. Карл настойчиво требовал прислать ему денег для продолжения военной кампании. «Если нужная сумма не будет собрана, – писал он, – то я не знаю, как мы справимся с возникшими трудностями».
Когда созвали кортес, нашлось немало недовольных. К тому времени испанцы стали понимать, что большая часть их неприятностей происходила как раз из-за могущества и силы Испании. Лучше быть маленькой страной, говорили они, полностью удовлетворяющей свои скромные нужды, чем необъятной империей с ее гигантскими потребностями. Кое-кто даже роптал на самого императора, который как-никак был наполовину иностранцем. Филипп не представлял, как бы они выбрались из создавшегося положения, если бы не внушительное приданое, которое Мария Мануэла привезла из Португалии.
Теперь он был вдвойне благодарен ей: за спасение его страны и за его собственное; в момент необычного для него интуитивного озарения он почувствовал, что отныне его личные удачи будут тесно связаны с фортуной Испании. Мария Мануэла, чье приданое выручило в трудную минуту империю, собой олицетворяла все, о чем он мечтал с самого детства. Он решил, что когда-нибудь признается ей в этом. Став матерью, она перестанет быть ребенком и сможет понять его.
Он позволял себе немного помечтать о будущем – об их детях и об их любви, которая с годами будет становиться все крепче и крепче. Он научит супругу своему образу мыслей; сделает из нее идеальную женщину для мужчины с таким темпераментом, как у него. Он откроет ей всего себя; она узнает истинного Филиппа – того, который так не похож на других мужчин и которого его отец создал специально для управления огромной испанской империей.
Он проводил с ней столько времени, сколько позволяли государственные дела. И все же ему казалось, что она все еще побаивается его.
Порой, когда она размышляла или говорила об их будущем, он замечал в ее глазах какое-то замешательство, смешанное с испугом.
– В нашей семье женщины трудно рожают, – сказала она однажды.
Он хотел рассказать ей о своих чувствах к ней; о том, как он сам будет страдать, когда у нее начнутся роды. Но вместо этого сказал:
– У вас будут лучшие в мире доктора.
Она съежилась, уловив в его словах некий несуществующий упрек. И решила отныне не думать ни о чем кроме того, что ей предстоит родить нового наследника испанской короны.
– Ваша мама вела себя с величайшим достоинством, когда рожала вас, – задумчиво сказала она. – Так мне сказала Леонора. Она ни разу не крикнула. А я… я… я боюсь оказаться не такой выносливой, как ваша мама.
– Не бойтесь, – сказал он.
И тут же понял, что его слова прозвучали грубо, почти как приказание.
– А что если родится девочка? Тогда вы… возненавидите меня?
– Но… нужно, чтобы ребенок оказался мальчиком.
Он притронулся к ее животу.
– Не волнуйтесь. Вам нельзя волноваться.
– Я не буду. Леонора говорит, что это плохо для ребенка.
– И… для вас тоже. Если родится девочка… ну что ж, ничего страшного не произойдет. Ведь у нас впереди целая жизнь.
Она сказала:
– Да, мы еще не совсем старые. Но я слышала, король Англии велел обезглавить свою супругу за то, что она родила ему девочку вместо мальчика.
– Он велел отрубить ей голову, потому что хотел иметь другую супругу, – поправил Филипп.
– А вы?..
Он обрадовался ее словам. Настал удобный момент, чтобы высказать все те нежные чувства, которые он питал к ней. А произнести ему удалось только:
– Я… я никогда не захочу другой женщины.
Мария Мануэла осталась довольна его ответом; он же – нет. У него никак не получалось говорить с той теплотой, какую он испытывал при мысли о своей жене. Он говорил так, будто забота о супруге была одной из обязанностей испанского принца. То есть дело так и обстояло, но он чувствовал большее.
Она взяла в руки блюдо с восточными сладостями. Он видел, с каким наслаждением она ела их.
Возможно, она и вправду считала себя счастливой. Ведь ее могли выдать за мужчину, который обезглавил бы ее, если бы она не родила мальчика. А вместо этого у нее был Филипп – странноватый, замкнутый юноша, который был добр с ней, потому что так ему велел его супружеский долг.
Ребенок родился в июле.
По всей Испании звонили колокола, императору был послан гонец с радостным известием. Мария Мануэла родила мальчика.
Первой младенца взяла на руки Леонора. Она вынесла его из комнаты и показала Филиппу красное, сморщенное личико, выглядывавшее из пеленок.
– Мальчик! – воскликнула она. – Будущий наследник испанской короны!
– А… как принцесса? – спросил Филипп.
– Устала, Ваше Высочество. Лежит без сил. Ведь это ее первые роды.
– Леонора!.. С ней все в порядке?
Леонора ласково улыбнулась. Она еще больше любила его за то, что сейчас этот испанский принц забыл о своем долге – думать в первую очередь о наследнике, а уж потом о супруге.
– Пусть она немного отдохнет, Ваше Высочество. Так для нее будет лучше.
– Леонора!
Он схватил ее за руку и стиснул так, что она вскрикнула от боли.
– Я спросил тебя… с ней все хорошо?
– Конечно, хорошо. Но как, по-вашему, должна чувствовать себя женщина, только что родившая такого замечательного мальчугана? Она хочет отдохнуть… ей нужен отдых…
Он отпустил ее руку.
– Я пойду взгляну на нее, – сказал он. – Не бойся, я ее не потревожу. Мне просто нужно убедиться, что все прошло хорошо.
С этими словами он вошел в комнату. Его супруга лежала на постели; ее черные волосы были разбросаны по подушкам, а ресницы казались еще более темными, чем обычно, – из-за необычной бледности ее лица; сейчас она не была похожа на маленькую Марию Мануэлу. Она сильно изменилась с тех пор, как он в последний раз видел ее. Она стала матерью. Он прикоснулся губами к ее влажной щеке. Затем прошептал молитву и торопливыми шагами вышел из комнаты.
* * *
Войдя в покои принца, Леонора застала его шагающим из угла в угол.
– Она все еще не проснулась? – спросил он.
– Она слишком утомилась, Ваше Высочество.
– Но… прошло уже много времени. Другие приходят в себя довольно быстро.
– Первый ребенок всегда дается нелегко.
– Леонора, что с ней? Скажите мне.
– Ничего… ничего особенного. Ваше Высочество, вы напрасно изводите себя.
– Ох, Леонора, хотел бы я, чтобы это было так.
– Филипп… Ваше Высочество… сейчас вы сами на себя не похожи.
– Леонора, и ты туда же? Неужели даже ты не знаешь, какой я на самом деле?
– Филипп, дорогой мой, я лучше всех понимаю вас.
– Тогда… скажи все, как есть.
– Да о чем же тут говорить? Это первые роды… а они всегда трудны.
– Это ты уже говорила, Леонора. Ты сказала, что все хорошо. Но твои глаза говорят мне что-то другое.
– Нет, Ваше Высочество. Просто вы слишком тревожитесь и внушаете себе Бог весть что.
– Так ли? Леонора, она еще очень молода… и мы еще очень мало были вместе… Я строил планы на будущее… думал, что у нас впереди целая жизнь.
– Все так и есть, дорогой мой.
– Ты обращаешься со мной, как с ребенком. Так ты говорила, когда я был совсем маленький и ты по каждому поводу утешала меня.
– Не думайте о плохом, драгоценный мой.
– Леонора… не пытайся скрыть от меня правду. Ты ведь знаешь, я уже не ребенок.
– Вы так сильно любите ее? Он промолчал, и она добавила:
– Вы никогда не выдавали своих чувств.
Тогда он невесело рассмеялся, и этот смех Леоноре показался куда более душераздирающим, чем все его слова и тоска на лице.
Слезы брызнули у нее из глаз и, не в силах сдержать их, она выбежала из комнаты.
– Пошлите за докторами! – закричал Филипп. – Приведите ко мне докторов.
Они пришли, подобострастно поклонились.
– Что-то не так? – спросил он. – Что-то должно быть по-другому?
– Ваше Высочество, принцесса сейчас отдыхает. Роды были трудными, ей нужен отдых. Не беспокойтесь, дон Карлос, с принцессой все в порядке. Ваше Королевское Высочество напрасно…
– Я говорю о принцессе. Скажите мне правду.
Филипп удивился своему ровному голосу. Он подумал, что эти чересчур спокойные интонации выдают чувства, терзавшие его. Они остались стоять в тех же почтительных позах.
– Ваше Высочество, у принцессы естественный упадок сил.
Филипп выдохнул. Его мучали мрачные подозрения. Ему говорили то, что он желал слышать. Его отец говорил, что люди всегда будут так поступать с ним. Вот и сейчас – доктора хотели доставить ему удовольствие и скрывали правду. Но в чем заключалась эта правда?
Он боялся не сдержать чувств перед всеми этими людьми и достаточно владел собой, чтобы помнить о своем высоком положении.
И отпустил их.
Он сидел возле ее постели. В комнате больше никого не было – докторов и служанок он выставил за дверь. Прошло уже двое суток, а она все еще лежала – в странной, неподвижной позе.
Он опустился на колени и взял ее руку.
– Мария Мануэла, – позвал он. – Посмотрите на меня. Вы меня не узнаете?
Ее глаза открылись – такие удивительные, прекрасные, – но он понял, что она не видит его.
– Дорогая, – чуть слышно прошептал он, – ты должна поправиться. Я не могу терять тебя в такое время. Этого не должно случиться. Мария… Мария Мануэла, я люблю тебя. Неужели ты не знаешь? Раньше мне трудно было сказать об этом… В покоях нашей бабушки ты повернулась ко мне… потому что тебе было очень страшно. Тогда я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В ту ночь… когда тебе снились кошмары… ты тоже повернулась ко мне. Ты обвила меня руками и прижалась ко мне… к твоему Филиппу, не к принцу, перед которым все лебезят и заискивают, а к супругу, который всем сердцем любит тебя. Я часто мечтал о нашем будущем счастье. Я думал, что мы с тобой будем жить в нашем собственном мире – тайном, недоступном для всех окружающих. Внешне я кажусь холодным и строгим. Я скрываю свои чувства. Дорогая, иначе я не могу – таким уж человеком меня сделали. Я должен стать таким же великим правителем, как мой отец. Но кроме того, я хочу быть счастливым. Только ты можешь принести мне настоящее счастье. Я сделаю так, что ты тоже полюбишь меня, Мария… Мария Мануэла. Я буду с тобой нежным и искренним. Ты должна жить, любимая. Ты должна выжить – хотя бы ради меня…
Он запнулся и посмотрел в ее бледное, осунувшееся лицо. Он почувствовал иронию этой ситуации. Только сейчас он смог выложить все, что было у него на душе, – только сейчас, когда она не могла услышать его. Она лежала неподвижно, но она не понимала, кем был этот юноша, с таким жаром признававшийся ей в любви. Его охватило отчаяние.
Но вот она заговорила, и он наклонился к ней, стараясь разобрать ее невнятный шепот.
– Я… хочу… пить. Пожалуйста… пожалуйста… принесите мне лимон.
Он позвал слуг.
– Лимон? Наконец-то! Принцесса просит принести лимон! Вбежала Леонора. Она бросилась ему на шею.
– Хвала всем святым! Она просит лимоны. Наши молитвы услышаны. Лимоны – это добрый знак.
Затем она высвободилась из его рук и стала отдавать нужные распоряжения. Ей подали чашу с лимонным соком, и она поднесла ее к губам Марии Мануэлы. Все это время она шептала молитвы, по ее щекам текли слезы.
Филипп ждал. Он рассказал супруге о своих чувствах к ней. Скоро он повторит эти слова, и на сей раз она их услышит.


Двор соболезновал ему. Бедная Мария Мануэла – умереть такой молодой! Она ведь только начинала жить. Ее смерть стала настоящей трагедией; принц потерял свое обычное спокойствие и самообладание.
Он не желал никого видеть. Он заперся в своих покоях и никого не впускал к себе. Он лежал на постели и молча смотрел в потолок.
Многие тревожились за его здоровье.
Леонора сказала: «Он поправится. Он слишком хорошо знает, что именно это от него сейчас требуется. Оставьте его ненадолго одного… ненадолго, чтобы он сумел справиться со своим горем. Пусть у него, по крайней мере, будет время, чтобы оплакать ее, – любой человек имеет право на это».
«Он поправится, – говорили советники, гранды и придворные. – Он помнит, что у нас остался ребенок… мальчик… будущий король Испании. Скоро он поймет, что эта трагедия не так велика, как ему сейчас кажется. Дон Карлос оправдает наши надежды. Рожать сыновей – нелегкое дело. Гораздо проще найти невесту для могущественного принца, наследника империи.
Никто не знал этого лучше, чем сам Филипп, – но разве в том можно было найти утешение от его горя?




ЧАСТЬ ВТОРАЯ
МАРИЯ ТЮДОР



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Испанский жених - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

Ваши комментарии
к роману Испанский жених - Холт Виктория



Отличная книга! Очень понравилась!
Испанский жених - Холт Викторияalena
21.09.2012, 11.29








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100