Читать онлайн Храм любви при дворе короля, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава вторая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Храм любви при дворе короля - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Храм любви при дворе короля - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Храм любви при дворе короля - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Храм любви при дворе короля

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава вторая

В четыре года Маргарет узнала, что такое страх. До тех пор мир был очень радостным, и правил в нем тот, кого она любила больше всех, – ее отец.
Несчастной она ощущала себя лишь когда его не бывало дома. Без отца старый дом с темными лестницами, укромными уголками и нишами казался совсем другим. Маргарет, сидя на диване у окна, ждала его возвращения, глядела на аптеки и бакалейные лавки с мыслью, что они совсем другие, не те, в которые она заходила с отцом, держась за его руку, и он объяснял ей назначение специй и лекарств, наполняющих воздух запахами. В глазах Маргарет все было совсем по-другому, если с ней нет отца.
Услышав, как он смеется – девочка почти всегда слышала сперва его смех, а потом голос – она чувствовала себя так, будто нашла верный ответ на вопрос, мучивший ее за уроками. Подбегала и становилась перед ним, чтобы он поднял ее на руки.
Отец спрашивал:
– А что моя Маргарет выучила сегодня?
Она с жаром отвечала и откидывалась назад, чтобы видеть, доволен ли отец. Угодить ему для девочки было самым важным на свете. Ей страстно хотелось разговаривать с ним по-латыни; она считала, что обрадует его этим больше всего.
– Мег, – однажды сказал он ей, когда остался особенно доволен ее ответом, – подумать только, что когда ты родилась, мы ждали вместо тебя мальчика!
– А я для тебя лучше любого мальчика, правда, папа?
– Мои девочки лучше любых мальчиков на свете.
Ей казалось, что отец хочет сказать – моя Мег лучше, чем любые мальчики; но он имел в виду и других дочерей – трехлетнюю Элизабет с двухлетней Сесили; Томас не раз твердил себе, что любить одного ребенка больше остальных отцу не должно. А Маргарет знала, что отец обязан всегда поступать, как должно. Она еще маленькая и не такая хорошая, как он; ей можно любить одного члена семьи так, что если привязанность ко всем остальным сложить вместе, это будет словно луна в сравнении с великим солнцем любви к нему. Однако Маргарет не спрашивала, любит ли он ее больше всех; она это знала; и он знал о ее любви к нему. Это была их тайна.
Иногда Маргарет заходила в комнату, где отец сидел с друзьями, он сажал ее на колено или на стол. Старые люди с серьезными лицами глядели на нее, и отец говорил:
– Маргарет докажет вам, что я прав. Она еще маленькая, но вот смотрите… смотрите.
Потом задавал ей вопросы, она отвечала. Гости удивлялись:
– Неужели этой девочке так мало лет?
– Эта девочка убедит вас, друзья, что женский мозг не уступает мужскому.
И с улыбкой наклонялся к ней.
– Мег, они не верят, что ты способна учиться. Говорят, раз ты девочка, эта задача не по твоей голове. Ты должна доказать, что они не правы. Если не докажешь, они скажут, что я оправдываю свою фамилию. Так как Морос… по-гречески дурак; и если ошибусь, решат, что я ее достоин. Мег, ты не позволишь им смеяться над своим отцом?
– Нет, папа, – отвечала она, хмуро глядя на гостей. – Они не будут над тобой смеяться. Мы им покажем, кто дураки.
Они улыбались, заговаривали с ней, и Маргарет отвечала им как можно лучше, сердце ее колотилось, ей было страшно, что она поведет себя, как маленькая девочка, а не юная образованная женщина почти пятилетнего возраста. Ею владела твердая решимость спасти отца от насмешек друзей.
Так что уроки были для нее больше, чем решение простой задачи; она видела в них свое предназначение. Она должна была справляться с ними.
– Нельзя так подолгу сидеть над книгами, – говорила ей мать. – Иди… поиграй с Бесси.
Но если Маргарет играла с Бесси, игра сводилась к учению; она считала, отцу хочется, чтобы все его дочери были умными. Нельзя, чтобы одна была знающей, а другие невеждами.
Однако Маргарет надеялась, что Элизабет и Сесили не смогут учиться так легко, как она, потому что ей хотелось оставаться самой умной из отцовых дочек.
Таким образом она еще в четыре года стала на удивление образованной девочкой.
Как-то отец привел домой девочку ее возраста – маленькую и робкую.
Маргарет услышала его голос и побежала навстречу; обхватила руками его колени; потом с серьезным видом уставилась на девочку, стоящую рядом с ним, держась за его руку.
Отец присел на корточки, и головы всех троих оказались на одном уровне. Обнял обеих девочек.
– Маргарет, – сказал он, – я привел тебе подругу. Дочь хотела ответить, что подруга ей не нужна. Все ее время занято уроками; и у нее есть две сестры, с которыми можно поиграть. Если бы она хотела нового члена семьи, то мальчика, тогда можно было бы доказать отцовым друзьям, что отец прав, говоря, что девочки способны учиться не хуже мальчиков.
Но она понимала, что нельзя заставлять девочку чувствовать себя нежеланной, так как это огорчит отца.
– Ее, – продолжал отец, – тоже зовут Маргарет. Это мое любимое имя.
Тут Мег улыбнулась и с любопытством поглядела на девочку, которую зовут так же.
– Мег, эта Маргарет будет жить с нами.
– Нельзя, чтобы в доме были две Маргарет, – сказала ему дочь. – Ты позовешь меня, а она сочтет, что ее.
– Моя мудрая маленькая дочка! – Он весело рассмеялся, но Маргарет поняла: отец заметил, что она обиделась, и покраснела, так как знала, что огорчит его этим.
– Одной из нас придется дать новое имя, – торопливо сказала она.
– А какие имена еще есть? – спросил он. – Пег. Дейзи. Мег и Маргет. Да, но у нас уже есть Мег и Маргет в нашей Маргарет. Есть Мерси. Одной из вас придется менять имя, так ведь?
– Да, – ответила Маргарет. У нее слегка задрожали губы. Она понимала, чего ждет от нее отец, и знала, что ей будет невыносимо слышать, как отец зовет ее именем другую девочку. Он тоже это знал и поэтому хотел, чтобы она сама отдала свое имя этой девочке.
«Отдавать приятнее, чем получать». Отец часто повторял им это. И не раз говорил ей: «Да, моя Мег, если б люди понимали, что наибольшую радость доставляет бескорыстный поступок, то мир наполнился бы неэгоистичными людьми и, возможно, сама бескорыстность стала бы корыстной».
Он смотрел на нее, и она понимала, что должна принести жертву.
– Я… я буду Дейзи или Мерси. Отец поцеловал ее.
– Моя Мег… моя милая Мег, – произнес он. Девочка подумала, что отец в последний раз назвал ее этим именем и что она навсегда запомнит, как при этом звучал его голос.
– Мерси прекрасное имя, – сказал он, – потому что слово это означает прекраснейшее из всех достоинств.
type="note" l:href="#n_3">[3]
– Нравится оно тебе? – спросила Маргарет у новой девочки.
– Да, – ответила та. – И Мерси буду я, потому что это твой дом, и ты в нем первая Маргарет.
Тут отец поцеловал обеих и сказал:
– Значит, моя Мег остается со мной, и я привел в дом Мерси.
Фамилия Мерси была Джиггс, девочка осталась сиротой. У нее нет ничего, объяснил отец дочери, кроме доброй души.
– Поэтому, Мег, мы должны взять ее к себе. Я буду ей отцом; твоя мать будет ей матерью; а ты вместе с Элизабет и Сесили будешь ей сестрой.
Вот так у Маргарет появилась новая сестра, соученица и собеседница. Хотя учиться Мег начала раньше, однако скоро почувствовала в Мерси Джиггс соперницу, девочка очень привязалась к приемному отцу и, подобно родной дочери, стремилась заслужить его уважение и одобрение.
Она тоже занималась изо всех сил, желая удивить его своими способностями. Теперь, когда друзья, придя к нему, спросили об успехах Маргарет, перед ними предстали две девчушки; и Мерси Джиггс, сиротка, поразила их даже больше, чем Мег, ведь та была дочерью образованного человека.
– Вот увидите, Мерси непременно докажет мою правоту, – радостно говорил Томас. – Она станет такой же умной, как мои родные дети. Получит вместе с ними наилучших учителей и докажет вам, что женский разум способен впитывать знания, как губка воду.
Мерси краснела, улыбалась и радовалась.
Потом наступило тревожное время. Отец как-то усадил Маргарет на колено и сказал, что должен ненадолго уехать.
Девочка ухватилась за него и закусила губу, чтобы сдержать слезы.
– Я же не насовсем, Мег, – сказал он. – Съезжу в другие страны. Побываю в университетах Парижа и Лувена, навещу друзей, которые навещают меня, приезжая в Лондон; и возможно, Мег, когда-нибудь я увезу туда тебя, маму и твоих сестер. Как ты на это посмотришь?
– Я хочу остаться здесь, хочу, чтобы ты остался тоже.
– Видишь ли, Мег, не всегда получается так, как мы того хотим. Ты станешь заботиться обо всех в доме, правда? И прилежно заниматься, пока меня не будет.
Она кивнула.
– Но почему тебе нужно уезжать? Почему?
– Потому что, возможно, мне скоро потребуется увезти вас во Францию. Однако сперва я хочу поехать туда сам, убедиться, что вам понравится там жить.
– Конечно, понравится, если там будешь ты. Не надо ездить без нас.
Он поцеловал ее и снял с колена.
И тут у Маргарет начались страхи. Не только потому, что отец уехал. По виду слуг, по голосам людей, разговаривающих с матерью, по ее обеспокоенному лицу девочка поняла, что стряслось нечто страшное.
Отец не сказал ей, что именно; и она знала – лишь потому, что она маленькая и не сможет понять.
Маргарет поговорила об этом с Мерси. Та, умная и тихая, тоже заметила что-то неладное и тоже боялась.
Однажды, когда мать пекла на кухне хлеб, Маргарет спросила:
– Мама, когда вернется отец?
– Скоро, дитя мое. Скоро.
– Скоро, – сказала Маргарет, – может оказаться долгим сроком, когда чего-то очень хочется. И коротким, когда чего-то не хочется.
Джейн погладила ее по головке. Маргарет гораздо больше походила на Томаса, чем на нее, гораздо больше походила на него, чем другие дети. При взгляде на свою старшую, ей всякий раз вспоминалось, как вскоре после рождения дочери Томас расхаживал по комнате с ней на руках, успокаивая плачущую малютку, что он умел ее успокаивать, как никто. Вспоминалось, как Томас говорил, что воспитает ее замечательной, благородной женщиной, как не чаял в ней души, как радовался, что родилась дочка, а не сын.
И казалось, Томас обладал предвидением, потому что Маргарет росла именно такой, как ему хотелось. Джейн поражалась ее уму; еще не достигнув пяти лет, девочка стала изучать латынь с греческим и получала от занятий такое удовольствие, как другие дети от игры в волан. Глядя на старшую дочь, Джейн радовалась. Подарив мужу эту умную, серьезную дочку, она его осчастливила.
– Послушай, моя милая, – сказала Джейн, – отца не будет еще несколько недель, и клянусь, он очень скучает по нам. Зато тем больше обрадуешься ему, когда он вернется, потому что сильно соскучишься.
– Больше всего, – сказала Маргарет, – я была бы рада видеть его каждый день.
С этими словами девочка ушла и села за уроки. Ей теперь хотелось поразить отца, когда он приедет.
В конце концов он приехал. Маргарет считала, что должна встретить его первой и, услышав отцовский голос, со всех ног бросилась в большой холл; однако вместе с ней выбежала Мерси.
Они стояли бок о бок, глядя на него.
Он с улыбкой посмотрел в их серьезные личики и поднял обеих на руки. Первой он поцеловал Мерси; но и та и другая знали – это потому, что ему больше всего не терпится поцеловать Маргарет, поскольку она его родная дочь и он никого не может любить так, как ее.
Они сели за большой стол всем домом, и все радовались тому, что он вернулся. Радовались слуги, сидящие за столом вместе с членами семьи; радовались бедные путники, усталые, изможденные, они пришли, так как твердо знали, что в доме Томаса Мора их накормят.
После еды Томас отправился в классную комнату и там приятно удивился успехам дочерей. Даже двухлетняя Сесили начала учиться; и он сказал, что очень этому рад.
– Да, – заявил Томас, – ради удовольствия вернуться к вам стоило уезжать.
Однако несколько дней спустя он повел Маргарет погулять на Гудмен Филдс и усадил рядом с собой на траву; потом сказал ей, что решил покинуть Барку, покинуть Сити и увезти семью во Францию.
– Но… папа, – воскликнула Маргарет, – ты говорил, что любишь Лондон и любой другой город будет для тебя чужим.
– Да, мое дитя. А ты?
– И я его люблю.
– Что бы ты предпочла – жить в чужой стране с отцом или в Англии… в Лондоне… без отца?
– Папа, я лучше буду где угодно с тобой, чем где угодно без тебя.
– Тогда, Маргарет, для тебя это не будет огорчением. «Лучше питаться одной травой там, где есть любовь…», так? И нам придется питаться травой, потому что мы будем бедны.
– Мы будем счастливы, – сказала Маргарет. – Но с какой стати нам уезжать?
– Иногда я думаю, Мег, не слишком ли быстро ты у меня взрослеешь. Просто не терпится увидеть тебя в расцвете. Я хочу, чтобы ты стала моим маленьким товарищем. Хочу обсуждать с тобой все дела. И забыть, что ты ребенок. Хорошо, я скажу, но это будет нашей тайной. Запомнишь?
– Да, папа.
– Ну так слушай. Давно, еще до твоего рождения, до моей женитьбы на твоей матери король обратился в парламент с просьбой о крупной сумме денег. Будучи членом – едва ли не самым младшим – этого парламента, я выступил против желания короля. И отчасти из-за сказанных мною слов король не получил всех денег, на какие рассчитывал.
Маргарет кивнула.
– Когда парламент дает королю деньги, их забирают у народа в виде налогов. Ты не знаешь, что это такое, когда-нибудь объясню. Но их приходится брать у людей… немного у одного… немного у другого… чтобы набрать большую сумму. Повышаются цены на продукты, чтобы часть полученных за них денег досталась королю. Люди заплатили уже много налогов, а король хотел, чтобы они платили еще и еще. Я решил, что нехорошо давать королю столько денег. Решил, что нехорошо обеднять людей еще больше. И сказал об этом.
– Это было нехорошо, папа.
– Моя маленькая Мег, ты понимаешь, почему это было нехорошо, или просто соглашаешься со мной?
– Соглашаюсь с тобой.
– Дочка, не доверяй мне слишком слепо. Я ведь всего-навсего человек. Слушай. Я считал себя правым. Король счел меня – неправым. А короли, как и маленькие девочки… мальчики… даже младенцы, не любят людей, которые не дают им делать то, что хочется. Поэтому… король не любит меня.
– Папа, тебя любят все, – удивленно сказала Маргарет.
– Ты любишь, – произнес он со смехом. – Но все – увы! – не обладают твоей чуткостью. Нет, Мег, король меня не любит. А когда короли не любят кого-то, они стараются причинить этому человеку зло.
Девочка испуганно подскочила, схватила отца за руку и потянула.
– Куда ты меня тащишь, Мег?
– Давай убежим.
– Куда же нам бежать?
– В другую страну, где у нас будет новый король.
– Мег, именно так я и собираюсь поступить. Но бояться тебе нечего и спешить так незачем. Мы должны взять с собой остальных. Потому я и ездил за границу… осмотреться в той стране. Очень скоро ты, я, мама, девочки и кое-кто из слуг уедем отсюда. Как тебе известно, у меня много хороших друзей. В их числе и очень влиятельный джентльмен – винчестерский епископ Фокс. Ты видела его у нас. Он предупредил меня, что король мною недоволен, и сказал, что может помирить меня с ним, если я признаю в парламенте свою ошибку.
– Папа, значит, он помирит тебя с королем?
– Нет, Мег, как я могу сказать, что был неправ, когда считаю себя правым и, доведись, снова поступил бы так же?
– Если епископ Фокс помирит тебя с королем, ты сможешь остаться дома.
– Это правда, Мег. Я люблю Сити. Посмотри на него. Давай подниму тебя. Ни один город в мире не кажется мне таким прекрасным. Вдали от Лондона я часто о нем думаю. И стану тосковать по нему, как по ближайшему другу. Смотри, Мег. Погляди на громадные бастионы нашего Тауэра. Какая мощная крепость! Какие страдания… какие радости… пережиты за этими стенами! Видишь речку? Как спокойно, тихо она течет! Но, Мег, что сказал Сатана Иисусу, когда показал Ему всю красоту мира? То же самое говорит мне внутри негромкий голосок. «Все это может быть твоим, – твердит он. – Всего за несколько слов». Мне нужно только сказать, что король был прав, а я нет. Что он вправе отбирать деньги у подданных, обеднять их и обогащаться сам. Нет, Мег, произнести этих слов я не могу. И они не принесли бы мне покоя. Мой Сити стал бы презирать меня за них; нет, Мег, на это я не пойду. – Томас поцеловал девочку и продолжал: – Забиваю эту маленькую головку такими долгими речами. Ну, Мег, улыбнись. Мы с тобой сможем быть счастливы, где угодно. Знаем тайну этого, правда? В чем она? – Быть вместе, – ответила Маргарет. Томас улыбнулся, кивнул, и они, взявшись за руки, пошли домой дальней дорогой. По Милк-стрит – там стоял дом, где родился Томас; он знал, что Мег любит бывать здесь и представлять отца таким же маленьким, как сама; мимо лавок с домашней птицей и дичью на Поултри, по Сколдинг-элли, где носились рассыльные с птицей, проданной их хозяевами, потому что там ее можно ощипать и опалить; в воздухе стоял запах жженых перьев. Зашли на Большой рынок с лавками, полными мяса и рыбы, с ларьками, где продавались фрукты, цветы, травы, коренья, и пришли домой в Баклерсбери, там приятно пахло специями и мазями. Маргарет казалось, что запахи эти занимают в ее жизни такое же неотъемлемое место, как и дом.
Томас смотрел на все эти места с любовной сосредоточенностью, приглядывался к каждой мелочи, словно хотел вспоминать их, став изгнанником из любимого Сити.
Когда они подходили к дому, он сказал дочери: – Мег, только никому ни слова. Дети перепугаются, мама тоже.
Девочка, гордая доверием отца, крепко сжала его руку.
Но ей было очень страшно, что до их отъезда могущественный король причинит зло ее отцу.
* * *
Народ на улицах волновался; жители Барки испытывали облегчение.
Король умер. С ним умер и страх.
На престол взошел еще не достигший восемнадцатилетия наследник. Отнюдь не скряга, как его отец; и люди с надеждой ожидали великого, славного правления. Семейству Томаса Мора стало незачем думать об отъезде.
По всему Сити звонили колокола. Люди на улицах плясали и пели. Как они могли жалеть о старом, жадном короле, когда венец готовился принять юный красавец?
Все говорили о тяжелых поборах покойного короля через своих подручных Эмпсона и Дадли. По городу носились слухи. Новый король любит свой народ, любит шутки и веселье. Он не похож на отца, ездившего в закрытом экипаже, чтобы не показывать народу свое безобразное лицо. Нет, этот король любит разъезжать открыто, в одежде из парчи и бархата, блистающего драгоценными камнями; любит показывать народу свое красивое лицо и принимать выражения восторга.
– Папа, – спросила Маргарет, – а что будет у нас с приходом нового короля?
– Начнется новая эра, – ответил он. – Жадность прежнего подавляла все, кроме возможности наживаться для немногих. Теперь Англия откроется для ученых. Нашему другу Эразму дадут здесь должность и приличное содержание, чтобы он продолжил занятия. Алчность будет искоренена. Новый король начнет новое славное правление.
– Вернет ли он деньги, которые старый отнял у народа?
Отец положил ладонь ей на голову.
– Вот этого сказать тебе я не могу.
– Но как он сможет понравиться народу, если не начнет с возврата денег?
– Маргарет, иногда ты мыслишь не по возрасту зрело.
Томас поцеловал дочь, показывая, что доволен ею; и она сказала:
– Даже если и нет, бояться уже нечего, правда, папа? Сатана больше не скажет тебе: «Все города мира твои…»
– Правда, Мег, – весело ответил он.
В гости пришел доктор Колет. Даже он отложил на время разговоры о литературе и теологии и принялся обсуждать нового короля.
– Готовится его бракосочетание с испанской инфантой, вдовой Артура, – сказал он. – Мне это не нравится. И, насколько я понимаю, архиепископу Кентерберийскому тоже.
Маргарет прислушивалась; ей хотелось запомнить все, чтобы доставить отцу удовольствие своей понятливостью, когда речь зайдет об этом.
– Потребуется разрешение от Папы, – сказал Томас. – Однако я уверен, что сложностей тут не возникнет.
– Можно ли давать такое разрешение? – спросил Колет. – Вдова его брата! Более того, разве Генрих несколько лет назад не протестовал против этой помолвки?
– Протестовал – по принуждению. На том основании, что инфанта пятью годами старше его и, кажется, цитировал Библию. Говорил, что ничего хорошего не может выйти из этого брака. Но к протесту его принудил отец. Юный Генрих, похоже, всегда питал легкую привязанность к этой испанке; чем отец его был весьма доволен, потому что, как ты помнишь, только половина ее богатого приданого попала к нему в руки, а он стремился получить вторую.
– Знаю, знаю. А когда старый король вздумал жениться на сестре Екатерины, Хуане, то решил, что если отец и сын женятся на сестрах, родственные отношения будут сложными и неприятными. Не сомневаюсь, он счел, что лучше прибрать к рукам богатства Хуаны, чем вторую половину приданого Екатерины.
– Именно. Поэтому юный Генрих, несмотря на свои личные склонности, вынужден был протестовать против помолвки с вдовой брата.
– Но так или иначе, выступил с протестом.
– Пятнадцатилетний мальчик!
– Я слышал, после этого протеста он всерьез увлекся вдовой брата. Ему предложили игрушку; он почти и не думал о ней; и лишь когда попытались отнять ее, решил не отдавать. А теперь заявляет, что никакие силы не удержат его от женитьбы на Екатерине, потому что он любит ее.
– Ну что ж, – сказал Томас. – Екатерина достойная принцесса, притом миловидная. Она станет достойной королевой. Этого будет достаточно.
– Будет, мой друг. Несомненно. Не забывай, что таково желание короля. Это единственный закон в нашей стране. И не стоит забывать, что король, хотя он молод и красив, происходит, как и его отец, из рода Тюдоров.
Маргарет слушала и не понимала, совсем ли прошел ее страх. Король – хоть он молодой и красивый – может не вернуть народу деньги, отнятые отцом, хочет жениться на вдове брата, главным образом потому, что отец не хотел этого. Будет ли он все же хорошим королем? Может ли она быть счастлива? Быть уверена, что ее отец в безопасности?
* * *
В семье Мора произошло событие, казавшееся не менее важным, чем восшествие на престол нового короля.
Родился маленький Джек.
Джейн была счастлива. Наконец-то мальчик! Ей всегда хотелось сына; и она с первого взгляда увидела, что ребенок пошел в Колтов.
У младенца уже был нос ее отца; были ее глаза, и она его очень любила. Однако роды подорвали ее здоровье. Джейн пролежала несколько недель; а когда поднялась, чувствовала себя значительно слабее, чем после прежних родов.
И все же Джейн была счастлива. Пять лет назад она не поверила бы, что сможет быть счастливой в этом старом городе. Лондон стал для нее родным; ей даже нравилось ходить по людному Чипу в сопровождении служанки и делать заказы торговцам. Теперь она не боялась толпы, не боялась и Томаса. Она даже сделала небольшие успехи в латыни и могла участвовать в разговоре детей с отцом.
Иногда Джейн жалела, что никто из дочек не растет немудрящей, как некогда она сама: даже маленькая Сесили обещала со временем стать ученой. «И все же, – думала Джейн, – хорошо, что все они умные. Не будут страдать, как я; да и окажись одна из них бесталанной в окружении таких мозговитых, она сочла бы себя уродом в семье». А этого очень бы не хотелось. Нет, пусть все будут умными; даже если превзойдут свою мать; даже если, повзрослев, станут смотреть на нее, как на простушку.
Только что обвенчанная королевская чета собиралась короноваться; и Лондон жил в предвкушении этого события. Все разговоры только и велись, что о восшествии на престол, о королевском браке, о коронации, люди к предстоящей церемонии украшали свои улицы. Корнхилл-стрит, самая богатая улица Лондона, особенно радовала глаза, как слышала Джейн, вывешенными златоткаными полотнищами; сама она не пошла бы туда из-за слабого здоровья, но пообещала детям повести их посмотреть королевскую процессию. А нарушить обещание она не могла ни под каким видом.
Сопровождать семью Томас не мог; у него были свои обязанности как у члена парламента; и вот в солнечный июньский день, оставив новорожденного под присмотром няни, Джейн взяла за руки Сесили и Элизабет, велела Маргарет и Мерси идти рука об руку, и маленькая компания отправилась смотреть проезд короля с королевой от Тауэра к Вестминстерскому аббатству на коронацию.
Джейн решила, что смотреть процессию лучше всего будет на Корнхилл-стрит, поскольку слухи о красоте этой улицы разнеслись по городу. Более того, им предстояло лишь пересечь Уолбрук и пройти по Большому рынку к перекрестку Корнхилл и Ломбард-стрит.
Но Джейн не подумала о многолюдных толпах. Казалось, все лондонцы решили, что наблюдать шествие лучше всего будет оттуда.
Ее одолевали усталость, слабость, от жары кружилась голова. Захотелось увести детей домой; но взглянув на их возбужденные лица Джейн сочла невозможным разочаровывать детей.
– От меня ни на шаг, – предупредила она. – Маргарет, присматривай за Сесили. Мерси… возьми Бесси за руку. Ну вот… держитесь поближе друг к друг. Господи, какая жарища! И сколько народу!
– Мама, – воскликнула Элизабет, – смотри, какие красивые полотнища! Это настоящее золото? Тут мастерские златокузнецов, так ведь? Значит, должно быть настоящее.
– Да-да, – сказала Джейн – Очень красиво.
Сесили захотелось съесть горячий пирожок, их продавали поблизости. Элизабет заявила, что предпочла бы имбирный пряник.
– Будет, будет вам, – одернула их мать. – А то прозеваете короля.
Эти слова заставили детей забыть о голоде.
Однако процессию пришлось ждать долго. Солнце припекало все сильнее; Джейн, когда ее стиснула толпа, почувствовала дурноту. И со страхом подумала: что случится с детьми в давке, если она потеряет сознание? Испуг, казалось, придал ей сил.
Не простояв и десяти минут, Джейн обнаружила, что лишилась кошелька. Видимо, его стащил парнишка, привалившийся к ней с такой ангельской улыбкой, что она им восхитилась.
Не стоило ей приходить сюда. И нужно было сказать о своем намерении Томасу. А почему не сказала? Видимо, подумала Джейн, потому что иной раз хочется утвердить свою власть в семье, сказать всем: «Я, конечно, умом не блещу, но я мать и хочу принимать решения сама. Хочу отдавать распоряжения и знать, что они будут выполнены».
Как обрадовалась Джейн, когда наконец послышались звуки труб и конский топот, возвещающие о приближении процессии! Люди начали выкрикивать приветствия; дети стояли, как зачарованные. Ликование нарастало, и настроение у Джейн улучшилось. Денег в кошельке было немного, а его пропажа послужит ей уроком. Вспомнились слова Томаса: «Опыт обычно стоит той цены, которой приобретен, как бы велика она ни была».
Появились рыцари, сквайры и лорды, очень красивые в бархатных и парчовых одеяниях. Но красивее всех был сам король. Он ехал верхом, совсем юный, жадно ловящий восхищение подданных, приветливо кивающий, сверкающий драгоценными камнями. Ради такого великолепия стоило пережить легкие неудобства и даже утрату кошелька.
Ехала и королева – она была несколько дней новобрачной, хотя до этого несколько лет пробыла вдовой. Возраст ее уже перевалил за двадцать – слишком старая, говорил кое-кто, для такого крепкого юноши; но того, что она красавица, никто не отрицал. Ее черные волосы, по слухам, спадающие до пят, свисали с ее плеч блестящим плащом; одета королева была в белое атласное платье с красивой вышивкой, головной убор блистал множеством драгоценных камней. Ее разукрашенный паланкин несли две белые лошади; и крики «Боже, благослови короля!» сливались с возгласами «Боже, храни Екатерину!».
Показался хвост процессии, гарцующие лошади так приблизились к толпе зрителей, что она подалась назад. Джейн схватила детей и притянула к себе. Давка все усиливалась. Джейн стало казаться, что лица людей растворяются в голубом небе, а звуки фанфар и труб доносятся очень издалека. Она потеряла сознание.
– Мама… мама! – в тревоге закричала Маргарет. Но Джейн оседала, и ее могли затоптать.
– Стойте… стойте… Прошу вас, остановитесь! Сесили подняла вопль, Элизабет горько заплакала, а Мерси тщетно пыталась сдержать людей своими ручонками.
Внезапно раздался громкий женский голос:
– Назад! Назад! Не видите, что ли? Женщина сомлела!
Маргарет подняла испуганный взгляд на полную тетку. Ее толстые щеки дрожали от негодования, губы были плотно сжаты, глаза обдавали толпу презрением. Она держала за руку маленькую девочку.
Каким-то чудом женщина очистила пространство вокруг Джейн. Обняла ее и пригнула голову вниз. Через несколько секунд, к восторгу Маргарет, лицо матери стало розоветь.
– Из-за жарищи это, – сказала женщина. – Мне самой чуть не стало дурно… но я пересилила себя.
Признательная Маргарет уловила в ее словах упрек матери. И сказала:
– Моя мама еще слаба. У нас только что родился братик.
– Тем более глупо было выходить в такой день! – услышала она в ответ. – Где вы живете?
– На Барке в Баклерсбери.
– Так это рукой подать. Я отведу вас домой. Толпа еще не скоро разойдется.
– Вы очень добры, – поблагодарила Маргарет.
– Надо же! А что остается делать? Бросить сомлевшую женщину на такую малышку, как ты? А, мистресс, вижу, вы водите глазами. Вам стало дурно, вот я и приглядываю за вашими детьми. Стоять можете? Обопритесь на меня. Большие девочки, берите за руки младших и держите покрепче. А ты, Айли, хватайся за мой подол. Я протиснусь через толпу. Пойдемте, мистресс. Держитесь за мою руку. Дети ваши здесь, мы пустим их вперед, чтобы не терялись из виду. До Баклерсбери дойдем в два счета, толпа еще не начнет бесчинствовать.
– Вы очень добры, – сказала Джейн. – Я…
– Поберегите дыхание для ходьбы. Пошли-пошли. Женщина силой прокладывала путь, резко окликая стоящих на дороге:
– Что, не видите? Я веду больную женщину. Посторонитесь, олухи. Дайте пройти.
Как ни странно, все ей повиновались, и под таким уверенным руководством семья вскоре достигла Баклерсбери.
Женщина хмыкнула и презрительно посмотрела вокруг.
– Ну и запах! – громко заявила она. – Хорошо, что мой покойный муж не был аптекарем. В лавке у торговца дорогими тканями пахнет приятно. А здесь… фу!
– Мой муж – юрист, – сказала Джейн.
– Юрист? Хорошая профессия! Ну, вот вы и пришли. Послушайте моего совета – пока что больше не суйтесь в толпу.
– Может, зайдете чуть передохнуть?
Вдова ответила, что не откажется, последовала за ними в парадную залу и села.
Маргарет обратила внимание, что девочка по имени Айли очень хорошенькая и примерно одного возраста с нею и Мерси. Из-под шапочки у нее выбивались золотистые волосы, платье было сшито из лучшей ткани, чем у всех них.
– Скажите мне, как зовут девочек, – попросила вдова. – Хотя нет… пусть скажут сами. Языки у них наверняка есть.
– Конечно, – с достоинством ответила старшая из сестер. Она была признательна вдове за помощь, но ее властный тон девочке не нравился. – Меня зовут Маргарет. Это моя приемная сестра, ее зовут Мерси, поскольку мы с ней тезки, и… мои сестры Элизабет и Сесили.
– А я мистресс Алиса Миддлтон, вдова мастера Джона Миддлтона, он торговал дорогими тканями в Сити и возил товар в Кале. Это моя дочь, тоже Алиса, поэтому ее, как и Мерси, зовут другим именем. О, да вы с ней ровесницы. Вам надо подружиться.
Дети продолжали разглядывать друг друга, а мистресс Миддлтон заговорила с хозяйкой, похвалила медовый напиток и посоветовала класть в него больше меду.
– А теперь отдыхайте, – продолжала она. – Из дому ни ногой, вечером начнутся бесчинства… так оно и должно быть, для страны сегодня праздник, на трон взошел такой красивый король.
Вдова допила напиток, осмотрела дом, высказывая мнения – не всегда одобрительные – о его обстановке, и ушла вместе с дочерью.
– Говорливая женщина, – сказала Джейн, – но, ей-богу, дельная… и очень добрая.
* * *
Для Томаса Мора этот день был счастливым. Тиран умер, и его место занял монарх, сулящий Англии блестящее будущее.
В приподнятом настроении Томас любил браться за перо, и естественно, теперь его труд посвящался новому царствованию.
«Наконец-то, Англия, – писал он стихами по-латыни, – настало время тебе возблагодарить Небеса, наступил счастливый день, достойный мемориального белого камня, достойный быть увековеченным в твоих календарях. Этот день – прекращение нашего рабства, начало свободы, конец печали, источник радости…»
Потом перечислял достоинства юного короля:
«Разве король не возвышается над тысячью благородных приближенных? Жаль, Природа не позволяет наряду с телом видеть выдающееся совершенство его разума! Этот принц унаследовал мудрость отца, доброту матери, безупречную проницательность отцовой матери, благородное сердце материнского отца. Неудивительно, что Англия радуется королю, какого еще не имела!»
Затем Томас принялся расточать похвалы королеве; он писал о ее достоинстве и благочестии, о ее красоте и верности. Наверняка нет женщины, более достойной стать супругой такого короля, и никто, кроме этого короля, не достоин быть супругом такой королевы. Небеса благословляют их союз; несомненно, Генрих и Екатерина будут долго носить свои короны, а затем корона Англии перейдет их внуку и правнуку.
Когда Томас прочел свою поэму Джону Колету, настоятель собора Святого Павла сухо заметил, что достоинства королевских предков можно истолковать по-другому. Например, мудрость Генриха VII назвать алчностью; доброту Елизаветы Йоркской – кротостью из практических соображений; безупречную проницательность Маргариты Ричмондской – честолюбием; благородное сердце Эдуарда IV – распутством и решимостью править любой ценой.
– И все же, – сказал настоятель, – это сочинение нужно показать королю. Его Величество наверняка останется доволен. В королевские уши вливалось немало лести; однако столь изящно изложенной он еще не слышал.
– Лести? – переспросил Томас. – Возможно. Но все-таки, Джон, если человеку показать его лестный портрет, он иногда старается стать достойным этого портрета. Поэтому льстить королям целесообразно.
– Тем не менее люди зачастую льстят, надеясь снискать за это награду. Какой награды добиваешься ты, друг Томас?
Мор задумался.
– А что, если, – сказал он наконец, – мое сочинение – плата за его восшествие на престол? Я стал бы петь пеаны,
type="note" l:href="#n_4">[4]
мой друг, будь у меня голос, потому что теперь мне нет нужды покидать Англию. Награды? Может быть, я ее хочу. Может, хочу жить так, как жил… Здесь, в Лондоне… вместе с семьей. Да, и возможно, если король останется доволен моим подношением, я попрошу у него льгот для Эразма. Хорошо, если Эразм будет снова с нами, правда?
– Разумеется, хорошо. Неси свою поэму. Проси аудиенции. Не сомневаюсь, что ты ее получишь.
И Томас понес свое творение королю.
* * *
В Вестминстерском дворце счастливейшим человеком должен быть король. Никто не знал этого лучше Генриха, и он расстроился, поняв, что дело обстоит не так.
Быть королем замечательно. Повсюду люди приветствовали его, потому что он не просто король, он любимый король. Не превосходи он ростом окружающих, он все равно выглядел бы королем благодаря сверкающим драгоценным камням на одежде. Он самый богатый король в Европе; он лишь теперь понял, как богат, поскольку раньше только догадывался о величине накопленных отцом богатств.
Причиной его недовольства служила королева. Супруга ему нравится. Она старше его на пять лет – но это и хорошо, ему не хочется казаться мальчиком, а Екатерина словно бы прибавляет года к его возрасту.
Но они богаты, они молоды и должны веселиться. Нужны роскошные увеселения; маскарады, турниры, представления живых картин могут длиться, пока не надоедят ему; и на всех этих церемониях он должен находиться в центре внимания. У всех празднеств должна быть одна цель – почтить короля, представить во всем его величии, показать, что король искуснее, отважнее, чем другие короли, как прошлые, так и будущие.
Однако королева разочаровала его. Увы! Она не разделяет его любовь к веселью, его страсть к развлечениям; при испанском дворе ее с детства воспитали слишком серьезной. Екатерина достаточно красива; ему приятно, что он женился на ней, так как тем самым словно бы показал нос призраку отца. Он не хотел унижать покойного, но мучился сознанием, что его заставили отказаться от невесты. Лишь тогда он понял, что она очень красива и желанна ему больше всех других женщин. Тот вынужденный протест ранил его гордость. И сейчас, глядя на королеву, он говорил себе: «Теперь никто не может принудить меня к тому, чего я не желаю и никто никогда не сможет». Такие мысли разжигали его желание, делали более пылким; и тем лучше для Англии, напоминал он себе не без самодовольства, поскольку пылкий человек скорее обзаведется детьми, чем холодный.
И все же королева вызвала у него разочарование.
Произошло это на другой день после коронации, когда торжества были в самом разгаре. Он сидел с Екатериной на застеленном бархатом и парчой помосте во дворе Вестминстерского дворца. Какой прекрасный вид открывался им! Фонтаны выбрасывали струи лучшего вина, вино лилось из пастей каменных зверей. Для развлечения королевской четы было приготовлено много живых картин. Юная красавица, одетая Минервой, представила королеве шестерых своих рыцарей, это явилось данью ее серьезности, поскольку все шестеро были одеты в золотую парчу с зеленым бархатом и изображали ученых. Королеве это должно было понравиться и понравилось. Затем барабаны и трубы возвестили о появлении других рыцарей, те склонились перед королевой и попросили дозволения устроить турнир с рыцарями Минервы.
О, какой спектакль! А турниры длились весь день и всю ночь!
Затем король покинул свое место рядом с королевой, и вскоре перед ней предстал незнатный рыцарь, просящий дозволения померяться силами с победителем. Королева дозволила, и все презрительно смеялись над незнатным рыцарем, покуда он не сбросил ветхого плаща. Под плащом оказался сам Генрих, возвышающийся над всеми в блестящих доспехах. И он не мог оказаться побежденным.
Все это было замечательно.
Но Генрих приготовил для королевы и другие развлечения. Возле дворца был разбит огражденный частоколом парк с искусственными деревьями и кустами; он представлял собой прекрасную сцену для слуг Дианы, за оградой находилось несколько оленей. Внезапно ворота парка распахнулись, и туда пустили борзых. Собаки с лаем носились по искусственному лесу и, к удовольствию всех, кроме королевы, выгнали испуганного оленя, вбежавшего во дворец. А когда травля окончилась, окровавленную и все еще трепещущую добычу положили королеве к ногам.
И как же королева восприняла эту почесть? Содрогнулась и отвела взгляд.
– Такие прекрасные существа и так страдают! Он запротестовал:
– Травля была хорошей. Господи, это прекрасная, достойная потеха!
И в присутствии придворных рассмеялся над ее чувствительностью. Потом с угрожающей ноткой в голосе сказал:
– Тебе, милая, придется привыкать к нашим английским обычаям.
Теперь наедине с королевой, вспомнив этот инцидент, он устремил на нее угрюмый взгляд. Она не приучена выезжать на охоту; ей приятнее проводить время со священниками; и ему не нравилось, что она не ценит развлечений, приготовленных для нее. Если б он ее не любил, то мог бы очень рассердиться.
Ладно, это пустяк, он ее приучит. Да в общем он не так уж и недоволен ею, надо признать, женщина она в высшей степени добродетельная; добродетель ее – свет, падающий на него, а в круговороте развлечений приятно вспоминать о собственной добродетели.
С каждым мигом его недовольство уменьшалось; чтобы утешиться, он устроит новые празднества.
– Я поеду на ристалище, – сказал он королеве. – Схвачусь с Брендоном. Он мне под стать. – И рассмеялся. – А потом закатим бал… маскарад… какого еще не видывали.
– Ты расточаешь отцовскую казну на эти церемонии, – заметила королева. – Они стоят дорого, а даже огромное богатство не вечно.
– Разве не лучше восхищать людей представлениями и веселыми празднествами, чем хранить казну в сундуках? Я предпочту быть самым любимым королем, чем самым богатым.
– Люди роптали на твоего отца. Не лучше ли было бы чем-нибудь порадовать их? Дай людям понять, что ты как-то загладишь отцовские вымогательства. Я уверена, милорд Норфолк и очень умный мастер Вулси придумают, каким образом это сделать.
Король сузил глаза.
– Может быть. Может быть, – раздраженно сказал он. – Однако имей в виду вот что: я тоже знаю… даже лучше Норфолка с Вулси, чего хочет мой народ. А он хочет видеть своего короля, знать, что король сделает Англию веселой страной.
Екатерина опустила глаза. Мальчик, за которого она вышла замуж, упрям; ей становилось ясно, что ему нужно постоянно потакать. Напрасно она выказала отвращение, когда перед ней положили теплое тело оленя; надо выражать удовольствие экстравагантными представлениями, так восхищающими его; надо неизменно притворяться изумленной, когда он предстает перед ней переодетым в Робин Гуда или незнатного рыцаря. Надо помнить, что Генрих молод; он, конечно же, быстро повзрослеет; а пока это еще мальчик, любящий мальчишеские игры. И нельзя забывать, что этот мальчик – самый могущественный человек в стране. Иногда ей кажется, что вложить скипетр в юношеские руки – все равно что дать своенравному, вспыльчивому ребенку меч для игры.
Генрих улыбнулся, и королева едва не содрогнулась, потому что в улыбке его была злобная жестокость, неожиданная на молодом, красивом лице. Хотя королева начала привыкать к такой улыбке, ей стало не по себе.
– Я приготовил для народа удовольствие, которое вознаградит его за все страдания.
– Какое же, Генрих?
– Помнишь, как я распорядился выставить агентов Эмпсона и Дадли к позорному столбу?
– Помню.
– И чем это кончилось?
– Кажется, толпа забила их камнями. Улыбка короля стала шире.
– Теперь я доставлю народу еще большее удовольствие. Да-да. Не бойся, я вознагражу народ за все страдания.
– Отдашь людям то, что твой отец отнял у них?
– У меня лучшая мысль! – ответил Генрих. – Гораздо лучшая. Я отдам им Эмпсона и Дадли. Они были вымогателями. Их казнят на Тауэр-хилле. Уверяю тебя, Кэт, люди приедут отовсюду, чтобы увидеть, как прольется их кровь… и возблагодарят своего короля, отмстившего за причиненное им зло.
Королева с каждым днем набиралась ума и потому промолчала. «Стало быть, – подумала она, – ты предложишь людям казнь ненавистных им слуг твоего отца, но их деньги, вырванные тяжелейшими налогами, истратишь на драгоценные камни, на роскошную одежду, на увеселения».
– Ты молчишь, – нахмурясь, произнес Генрих. – Не нравится мой план?
Да, она начинала понимать человека, за которого вышла замуж.
– Народу это понравится, не сомневаюсь, – спокойно ответила королева.
Генрих засмеялся и крепко обнял ее. Одобрение супруги было ему так же дорого, как пирушка и празднества.
* * *
Лорд Маунтджой находился с королем, когда Томас Мор принес свои стихи, переписанные на пергамент, украшенный белой и алой розами Йорков и Ланкастеров.
Маунтджой был исполнен надежды: король по секрету сказал ему о своем намерении привлечь ко двору ученых, чтобы двор его блистал образованностью. Лорд собирался написать Эразму.
Находился там и королевский духовник, к которому Генрих питал глубокую симпатию и уважение. Красавцем, правда, он не был: лицо его слегка изрябила оспа, левое веко открывалось не полностью. В свои тридцать пять лет он казался королю пожилым. Но король находился под таким впечатлением от рассудительности своего духовника, что решил держать Томаса Вулси при дворе и в ближайшее время пожаловать ему высокое положение в церкви.
А тут еще явился Томас Мор, ученый и писатель, принесший хвалебную поэму.
Король протянул Мору руку для поцелуя. Ему нравилось лицо этого ученого, и он с ласковой улыбкой велел Томасу подняться.
– Я помню вас, – сказал Генрих VIII, – в обществе известного ученого, Эразма. Не в Элтхеме ли мы встречались?
– Да, Ваше Величество, и ваша память о той встрече делает мне большую честь.
– Мы ценим наших поэтов. Наш двор не блещет образованностью. Мы сами чувствуем себя невеждой перед столь образованными людьми.
– Ваше Величество поражает своей образованностью весь мир.
Король улыбнулся, желая произвести благоприятное впечатление на Мора, инстинкт подсказал ему, что скромность понравится этому человеку с любезной складкой губ и проницательными глазами.
– Если и не своей, – сказал Генрих, – то своих подданных. Вы принесли мне стихи. Прочтите их вслух… пусть все слышат, что вы хотите высказать своему королю.
Томас стал читать; король слушал и проникался симпатией к этому человеку. Какие изящные фразы, какое изысканное выражение чувств! Ему нравилось то, что этот человек говорил о нем и его королеве.
– Благодарим вас, Томас Мор, – сказал Генрих, когда чтение окончилось. – Эти стихи мы будем хранить, как сокровище. Маунтджой говорил нам об этом вашем друге… Эразме. Мы должны призвать его сюда. Пусть все знают, что я хочу видеть при своем дворе образованных людей. Жаль, я не относился с большим вниманием к своим учителям. Пожалуй, охота и прочие развлечения чрезмерно увлекали меня.
– Ваше Величество, – ответил Томас, – скромные подданные не ждут, чтобы вы стали ученым, вам нужно управлять государством. Мы просим, чтобы вы оказали образованным людям в нашей стране свою милостивую поддержку.
Король завел с Мором беседу о теологии и астрономии. Королева присоединилась к ней, и Генрих остался этим доволен. Королю некоторые люди нравились независимо от того, стары они или молоды, веселы или серьезны. Теперь эти два человека приближены к нему… два его Томаса. Один Томас Вулси, другой Томас Мор.
* * *
Через два дня после коронации Алиса Миддлтон пришла на Барку с поссетом
type="note" l:href="#n_5">[5]
для Джейн.
Едва она вошла, Маргарет показалось, что гостья первенствует в доме; правда, они с Мерси обрадовались, что вдова привела с собой дочку.
Девочки втроем сели на диван у окна и завели разговор. К изумлению Маргарет и Мерси, маленькая Алиса Миддлтон не изучала латыни.
– Что же ты будешь делать, когда вырастешь? – спросила потрясенная Маргарет. – Неужели, ты не хочешь доставить своему отцу удовольствие?..
И осеклась под взглядом Мерси. Он напомнил ей, что у этой девочки нет отца и поэтому говорить об отцах нельзя.
Она покраснела, в глазах ее появилось сочувствие. И ей и Мерси хотелось быть очень любезными с этой девочкой. Но маленькая Алиса не смутилась.
– Когда вырасту, я выйду замуж, – ответила она. – За богатого.
И принялась вертеть выбивающийся из-под шапочки золотистый локон. Не знающая отцовой ласки, она все же казалась очень довольной жизнью.
Тем временем ее мать громко говорила:
– Место это нездоровое. Готова поклясться, здесь очень сыро. Неудивительно, мистресс Мор, что вы скверно себя чувствуете. Выпейте немного поссета, вам полегчает.
Джейн сказала, что с ее стороны было очень мило прийти, потом принялась благодарить, потому что, твердила она снова и снова, не представляет, как добралась бы домой без помощи мистресс Миддлтон.
– Добрались бы, я в этом не сомневаюсь. Мы должны находить способы добиваться своего… Я всегда так говорю.
И мистресс Миддлтон улыбнулась, словно давая понять: «А раз я что-то говорю, значит, так оно и есть».
Вошел Томас, и Джейн обрадовалась, что он может лично поблагодарить вдову за любезность.
– Томас, – сказала она, – это мистресс Миддлтон, та добрая леди, что привела меня домой.
– Очень рад познакомиться с вами, мистресс Миддлтон. Жена говорила мне о вас много хорошего.
Вдова проницательно поглядела на него. Юрист! Ученый! Она не питала к ученым особого почтения, поскольку сомневалась, что они так же преуспевают, как торговцы тканями.
– Жаль, сэр, что у вас не нашлось времени повести жену с детьми поглядеть на шествие.
– Очень жаль, мадам.
– Томас, – громко спросила Джейн, – король… принял тебя?
Он кивнул.
– Мой муж писатель, – объяснила Джейн.
Губы Алисы Миддлтон искривились в усмешке. Писатель? Пишет слова? Что от них проку? То ли дело кипы хороших тканей. Люди покупают ткань. А кому нужно покупать писанину?
Благодарный вдове, Томас невольно позабавился ее нескрываемым презрением.
– Насколько я понимаю, – сказал он, – вы не преклоняете колена в храме Литературы.
– Колена я преклоняю в церкви, как все добрые люди, и больше нигде. А литература? Надо же! Что это такое? Можно из нее построить дом? Соткать материю? Может она позаботиться о вашей жене, когда та падает в обморок на улице?
– Литература, мадам, способна подвигнуть мужчину или женщину на постройку дома. Прежде, чем человек начнет строить дом, в нем нужно пробудить желание это сделать. Литература способна заставить человека – или лучше сказать женщину – так захотеть одеться в новое платье, что она примется ткать материю. Теперь о падающей в обморок жене: предположим, некая леди способна прочесть о замечательном зрелище; воображение, усиленное прочитанным, может привести ее к мысли, что нет нужды стоять в давке, смотреть своими глазами на то, что она способна представить усилием воли.
– Ерунда это! – ответила Алиса. – Свои глаза меня вполне устраивают. Ткать я умею отлично, и никакие слова в помощь мне не требуются. Если не могу построить дом, то способна содержать его в чистоте. А что до латыни, на которой ученые разговаривают между собой, то я вполне обхожусь, сэр, родным языком.
– Позвольте заверить вас, мадам, я в этом не сомневаюсь… вы обходитесь им замечательно.
– Но мой муж поэт, – с легким упреком сказала Джейн.
– Стихами хлеба не испечешь. И, как я слышала, не наживешь богатства.
– Кто говорит о богатстве, мадам?
– Я говорю, сэр. Штука это в жизни не лишняя. Что бы вы ни говорили мне, достигается она трудом и бережливостью… а не писанием стихов.
– Истинное богатство принадлежит духу, мадам, и у духа свои способы обогащения. Богатым можно назвать лишь того, кто понимает, как пользоваться богатством. Если человек скапливает громадные деньги, чтобы только пересчитывать их, он похож на пчелу в улье. Она трудится; мед едят другие.
– Я веду речь о деньгах, а не о меде, мастер Мор. Похоже, вы не способны говорить по существу. Улыбайтесь, улыбайтесь. На мой взгляд, это я должна улыбаться.
На щеках Алисы появился легкий румянец. Ей нравился этот человек, потому она и давала ему то, что называла отповедью; на тех, кого считала недостойным этого, она не стала бы тратить слов.
Лицо у него, решила Алиса, приятное, добродушное. Человек умный, но кое в чем беспомощный. Она бы не прочь кормить его своим поссетом, нарастить жирок на адвокатских костях своим маслом. Можно ручаться, он слишком много думает о том, что входит в его голову, и очень мало о том, что в желудок.
– Его стихи посвящены королю, – сказала Джейн. – Король принял их, Томас?
– Да. Взял собственными руками и похвально о них отозвался.
На губах его играла легкая улыбка. Маргарет оставила девочек, подошла и встала возле него. Она радовалась тому, что король любит ее отца. Этого короля им нечего бояться. Взяв отцову руку, девочка крепко ее стиснула.
– Значит, король любит стихи! – произнесла мистресс Миддлтон несколько смягчившимся голосом.
– Да, мадам, – сказал Томас. – Может, то, что король любит сегодня, мистресс Миддлтон полюбит завтра?
– И он принял их… из ваших рук?
– Да, из моих.
Томасу припомнилась эта сцена. Он позволял себе слегка тешить самолюбие тем, что известен, как писатель. И не раз называл художественный талант Божьим даром. Но похвалам особо не радовался. Однако теперь с удовольствием вспоминал восхищение короля его стихами.
Мистресс Миддлтон же смотрела теперь на него с уважением.
Юрист и ученый невысоко стояли в ее глазах; человек, который разговаривал с королем, – гораздо выше.
* * *
Следующие два года оказались у Маргарет насыщенными. Прежде всего, для нее стали очень важны два человека. Оба были гостями в доме; правда, одна жила по соседству и постоянно наведывалась, другой жил с ними, как член семьи.
Первой была Алиса Миддлтон. Маргарет не любила ее, хотя сознавала доброжелательность этой женщины. Вдова искренне считала, что все, кто поступает не так, как она, совершают ошибку. Если какая-то домашняя работа делалась не по ее правилам, значит, никуда не годилась. Она учила Джейн с дочерьми единственному способу печь наилучший хлеб, показывала им, как лучше всего засаливать мясо. Объясняла, как нужно воспитывать детей. Они должны слушаться старших, за упрямство их нужно пороть, их должно быть видно, но не слышно, и они не должны разговаривать на языческих наречиях, которые старшие могут не понимать.
Больше всего беспокоило Маргарет, что отец относился к мистресс Миддлтон не так, как она. Девочка следила за его лицом, пока он выслушивал тирады вдовы, и замечала на губах у него легкую улыбку. Иногда он разговаривал с ней так, словно напрашивался на колкости. Казалось, ему нравится ее грубость и глупость. В этом дочь, берущая почти во всем пример с отца, не могла следовать за ним.
Другим был восторженный Эразм.
На него Маргарет смотрела с благоговением. Он теперь стал более знаменитым, чем был, когда впервые приехал в Англию. Его знали во всем мире как лучшего знатока греческого, и он готовил исправленное издание Нового Завета на греческом языке.
Маргарет могла понять отцову привязанность к этому человеку, Эразм заслуживал его уважения и дружбы, а мадам Алиса не могла и мечтать об этом.
Здоровье Эразма оставляло желать лучшего. Иногда он целыми днями лежал в постели. Тогда Маргарет заботилась о нем, приносила ему нужные книги. Он очень привязался к ней, и девочка была этим весьма довольна, главным образом потому, что это радовало отца. Томас откровенно вымогал похвалы для дочери, хотя ни за что не стал бы делать этого для себя, и Маргарет с нежностью наблюдала его восторг, когда он слышал комплименты, которыми награждал ее Эразм.
Однажды гость сказал:
– Я не верю, что еще хоть одна девочка – да и мальчик – может в этом возрасте писать и говорить по-латыни, как Маргарет.
Отец потом ей говорил:
– Мег, это один из счастливейших дней в моей жизни. Я буду вспоминать его в свой смертный день. Когда смерть встанет рядом, я скажу себе: «Вот так великий Эразм отозвался о моей дочери Мег».
Девочка много размышляла об Эразме. Возможно, он более великий ученый, чем ее отец – хотя она в этом сомневалась, – но определенно не такой смелый. Манеры у него какие-то робкие; это стало ясно в тот день, когда Алиса Миддлтон очень резко заговорила с ним. Она не чтит ученых, и слава Эразма не дошла до ее ушей. Алисе определенно не верилось, что этот мозгляк, которого, по ее словам, порыв ветра может швырнуть на землю, так уж знаменит, как здесь считают. «Ученый! – презрительно фыркала она. – Иностранец!» Вдова уважала мужчин наподобие короля: ростом за шесть футов, плечистых, которые знают, что делать с большим куском мяса, жареным жирным павлином… да и всем, что поставит перед ними хорошая кухарка. Ей не нравился этот озорного вида человек с его хворями и болячками. Величайший ученый в мире! Возможно. Ну так пусть мир и содержит своих ученых!
Маргарет сказала Мерси:
– Нет, он не обладает отцовой смелостью. Он не смог бы встать перед парламентом и выступить против короля.
– Он не обладает отцовой чуткостью, – ответила Мерси. – И чувством юмора.
– Но кто может быть таким, как отец? – воскликнула Мег, и обе рассмеялись.
Эразм целыми днями писал забавную, по его выражению, безделку на потеху хозяина дома, любящему шутки больше всего на свете. И жаловался Маргарет, что устал работать над Новым Заветом. Говорил, что надо усовершенствоваться в греческом, прежде чем браться за такую громадную задачу. Нужно быть уверенным в своих силах. Потому и принялся пока за «Похвальное слово Глупости».
Когда Мор приходил домой, Эразм читал ему вслух; иногда Томас садился у постели друга, усаживал рядом по одну сторону Мег, по другую Мерси, обнимал обеих, а когда он смеялся и хвалил Эразма, отчего бледное лицо гостя заливалось краской удовольствия, Маргарет казалось, что все счастье мира сосредоточено в этой комнате.
Эразм вышучивал всех… даже ученого с болезненным лицом и впалыми щеками; смеялся над охотниками за любовь к убийству, над пилигримами, отправляющимися в паломничество, когда им следовало бы сидеть дома; смеялся над суеверами, платящими большие деньги за пот святых; над учителями, государями, по его выражению, в маленьких царствах юности. Он не щадил никого, даже юристов и писателей, хотя, как заметила Маргарет, относился к последним менее сурово, чем к остальному человечеству.
Написана «Похвала» была с поразительной легкостью, поэтому не только Томасу, но и остальным их друзьям доставляло удовольствие представлять себе Глупость в колпаке с бубенчиками, обращающуюся с трибуны ко всем людям.
Эразм прожил на Варке около года, тем временем Томас стал заместителем шерифа
type="note" l:href="#n_6">[6]
Лондона и высоко ценил оказанную ему честь. Алиса Миддлтон, по-прежнему частая гостья в доме, очень обрадовалась этому повышению. Маргарет слышала, как Томас говорил ей: – Да, приятно купаться в чужих почестях! Не приходится ни заслуживать их, ни оправдывать. Мы греемся в ласковых лучах, а другие тем временем трудятся на жаре. Умеренный климат лучше жаркого. Не так ли, мистресс Миддлтон?
– Не пойму, о чем вы, – резко ответила она. – Так что напрасно тратите слова.
Потом Томас, по своему обыкновению, объяснил Маргарет:
– Мэр и шериф Лондона не юристы, вот им и нужен адвокат, дающий советы по различным юридическим вопросам. Этим, Маргарет, и занимается заместитель шерифа.
Если участники тяжб бывали бедны, Томас отказывался от вознаграждения. Это стало известно всему Сити. И жители Лондона начали проникаться любовью к Мору.
Маргарет в течение этих двух лет была счастлива; она узнала, что такое страх, и этот урок прибавил ей счастья, потому что с ним пришла радость жить без страха. Но ей пришлось усвоить еще один урок: в жизни все переменчиво.
Сперва Эразм уехал в Париж, где надеялся опубликовать «Похвальное слово Глупости»; с его отъездом прекратились приятные чтения и беседы. Потом слегла мать; она снова ослабела, слабость почти не покидала ее после рождения Джека.
Трудно было вообразить, что бы они делали без Алисы Миддлтон. Вдова носилась по дому, словно свежий восточный ветер, журила ленивых слуг, назначала Джейн поссет и клистиры, раздавала оплеухи прислуге и детям, когда находила, что они этого заслуживают.
Добрая мать не поднималась, ее место заняла неутомимая и спорая, но вместе с тем резкая на язык и тяжелая на руку мадам Алиса.
Дети уныло переглядывались.
– Поправится наша мама? – спрашивала четырехлетняя Сесили.
Джек плакал по ночам: – Где мама? Хочу к маме.
– Тише – успокаивала его Маргарет. – А то мистресс Миддлтон услышит и надает тебе оплеух.
Когда Джек падал и обдирал коленки или ранился еще кто-то из детей, накладывала повязки и останавливала кровь им Мерси. Руки у нее были очень нежные, одним лишь поглаживанием девочка могла смягчать головную боль.
– Я хочу изучать медицину, – по секрету сказала она Маргарет. – Думаю, мне она дастся легче, чем тебе. Во всем остальном ты, наверно, превзойдешь меня. Но только не в этой науке.
Мерси принялась выращивать травы позади дома и добилась в этом больших успехов. Томас называл ее «наш маленький врач».
Однако ни травы ее, ни знания не могли вернуть Джейн здоровья.
* * *
Однажды Джейн позвала к себе старшую дочь.
За последние несколько дней больная словно бы стала меньше ростом; в кровати с пологом она выглядела крохотной; кожа ее приобрела цвет желтых нитей в гобеленовом балдахине.
Маргарет внезапно поняла, что жить матери осталось недолго.
– Подойди поближе, – сказала ей Джейн. Девочка подошла.
– Сядь рядом, так, чтобы я тебя видела. Маргарет села на кровать лицом к матери.
– Тебе всего шесть лет, но по уму ты как одиннадцатилетняя. Думаю, что могу поговорить с тобой.
– Да, мама.
– Я скоро умру.
– Нет… не умирай. Как мы будем без тебя? Джейн улыбнулась.
– Рада это слышать, дорогая моя Мег. Я и хочу поговорить о том, как вам быть после моей смерти. До чего хотелось бы пожить еще немного! Через семь лет я спокойно передала бы дом тебе в руки.
– Мама… мама… не говори так. У меня сердце сжимается.
– Ты не хочешь перемен. И все мы не хотим. Заботься об отце, Маргарет. Да, он мужчина, а ты еще ребенок… но тебе понятно, о чем я. Маргарет, я умру со спокойной душой, потому что оставляю отцу тебя.
По щекам девочки заструились слезы. Маргарет пожалела, что мало ласкалась к матери. Она так любила отца, что почти не замечала тихой женщины, занимающей, как теперь стало ясно, очень важное место в их счастливой семье.
– Мама… пожалуйста… – заговорила Маргарет. Джейн как будто поняла.
– Господь с тобой, Мег, самую большую радость мне доставляло видеть, как вы с отцом любите друг друга. Когда мы поженились, я боялась, что недостойна его. Была совсем… необразованной и поначалу чувствовала себя несчастной. Изо всех сил зубрила латынь… и понимала, что никогда не выучу ее так, чтобы он был доволен. А когда родилась ты, мое несчастье кончилось, я поняла, что хоть не могу стать ему идеальной женой, зато подарила дочку, которую он будет любить больше всех на свете. И почувствовала себя счастливой. А, увидев, что ты растешь такой, как ему хочется, стала еще счастливее. Потом родилась Элизабет… за ней Сесили… а теперь Джек. Сейчас, как он выражается, колчан у него полный. А если б не я, никого из вас у него не было бы. Понимая это, я могу умереть спокойно. Так что не упрекай себя, малышка, что любила его больше, чем меня. Любовь не отмеряют. Она изливается. А разве можно запрудить или усилить этот поток? Помни всегда, Маргарет, что, дав ему большое счастье, ты дала его и мне. Поцелуй меня.
Маргарет чмокнула мать в щеку; ее холодная, липкая кожа испугала девочку.
– Мама, – сказала она, – я позову Мерси. Может, она поможет.
– Подожди минутку, милая. Мег… заботься обо всех. Маленький Джеки… он совсем еще младенец. И похож на меня. Боюсь, учение будет даваться ему труднее, чем вам. Заботься о нем… и о маленьких Бесс и Сесили. А утешать отца, Мег, я тебя не прошу, знаю, что его утешит уже одно твое присутствие. Как бы мне хотелось пожить еще… год или два… чтобы моя Маргарет не была таким ребенком. Ты доброе, умное дитя – таких умных детей еще не бывало… была бы ты только на несколько лет постарше.
– Мама… не волнуйся. Я буду все равно что двенадцатилетняя. Клянусь, буду. А ты поправишься. Ты должна поправиться. Как же мы без тебя?
Джейн улыбнулась и закрыла глаза; глядя на нее, Маргарет пришла в ужас.
Она выбежала из комнаты, зовя Мерси; но к умирающей вошла Алиса Миддлтон.
* * *
Спустя неделю Джейн умерла; и всего через месяц после похорон Томас созвал детей и сказал, что им недолго осталось жить без материнского присмотра.
Он хочет жениться на леди, способной позаботиться о них, обладающей многими достоинствами. Она не особо образованная, на несколько лет старше его, однако нет сомнения, что лучше нее мачехи для них не найти.
Звали эту леди Алиса Миддлтон.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Храм любви при дворе короля - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

Ваши комментарии
к роману Храм любви при дворе короля - Холт Виктория


Комментарии к роману "Храм любви при дворе короля - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100