Читать онлайн Дочь обмана, автора - Холт Виктория, Раздел - Дезире в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дочь обмана - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дочь обмана - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дочь обмана - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Дочь обмана

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Дезире

Мне часто приходит в голову мысль о том, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы не появление в ней Лайзы Феннел, повлекшее за собой столь драматические последствия. Я не перестаю удивляться тому обстоятельству, что, не окажись люди в одном и том же месте в какой-то момент, они, возможно, никогда бы не узнали о существовании друг друга, и жизнь их потекла бы совсем по другому руслу.
Не могу себе представить, что во всем Лондоне, да если уж на то пошло, во всей Англии, нашелся бы другой такой дом как наш. Я всегда сознавала, что это необыкновенное счастье — быть частью этого дома, в котором царила веселая, беспечно пренебрегающая условностями, неподражаемая и восхитительная Дезире.
В то время общественному положению придавалось огромное значение во всех сословиях, и строгие правила поведения одинаково неукоснительно соблюдались как среди слуг, так и в высших кругах. Но для Дезире они не существовали. К Кэрри, девочке-служанке, она обращалась так же, как к экономке миссис Кримп, что не всегда вызывало одобрение со стороны самой миссис Кримп, но Дезире не замечала этого.
— Привет, Кэрри! Ну, как поживаешь, моя дорогая? — бывало спрашивала она, встречая девочку в доме.
Все были «дорогими» и «милыми» для Дезире, и Кэрри просто таяла от удовольствия.
— У меня все хорошо, мисс Дейзи Рей, — обычно отвечала она. — А вы сами-то как?
— Держимся, держимся, — улыбаясь, говорила Дезире и делала вид, что не заметила неодобрительный взгляд миссис Кримп.
Все в доме любили Дезире — за исключением двух гувернанток, приехавших к нам, когда мне было пять лет, чтобы обучать меня. Одна из них уехала уже через несколько месяцев, потому что в наш дом гости приходили и уходили, сменяя друг друга, до поздней ночи, а ей требовался отдых. Вторая перешла от нас к какому-то графу, чтобы обучать его дочь, что больше соответствовало ее представлениям и ожиданиям.
Но большинство людей, поняв, что этот дом не похож ни на один другой, неизбежно попадали в плен обаяния Дезире: Марта Ги — с какой-то грубоватой нежностью; миссис Кримп — поджав губы и бормоча себе под нос: «Что же дальше, хотелось бы мне знать?»; горничная Дженни — с пылким обожанием, потому что сама втайне мечтала стать второй Дезире; а Кэрри — с ничем незамутненным восторгом, потому что еще никто в ее жизни не давал ей почувствовать собственную значимость. Ну, а Томас, кучер, был просто искренне предан хозяйке, считая, что такая знаменитость как Дезире может вести себя немного странновато, если ей этого хочется.
Что же касается меня, Дезире была смыслом моей жизни.
Я вспоминаю один случай, тогда мне было года четыре. Однажды я проснулась ночью, возможно, разбуженная голосами и смехом, доносившимися снизу. Я села на кровати и прислушалась. Дверь, ведущая из моей спальни в комнату няни, была открыта. Я подкралась к двери, увидела, что няня преспокойно спит, одела халатик и шлепанцы и спустилась по лестнице вниз. Смех доносился из гостиной. Я подошла ближе и остановилась, прислушиваясь.
Потом я приоткрыла дверь и заглянула в комнату.
Дезире, в длинном вечернем платье из струящегося шелка цвета лаванды сидела на диване, ее золотистые волосы были собраны в высокую прическу, голову охватывала бархатная черная лента, на которой сверкали драгоценные камни. Каждый раз, видя Дезире, я поражалась ее красоте. Она как будто вышла из любимой мною волшебной сказки. Но чаще всего я представляла ее Золушкой, которая вернулась с бала, найдя там своего принца; с той лишь разницей, что Дезире нашла сразу нескольких принцев.
По обе стороны от нее сидели мужчины, а еще один стоял рядом, наклоняясь к ней и смеясь. Их черные фраки и белые манишки красиво контрастировали с бледно-сиреневым шелком. Когда я вошла, все замолчали и посмотрели в мою сторону. Это было похоже на немую сцену из спектакля.
— А что вы тут празднуете? — спросила я, давая понять, что тоже хочу поучаствовать.
Дезире протянула ко мне руки, и я бросилась в ее благоуханные объятия.
Она представила меня гостям. К этому времени я уже заметила, что в комнате, кроме нее и этих трех мужчин, были и другие гости.
— Вот она, мое сокровище, — сказала мама. — Я назвала ее Ноэль, потому что она родилась как раз на Рождество. Это мой лучший в жизни рождественский подарок.
Я это уже слышала раньше. Однажды она сказала мне: «Ты родилась на Рождество, поэтому тебя назвали Ноэль, что означает день рождения — день рождения Христа». И еще добавила, что это особая честь для меня — делить свой день рождения с Иисусом.
Но в этот момент меня больше всего интересовало то, что у нас гости, и я праздную вместе с ними.
Помню, как я сидела на коленях у Дезире, и она с притворной серьезностью представляла меня гостям.
— Это Чарли Клеверхем, а это — мсье Робер Бушер. А это — Долли.
Это были те трое, кого я сразу заметила около нее, как только вошла в комнату. Я внимательно посмотрела на них, особенно на Долли, потому что, как мне показалось, у него довольно странное для мужчины имя. Он был плотным, приземистым, со светлыми, чуть рыжеватыми бакенбардами. От него исходил сильный аромат — потом, когда я стала лучше разбираться в таких вещах, я поняла, что это смешанный запах дорогих сигар и виски. Я также узнала, что его настоящее имя — Дональд Долинггон и он — менеджер, фамильярно называемый в театральных кругах Долли.
Все гости уделяли мне много внимания, задавали вопросы и демонстрировали интерес к ответам, поэтому мне казалось, что я участник замечательного праздника. Но вскоре я задремала, и Дезире отнесла меня сонную обратно в кроватку. Помню, на следующее утро, проснувшись и обнаружив, что праздник закончился, я очень жалела об этом.
Наш дом находился вблизи Друэри-Лэйн, недалеко от театра, что было немаловажно. В раннем детстве он казался мне огромным — таинственное здание с лестницей, ведущей вниз, в подвал и вверх — с первого этажа до пятого. Из окна детской, зарешеченного по распоряжению Дезире, чтобы я случайно не вывалилась, всегда можно было разглядеть что-нибудь захватывающе интересное.
Торговцы продавали свой товар с тележек или с лотков, висящих у них на шее. Тут были горячие пирожки, фрукты, цветы лаванды, всяческие заколки, ленты, бантики; экипажи и повозки привозили и увозили посетителей театров. Мне очень нравилось наблюдать за ними.
Когда мне исполнилось шесть лет, в нашем доме появилась новая наставница, мисс Матильда Грей. Это произошло после того, как две предыдущие гувернантки ушли от нас в надежде найти более подходящее место. Должно быть, сначала мисс Грей была несколько обескуражена и, вероятно, вскоре последовала бы за своими предшественницами, если бы не одно обстоятельство: она мечтала стать актрисой. «Не такой, как твоя мама, — подчеркивала она. — Чтобы не просто петь и танцевать в пустых комедиях, а настоящей актрисой».
Я изучающе посмотрела на Матильду. Едва ли ее физические данные могли позволить ей стать танцовщицей. Мама была довольно высокой и обладала фигурой, про которую обычно говорят: «как песочные часы». Мисс Грей была низенькой и коренастой, и единственное, на что она была способна, это фальшиво поверещать. Конечно, леди Макбет или Порция не должны петь и танцевать. Но тщеславные устремления Матильды, не имевшие под собой реальной почвы, не позволили ей оставить место, которое все же чуть-чуть приближало ее к миру театра, на что иначе она едва ли могла рассчитывать.
Через некоторое время мисс Грей смирилась и, я думаю, уже с радостью осознавала свою принадлежность к этому дому.
Самым важным лицом в доме была Марта Ги, мамина костюмерша, хотя на самом деле ее роль была гораздо значительнее — она заботилась обо всех нас. Это была крупная женщина с карими глазами, от острого взгляда которых едва ли могло что-нибудь укрыться. Ее темные волосы всегда были строго зачесаны назад и собраны в большой пучок на затылке. Одевалась она только в черное. Ей нравилось напоминать нам, что она коренная жительница Лондона, настоящая «кокни», рожденная под звуки колоколов церкви Сент-Мари-ле Боу. Марта была умной, проницательной, острой на язык и, по ее выражению, «ничего ни от кого не брала, но всегда отдавала все, что может, и еще чуть-туть».
Она знала маму еще с тех времен, когда та была хористкой, и кто-кто, а уж Марта Ги умела разглядеть талант. Она решила взять маму к себе под крылышко и направлять ее дальнейшие шаги. Похоже, именно так все и произошло. Марте было около сорока лет, она знала жизнь и неплохо ориентировалась в ней. Она частенько говорила нам, что знает театр как свои пять пальцев и отлично разбирается во всех этих трюках, которых надо бы опасаться, а мы заглатываем их как наживку и легко попадаемся на удочку. Марта держала в страхе маму, впрочем, как и всех нас, но внушала нам при этом мысль, что делает это ради нашего же блага. Она обращалась с мамой как с капризным ребенком, и маме это нравилось. «Ну, что бы я делала без Марты?» — бывало, говорила она. А еще мама не могла обходиться без Долли. Он частенько захаживал к нам.
Мое детство было необыкновенным. В нем не было ничего обычного. Всегда в доме происходили какие-то волнующие увлекательные события, и меня никогда не пытались отдалить от них. Каждый раз, когда я видела других детей, степенно прогуливающихся с нянями в парке, мне становилось очень жаль их. Они жили совершенно другой жизнью, такой непохожей на мою. Они были просто детьми, за которыми присматривали, но которых не слушали. А я была членом семьи, жившей самой увлекательной в мире жизнью. Моей мамой была знаменитая Дезире, на которую оглядывались прохожие, когда мы гуляли вместе. А некоторые даже подходили и говорили, как они восхищались ею в спектакле и доставали программку, чтобы она оставила на ней свой автограф. Она всегда улыбалась и приветливо разговаривала с ними, они замирали от благоговейного восторга, а я самодовольно ухмылялась, купаясь в лучах ее славы.
Я привыкла не ложиться спать до ее прихода из театра. Если она возвращалась только с Мартой, я спускалась вниз и присоединялась к ним. Они обычно сидели на кухне, ели сэндвичи, пили эль или теплое молоко — смотря что придет им в голову. Всегда было много смеха по поводу очередного происшествия на сцене или какого-нибудь пожилого господина из публики, который, по выражению Марты, «положил глаз на вашу светлость!»
Матильда Грей не одобряла моего присутствия на кухне, но, пожимая плечами, смирялась. Это было одним из многих препятствий, которые ей следовало преодолеть, прежде чем она, наконец, станет леди Макбет.
Иногда мама возвращалась очень поздно, и тогда я знала, что ждать бесполезно. Она будет ужинать с Чарли Клеверхемом или с мсье Робером Бушером, может быть, и с кем-нибудь еще из своих почитателей. В такие вечера я испытывала разочарование, так как знала, что на следующее утро она проспит допоздна, и я смогу очень мало пробыть с ней до ее ухода в театр.
Долли был частым гостем в нашем доме, их беседы могли длиться часами. Он и мама постоянно ссорились. Сначала это меня пугало, но потом я поняла, что эти ссоры — не всерьез.
Они, бывало, награждали друг друга оскорбительными словечками, но я не расстраивалась по этому поводу, так как слышала все это и раньше. Иногда Долли, хлопнув дверью, выходил из гостиной и устремлялся к выходу.
Мы обычно сидели на кухне, а там было все слышно. Поэтому мы всегда знали об их ссорах, хотя и не собирались подслушивать.
— Похоже, на этот раз что-то серьезное, — говорила миссис Кримп. — Но, помяните мое слово, он вернется.
И она всегда оказывалась права — он возвращался. За этим следовало примирение, и вскоре мы слышали сильный чистый голос мамы, выводивший мелодию из новой музыкальной комедии, которую он подыскал для нее. Потом визиты Долли к нам учащались, мама пела новые мелодии, мимоходом случались две-три мелкие размолвки, но ничего существенного не происходило. Затем следовали репетиции и опять ссоры, и, наконец, генеральная репетиция и премьера.
Миссис Кримп это доставляло истинное наслаждение. Она подвергала все суровой критике, но самым большим удовольствием для нее было критиковать тех, кто был с нею несогласен. Взять, к примеру, мамино имя.
— Дезире! — насмешливо восклицала она. — Разве с таким именем можно ложиться в постель?
На что Джейн замечала, что найдутся многие, кто был бы не прочь лечь в постель с таким именем.
— Ну нет, таких разговоров у себя на кухне я не потерплю, — сурово заявляла миссис Кримп. — Особенно в присутствии… — и многозначительно кивала в мою сторону.
Я, разумеется, знала, на что они намекают, и ничего не имела против. Для меня все, что бы ни делала моя мама, было прекрасно, и вовсе не ее вина в том, что так много мужчин влюблены в нее.
Миссис Кримп имела обыкновение произносить имена на свой манер, так, как по ее мнению, их следует произносить. Так, имя мамы превращалось в Дейзи Рей, а Робера Бушера, элегантного француза, частенько бывавшего в нашем доме, она звала мсье Роббером (Роббер — англ, robber — вор, грабитель.).
Надо сказать, я тоже была немного озадачена именем мамы, пока не спросила у нее самой. И она мне все объяснила.
— Дезире — мое сценическое имя, — сказала она. — Оно не было дано мне при крещении в церкви, как это обычно бывает. Я сама себя так назвала. Человек имеет право сам выбрать себе имя. И если его настоящее имя кажется ему мало подходящим для начала карьеры, почему бы ему не сменить его? Ты согласна со мной, зайчик?
Я кивнула головой. Я всегда соглашалась со всем, что она говорила.
— Когда-нибудь ты все узнаешь, ведь ты имеешь к этому непосредственное отношение. Ну, ладно, милая, слушай. Я расскажу тебе, как все получилось.
Мы лежали на ее кровати. Она была в бледно-голубом пеньюаре, а я — полностью одета, так как было уже половина одиннадцатого. Я уже несколько часов была на ногах, а она еще не поднималась. Именно в такие часы она становилась наиболее разговорчивой.
— А как на самом деле тебя зовут? — спросила я.
— Ты умеешь хранить секреты?
— О, да, — восторженно заверила я ее. — Я обожаю секреты.
— Ну, тогда слушай. Меня звали Дейзи. Что касается моего имени, миссис Кримп попала в точку. Знаешь, милая, мне казалось, оно мне не идет. Разве я похожа на маргаритку (Дейзи — маргаритка (англ.))?
— Ну, может быть. Ведь это красивый цветок.
Она сморщила нос:
— Дейзи Тримастон.
— По-моему, звучит довольно красиво. А когда все узнали бы, что это твое имя, оно показалось бы им еще красивее.
Она чмокнула меня в кончик носа.
— Мне очень приятны твои слова. И особенно приятно то, что они искренни. Но я с тобой не согласна. Мне казалось, для сцены нужно особое имя. Такое, чтобы легко запоминалось. Это очень важно. Важна упаковка, ты понимаешь? Всегда об этом помни. Ты можешь быть настоящим гением на сцене, можешь выступить сенсационно, но если у тебя нет соответствующей упаковки, тебе будет намного труднее. Можешь мне поверить, милая, чтобы добиться успеха в нашем деле, нужно выложить все, что у тебя есть: талант, настойчивость, выдержку… И толчок в нужном направлении, в нужное время со стороны нужных людей.
— И упаковка, — напомнила я ей.
— Вот именно, — одобрительно рассмеялась она.
Это был еще один ее особый дар — дать понять собеседнику, что даже самое его обычное замечание необыкновенно умно.
— Дезире! В этом что-то есть, не правда ли, милая? Оно означает «желанная». В нем как бы намек для каждого, кто его услышит — эта леди необыкновенна. Скажи им, что ты желанна, и можно считать, что они уже наполовину в это поверили. А если еще капельку таланта, да к этому — капельку удачи, считай, дело в шляпе. Поэтому для сцены я превратилась в Дезире, да так и осталась ею. Нужно уж придерживаться чего-то одного. Иначе получится путаница.
— Значит, ты больше не Дейзи?
— Все это ушло в царство прошлого. Так называлась одна из моих первых песен. Неплохое название, правда?
И она запела. Я любила слушать, как она поет.
Когда песня о том, как все ушло в царство прошлого, кончилась, я постаралась направить разговор туда, куда бы мне хотелось.
— Это Долли помог тебе выбрать имя Дезире?
— Долли! Только не он! Он был бы против. По его мнению, оно недостаточно элегантно. Долли есть Долли. Я не всегда с ним согласна, хотя, должна признать, он умеет выбрать, на кого сделать ставку. Нет, это было еще до Долли, в трудные для меня времена. Да, я могла бы многое рассказать тебе.
Я устроилась поудобнее, чтобы послушать ее рассказ, но так и не услышала. Это было просто сказано к слову. Всякий раз, когда она говорила о своем прошлом, с ней что-то происходило. Я чувствовала, как в ее душе будто закрываются глухие ставни. Только однажды она сказала мне, что в детстве жила в графстве Корнуолл.
— Расскажи мне про Корнуолл, — настаивала я.
Затаив дыхание, я ждала, что она скажет. Потому что обычно, когда я затрагивала эту тему, она старалась перевести разговор на что-нибудь другое.
— Ах, — сказала она задумчиво. — Это место было не для меня. Я всегда мечтала уехать в Лондон. Даже когда была совсем маленькой. Мне нравилось, когда в деревенскую гостиницу приезжали постояльцы. Деревня стояла на отшибе, но время от времени туда приезжал кто-нибудь из большого города. Был и один из Лондона. Я часто просила его рассказать о театрах. Я знала, что когда-нибудь я приеду в Лондон и буду выступать в театре.
Она замолчала, и я испугалась, что она сменит тему.
— Это был какой-то изолированный, замкнутый мир, — медленно проговорила она. — Да, так я его воспринимала — замкнутый. Все — добропорядочные прихожане, по воскресеньям непременно слушают проповедь. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Да-да, я понимаю.
— Одни старухи — любительницы посплетничать… Да и старики тоже. Только и делают, что высматривают, где какие прегрешения. Это единственное, что их волнует. Ты не поверишь, сколько греха они сумели выискать в этой старой деревушке среди болот.
— Болота — это, наверное, красиво.
— Они такие унылые. Ты бы послушала, как завывает ветер над этими болотами. И одиночество — никого вокруг. Мне все это надоело уже годам к шести. А потом, когда я начала понимать, чего я хочу, меня уже было не удержать. Я ненавидела дом, в котором жила. Тесный и темный. Молитвы с утра, в полдень и вечером, а по воскресеньям — в церковь два раза в день. Правда, мне нравилось церковное пение. Особенно гимны «Там, в яслях», «Послушайте, ангелы-предвестники поют». У меня обнаружился голос. Дед сказал, мне нужно поостеречься. Я тщеславна. Я должна помнить, что всякий дар — от Бога. Он искушает нас, ввергая в суету… И тогда, что с тобой будет, когда придет Судный день, если ты поддалась искушению. Тебе уже не будет прощения.
Я впервые слышала от нее про деда, и мне хотелось узнать о нем побольше.
— Он жил с тобой?
— Он бы сказал, что это я жила с ним. Он заботился обо мне, когда умерла моя мама.
— А твой папа, он тоже умер? — предположила я.
С тревогой я ждала ответа, чувствуя, что к этой теме о ее отце нужно подходить очень осторожно. Что же касается моего отца, мне никогда не удавалось узнать от нее больше того, что он был прекрасным человеком и что таким отцом я могла бы гордиться.
— Нет, просто его не было с нами, — беззаботно сказала она. — Если бы ты видела этот дом: окна, через которые с трудом пробивается свет, глинобитные стены — то есть обмазанные глиной с соломой. Посмотришь — и больше не захочется. Тебе повезло, Ноэль, что ты живешь в таком доме как наш, в самом центре Лондона. Чего бы я не дала за это в твоем возрасте!
— Но потом ты все это получила.
— О, да. Я все получила. А главное — я получила тебя, мой ангел.
— Это получше, чем старый домишко деда. А почему вы называли его дедом?
— Они все там так говорят. Он всегда был «дедом», как и все остальные дедушки. И эта манера говорить совсем не годилась для лондонских театров. В общем, я должна была оттуда уехать, моя милая. Если бы ты побывала там, ты бы не спрашивала, почему.
Казалось, она оправдывается перед самой собой.
— Я, бывало, часто ходила на болота. Там было много старых валунов; говорили, они еще с доисторических времен. Я танцевала вокруг них и пела в полный голос. Он там звучал великолепно, и меня переполняло восхитительное чувство свободы. Вот что мне нравилось в школе, так это пение. Мы всегда разучивали гимны и псалмы. Но были и другие песни, которые я тоже подхватывала. «Приезжай на ярмарку», «Однажды ранним утром» и «Барбара Аллен». Услышу я новую песню — и мне тут же хочется спеть ее. А как я любила танцевать! Но с этим нужно было быть осторожной. Петь, если это были гимны и псалмы, мне еще позволялось, но танцы считались злом, за исключением народных корнуольских плясок. Когда в деревне по обычаю устраивались пляски, я танцевала с утра и до вечера, благо, они не могли упрекнуть меня в греховности. Но больше мне нравилось танцевать на болотах. Особенно вокруг валунов. Иногда свет падал так, что они становились похожими на юных дев. Я слышала легенду, что это были девушки, обращенные в камень — кто-нибудь вроде моего деда постарался. Наверное танцевали в священный день отдохновения. В то время у них с этим было строго. А я всегда танцевала. Они про меня говорили, что я замороченная гномами.
— Как это?
— Гномы — это такие маленькие человечки. Они живут там в округе и обожают устраивать людям разные каверзы. Ну, что-то вроде волшебников… и притом, не очень добрых. Они доводят людей до помешательства и заставляют совершать разные странные поступки. Вот таких людей и называют замороченными. Я один раз ходила к старой колдунье, которая живет в лесу. Жители тех мест очень суеверны. Они верят в такие небылицы, о каких здесь, в Лондоне, никто и не слышал. К примеру, всегда опасаются встречи с белым зайцем, по их мнению, это обязательно принесет несчастье, и с бродягами в старых шахтах, которые мстят тем, кто их обидел.
— Да это просто волшебное место! Я мечтаю побывать там.
— Знаешь, бывают места, которые кажутся волшебными, когда о них рассказываешь, но жить в них не очень-то приятно. Так что единственное, что я могла сделать, это сбежать оттуда.
— Расскажи мне про колдунью из леса.
— Она была из рода Пилларов. У людей из этого рода особый дар, потому что один из их предков однажды помог русалке, выброшенной на берег, вернуться в море. С тех пор все люди из этого рода получили дар предвидения. Там, в этой деревне, много и других прорицателей. Есть седьмые сыновья седьмых сыновей — они тоже могут предсказывать будущее. Потом еще те, кто родился вперед ножками — они тоже считаются чародеями, а их чудодейственный дар будто бы передается по наследству последующим поколениям. Так что недостатка в таких людях не бывает.
— Но это в самом деле ужасно интересно.
Она пожала плечами.
— Эта моя колдунья, Пиллар, сказала мне, что у меня может быть блестящее будущее. Но все зависит от моего собственного выбора. Передо мной две дороги. Я как сейчас слышу ее слова, как будто все опять вернулось! «Две дорожки лежат перед тобой, девонька. По одной пойдешь — найдешь славу и богатство. По другой пойдешь — найдешь тихую добрую жизнь. Но знай — выберешь вторую — не будет тебе покоя. Всегда будешь попрекать себя, что не то выбрала».
— И ты выбрала дорогу к славе и богатству. Разве это не удивительно! Какая она умница, эта колдунья, что сказала тебе об этом.
— Я не думаю, моя милая, что ее слова сыграли такую важную роль. Просто, такой уж я была, все время пела и танцевала. Там, в деревне, каждый знает, чем кто занимается — ничего не скроешь. Наверное, я и сама болтала повсюду: «Я уеду в Лондон, буду петь и танцевать на сцене». Но когда колдунья сказала мне об этом, я поняла, что так и должно быть.
— А что сказал дед, когда ты уехала?
— Не знаю, дорогая, меня ведь в тот момент там уже не было, — засмеялась она. — Но могу себе представить. «Ну и убирайся кдьяволу, — наверное, сказал он. — В аду уже разогревают сковородку, чтобы тебе было пожарче».
— Тебе не страшно, нет?
Она расхохоталась.
— Мне? Страшно? Как такое могло прийти тебе в голову! Я считаю, мы живем, чтобы наслаждаться жизнью, понимаешь? И именно мы попадем на небеса, а не те, кто приносит людям одни несчастья.
— Как же ты добралась до Лондона?
— На попутных экипажах. По дороге я подрабатывала там, где останавливалась. Большей частью — в гостиницах. Мне удалось скопить немного денег на оставшуюся часть пути. И вот я — в Лондоне. Сначала я работала в одном кафе, здесь неподалеку. Туда часто заходили люди, возвращающиеся из театра. Там был один человек — обычный посетитель, ничего особенного — он заинтересовался мной. Я рассказала ему, что хотела бы стать актрисой. Он обещал как-нибудь помочь мне. В свободное время я любила прогуливаться около театров, разглядывать имена артистов на афишах и повторять про себя: когда-нибудь и мое имя будет среди них.
— Так и вышло.
— Да, так и вышло. Но не сразу, понадобилось время. Этот человек представил меня своему знакомому агенту по найму актеров; сначала, увидев меня, тот не проявил никакого интереса и энтузиазма, — просто сделал одолжение приятелю. Потом я спела и, хотя он старался не показать, что это произвело на него впечатление, перемена в его отношении была очевидна. Потом он взглянул на мои ноги. Я исполнила несколько танцев. Он сказал, что известит меня о своем решении. В результате я получила место хористки в заднем ряду. Я прекрасно это помню. Спектакль назывался «Мэри, все наоборот». Ужасный спектакль, но все-таки это начало. Мне посоветовали брать уроки танцев. Я так и делала. Не очень большие достижения, но начало уже было положено.
— И как раз тогда ты встретила Марту.
— Да, это был счастливый для меня день. Она сказала: «Ты могла бы найти себе занятие и получше». Как будто сама я этого не знала! Мое имя им не понравилось — трудно произносится, язык сломаешь: Дейзи Тримастон. Агент предложил Дейзи Рей. Меня всегда смешит, когда миссис Кримп и горничная меня так называют. Видишь, как они угадали. Хотя для них это просто оговорка. Но разве такое имя может врезаться в память? И тогда меня вдруг осенило: Дейзи Рей… Дезире. Вот и все. В нашей профессии эти мелочи очень важны. Вот так я и стала Дезире.
— И выбрала дорогу к славе и богатству.
— Ах, что же ты делаешь! Совсем заговорила меня. Мне давно уже нужно было встать. Долли будет здесь с минуты на минуту.
Я расстроилась. Значит, на этот раз беседа окончена. Каждый раз узнавая еще чуть-чуть, я понимала, что занавес может опуститься в любой момент, если я проявлю излишнее любопытство, а мне больше всего хотелось услышать о моем отце.
Мне исполнилось шестнадцать лет, и я была вполне развита для своего возраста. Я была весьма сведуща в том, что касалось театральной жизни и имела довольно поверхностное представление об остальном мире. В нашем доме постоянно бывали гости, одни уходили, другие приходили, они всегда вели разговоры, а я, если при этом присутствовала, слушала. Чарли Клеверхем и Робер Бушер навещали нас особенно часто. У них обоих были дома в Лондоне, кроме того, у Чарли был дом в Кенте, а у Робера — во Франции. Они часто бывали в Лондоне по делам и буквально боготворили маму. У нее были и другие поклонники, которые появлялись и исчезали, но эти двое оставались всегда.
В один прекрасный день Долли зашел к нам в том особом расположении духа, которое, как я теперь понимаю, означало, что он нашел новую пьесу, где, по его выражению, Дезире может «блеснуть». Нередко случалось так, чтс пеьсса, названная им великолепной, на ее взгляд, была чопорной ерундой, и тогда мы готовились к ссоре.
Так случилось и на этот раз.
Я сидела на ступеньках лестницы возле гостиной и слушала. Для этого мне вовсе не нужно было напрягать слух. Их перепалка на повышенных тонах была слышна даже в самых дальних уголках дома.
— Либретто никуда не годится! — возмущалась мама. — Мне просто стыдно будет петь такую чушь.
— Оно восхитительно, и все почитатели будут в восторге.
— Плохого же ты мнения о моих почитателях!
— О твоих почитателях я знаю все, что необходимо знать.
— И ты полагаешь, что они достойны лишь подобной дряни?
— Выкинь это слово из своей головки.
— Если ты такого низкого мнения обо мне, я думаю, на этом наши пути расходятся.
— Если тебя интересует мое мнение, я считаю тебя хорошей артисткой музыкальной комедии, и много таких, как ты, плохо кончили, вообразив, что они слишком хороши для своих почитателей.
— Долли, я тебя ненавижу.
— Дезире, я обожаю тебя, но должен сказать, что ты круглая идиотка. Ты бы до сих пор так и стояла в заднем ряду хора, если бы не моя забота о тебе. Ну, ладно, а теперь будь умницей и взгляни еще разок на «Мауд».
— Я ненавижу твою «Мауд», а эти стихи, они просто приводят меня в смущение.
— В смущение? Тебя? Никогда в жизни ничто тебя не смущало! Да «Мауд» просто классическая опера по сравнению со «Следуй за лидером»!
— Нет, я с этим категорически не согласна.
— А название какое прекрасное — «Графиня Мауд». Вот увидишь, им понравится. Все захотят посмотреть «Графиню».
— Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
— Ну, тогда мне остается только одно — пригласить на эту роль Лотти Лэнгдон. Ты позеленеешь от зависти, когда увидишь, что она из нее сделает.
— Лотти Лэнгдон!
— Почему бы нет? Она вполне подойдет.
— Но ее верхние ноты, они слишком вибрируют.
— Некоторым именно это и нравится. И сюжет будет способствовать успеху. Молоденькая продавщица, которая на самом деле оказывается дочерью графа. Это именно то, что они так любят. Ну, ладно. Я пошел… к Лотти.
Воцарилось молчание.
— Так и быть, — сказал Долли, стоя у двери. — Даю тебе время подумать. Но завтра утром ты должна дать мне ясный ответ. Да или нет.
Он вышел из комнаты. Я проводила его взглядом и поднялась к себе. Я была уверена, что скоро мама погрузится в суету репетиций «Графини Мауд».
Я оказалась права. Долли захаживал к нам. Джордж Гарленд, пианист, всегда работавший с мамой, постоянно находился в доме, и вся прислуга напевала мелодии из «Графини Мауд».
Каждый день Долли приносил новые идеи, которые нельзя было принимать без борьбы. Марта стрелой носилась по дому в поисках выкроек или отправлялась на закупки всего необходимого для костюмов. Этот период всем нам был отлично знаком, и мы все, конечно, вздохнем с облегчением, когда сопутствующие ему тревоги и вспышки страстей останутся позади, а предпремьерные страхи и опасения окажутся необоснованными, и спектакль будет готов к долгой жизни на сцене.
День премьеры приближался, и мама находилась в постоянном нервном напряжении. «Графиня Мауд» ее всегда тревожила, заявляла она. Либретто не внушает доверия, а в первой сцене, пожалуй, ей лучше появиться в голубом, а не в розовом. Потому что иначе ее платье будет плохо гармонировать с костюмами хористок, к тому же голос у нее что-то немного хрипит. Что, если у нее разболится горло в день премьеры?
— Ты перебираешь в уме все несчастья, которые могли бы свалиться на твою голову, — сказала я ей. — Ты всегда так делаешь, и никогда этого не случается. Вот увидишь, публика будет в восторге, и «Графиня Мауд» станет одной из твоих самых больших удач.
— Спасибо, милая. Ты — мое утешение. Ах, я только что вспомнила, наверное, мне не удастся пообедать сегодня вечером с Чарли.
— Он сейчас в Лондоне?
— Он будет в Лондоне. Он приезжает сегодня. А у меня дневная репетиция. Мне не совсем нравится танцевальная вставка с сэром Гарнетом в последней сцене, когда он поет: «Даже будь ты продавщица, я б все также любил тебя».
— Что тебя в ней беспокоит?
— Мне кажется, он должен подходить с другой стороны: боюсь, как бы мне не уронить боа из перьев, когда я исполняю это быстрое вращение в конце. Но главное, надо известить Чарли. Дорогая, может быть, ты выручишь меня, отнесешь ему записку?
— Конечно. Где он живет?
Мне вдруг показалось странным, что, хотя Чарли считается нашим близким другом, мне не известен его лондонский адрес. Приезжая в Лондон, он постоянно бывал у нас. Порой казалось, что он вообще постоянно живет в нашем доме. Мама, вероятно, заходила к нему, но я никогда у него не бывала. Так же дело обстояло и с Робером Бушером, хотя его дом был во Франции.
Так или иначе, но с ними обоими была связана какая-то тайна. Они приезжали и уезжали. Я часто думала: что они делают, когда уезжают от нас.
Но вот, наконец, мне представился случай побывать в лондонской резиденции Чарли, и я не преминула им воспользоваться.
Я без труда разыскала его дом, он располагался рядом с Гайд-Парком. Это был небольшой особняк постройки восемнадцатого века, с парадной дверью в стиле английской неоклассики и веерообразным окном над ней.
Я позвонила в колокольчик, и опрятно одетая горничная открыла дверь. Я спросила, могу ли я видеть мистера Клеверхема.
— Вы имеете в виду мистера Чарлза Клеверхема, мисс, или мистера Родерика?
— О, мистера Чарлза, пожалуйста.
Она провела меня в гостиную, обстановка которой вполне соответствовала стилю дома. Цвет тяжелых плюшевых гардин на окнах гармонировал с нежной зеленью ковра, и я невольно сравнивала эту элегантную красоту с более пышным современным стилем.
Горничная не вернулась. Вместо нее в комнату вошел молодой человек. Он был высок и строен, с темными волосами и приветливыми карими глазами.
— Вы хотели видеть отца, — сказал он, — к сожалению, сейчас его нет дома. Он придет не раньше полудня. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?
— У меня для него письмо. Могу я передать его вам?
— Ну разумеется.
— Это от моей мамы. Ее зовут Дезире, слышали?
— Дезире. Она актриса?
Мне показалось странным, что Чарли, один из самых близких маминых друзей, даже не упоминал о ней в разговорах с сыном.
— Да, — сказала я, отдавая письмо.
— Я передам это ему, как только он приедет. Не хотите ли присесть?
Я всегда отличалась любознательностью и, поскольку в моей собственной биографии было немало таинственного, это заставляло меня подозревать то же самое и в других. Мне всегда хотелось узнать о людях, с которыми я знакомилась, как можно больше. А сейчас у меня был к тому же особый интерес. Так что я с готовностью согласилась.
— Интересно, почему мы не были знакомы раньше, — сказала я. — Моя мама и ваш отец — такие близкие друзья. Я помню вашего отца с самого раннего детства.
— Дело в том, что я не часто бываю в Лондоне. Я только что окончил университет и теперь, вероятно, буду проводить большую часть времени за городом.
— Я слышала о вашем загородном доме — в Кенте, не так ли?
— Совершенно верно. Вы знаете Кент?
— Я знаю лишь то, что он в самом низу карты, почти у края.
— Это, конечно, не назовешь знанием Кента. Он — нечто большее, чем коричневое пятно на карте.
— Ну, тогда, значит, я не знаю Кента.
— Вам непременно нужно там побывать. Это интереснейшее графство. Хотя, наверное, каждое место по-своему интересно, если начинаешь его изучать.
— Так же, как и люди.
Он улыбнулся мне. Я видела, что ему тоже хочется задержать меня, как и мне — остаться, и он подыскивает тему для разговора, которая могла бы заинтересовать меня.
— Мы все время живем в Лондоне, — сказала я. — Профессия моей мамы удерживает нас здесь. Она или готовится к спектаклю, или играет в нем. Ей приходится много репетировать и тому подобное. Но бывают периоды, когда она отдыхает. Так принято называть время, когда ей подыскивают очередную пьесу.
— Это, должно быть, очень интересно.
— Потрясающе. Дом всегда полон людей, у нее ведь так много друзей.
— Конечно, у нее должно быть много друзей.
— Скоро будет премьера. Мы сейчас как раз переживаем время, когда она нервничает, как все получится.
— Да, это, наверное, беспокойное время.
— Еще бы. Вот и сегодня у нее еще столько дел, что она не знает, когда освободится. Поэтому ей пришлось отменить…
Он кивнул.
— Я очень рад, что познакомился с вами.
— Ваш отец, наверное, много рассказывал вам о моей маме. Он всегда так интересуется ее спектаклями. И непременно бывает на всех премьерах.
Он бросил на меня неопределенный взгляд, а я продолжала:
— Так, значит, вы будете жить в загородном доме, когда уедете отсюда?
— Да, буду помогать в управлении имением.
— Имением? Что вы имеете в виду?
— Ну, это такой большой участок земли с фермами и разными постройками. Мы должны им управлять. Все мои предки веками занимались этим. Понимаете, семейные традиции и все такое…
— Да, понимаю.
— Мой дед, мой отец занимались этим, и я тоже буду этим заниматься.
— У вас есть братья или сестры?
— Нет, я единственный ребенок в семье, так что все ложится на мои плечи.
— Полагаю, это именно то, чего бы вам хотелось.
— Разумеется. Я люблю наше имение. Там мой дом. А теперь вот еще эти раскопки… Все это необычайно интересно.
— Раскопки?
— Разве отец не рассказывал об этом?
— Не припомню, чтобы он вообще когда-нибудь упоминал о вашем имении. Разве что в разговоре с мамой.
— Не сомневаюсь, что он рассказывал ей о сделанных там находках.
— Я никогда об этом не слышала. Это что, секрет? Если — да, то я больше ни о чем не спрашиваю.
— Нет, какой секрет? Об этом даже в газетах писали.
Потрясающе интересно! Однажды распахивали участок поля у реки. Раньше, тысячу лет назад, море подходило вплотную к нашим землям. Со временем, через много веков, оно отступило, и сейчас находится в полутора милях от нас. Вы, конечно, понимаете, все это происходило постепенно. Но что самое удивительное — римляне устроили на этом месте нечто вроде порта, там разгружались корабли, а неподалеку располагалось их поселение. Нам удалось раскопать одну из их усадеб. Это невероятное, фантастическое открытие.
— Римские развалины, — сказала я.
— Да, конечно. Мы живем в стране римлян, и это вполне естественно. Они ведь сначала высадились в Кенте, не так ли? Я знаю одно место в Диле, всего в нескольких милях от нас, так там установлена доска с надписью: «Здесь в 55 г. до н.э. высадился Юлий Цезарь».
— Как интересно!
— Можно стоять там и представлять, как все эти римляне высаживались на берег, повергая в изумление древних бриттов. Не повезло им тогда! Но кончилось все хорошо. Они так много сделали для Британии. Только представьте, как мы были взволнованы тем, что нашли свидетельства их проживания на наших землях!
— Вас не на шутку увлекло это открытие, не правда ли?
— Несомненно. Особенно, если учесть, что я немного занимался археологией. Так, для собственного удовольствия. Но было время, когда мне хотелось, чтобы она стала моей будущей профессией. Однако, я понимал, в чем состоит мой долг. Как говорится, положение обязывает.
— И все-таки в душе вы бы хотели стать археологом?
— Иногда мне приходили в голову такие мысли. Но тогда я напоминал себе, что на этом пути меня могут подстеречь разочарования. Мечтаешь сделать великие открытия, но большей частью копаешься в земле в надежде на удачу. На одну победу приходится десять разочарований. Когда учился, я ездил с другими студентами на раскопки. Ничего мы тогда не нашли, кроме нескольких черепков. Мы надеялись, что им сотни лет и они принадлежали древним римлянам или саксам, но оказалось, что их выбросила какая-то хозяйка всего несколько месяцев назад!
— Типичный случай, — засмеялась я.
— Вы правы. Я тут разболтался — все о себе да о себе. Наверное, это с моей стороны ужасная бестактность.
— Но не тогда, когда вашего собеседника это интересует, а мне действительно было очень интересно вас слушать. А теперь расскажите мне о вашем доме.
— Это старинный дом.
— Могу предположить, если столько веков Клеверхемы управляют имением.
— Иногда я думаю, что дома могут подчинять себе своих обитателей.
— Напоминая им о чувстве долга, если эти обитатели подумывают о том, не заняться ли им изучением далекого прошлого?
— Теперь я вижу, что впредь в разговорах с вами мне нужно быть осторожнее. У вас слишком хорошая память.
Мне эта фраза определенно понравилась, ею он как бы намекал на то, что наша первая встреча не станет последней.
— Должно быть, это замечательно, знать всех своих предков, живших много веков назад, — заметила я, имея в виду, что моя родословная оканчивается на маме.
— Некоторые части дома на самом деле очень старые — еще со времен саксов, но, конечно, многое со временем утрачено в ходе неизбежных перестроек и реставраций.
— В нем живут привидения?
— Ну, со старинными домами всегда связаны какие-то легенды. Поэтому не удивительно, что и у нас завелось несколько призраков.
— Мне бы хотелось побывать там.
— Вы обязательно должны это сделать. Я бы показал вам остатки древнеримского поселения.
— Мы никогда не бывали… — начала было я.
— Это странно. К нам часто приезжают гости. Мама любит общество.
Эти его слова меня удивили. Я и не подозревала о существовании миссис Клеверхем.
— Наверное, миссис Клеверхем не часто бывает в Лондоне? — спросила я.
— Вообще-то, ее обычно называют леди Констанс. Ее отец был графом, и она унаследовала титул.
— Леди Констанс Клеверхем, — пробормотала я.
— Да, верно. Честно говоря, она не в восторге от Лондона. Бывает здесь изредка — купить платье или еще что-нибудь.
— По-моему, у нас она никогда не бывала, иначе бы я знала об этом — я всегда дома.
Было очевидно, что ему такая ситуация тоже показалась довольно странной и даже таинственной.
— Наш дом всегда полон гостей, одни уезжают, другие приезжают, — продолжала я. — Особенно в такие моменты как сейчас, накануне премьеры.
— Должно быть, это так интересно, когда мама — знаменитость.
— Да, конечно. И она — самый замечательный в мире человек. Ее все любят.
Я рассказала ему, как это бывает, когда спектакль готовится к сдаче. Рассказала, как в доме постоянно слышится пение и реплики из спектакля, потому что всегда бывали какие-то сцены, которые маме хотелось проиграть еще раз с партнерами, и ее больше устраивало собирать их для этого у себя дома.
— Играя какую-то роль, она настолько входит в образ, что перевоплощается в свою героиню, и нам всем приходится привыкать к этому. В данный момент она графиня Мауд.
— А кто такая графиня Мауд?
— Продавщица, но на самом деле — графиня.
— А, так значит, это музыкальный спектакль?
— Да, именно это у мамы получается лучше всего. Пение и танцы — она просто создана для этого. Других ролей она почти не играет. Скорее бы вышел этот спектакль «Графиня Мауд». Перед премьерой мама обычно ужасно нервничает, хотя отлично знает, как и все мы, что она, как всегда, будет великолепна. Потом все уляжется, пройдет время, и спектакль начнет понемногу ей надоедать. И в конце концов он сойдет со сцены, и все начнется снова. Мне нравится, когда у нее перерывы между ролями. Тогда мы больше бываем вместе, и нам так весело. До тех пор, пока ею опять не овладеет беспокойство и не появится Долли с новой пьесой.
— Долли?
— Дональд Доллинггон. Вы, вероятно, слышали о нем.
— Да, актер и менеджер. По-моему, сейчас он больше работает как администратор, чем играет в спектаклях.
Раздался бой часов, стоявших на каминной полке.
— Я пробыла здесь уже почти час, а пришла только для того, чтобы передать записку.
— Мне было очень приятно беседовать с вами все это время.
— Дома, наверное, уже беспокоятся; думают, не случилось ли со мной что-нибудь.
Он взял мою руку и задержал в своей на несколько мгновений.
— Надеюсь, ваш отец приведет вас как-нибудь к нам, пока вы здесь, в Лондоне.
— Мне бы очень этого хотелось.
— И вы обязательно должны побывать на премьере «Графини Мауд».
— Непременно буду.
— Ну, тогда мы еще увидимся.
— Я провожу вас.
— О, мне совсем недалеко.
— И все же, я провожу вас.
Он настаивал, а поскольку его общество мне доставляло удовольствие, я не стала протестовать.
Когда мы подошли к нашему дому, я предложила ему зайти.
— Мне бы очень хотелось познакомиться с вашей мамой, — сказал он. — У нее такой чудесный голос.
— Да, вы правы, — подтвердила я. Когда мы вошли в прихожую, я услышала голоса, доносившиеся из гостиной.
— Она дома, — сказала я. — У нее кто-то есть, но, все равно, проходите.
Мама тоже услышала, что я пришла.
— Это ты, дорогая? — окликнула она. — Иди, посмотри, кто к нам пришел.
— Может быть, мне лучше… — пробормотал Родерик Клеверхем.
— Нет-нет, у нас всегда гости.
Я отворила дверь.
— Оказывается, тебе вовсе не надо было ходить, — начала мама.
Рядом с ней на диване сидел Чарли. Он вперил взгляд в моего провожатого, и я сразу заметила, что тот крайне смутился.
— А я как раз говорила Чарли, что написала ему записку, и ты пошла относить ее, — сказала мама.
Улыбаясь, она смотрела на Родерика, ожидая, что его представят.
— Дезире, это мой сын, Родерик, — проговорил Чарли.
Она встала, взяла его за руку и с улыбкой стала говорить, как ей приятно с ним познакомиться.
Но я заметила, что возникла довольно неловкая ситуация, и все потому, что я привела Родерика и они с Чарли встретились лицом к лицу в доме моей мамы.
Маме всегда отлично удавалось сглаживать всякие неловкости. Сейчас она как будто разыгрывала сцену из спектакля, реплики звучали немного неестественно. Через несколько минут Чарли, казалось, уже вообще не способен был произнести ни слова.
А мама все говорила:
— Как я рада познакомиться с вами. Долго ли вы еще пробудете в Лондоне? Погода стоит прекрасная. Я бесконечно люблю весну, а вы?
Мне пришло в голову, что эта ситуация начинает забавлять ее, и она со всей естественностью входит в предназначенную для нее роль.
— Мне было очень интересно узнать об этих удивительных находках на ваших землях, — сказала я Чарли.
— Да-да, конечно, — согласился Чарли. — Это очень и очень интересно.
Мама непременно хотела послушать об этом. Она говорила, как это удивительно и необыкновенно, как они должны гордиться этим, как замечательно — найти нечто такое, что пролежало в земле столько лет.
Потом она спросила Родерика, не хочет ли он выпить рюмочку шерри или чего-нибудь еще. Он отказался, сказав, что ему уже пора идти, и что он был очень рад познакомиться с нами обеими.
— Вы только подумайте, как забавно, — сказала мама. — Пока я тут посылала записку вашему отцу, он в это самое время как раз направлялся сюда.
Вскоре Чарли и его сын ушли.
Как только они вышли за дверь, мама откинулась на диванные подушки и, состроив гримасу притворного раскаяния, проговорила:
— О, Боже! Что мы с тобой наделали!
— Не понимаю, о чем ты? — спросила я.
— Остается только молиться за то, чтобы это никогда не достигло ушей грозной леди Констанс.
— Я только сегодня узнала, что это жена Чарли. Никогда не думала, что у него есть жена.
— У большинства мужчин есть жены, они их держат где-нибудь взаперти.
— И леди Констанс живет взаперти в этом великолепном старом поместье с остатками римских поселений.
— Мне представляется, что и сама она похожа на старую римскую матрону.
— А какие они?
— Ах, это такие женщины, которые все знают, все делают правильно, никогда не ошибаются, всегда соблюдают приличия и ждут, что все остальные будут вести себя таким же образом, и тем самым, чаще всего, отравляют жизнь другим, обычным людям.
— Наверное, Чарли рассказывал тебе о ней.
— Я только знала о существовании леди Констанс, вот и все. А этот молодой человек симпатичный. Надо полагать, он пошел в отца.
— Но Чарли, он же твой лучший друг. Как же это он никогда не рассказывал тебе о своей жене?
Она взглянула на меня и рассмеялась.
— Ну, видишь ли, здесь не все так просто. Леди Констанс никогда бы не позволила своему мужу водить дружбу с какой-то ветреной актрисой, ведь так? Поэтому-то она никогда не слышала обо мне, а мы не разговаривали о ней.
— Но Чарли так часто приезжает в Лондон…
— Это бизнес, моя дорогая. Есть тысячи мужчин, которых бизнес заставляет уезжать из дома. Ну, а я для Чарли что-то вроде части его бизнеса.
— Ты хочешь сказать, что если бы она знала, то запретила бы ему бывать у нас?
— Можешь не сомневаться.
— Но теперь это стало известно ее сыну.
— Я знала, что мне не следует посылать тебя с этим письмом. Я поняла это сразу же после твоего ухода. Думала, ты только отдашь его и все.
— Я так и собиралась сделать. Но горничная провела меня в гостиную. Я ожидала встретить там Чарли, а ко мне вышел Родерик. Боюсь, это я во всем виновата.
— Ну, что ты! Если в этом и есть чья-либо вина, то прежде всего моя. Это ведь я послала тебя. Ну, ладно, давай больше не будем волноваться по этому поводу. Чарли — не ребенок, и Родерик тоже, сам должен догадаться.
— Догадаться о чем?
— Ну, что не следует быть болтливым. Этот молодой человек, надеюсь, сам сумеет правильно разобраться в ситуации. Он мне понравился.
— Мне он тоже понравился, — сказала я.
— У Чарли не могло быть плохого сына. Он сам такой славный. Жаль, что ему пришлось дать себя окрутить этой высокомерной леди. Возможно, поэтому-то он…
— Что?
— Поэтому он и приходит сюда, моя дорогая. Однако, это все — буря в стакане воды. Не волнуйся. Родерик сумеет держать язык за зубами, а Чарли не долго будет переживать от того, что две его разные жизни на несколько минут соприкоснулись. И потом все опять пойдет, как раньше.
Я начинала кое-что понимать, и меня занимал вопрос, пойдет ли и вправду все, как раньше.
Появление Родерика Клеверхема в нашем доме и впечатление, которое это произвело на Чарли, вскоре забылись, так как назначенный день премьеры «Графини Мауд» неумолимо приближался. В доме царил хаос. То и дело высказывались лихорадочные опасения, принимались мгновенные решения изменить в последнюю минуту то одно, то другое. Вдруг Дезире наотрез отказывалась что-либо делать, Долли страстно умолял ее согласиться, Марта громогласно укоряла обоих. Что ж, все это мы уже переживали не раз.
Накануне премьеры напряжение достигает высшей точки, мама то просит оставить ее одну, то вдруг требует нашего присутствия. Она взволнована. Не следует ли ей изменить кое-что из актерских атрибутов в конце первого акта? Может быть, попробовать что-то другое? Конечно, делать это уже слишком поздно. Какая глупость с ее стороны, не подумать об этом раньше! А платье, в котором она появляется в первом акте, оно не слишком облегающее или, наоборот, слишком свободное, или чересчур открытое? А, может, оно вообще никуда не годится — скучное и невыразительное? Нет, она этого не вынесет. Кто захочет ее видеть после такого провала? И пьеса совершенно нелепая. Где это видано, чтобы графиня стояла за прилавком в магазине постельного белья!
— Но это же всего лишь пьеса, вполне сносная пьеса! — кричала в ответ Марта. — А благодаря вам она станет просто великолепной. Если вы, конечно, сумеете справиться со своими приступами раздражения.
Долли нервно шагал по комнате, принимая трагические позы, воздевая руки вверх, призывая Бога уберечь его от дальнейшей работы с этой женщиной.
— Господи всемогущий! — восклицал он. — Ну почему ты не дал мне пригласить на эту роль Лотти Лэнгдон?
— Вот именно, Господи, почему? — вторила ему мама. — Эта дурацкая графиня Мауд очень бы подошла ей.
Тогда Долли принимал одну из поз знаменитого Гаррика и со смирением Понтия Пилата восклицал:
— Раз так, я умываю руки! — после чего, выразительно жестикулируя, направлялся к двери.
Он, разумеется, делал это не всерьез, но мама, подчиняясь своей роли, принималась умолять:
— Не уходи! Я все сделаю все, что ты захочешь, даже сыграю Мауд!
Так оно и шло. Раньше в таких случаях я думала, что все может развалиться, но теперь я уже знала, что они оба — профессионалы слишком высокого класса, чтобы допустить такое. И в свои слова они не вкладывают реальный смысл. Просто так они стараются умилостивить судьбу. Люди из артистической среды, как я убедилась, самые суеверные в мире. Они никогда заранее не скажут «будет большой успех», потому что верят, что если сказать это, то Судьба, со свойственной этой даме своенравностью, сделает все, чтобы этого не случилось. Чтобы вы не были слишком самоуверенными и не думали, что что-то зависит от вас. А если заявить, что спектакль провалится, Судьба в насмешку скажет: «А вот и нет, пусть это будет успех».
Наконец наступил день премьеры. Я сидела в ложе театра вместе с Чарли и Робером Бушером. Занавес поднялся, и мы оказались в магазине постельного белья. Девушки пели и танцевали, потом вдруг они расступились, и нашим взорам явилась Дезире, стоящая за прилавком. Она выглядела восхитительно в своем платье, которое не было ни слишком обтягивающим, ни слишком свободным, ни чересчур открытым, ни скучным и невыразительным.
Зрители разразились бурными аплодисментами — так они неизменно встречали ее появление на сцене, и вскоре мы услышали «Мадам, что вам угодно», а затем она закружилась в танце.
Во время антракта Долли зашел к нам в ложу. Он сказал, что кажется, зрители хорошо принимают спектакль, и с Дезире в главной роли провала быть не может. Она «держит» зал и делает с ним все, что хочет с первого момента своего появления на сцене.
— Так что вы уже не жалеете, что не взяли на эту роль Лотти Лэнгдон? — не смогла удержаться я.
Он наградил меня насмешливым взглядом, как будто хотел сказать: «Тебе пора бы научиться понимать, зачем все это говорилось».
Потом он исчез, а мы приготовились наслаждаться последним актом.
Прежде чем погасли огни, я заметила, что кто-то внизу, в партере, старается обратить на себя мое внимание. Я вдруг почувствовала внезапный приступ смеха — это был Родерик Клеверхем. Я помахала ему рукой и в подтверждение, что я узнала его, улыбнулась. Он также улыбнулся в ответ. Я взглянула на Чарли. Он оживленно обсуждал спектакль с Робером Бушером и явно не заметил своего сына. Я не стала говорить ему, что Родерик в зале. Полученный урок был мною усвоен. Интересно, усвоил ли его Родерик, подумала я.
Потом занавес поплыл вверх, и мы уже не сводили глаз с Дезире до финальной сцены, когда ее аристократический жених объявляет: «Даже будь ты продавщица, я б все так же любил тебя», на что Дезире отвечает замысловатой руладой на своих самых великолепных верхних нотах.
Спектакль закончился. Зрительный зал разразился бурными аплодисментами. Вновь на сцене появилась Дезире, ведомая за руку мужчиной, который любил бы ее все также, будь она даже продавщицей. Он поцеловал ее руку, а потом, к восторгу зрителей, еще и чмокнул в щеку. Вынесли корзины с цветами и Дезире произнесла небольшую речь.
— Милые мои, дорогие! Вы все так добры ко мне. Я не заслужила такой доброты.
— Заслужила! Заслужила! — раздалось из зала.
Воздев руку кверху жестом подчеркнутой скромности, она сказала, что для нее самое большое наслаждение, которое только может быть — это играть для них на сцене.
— Я знала, что вы полюбите «Мауд». Знала с самого первого мгновения.
«Мауд, эта слабоумная, почему я должна играть такую идиотку?» — вспомнилось мне.
Все это было частью спектакля, в котором и заключался смысл ее жизни.
Люди начали пробираться к выходу. Я еще раз увидела мелькнувшее в толпе лицо Родерика. Он повернулся, разыскивая меня глазами и улыбаясь. Я покосилась на Чарли. Он так и не заметил сына.
Потом мы все вместе — Чарли, Робер и я — пошли в гримерную мамы. Марта проворно помогала ей переодеваться.
Поцеловав Долли, Дезире сказала:
— Вот видишь, получилось!
— Ты была восхитительна, дорогая, — сказал Долли. — Разве я не говорил тебе, что так и будет?
— Да, я чувствовала, в каком они восторге от спектакля.
— Они в восторге от тебя.
— Ах, милые мои!
— Нет, знаешь, ты действительно была великолепна.
— Спасибо, радость моя. Повтори еще раз. Мне так приятно это слышать. А вот и моя Ноэль. Ну, а что ты скажешь о своей маме, зайчик?
— Просто блестяще!
— Благодарю тебя, любовь моя.
— А Ноэль, она достаточно взрослая, чтобы выпить «шампань»? — произнес Робер со своим забавным французским акцентом.
— Сегодня — да, — сказала мама. — Иди сюда, родная. Давайте выпьем за счастливую жизнь спектакля, но не слишком длинную. Сомневаюсь, что я смогу долго выносить эту Мауд. Однако ровно столько, чтобы она стала нашим успехом и имела аншлаг до самого конца. А потом пусть она вовремя покинет нас.
Мы все выпили за Мауд. Через полчаса мы отправились домой — Томас ждал нас с экипажем.
Но прежде, чем мы уехали, были еще многочисленные поцелуи и поздравления. В экипаже ехали только мама, Марта и я. Улицы уже не были многолюдны, так как толпа, высыпавшая из театра, быстро рассеялась.
— Ты, наверное, смертельно устала, — сказала я маме.
— О, дорогая, конечно. Сейчас же лягу спать и проснусь завтра не раньше полудня.
— Зная, что Мауд — твой большой успех, — сказала я. — Ведь это успех, правда?
— Разумеется, дорогая. Я знала, что так будет, — ответила мама.
Марта, подняв вверх брови, многозначительно посмотрела на меня.
— Накануне всегда трясешься от волнения, — как бы оправдываясь сказала мама. — Но так и должно быть. Если этого нет, роль получится тусклой, невыразительной. Вот так, дорогая.
Когда мы уже подъезжали к дому, я заметила какую-то девушку. Она стояла у фонарного столба, и я смогла разглядеть ее лицо. У нее был довольно подавленный вид, и я подумала, зачем она тут стоит одна в такое позднее время.
— Ах, я совершенно без сил, — говорила мама. — А в голове так и вертится «Мадам, что вам угодно?»
Томас соскочил с козел и стоял, придерживая открытой дверь. Мама вышла. Я видела, как девушка шагнула вперед. Ее лицо было все таким же напряженным. Но когда я тоже вышла из экипажа, она уже торопливо удалялась прочь.
— Ты заметила эту девушку? — спросила я маму.
— Какую девушку?
— Ту, которая там стояла. Она как будто следила за тобой.
— Небось, пришла взглянуть на графиню Мауд , — сказала Марта.
— Да, наверное. Но все же она мне показалась странной.
— Еще одна из этих помешанных на театре, — заметила Марта. — Вообразила себя второй Дезире. Все они мнят о себе, не знаю что.
— Пойдемте, — сказала мама. — Вам, может быть, и не хочется спать, а я просто валюсь с ног.
Я знала, что вряд ли мы сумеем скоро заснуть. Так всегда бывало после премьер, но на этот раз все было как-то по-особому. Для этого были две причины: присутствие в театре Родерика, что опять привело меня к мыслям о леди Констанс, Чарли и их отношениях с моей мамой, и еще — эта девушка на улице. Почему она произвела на меня такое впечатление? Ведь люди часто стояли у театра, чтобы хоть мельком увидеть маму. Иногда они стояли и у нашего дома, так как адрес Дезире просочился в прессу. Наверное, Марта права: она и впрямь помешана на театре, если стремится взглянуть на Дезире в такой час.
Я должна успокоиться — премьера позади, и нас ожидает долгий период очередных спектаклей и возможность больше быть вместе.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дочь обмана - Холт Виктория



Тяжелая история.
Дочь обмана - Холт Викторияren
4.02.2015, 22.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100