Читать онлайн Чудо в аббатстве, автора - Холт Виктория, Раздел - ТЕНЬ ТОПОРА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чудо в аббатстве - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чудо в аббатстве - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чудо в аббатстве - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Чудо в аббатстве

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ТЕНЬ ТОПОРА

Слуга Ремуса принес письмо от Кейт. В нем содержалась ее просьба, и скорее приказ.
Мы ужинали в большом зале за длинным столом, за которым всегда находилось место для путников. Каждый день появлялся кто-нибудь со стертыми ногами, утомленный или голодный. О доброте адвоката Фарланда, который никому никогда не отказывал в приюте, знали все. Беседы за столом обычно были интересными, потому что, как говорил отец, за разговором услышишь новые вести. В кухне всегда висела солонина, у Клемента постоянно был запас пирогов. После своего сада матушка больше всего любила кладовую и кухню. Фактически одно помогало другому. Она сушила травы, смешивала их, экспериментировала с ними и радовалась результатам так же, как радовалась, вырастив новый сорт роз.
Было шесть часов, мы ужинали при широко открытых дверях, на дворе стояло раннее лето. Мы сидели за столом, когда вошел слуга и доложил, что человек у ворот хочет видеть отца.
Отец сразу поднялся и вышел. Он вернулся с мужчиной, который, судя по одежде, был священником. Отец выглядел довольным: он всегда радовался возможности проявить гостеприимство…
Гостя звали Эймос Кармен. Оказалось, что они когда-то знали друг друга, и возобновленное знакомство обоим доставило удовольствие. Эймоса Кармена не посадили за стол там, где обычно сидели посетители, ему поставили прибор рядом с отцом, чтобы они могли поговорить. Оба в одно и то же время жили в аббатстве Святого Бруно и хотели стать монахами. Эймос стал священником, а отец обрел семью.
Когда Эймос стал говорить об изменениях, происходящих в церкви, я увидела, что отец забеспокоился. И хотя он доверял всем сидящим за столом, были еще слуги, а в те дни так легко было выдать себя. Вызвать подозрение словом или делом в том, что ты не считаешь короля главой церкви, означало верную смерть. Отец поменял тему разговора, и я думаю, что гость понял, почему, ибо немедленно поддержал ее, и мы стали обсуждать применение трав, по поводу которых Эймос Кармен сделал матушке комплимент: ему понравилось, как использовались травы в пирогах, которые нам подавали.
Было необычно видеть матушку оживленной. Обычно она сияла, когда за нашим столом сидел ученый-садовод.
— Удивительно, — говорила она, — как мало используют цветы и травы, которые растут на лугах и в садах. Ведь они цветут, чтобы их собирали, они могут придать особый вкус блюдам. Примула и ноготки — замечательная приправа к пирогам и пирожным.
— Я вижу, — ответил с улыбкой Эймос, — что вам нет равных в искусстве кулинарии.
Матушка улыбнулась, и у нее появились ямочки на щеках. Ей приятнее были комплименты ее саду и хозяйству, чем ее внешности, хотя она до сих пор еще прекрасно выглядела.
Отец сказал:
— Она лучшая домохозяйка в Англии. Я брошу вызов любому, кто будет отрицать это. Ведь когда у Дамаск насморк и, кажется, ничто уже не помогает, ее мать дает ей сок лютика, выпив который, она начинает так чихать, что голова сразу прочищается. А я помню, когда у меня были волдыри на ногах, она вылечила их… это тоже был лютик, да?
— Да! — ответила матушка, — Действительно, травы, корни и цветы могут многому научить.
Так мы беседовали о травах, облегчающих боль и употребляемых в пищу. Во время этого разговора принесли письмо от Кейт.
Ее слуги в ярких ливреях были великолепны! По сравнению с ними наши выглядели незаметными. Одно послание было адресовано матушке и отцу, другое мне.
У нас считалось невежливым читать письма за столом. И для меня это было пыткой, ибо я сгорала от желания узнать новости от Кейт. Посланца повели на кухню, чтобы он подкрепился, хотя, как шутливо заметил отец, столь пышно разодетого человека следовало посадить во главе стола.
Разговор продолжался о цветах и овощах, которые, как считала матушка, скоро будут завезены в нашу страну. Матушка заметила, что ей, как и королеве Екатерине, очень нравятся салаты, но в отличии от королевы она не может послать во Фландрию или Голландию за необходимыми растениями.
— Говорят, собираются привезти фламандский хмель и развести его здесь, сказал Эймос Кармен.
— Да, да! — воскликнула матушка. — Я так хочу, чтобы как можно больше новых растений ввозили в нашу страну. Есть так много съедобных корней, например, морковь, турнепс. Это смешно, что мы не можем выращивать их здесь. Но мы будем. Ты помнишь, как к нам приезжал гость из Фландрии? — обратилась она к мужу.
Конечно, отец не забыл об этом.
— Ты, наверное, тоже помнишь, — продолжала моя мать, — что он хотел привезти эти съедобные корни нам. Они здесь очень хорошо приживутся. Почему мы должны быть обделены ими?! Как бы я хотела приготовить из всего этого салат и преподнести его королеве…
Она вдруг замолчала, вспомнив, что королева Екатерина, которая посылала в Голландию за овощами для своих салатов, уже мертва. Мы все умолкли. Я вспомнила, как король и Анна Болейн, одетые в желтое в знак траура, танцевали в день смерти королевы Екатерины. А теперь и сама Анна мертва, и Джейн Сеймур и ходят слухи, что король чрезвычайно разочарован новой супругой.
Казалось, невозможно говорить о чем-либо еще, чтобы не вернуться к событиям, о которых думали все.
Но мне больше всего хотелось уйти из-за стола, чтобы прочитать письмо Кейт.
«Я написала твоим родителям, чтобы они не препятствовали твоему приезду ко мне. Мне необходимо твое общество. Нет состояния более неудобного, унизительного и скучного, если оно не оживляется приступом физической боли, чем беременность. Клянусь, больше этого не случится. Я хочу, чтобы ты приехала и пожила у меня. Ремус согласен. Фактически он даже хочет этого. Он так радуется мысли о ребенке и так гордится собой (в его-то возрасте!), что терпеливо сносит все вспышки моего раздражения. Я не знала, что мне делать, чтобы рассеять эту скуку и облегчить мучения, и вдруг подумала — Дамаск! Ты должна немедленно приехать и остаться до рождения ребенка. Это несколько недель. Не приму никаких отговорок. Если ты, не приедешь, я никогда тебе этого не прощу!»
Вошел отец. В руке он держал письмо от Кейт.
— Ручаюсь, — сказал он, — ты знаешь уже суть дела.
— Бедная Кейт, — ответила я. — Думаю, она не предназначена рожать детей.
— Дорогая моя, но это удел каждой женщины.
— Каждой женщины, кроме Кейт, — возразила я. — Ну, так ехать мне?
— Тебе решать.
— Значит, ты разрешаешь?
Он кивнул, смотря на меня насмешливо и нежно. Впоследствии мне хотелось знать, предчувствовал ли он что-то.
— Я не хочу оставлять тебя, — сказала я ему.
— В положенный срок птицы покидают гнезда.
— Это будет ненадолго, — уверила я его. На следующий день Эймос Кармен уехал, а я занялась приготовлениями к отъезду. Я впервые покидала наш дом. С отвращением я смотрела на свою одежду. Я понимала, что мои платья будут выглядеть очень скромными в великолепном особняке Кейт.
Мне нужно было проплыть на барке вверх по реке около десяти миль, там меня встретят слуги Ремуса. Я возьму с собой двух служанок. Том Скиллен будет править баркой. Потом мой багаж погрузят на вьючных мулов и лошадей, которые доставят меня в замок Ремуса.
Я очень волновалась, хотела поскорее увидеть Кейт. Без нее и Кезаи, какой она была в былые дни, жизнь шла однообразна и скучно. Тогда был еще и Бруно. О нем я тосковала больше всего и часто спрашивала себя, почему. Он казался таким далеким, и у меня возникала мысль, помнит ли он вообще о моем существовании. Но я не менее, чем Кейт, чувствовала огромное влечение к нему — у Кейт это выливалось во властное желание иметь его около себя, а у меня — во что-то вроде благоговейного уважения. Кейт требовала внимания, а я была рада хотя бы видеть его. Я довольствовалась крошками, падающими со стола богача, а Кейт сидела за ним, наслаждаясь трапезой.
Накануне моего отъезда опять появился Эймос Кармен. Я случайно наткнулась на них с отцом. Они стояли у каменного парапета у реки и о чем-то горячо спорили.
— А, вот и Дамаск. Подойди, дочка, — позвал отец. Я взглянула на них и сразу поняла, что они чем-то озабочены.
— Что случилось? — вырвалось у меня.
— Этой девочке ты можешь доверить свою жизнь, — сказал отец.
— Батюшка! — воскликнула я. — К чему эти слова?
— Дитя мое, — ответил он, — мы живем в опасное время. Наш гость уедет уже сегодня. Но я советую тебе даже не упоминать о том, что он приезжал к нам.
— Хорошо, отец, — пообещала я.
Они спокойно улыбались, а я была так взволнована предстоящей поездкой к Кейт, что почти сразу забыла об их словах.
* * *
Я уезжала на следующий день. Отец, матушка, Руперт и Саймон Кейсман пришли на пристань проводить меня. Матушка просила меня запомнить, как садовники Ремуса борются с тлей и какие травы выращивают, а также узнать, есть ли у них растения, ей неизвестные. Отец прижал меня к груди и попросил поскорее вернуться и помнить, что дом Кейт — это не наш дом, поэтому нужно следить за тем, что говоришь. Руперт тоже попросил меня вернуться побыстрее, а Саймон Кейсман посмотрел на меня со странным блеском в глазах, будто и злился, и смеялся надо мной, давая понять, что его самым большим желанием было заполучить меня в жены.
Я помахала им с барки и молча помолилась, чтобы все было хорошо до моего возвращения.
Том Скиллен ловко вел барку вверх по реке. Мимо нас проплывали другие барки и лодки. Чтобы как-то скоротать время, я спрашивала Тома, который очень изменился после смерти Кезаи, так и не придя в себя, знает ли он, чьи это суда. Когда мы проплывали мимо Хэмптона, огромного дворца, становившегося все грандиознее с каждой неделей, я, как всегда, вспомнила о короле и кардинале, стоявших рядом на плывущей по реке барке.
Потом я подумала, как приятно, наверное, плыть всей семьей на барке, далеко-далеко в страну, где, я верила, людям не угрожают опасности, окружающие нас. Я представила мирный дом, такой, как наш, но за тридевять земель, там, где его не могли коснуться несчастья.
Далеко? Но где человек может находиться в безопасности? Я думала о жителях Линкольншира и Йоркшира, восставших против реформы церкви, которую проводили король и Томас Кромвель. Что стало с ними? Дрожь пробежала по спине. Я вспомнила монаха и брата Амброуза, висящих на виселице возле Аббатства. Нигде не было спокойствия. Можно только молиться, чтобы тебя миновала опасность. Знали ли те люди из Йоркшира и Линкольншира, отправляясь в паломничество за милосердием, что многие из них кончат на виселице?
Смерть. Разрушение. Убийства. И так повсюду.
Я горячо молилась, чтобы несчастье никогда не пришло в дом у реки, мой дом. Но, как часто говорил отец, мы живем в жестокое время, и несчастье, поразившее одного, касается каждого. Люди связаны незримыми узами. Смерть может указать перстом на любого из нас.
Было ли так во время предыдущего царствования? Генрих VII Тюдор был мрачным скрягой. Народ никогда не любил его, в нем не было кипения страстей. Будучи внуком Оуэна Тюдора и королевы Екатерины, вдовы Генриха V, он обладал сомнительными правами на престол. Поговаривали, что королева и Тюдор никогда не состояли в браке. Но чтобы обосновать свое право, король Генрих VII Тюдор женился на Елизавете, старшей дочери Эдуарда IV, — и таким образом одним ударом укрепил свое генеалогическое дерево и объединил дома Йорков и Ланкастеров. Умный король, хитрый и нелюбимый, но сделавший Англию богатой. Конечно, и тогда жизнь была полна тревог, но никогда их не было так много, как сейчас. Никогда трон не занимал такой деспотичный монарх, стремившийся одновременно удовлетворить свои страсти и успокоить совесть.
Но хватит о страшном. Я стала думать о Кейт, ее браке и моем замужестве, которое, я думаю, нельзя долго откладывать.
Передо мной стоял выбор — Руперт или Саймон. Я знала, что никогда не изберу последнего. Хотя, как сказал отец, Саймон прекрасный юрист — ценное качество как для работы, так и для дома — он вызывал во мне отвращение. Это должен быть Руперт, честный и добрый Руперт, который мне очень нравился, но его мягкость делала меня равнодушной к нему. Думаю, что, как все девушки, я мечтала о сильном мужчине.
Потом я подумала о Бруно. Как мало мы знали Бруно. Он никогда не подпускал к себе. Но с тех пор, как я услышала историю о ребенке, найденном в рождественских яслях, он стал для меня идеалом. Я уверена, сама его странность притягивала меня, как и Кейт. Мы тогда верили, что он не такой, как все, и каждая по-своему любила его.
Вот почему я не могла с воодушевлением думать о браке с Рупертом. Где-то глубоко во мне жило странное, восторженное чувство к Бруно.
Обе служанки, Элис и Дженнет, хихикали о чем-то. С тех пор как они узнали, что должны сопровождать меня в поездке, они были очень возбуждены. Они не без оснований считали, что жизнь в доме Кейт намного интересней, чем в нашем.
Погода во время нашего плавания стояла чудесная. И вот мы причалили к берегу, где нас ждали слуги Ремуса с вьючными мулами для перевозки нашего багажа, которых мы узнали по ливреям. Здесь мы простились с Томом Скилленом, и наш небольшой отряд отправился верхом в замок Ремуса, куда мы прибыли через два часа.
Замок Ремуса с крепкими стенами из серого гранита, возведенными двести лет, был гораздо старше нашего дома, построенного моим дедушкой. Под лучами солнца камни, из которых были сложены стены, сверкали, как розовые бриллианты. Меня поразили навесные бойницы башни, которые я увидела, когда мы ехали по подъемному мосту надо рвом. Потом через ворота с опускной решеткой мы въехали во двор с фонтаном, и я услышала голос Кейт.
— Дамаск! — Я посмотрела наверх и увидела ее в окне. — Наконец-то ты здесь! — кричала она. — Иди прямо ко мне. Приведите немедленно госпожу Фар-ланд! — приказала она.
Грум взял мою лошадь, а вышедший мне навстречу слуга повел меня в замок. Я сказала, что сначала хочу пройти в свою комнату, чтобы смыть дорожную грязь. Через большой зал по каменной лестнице меня провели в покои с окном во двор. Я попросила принести мне воды, и девушка убежала исполнять мою просьбу.
Скоро мне предстояло узнать, какой властной хозяйкой была Кейт.
Она пришла ко мне в комнату.
— Я велела слугам немедленно привести тебя ко мне, — возбужденно проговорила она. — А они ослушались, что же, придется их наказать.
— Это был мой приказ, я хотела смыть дорожную грязь.
— О, Дамаск, ты нисколько не изменилась. Как хорошо, что ты здесь! Как тебе понравился замок Ремуса?
— Он великолепен, — ответила я. Она состроила гримаску.
— Но, Кейт, ведь это то, чего ты всегда хотела! Жить в замке, быть принятой при дворе и порхать от одного к другому.
— И много я порхаю? Как ты думаешь? Посмотри на меня!
Я взглянула на нее и рассмеялась. Элегантная Кейт! Ее тело стало бесформенным, рот кривила усмешка, и даже атласное платье, отделанное горностаем, не могло скрыть изменений.
— Ты скоро будешь матерью! — воскликнула я.
— Не так скоро, как хотелось бы, — проворчала Кейт. — Ты не представляешь, что это за мука. Я жду — не дождусь, пока она закончится. Но ты здесь, и это уже хорошо. Вот твоя вода, смывай же скорее грязь. А это что, твое дорожное платье? Моя бедная Дамаск, мы должны что-то придумать.
— А ты, Кент, клянусь, выглядишь великолепно в роли хозяйки замка.
— Нет нужды в клятвах, — ответила она. — Я прекрасно знаю, как выгляжу. Я была так больна, Дамаск, меня так тошнило, что я скорее выпрыгну из окна, чем снова пройду через все это. А самое худшее еще впереди.
— Женщины рожают каждый день, Кейт.
— Но не я. Хватит с меня и одного раза.
— А как поживает милорд?
— Сейчас он при дворе. И это делает мое положение еще более невыносимым. Говорят, король в таком плохом настроении, что достаточно пустяка, чтобы вызвать его неудовольствие. В эти дни головы плохо держатся на плечах!
— Тогда надо радоваться, ведь ты еще не потеряла свою!
— Ты все прежняя, Дамаск. За все благодаришь судьбу. Как хорошо, что ты рядом.
Кейт тоже осталась прежней. Она расспрашивала о доме, а когда мы заговорили о Кезае, немного взгрустнула.
— И это дитя от того человека, — сказала она. — Интересно, какой она вырастет. Зачата в грехе… и от таких родителей. — Кейт положила руку на живот и улыбнулась.
Она не хотела расставаться со мной, сказав, что нам нужно многое обсудить, ведь если бы я отказалась приехать, она навсегда перестала бы со мной разговаривать. Когда я ответила, что сначала распакую багаж, Кейт возразила, что в этом нет нужны: есть служанки. Но мне хотелось сделать все самой, поэтому я разобрала вещи и показала маленькое шелковое платьице для ее ребенка. Оно было сделано из шелка, изготовленного в нашем доме (матушка разводила и шелковичных червей). Кейт осталась к нему безразлична, ей больше понравился прелестный миниатюрный браслет, который я захватила с собой. Мои родители надели его мне на руку, когда я родилась.
— Когда твой ребенок больше не сможет носить браслет, ты вернешь его мне, — сказала я Кейт.
— Чтобы ты могла надеть его на ручку собственного младенца? Договорились, Дамаск, а когда твоя свадьба?
Я покраснела, хотя и не хотела выдавать своих чувств.
— Не имею понятия, — резко ответила я.
— Лучше выходи замуж за Руперта, Дамаск. Из него получится хороший, добрый муж — как раз мужчина для тебя. Он будет заботиться о тебе и никогда не посмотрит на другую женщину. Он молод — не то что мой Ремус. И хотя у него нет состояния, твоего хватит на вас обоих.
— Спасибо, что ты так просто устроила мое будущее.
— Бедняжка Дамаск! Давай будем искренними друг с другом. Ты хотела бы выйти замуж за Бруно. Но ведь это безумие, Дамаск? Он совершенно не создан для тебя.
— Как оказалось, и для тебя тоже.
— Иногда мне кажется, уж лучше бы я ушла с ним.
— Ушла? — резко переспросила я. — Куда ушла?
— А, пустые фантазии, — ответила Кейт. Потом крепко обняла меня и сказала:
— С твоим приездом я опять ожила. Это место душит меня. Когда я при дворе, все по-другому. Там все приводит меня в восторг, Дамаск, но тебе это не понять.
— Я знаю, в твоих глазах я необразованная сельская девочка. Однако, обрати внимание, мой дом расположен ближе к Лондону, чем твой. Хотя воображаю, как это увлекательно проводить время при дворе, занимаясь сплетнями и интригами, дрожа каждую минуту, что за это тебя могут отправить в Тауэр.
Очень увлекательно жить в ожидании, то ли ты отправишься домой, то ли тебе отрубят голову. Кейт громко рассмеялась.
— Хорошо, что ты здесь. Благослови тебя Господь, Дамаск, за то, что ты уже в замке.
— Спасибо. Думаю, все же лучше слышать твои благословения, чем проклятия, если бы я не согласилась приехать.
Настроение мое улучшилось. Я думаю, мы составляли странную пару. Я не одобряла почти всего, что делала Кейт, она вела себя высокомерно по отношению ко мне, и, — хотя мы все время спорили, мне было хорошо рядом с ней. Наверное, потому, что мы выросли вместе, она была как бы частью меня.
В тот вечер мы поужинали вдвоем в ее комнате, в которой стоял маленький столик, за которым она часто обедала.
— Готова поклясться, что ты со своим мужем и обедаешь, и ужинаешь здесь, когда он бывает дома, — сказала я.
Кейт опять засмеялась, глаза ее презрительно сверкнули.
— Ты же знаешь, что Ремус становится глуховатым, о чем бы мы стали говорить с ним наедине, как ты думаешь? Поэтому мы к обеду всегда приглашаем гостей. Когда к нам приезжают люди, которых принимают при дворе короля, то бывает особенно весело. Но чаще наши гости — это сквайры. Они ведут бесконечные разговоры о пахоте, засолке свинины. И тогда мне хочется закричать от тоски.
— Я уверена, лорд Ремус считает тебя очень уживчивой супругой.
— Ну, по крайней мере, я рожу ему ребенка.
— А он полагает, это стоит той цены, которую он платит. На тебя, — я бросила на нее внимательный взгляд, — очень приятно поглядеть даже в твоем теперешнем состоянии. И ты, несомненно, вернула ему юность, доказав, что он еще не очень стар и может зачать дитя.
— Я сказала, что подарю ему ребенка. Я не сказала, что он отец, — выпалила Кейт.
— О, Кейт! — воскликнула я. — Что ты имеешь в виду?
— Хватит! Я слишком много болтаю. Но ты не в счет. Мне просто хочется сказать тебе правду, Дамаск.
— Значит… ты обманула Ремуса. Это не его ребенок. Как же ты можешь притворяться, что отец он?
— Ты еще не знаешь мужчин, Дамаск. Их легко убедить в том, что они в действительности не могут сделать. Ремус очень горд, что скоро станет отцом, и поэтому готов забыть о рогах, которые я ему наставила.
— Кейт, ты бесстыдна, как всегда.
— И делаюсь все более бесстыдной, — насмешливо продолжила она. — Ты, конечно, не ожидаешь, что по мере накопления опыта я сделаюсь лучше.
— Я не верю тебе.
— Я рада этому, — улыбнулась Кейт. — Мое неблагоразумие прощено.
— Скоро ты подаришь миру новую жизнь, это величайшее испытание для любой женщины, а ты, не думая об этом, разыгрываешь меня.
— Я жила в уединении целых два месяца — гости не в счет. Я вынужденно терпела Ремуса. Я вела себя как женщина, жаждущая ребенка.
— В глубине сердца ты ведь хочешь его?
— Я не рождена быть матерью, Дамаск. Я хочу танцевать при дворе, принимать участие в королевской охоте, почаще бывать в королевских замках и дворцах. Недавно в Виндзоре мы танцевали, сплетничали, смотрели пантомиму или пьесу, а потом был бал. Это настоящая жизнь. Я тогда забываю…
— Что ты хочешь забыть, Кейт?
— О, опять я говорю много лишнего! — воскликнула она.
У Ремуса был очень красивый сад. Он наверняка привел бы в восторг мою матушку. Я пыталась запомнить о нем как можно больше, чтобы рассказать ей, когда вернусь домой. У меня появилось любимое место в саду — пруд, окруженный тенистой аллеей. Стояло лето, и деревья были покрыты густой листвой. Кейт и я любили посидеть у пруда и поболтать.
Меня радовала перемена, происшедшая с Кейт со времени моего приезда. Гримаса недовольства исчезла, она часто смеялась, правда, в основном надо мной, но с терпимостью и нежностью, так знакомыми мне.
Там, у пруда, она заговорила со мной о Бруно.
— Интересно, куда он ушел? — сказала она. — Ты веришь, что он поднялся на облаке в рай? Или, может быть, он уехал в Лондон искать счастья?
— Он исчез, — задумчиво ответила я. — Его нашли в яслях в то рождественское утро. А признание Кезаи могло быть наговором, она, казалось, сошла с ума, встретив Ролфа Уивера.
— Но почему же он появился в Аббатстве?
— Аббатство Святого Бруно разбогатело после его появления, и только благодаря ему.
— Но что случилось, когда пришли люди Кромвеля? Почему он не сотворил чуда?
— Может быть, так было решено свыше.
— Тогда какой смысл посылать Святое Дитя только для того, чтобы Аббатство несколько лет процветало, а потом все богатства перекочевали в сундуки короля? А признания Кезаи и монаха? Кезая никогда не смогла бы выдумать эту историю. Зачем это ей?
— Может быть, это было дьявольским наущением.
— Ты ходила к ведьме в лес.
— Я сделала это из-за Хани.
— Ты дурочка, Дамаск. Ты говоришь, что поклялась взять младенца. И твой отец согласен. Вы двое странные люди, не от мира сего. Ребенок этого зверя и гулящей служанки. И эта девочка станет тебе почти сестрой? Как ты думаешь, что же будет дальше?
— Я любила Кезаю, — ответила я. — Она была мне как мать. А ребенок ведь может быть сестрой Бруно. Ты думала об этом?
— Если Кезая говорила правду, они будут сводные брат и сестра!
— Верно.
— Как это похоже на тебя, Дамаск! Ты считаешь правдой то, что тебе нравится. То ты хочешь, чтобы Бруно был святым, взлетевшим на облаке на небеса, то ты ищешь причину, оправдывающую твое желание взять ребенка, — и вот малышка становится сводной сестрой Бруно. Видишь ли, в твоих рассуждениях нет логики. В голове у тебя неразбериха. Насколько было бы легче, если бы ты руководствовалась теми же простыми мотивами, что и я.
— Взять от жизни все, что хочешь, и заставить других платить за это?
— Совсем неплохо с точки зрения берущего.
— Это никогда не принесет добра, даже если у тебя что-то и получится.
— Не беспокойся, у меня все будет в порядке, — успокаивающе сказала мне Кейт.
С чего бы не начиналась беседа, в ней обязательно находилось место для Бруно. Говоря о нем, Кейт становилась мягче. Она часто вспоминала, как мы прокрадывались через скрытую плющом дверь, а он уже ждал нас. Я была уверена, что временами и она верила в то, что Бруно намного больше, чем простое человеческое существо.
— Как ты думаешь, Кейт, мы когда-нибудь узнаем правду о Бруно? — спросила я.
— Кто знает всю правду о ком-нибудь? — произнесла она в ответ.
* * *
Я послала гонца к отцу с известием о моем благополучном прибытии. Сообщила, что приеду, как только у Кейт родится ребенок. Однако я догадывалась, что Кейт не захочет отпускать меня. Она, наверное, уже вообразила меня в роли ее наперсницы. Она сказала мне, что я нужна ей.
— Поскольку ты не увлечена Рупертом, я могла бы найти для тебя великолепную партию, — пообещала она мне.
— Батюшка ожидает меня дома.
— Я уверена, он мечтает увидеть тебя замужем.
Так как дитя могло появиться на свет в любой момент и мы ожидали этого, наш разговор часто сводился к предстоящим родам. Я просмотрела приданое, приготовленное для ребенка, и мы с Кейт обсуждали имена, чтобы выбрать подходящее для ребенка.
Кейт любила посплетничать о королевском дворе, о монархе; ее недавние похождения в Виндзоре делали ее уверенной в том, что она весьма осведомлена обо всем — особенно в сравнении с кузиной-домоседкой.
Самой важной темой была женитьба короля, так как все мы знали, что он весьма разочарован в новобрачной.
— Это его самый неудачный роман, — сказала Кейт со счастливым видом, когда мы сидели у пруда. Я шила маленькое платьице для малышки. Кейт сидела без дела, сложив руки на коленях и наблюдая за мной.
— Конечно, бедная Анна Клевская — самая неподходящая жена. Король никогда и не подумал бы жениться на ней, если бы не состояние дел на континенте.
Я попросила ее рассказать подробнее. Я уже кое-что слышала об этом, но мне нравилось, когда Кейт излагала пикантные подробности тех событий, о которых за нашим столом в замке говорили лишь намеками.
— Король ненавидит императора Карла и короля Франции, — объясняла Кейт, и его всегда тревожила мысль об их возможном союзе. Говорят, он верил, что они сговариваются против него, поэтому он хотел иметь союзников на континенте. Кромвель считал, что таким союзником мог быть герцог Клевский, так почему бы не укрепить этот союз, женившись на его сестре?
— А хотела она этого? — спросила я. — Слышала ли она о том, что произошло с королевой Екатериной и королевой Анной?
— Конечно, об этом знает весь мир! Об этом вся Европа говорила столько, как ни о какой другой любовной истории. «Секретное дело» короля, несомненно, являлось самым известным в мире скандалом. Дамы не очень-то горели желанием. Была некая Мария из Гизов — вдова.
Кто ее знает, говорят, что она очень миловидна. Королю Мария понравилась, но она отказала ему ради короля Шотландии. И наш король вряд ли легко простит это шотландцам. А теперь он сердит на господина Кромвеля, потому что леди Клевская обманула его ожидания. Ремус читал описание этой женщины, присланное Кромвелю его человеком. В нем сказано, что красота Анны Клевской превосходит красоту других женщин, как золотое солнце серебряную луну, что она краше всех. Художник Гольбейн написал ее портрет, но забыл изобразить оспины. Ее лицо все в оспинах. Говорят, что, когда король увидел ее, он пришел в ужас и, естественно, разозлился на тех, кто привез ее к нему.
— Бедная женщина!
— Она ни слова не знала по-английски и поэтому не понимала, что про нее говорили.
— Но она должна была почувствовать холодный прием.
— А мне жаль короля. Сравнивал ли он ее с той, другой Анной? Ты помнишь ее, Дамаск? Как восхитительна она была в паланкине! Видела ли ты когда-нибудь похожую на нее? Такая элегантная… такая привлекательная… она была настоящей королевой. Я никогда не забуду ее.
— И день, когда ты шантажом заставила бедного Тома Скиллена свезти нас по реке, чтобы увидеть, как она будет проплывать мимо.
— Ты должна быть мне очень благодарна. Если бы не моя хитрость, ты никогда бы не увидела королеву Анну Болейн. Нет, я никогда не забуду ее. Она незабываема. Как мог король отказаться от нее ради Джейн Сеймур?! Я этого никогда не могла понять. Джейн была такая простушка, такая скучная… По сравнению со всем тем блеском…
— Может быть, мужчины иногда устают от блеска и хотят немного покоя?
Мои слова вызвали смех у Кейт:
— Его Величество король? Никогда! Вообще-то, если бы она не умерла, он быстро устал бы и от нее, так что, быть может, это и хорошо, что она отдала Богу душу, бедняжка. Когда я увидела новую королеву в Шутерсхилле, — мы выезжали в свите короля, чтобы приветствовать ее, — я поразилась. Я убедила Ремуса взять меня с собой, хотя он боялся, что поездка верхом с таким сроком мне повредит. Но я настояла и поехала. И я увидела ее, Дамаск! Как мне жалко ее, она так некрасива. Эта ужасная кожа, а ее наряд! Если они хотели, чтобы она выглядела безобразно, то им это удалось. Ее сопровождало около двенадцати дам, все такие же безобразные, как и она. Они жирные, эти фламандки, и немодные. Француженки совсем другие. Анна Болейн приобрела в свое время французский шик, ведь правда? Ты помнишь, как она держала голову? А король… Он был великолепен… хотя по секрету скажу тебе, что у него уже не такой счастливый вид, как когда-то. Лицо у него красное, появился лишний жир, глазки стали маленькими, губы плотно сжаты… когда он хмурится, вселяет ужас. Но в тот день на плечах у него был камзол из пурпурного бархата, вышитого золотой нитью и отороченного золотым кружевом. Рукава подбиты золотой тканью, в пуговицах блистают бриллианты, рубины и жемчуг, его головной убор был очень пышным. А его новая королева! Платье из тисненого золота, на голове — сетка, а поверх сетки маленькая шапочка. Какая ужасная мода в Дании! Стоило посмотреть на их встречу. Народ рукоплескал, а король не мог дать выход своим истинным чувствам, но те, кто был близко, поняли, что приближается гроза, а виновные в том, что Анна Клевская приехала в Англию, дрожали тогда и дрожат до сих пор.
— Конечно, в этом виноват Кромвель.
— Да, Кромвель. Его ненавидят и, несомненно, с удовольствием убедились бы в том, что его постигнет участь многих.
— Он слишком могущественный человек, чтобы пострадать только из-за того, что королю не нравится внешний вид женщины.
Могущественных людей низвергали и раньше. Говорят, что король никогда не любил Кромвеля. Даже не уважал его. С кардиналом все было по-другому — и посмотри, что стало с ним.
— Опасно служить у подножья трона.
— Ты не первая говоришь об этом, — сказала Кейт, криво улыбаясь. — Ты знаешь, после того, как король в первый раз ее увидел, он пришел в такую ярость, что закричал: «Кому можно доверять? Я ручаюсь, что ничего в ней не вижу такого, о чем говорят ее портреты и описания. Я не люблю ее».
— Мог ли он ожидать, что полюбит ее при первой встрече?
— Он имел в виду, что не желает ее. А поскольку он так долго был без жены, для него это ужасно. Сказать правду, я думаю, он уже обратил пристальное внимание на Кэтрин Говард, и если это так, то наверняка Анна Клевская покажется ему еще более отталкивающей. Ремус сказал, что король вызвал Кромвеля, и потребовал совета, как можно отделаться от этой «большой Датской Кобылы». Бедный Кромвель, он не знает, что делать. Но надо ли его называть бедный Кромвель? Честно говоря, думаю, что нет. Мы даже немного рады тому, что он подвергается опасности, теперь пришел его черед. Когда ты думаешь о тех днях, когда его люди нагрянули в наше Аббатство…
— Но ведь Кромвель выполнял приказ короля.
— Он перестарался. Он был врагом монарха. Если бы не этот человек, может быть, сейчас Бруно жил бы в Аббатстве, а ты и я тайно пробирались бы через калитку в стене, чтобы поговорить с ним. Но все это ушло. Как будто ничего не было. И теперь очередь Кромвеля столкнуться с гневом своего соверена.
— Мне жаль всякого, на кого падет гнев короля.
— Ты забыла? Ты помнишь повешенного монаха? При взгляде на него меня бросало в дрожь. А брат Амброуз…
— Пожалуйста, не говори об этом, Кейт. Я бы хотела забыть.
— Что же, вот в чем разница между нами. А я бы хотела помнить, чтобы сказать: «Кромвель, теперь твоя очередь».
— Разве дело дошло до этого? У него же высокий титул, разве не так?
— О да, милорд Эссекс, лорд-канцлер Англии. Ремус говорит, что король подарил ему тридцать поместий. Думаю, кое-что Кромвелю перепало от конфискованного в пользу короля. Но это было в апреле. А теперь июнь. Тучи сгущаются над господином Кромвелем, и все из-за этой женитьбы.
— Как много ты знаешь!
— Об этом сплетничают в королевском дворце и иногда здесь, когда приезжают гости.
— И ты по-прежнему утверждаешь, что тебе скучно?
— Только не от таких разговоров. Меня раздражают сельские сквайры. Более того, я бы хотела быть при дворе, а не просто слушать о том, что там происходит, когда удача посылает нам гостя.
— А что Кромвель, Кейт? Что тебе рассказывали об этом человеке?
— Что брак с Анной Клевской по его совету был ошибкой от начала и до конца. Королю нравятся только хорошенькие женщины, а он ему подсунул «Датскую Кобылу». Свадьба была необходима, утверждал господин Кромвель, и король женился на Анне Клевской против своего желания, но объявил, что не разделит с ней супружеского ложа, он просто не может себя заставить. — Кейт залилась смехом. — Вообрази! Король вступил в спальню, но дальше этого не пошел!
— Мне жаль его, — сказала я.
— Говорят, новая королева пришла в ужас. Она боялась, что, желая отделаться от нее, он выдумает какое-нибудь обвинение. А теперь к тому же император Карл и король Франции поссорились, казалось бы, надо радоваться, но наш король, узнав об этом, пришел в ярость: оказалось, что зря женился. Теперь ему все равно, поддерживают его германские государства или нет, так как два его главных врага враждуют друг с другом, и пока это продолжается, Англии нечего бояться. Он потребовал, чтобы Кромвель вызволил его из этого положения. Но тот не знает, что делать. «Охотник попался в собственный капкан».
— Удивительно, почему все стремятся получить место при дворе? Посмотри на покой этого сада! Насколько приятнее любоваться лилиями в пруду и пчелой на цветке, чем заботиться о делах короля.
— Слишком велика награда, — промолвила Кейт.
— И чтобы получить ее, надо рисковать головой?
— Дамаск, у тебя ни на грош честолюбия. Ты не знаешь, как надо жить.
— Но именно этого я и хочу. Хочу жить. Это ты думаешь, что в игре со смертью есть какая-то доблесть.
— По мне так лучше в полную силу прожить неделю, чем скучать двадцать лет. Я уверена, мой образ жизни предпочтительнее твоего.
— Когда мы состаримся, мы вспомним этот день и, может быть, тогда поймем, кто был прав.
Мы помолчали. Потом Кейт сказала, что, кажется, ее время пришло раньше, чем она думала.
— Надо послать за твоим мужем, — посоветовала я. Но она покачала головой:
— Ничего подобного мы делать не будем. Я не хочу, чтобы он появлялся здесь и вмешивался.
Кейт была непреклонна. Меня охватило беспокойство. Она была возбуждена. Я все думала о теле Кезаи, лежащем в домике матушки Солтер с веткой розмарина на простыне.
* * *
Лорд Ремус прибыл в замок. Кейт была раздосадована его скорым возвращением, но он убедил меня, что обязательно должен присутствовать при рождении ребенка. Несомненно, лорд Ремус обожал Кейт. Это удивляло меня, ведь она не всегда была любезна с ним. Лорд Ремус не обращал внимания на вспышки ее раздражения, она была любимым дитя, все, что она делала, считалось обворожительным.
К счастью, его рассказы забавляли Кейт. Она убедила Ремуса, что у нее нет настроения принимать гостей, и мы, как и прежде, обедали в ее комнате. Но теперь нередко лорд Ремус присоединялся к нам. Кейт, конечно, предпочитала, чтобы его не было, но он рассказывал о дворцовых интригах, она оживлялась и казалась заинтересованной.
Благодаря своей должности лорд Ремус мог со знанием дела говорить о жизни при дворе. Я чувствовала, что он осторожничает, но Кейт могла выудить из него все. Она хотела знать правду о Кромвеле и получила ее.
— Он в отчаянии, — рассказывал лорд Ремус. — Его схватили в Вестминстере. Я слышал от лорда Саутгемптона, присутствовавшего при аресте, что Кромвеля застали врасплох. Он явился в Совет, но капитан охраны вышел ему навстречу со словами: «Томас Кромвель, граф Эссекс я арестовываю вас именем короля по обвинению в измене». Саутгемптон говорит, что он никогда не видел, чтобы человек так удивился, а потом испугался.
— Сколько раз, — воскликнула Кейт, — господин Кромвель арестовывал людей более невинных, чем он!
— Будь осторожна, Кейт.
— Какая чепуха! — резко ответила она. — Ты хочешь сказать, что Дамаск донесет на меня? И какие же будут обвинения?
— Тебе следует попридержать язык, моя дорогая. Кто знает, кто может услышать твои слова и как они будут истолкованы. Нельзя доверять даже собственным слугам.
— Расскажи нам еще что-нибудь, — приказала Кейт.
— Кромвель был почти в истерике. Бросил на пол шляпу, призвал членов Совета поддержать его. Они же знают, что он не предатель, сказал он. Но все до единого объединились против него. Его всегда ненавидели. Кромвеля отвели в Тауэр, и не успел день подойти к концу, как люди короля уже обыскивали его дома. Я слышал, что Кромвель накопил огромное богатство, когда был в силе, и что сундуки короля значительно пополнятся.
— Что же, пусть господин Кромвель испытает на своей шкуре то, что он с наслаждением делал с другими. Я вспоминаю пребывание его людей в Аббатстве. Этих груженных награбленными богатствами и сокровищами аббатства Святого Бруно лошадей!
Лорд Ремус снова попросил жену успокоиться, и на этот раз она смолчала. Я знала, что она думала о Бруно и страдала.
Я сказала лорду Ремусу:
— Как мог этот человек, так преданный королю, внезапно стать изменником? Ведь все его сокровища получены от короля? Может быть, его обвинили в предательстве, потому что два европейских государя поссорились и стали вдруг врагами?
Лорд Ремус ласково посмотрел на меня. Он был очень добр, и мы стали хорошими друзьями. Я думаю, ему нравилась почтительность, с которой я относилась к нему из-за его возраста и положения, во всяком случае, я жалела его, глядя, как Кент обращается с ним.
— Видишь ли, Дамаск, — ответил лорд Ремус, — попасть в фавориты к королю можно только по счастливой случайности, но может ли человек ожидать, что всю жизнь ему будет везти? Многие до сих пор считали, что Томасу Кромвелю помогает нечистая сила. «Из грязи в князи». Этим он очень напоминал своего прежнего господина кардинала Уолси. Говорят, отец Кромвеля был кузнецом, валяльщиком сукна и стригалем, но я слышал, что у него уже были небольшие средства и он имел постоялый двор и пивоварню. Кромвель очень умен. Расчетливый и коварный, с небольшим запасом тех привлекательных качеств, которые могли бы помочь ему добиться успеха при дворе. Он очень подходил для того дела, которое король поручил ему. Но его никто не любил. Король никогда не был с ним так ласков, как в свое время с кардиналом. Используя Кромвеля, он презирал его. У этого человека теперь мало шансов остаться в живых.
— Удивляюсь, как еще люди хотят служить королю.
Глаза лорда Ремуса полезли на лоб от страха.
— Мы все считаем нашим долгом и удовольствием служить Его Величеству, громко сказал он. — Не подабает жалеть тех, кто… предан королю. Я спросила, в чем обвиняют Кромвеля. В том, что он привез жену, которую король нашел отвратительной? А если бы он привез красавицу, он продолжал бы мирно жить в одном из своих многочисленных особняков?
— Он обвиняется в тайном сговоре с германцами. Он потерпел неудачу во внешней политике, потому что союз, который он заключил с герцогом Клевским, оказался досадной помехой для короля, который хочет теперь заключить договор с императором Карлом. Политика Кромвеля не принесла стране ничего хорошего, к тому же она подарила королю жену, от которой он хочет отделаться.
— Но ведь все могло бы быть по-другому. Лорд Ремус наклонился ко мне и сказал:
— Этому человеку никто не симпатизирует. Поступки Кромвеля не завоевали любви к нему. Многие не прольют и слезинки, когда скатится его голова, а ее, конечно, отрубят.
И я вспомнила, как отец говорил, что трагедия одного может стать трагедией для нас всех, и мне стало не по себе.
* * *
Мы все почувствовали облегчение, когда у Кейт начались схватки. Роды были недолгими. Кейт повезло.
Ремус и я сидели перед дверью ее спальни. Он очень волновался, и я пыталась успокоить его. Он рассказывал, что значит для него Кейт, как изменилась его жизнь со времени их свадьбы, какая она чудесная и какой ужас он испытал, представляя Кейт ко двору. Он боялся, как бы король не стал слишком часто смотреть в ее сторону, и испытывал благодарность к племяннице герцога Норфолка, Кэтрин Говард. Она хоть и не была столь красивой, как Кейт (кто может сравниться с его женой?), но бросала якобы случайные призывные взгляды королю. Монарх вряд ли замечал кого-нибудь еще, кроме нее. Лорд Ремус был уверен, что, как только король освободится от своего тошнотворного брака, его пятой женой станет Кэтрин Говард.
Я вздрогнула, когда он спокойно продолжил:
— Можно только пожалеть бедняжку. Она так молода, и еще ни о чем не подозревает. Надеюсь, что если когда-нибудь дело дойдет до ее коронации, судьба не будет к ней так жестока, как к ее предшественницам. Говоря о судьбе, он, конечно, подразумевал короля. Я попыталась заставить его рассказать больше о новом увлечении короля, чтобы отвлечь мысли от Кейт, но и в этот момент он сознавал, что опасно говорить слишком много.
Мы были еще полны ожиданием, когда вдруг послышался детский плач. Вбежав в комнату, мы увидели ребенка в руках повивальной бабки.
Кейт лежала на кровати, обессиленная, бледная, как-то по-новому красивая, бесплотная, ликующая.
Повивальная бабка посмеивалась:
— Чудесный малыш, милорд. А какие легкие! Я увидела, как лорда Ремуса залило краской. Вряд ли в его жизни был еще момент, которым он мог так гордиться.
— Как чувствует себя Ее светлость? — спросил он.
— В моей практике редко случаются такие легкие роды, милорд.
Ремус подошел к кровати и остановился, глядя на Кейт с обожанием.
Кейт слишком обессилела для разговоров, но, увидев меня, прошептала мое имя.
— Поздравляю, Кейт, — сказала я. — У тебя чудесный мальчик.
Я увидела, как улыбка коснулась ее губ. Это была улыбка триумфа.
* * *
Ребенка назвали Кэри. Это было фамильное имя Рему сов. Кейт оставалась равнодушна к мальчику, но я не верила, что это действительно так. Она отказалась его кормить, поэтому нашли кормилицу — пухлую розовощекую девицу, у которой молока хватало не только на Кэри, но и на своего ребенка. Ее звали Бетси. Я упрекнула Кейт, сказав, что нехорошо, стыдно, когда крестьянка-кормилица дает ребенку больше тепла, чем его собственная мать.
— Он еще мал для меня, — нашла себе извинение Кейт. — Когда он подрастет, мне будет интереснее с ним.
— И это называется материнская любовь! — насмешливо сказала я.
— Материнское влечение для таких, как ты, — резко ответила Кейт, — они обожают кормить детей и возиться с пеленками.
Мне нравился малыш. Я любила нянчить его, и, хотя он был еще совсем крошка, я уверена, он узнавал меня. Когда он плакал, я качала его в колыбели и всегда успокаивала. Лорд Ремус улыбался, глядя на меня.
— Из тебя получится хорошая мать, Дамаск, — сказал он.
Я знала, что он прав. Маленький Кэри пробудил во мне желание иметь свое дитя, и я даже подумала, не взять ли мне мальчика с собой домой. Я сказала Кейт, что мне пора возвращаться.
Поднялась буря протеста. Почему я постоянно говорю об отъезде? Разве мне не нравится быть с ней? Ведь стоит мне только попросить — и она удовлетворит любое мое желание.
Я сказала, что хочу к отцу. Он скучает без меня. Кейт должна помнить, что я приехала побыть с ней до рождения ребенка.
— Малышу будет тоскливо без тебя, — слукавила Кейт. — Как мы будем его успокаивать, если тебя не будет рядом, чтобы покачать колыбель?
— У него есть мать.
— Ребенок не слушается меня. Он привязан к тебе, что говорит о его уме. Ты принесешь ему больше пользы, чем я.
— Ты странная мать, Кейт, — сказала я.
— А ты хотела бы, чтобы я была обыкновенной?
— Нет. Но я хотела бы, чтобы ты больше любила ребенка.
— О нем хорошо заботятся.
— Ему нужна ласка, уверенность, что его любят.
— Мальчик наследует все эти земли. Он счастливчик. Когда он увидит это громадное имение, он поймет, что ему не нужны ласки и сюсюканье.
— Тогда он будет похож на свою мать.
— Что совсем не так уж плохо. Так мы подтрунивали друг над другом и радовались, что мы вместе. Мне нравилось, что она ищет любой предлог, чтобы удержать меня. Я часто думала об отце. Если бы не он, я бы согласилась остаться. Я догадывалась, что ему недостает меня, и теперь, когда Кейт родила, он будет настаивать, чтобы я вернулась домой. Однако в письмах не было настойчивой просьбы вернуться.
Конечно, это глупо, но меня немного задевало это. Я должна была понимать, что всему есть причина.
Маленькому Кэри исполнился уже месяц. Матушка писала, что слышала о каком-то фрукте, который называется вишня, ее завезли в Англию и выращивали в Кенте. Не могла бы я узнать, так ли это? И еще она слышала, что королевский садовник посадил в своем саду абрикосы и они очень хорошо прижились. Может быть, кто-нибудь, кто посещает лорда Ремуса и часто бывает при дворе, сможет рассказать об этих интересных опытах?
Но придворные, приезжавшие в замок, не говорили об абрикосах. Они вели себя как-то странно. Разговаривая, они понижали голос, но все же не могли отказать себе в удовольствии посудачить о сердечных делах короля.
Король твердо решил отделаться от Анны Клевской. Кромвель, который организовал этот брак, должен расторгнуть его.
Я часто представляла Кромвеля в заточении в Тауэре — судьба его была схожа с судьбой кардинала, только в ней не было величия. Кардинал пользовался расположением короля и избежал бесчестия Тауэра, смерть избавила его от этого. Мне было жаль обоих, даже Кромвеля, и, несмотря на то, что я хорошо помнила то ужасное время, когда Аббатство было осквернено и там царили насилие и страдания, все же я испытывала жалость к человеку, вознесшемуся так высоко только для того, чтобы потом испытать горечь падения.
Я узнала, что Кромвеля заставили рассказать о беседе с королем наутро после брачной ночи, в которой государь ясно дал понять, что он не разделил ложе с королевой.
— Как признался Кромвель, — рассказывал один из гостей, — король сказал ему, что эта женщина настолько не соответствовала его вкусу, что ничто не могло заставить его приблизиться к ней. Кромвель уверял нас, что король сказал ему, если она девицей приехала в Англию, то Его Величество оставил ее в таком же качестве. Хотя, что касается ее девственности, государь склонен сомневаться, что она обладала таким достоинством при приезде. Теперь парламент примет закон, в котором объявит брак несостоявшимся и не имеющим законной силы, ведь, если брачные отношения не были осуществлены, это является основанием для развода.
— Как же не везет королевским женам! — робко вставила я.
— Не думаю, что леди, которая скоро станет его пятой супругой, согласится с этим.
— Бедняжка! Я слышала, она так молода.
— Да, поэтому король и стремится заполучить ее.
— Может быть, когда он женится на ней, он смягчится и простит Кромвеля.
— У этого человека слишком много врагов. Судьба Кромвеля определена. Король никогда не любил его.
* * *
Я никогда не забуду тот июль. Аромат роз наполнял сад. Сочная зелень листвы почти не пропускала солнца, поэтому в тенистой аллее было прохладно, и приносила ребенка в сад, клала его в ивовую корзину и ставила ее у ног, а сама шила что-нибудь для него. Кейт присоединялась ко мне, и мы обсуждали ее следующий визит ко двору.
— Говорят, Кэтрин Говард уже жена короля. Интересно, сколь долгим будет их брак?
— Бедняжка, — прошептала я.
— По крайней мере, она стала королевой, хотя бы на короткое время. Я слышала, в семье герцогини Норфолк она слыла очень веселой девицей.
— Вряд ли королю нужна угрюмая жена.
— Она свободно раздавала улыбки и другие милости.
— Ты должна помнить, всегда лучше улыбаться, чем хмуриться.
Кейт рассмеялась.
— Ах ты моя наставница! — ворчливо сказала она. — Ты, кажется, всегда знаешь, что для меня всего лучше. Почему ты думаешь, что намного умнее меня?
— Потому, что я оказалась бы в затруднительном положении, если бы была глупее тебя?
— О, значит, мы теперь умные! Продолжай, мудрая Дамаск. Вот я сижу, сложив руки на коленях, и слушаю твою проповедь.
Мы немного помолчали. В саду было тихо, только пчелы жужжали в лаванде.
Потом Кейт сказала:
— Интересно, что чувствуют, когда умирают? — Я в изумлении посмотрела на нее, а она продолжала:
— Что чувствовала королева Анна, находясь в Тауэре, зная, что конец ее близок? Прошло уже четыре года, как она отдала Богу душу, Дамаск. Это было в мае, самом прекрасном месяце, когда природа оживает… а она умерла. А теперь этого человека, который не входил в число ее друзей, тоже казнят. Можно позавидовать ее смерти. Говорят, она спокойно шла на смерть, с пренебрежением относившись к своей судьбе. Я бы тоже так вела себя. А король, Дамаск! Мне говорили, что, когда пушки с Тауэра возвестили о ее смерти, он произнес: «Дело сделано! Отвяжите собак, и в путь». И отправился в Вулф-холл, где его ждала Джейн Сеймур. Но и она недолго радовалась короне.
— Бедная душа! — сказала я.
— Все же Джейн умерла в постели, а не сложила голову на плахе.
— Что же, может, на самом деле лучше умереть так, чем ожидая ужасной смерти.
— Смерть есть смерть, — сказала Кейт, — где бы ее не встретили. Но не все умирают, как Анна Болейн, с высоко поднятой головой. Она спокойно положила голову на плаху, ожидая удара палача. А Кромвель совсем другой. Говорят, он вымаливает прощение и просит об этом всех святых. Государь доверился ему после брачной ночи по собственному желанию… и теперь Кромвель молит о пощаде.
— И его помилуют?
— Щадил ли кого-нибудь король?
— Не знаю, — сказала я.
Наш разговор прервал прибывший гость. Это был один из придворных короля, и Кейт пошла встретить его. В тот день мы обедали в большом зале, Кейт была оживлена, и я подумала, что рождение ребенка никоим образом не нанесло вреда ее красоте. Лорд Ремус не мог оторвать от нее взгляда, а я поражалась способности Кейт завоевывать преданность без малейших усилий с ее стороны.
Как и хотела Кейт, разговаривали о последних событиях при дворе. Обсуждали падение Кромвеля и страстное увлечение короля Кэтрин Говард.
— Миледи Клевская проводит время теперь большей частью во дворце в Ричмонде, — рассказывал нам гость. — Кто ее видел, говорит, что на нее снизошло спокойствие. У нее очень много нарядов, и все по самой последней моде. Гуляя в саду, она очень любезна со всеми, кто подходит к ней. Пройдя через трудное испытание, она испугалась, когда король отвернулся от нее, и боялась, что ее голова так же скатится с плахи, как и голова Анны Болейн.
— Надеюсь, ее минует эта участь.
— Не всегда благоразумно отрубать голову тем, у кого есть влиятельные друзья в Европе. Томас Болейн простой англичанин, а не могущественный монарх. Поэтому его дочь и лишилась головы.
— Тогда неудивительно, что Анна Клевская наслаждается свободой, — сказала я, — Мне понятны ее чувства. Свободна… и никаких тревог! Она свободна наслаждаться королевской милостью.
— Король был милосерден и к Кромвелю, — услышала я в ответ. — Топор вместо виселицы. Человека низкого происхождения всегда отправляют на виселицу, но король был так тронут мольбой Кромвеля о пощаде, что послал его на плаху.
— И теперь его больше нет с нами.
В тот вечер, когда в зал пришли актеры для увеселения гостей, я не смогла разделить всеобщие смех и веселье. Я все думала о неудержимой радости Анны Клевской, о милости, оказанной Томасу Кромвелю — топор вместо веревки, — и о молодой девушке, пятой супруге государя, в блаженном неведении шедшей навстречу опасности.
В ту ночь Кейт пришла в мою комнату.
— Ты слишком много размышляешь, Дамаск, — сказала она мне. Кейт понимала, о чем я думаю, хотя я и не произнесла ни слова. — Тебе не кажется, что, живя в мире, где к любому неожиданно может прийти смерть, мы должны наслаждаться каждым мгновением жизни?
«Может быть, она и права», — подумала я. А через несколько дней в замок Ремуса приехал Руперт.
* * *
Наш гость — придворный — уехал, и жизнь вновь вошла в свое спокойное русло. В один из дней я пошла в детскую за маленьким Кэри, чтобы взять его с собой в розовый сад, где любила сидеть, наслаждаясь покоем этого места и занимаясь шитьем. В детской я нашла спящего Кари и плачущую Бетси. Когда я спросила ее, что случилось, она ответила, что доброго хозяина ее сестры вчера на повозке смертников увезли в Смитфилд. Там его повесят, а потом четвертуют. Этот варварский обычай вешать человека, потом, пока он еще жив, срезать веревку и четвертовать был так ужасен, что мне стало дурно. Я попыталась успокоить Бетси и спросила, в чем обвинили хозяина ее сестры.
— Он не был тверд в вере, — сказала она мне, — но, наверное, он просто сказал, что ему не нравится новый королевский закон.
Обвинение «не был тверд в вере» означало, что суда не было. Что случилось с нашей страной с тех пор, как король порвал с Римской церковью? Простые богобоязненные люди боятся теперь даже рот раскрыть.
К сожалению, я не смогла успокоить Бетси. Я взяла ребенка и пошла в сад. Кейт тоже пришла туда и села возле меня. Я, как всегда, занималась шитьем. Кейт, уже знавшая о трагедии, была грустна.
— Его казнили вместе с тремя вероотступниками, — рассказала она, — еще трое были сожжены как еретики. Странные дела творятся в этой стране. Повешенные и четвертованные были предателями, потому что поддерживали папу римского, те, которых сожгли как еретиков, выступали против католиков. Итак, те, кто за Рим, и те, кто против Рима, умирают вместе, в один час, рядом.
— Это просто объяснить, — возразила я. — Король дал понять, что произошла лишь одна перемена. Вера осталась прежней — католической, но вместо папы главой церкви будет англичанин, король. Признание папы главой церкви делает человека предателем, а если он следует учению Мартина Лютера, — еретиком. Предателей низкого происхождения вешают и четвертуют, еретиков сжигают. Так обстоят дела в нашей стране сегодня.
— Сейчас опасно говорить о религии.
— Отец цитировал мне Лютера, сказавшего: «Желание короля для англичанина должно быть догматом веры — неповиновение означает смерть».
— А как узнать, — мрачно произнесла Кент, — не ведем ли мы сейчас разговор изменников?
— Просто нужно быть очень осторожным, чтобы собеседник не мог истолковать твои слова как предательство. Я готова поклясться, что хозяин сестры Бетси не желал зла королю. Может быть, наш разговор об этом человеке могут счесть изменой и Бетси, проливающая слезы о нем, тоже предательница. И это страшно.
— Давай поговорим о другом. Я покажу тебе браслет с сапфиром, который Ремус подарил мне. Он так горд, что у него сын! Он говорит, что опасается говорить об этом кому-либо, потому что король может позавидовать тому, у кого родятся здоровые сыновья.
— Значит, иметь сына — тоже предательство! Ведь поговаривают, что маленький принц Эдуард слаб здоровьем.
— Как странно, что маленький Кэри такой крепкий, а Эдуард при всей опеке и суете вокруг него так тщедушен.
— А это измена — обсуждать здоровье наследника трона?
— Измена таится за углом, всегда готовая подкрасться. Даже если мы обсуждаем ленты — это измена! Может, мои ленты более приятного цвета, чем ленты королевы Кэтрин Говард. А я, утверждая это, становлюсь предательницей! Думается мне, Дамаск, что мы должны следить за собой и вообще не говорить ничего, кроме «солнце светит» или «дождь пошел», или, как твоя матушка, обсуждать преимущество одной розы перед другой. Это безопасно. Но, несмотря на все, по мне лучше быть при дворе, рискуя умереть, чем погибнуть от скуки здесь.
Но мысль о предательстве отрезвляюще подействовала на нас обеих, и мы уже не хотели поддразнивать друг друга.
На следующее утро приехал Руперт, Как только он въехал во двор в сопровождении слуги, я уже знала, что он привез плохие вести. Я выбежала навстречу и обняла его. Он промолвил:
— Дамаск, о, моя дорогая Дамаск…
— Отец? — спросила я. — Это отец?
Он кивнул, пытаясь скрыть свои чувства.
— Скорее, — воскликнула я, — скорее скажи мне, в чем дело!
— Вчера твоего отца увезли в Тауэр. Я в ужасе взглянула на Руперта. Я не могла поверить.
— Это не правда! — закричала я. — Это не может быть правдой! Почему? Что он сделал?
Произнося эти слова, я вспомнила наши разговоры последних дней. Как легко можно обвинить человека в измене! Что отец мог сделать такого, за что его увезли в Тауэр, его, который никогда в своей жизни ни причинил никому вреда?
— Я должен поговорить с тобой, — сказал Руперт. — Где Кейт? Где лорд Ремус?
Лорд Ремус был на охоте. Кейт, услышав, что кто-то приехал, присоединилась к нам во дворе.
— Руперт! — воскликнула она. — Добро пожаловать, братец! — Тут она увидела его лицо. — Плохие новости? — в растерянности спросила она, переводя взгляд с него на меня.
— Отца увезли в Тауэр, — ответила я. Кейт побледнела. Ее большие глаза будто остекленели. Я редко видела, чтобы Кейт была так расстроена. Она повернулась ко мне, губы ее дрожали. Крепко обняв меня, Кейт дала понять, что понимает мое страдание.
— Давайте войдем в дом, — сказала Кейт. — Не будем стоять здесь, у всех на виду.
Она взяла меня под руку, и мы прошли в большой зал.
— Мы не можем говорить здесь, — сказала Кейт. И провела нас в приемную. Там она пригласила Руперта и меня сесть. Потом села сама. — Теперь, Руперт, расскажи нам все.
— Это было вчера. Мы обедали, когда пришли люди короля и его именем арестовали дядю.
— В чем его обвинили? — спросила я.
— В измене, — ответил Руперт.
— Это не правда.
Руперт печально посмотрел на меня.
— Они схватили и Эймоса Кармена. Они знали, где он прятался, и пошли прямо туда, как будто кто-то выдал его.
— Доносчик в нашем доме? — спросила я. Руперт кивнул.
— После твоего отъезда Эймос вернулся. Его разыскивали. Он утверждал, что папа римский — истинный глава церкви. Эймос Кармен отказался подписать акт о том, что главой церкви является английский король, он был обязан подписаться как священник. Эймос собирался бежать в Испанию, потому что, пока жив король, ему не на что надеяться в этой стране, а твой отец помогал ему.
Я закрыла лицо руками. Как отец мог совершить такую глупость? Он шагнул прямо в ловушку. Я всегда боялась этого. То, чего мы так страшились, наконец пришло в наш дом.
— Что мы можем сделать, чтобы спасти его? Руперт покачал головой.
— Но, может быть, мы сможем помочь ему! — воскликнула я. — Что они сделают с ним? То… что сделали с другими?
— Его удостоят топора, — ответил Руперт, будто хотел успокоить меня. — Он благородного происхождения.
Топор! Его гордую голову отрубит палач. С праведной жизнью покончат одним ударом! Как можно допустить это? Разве эти люди никогда не любили своих отцов?
Кейт тихо сказала:
— Это ужасный удар для Дамаск! Мы должны о ней позаботиться, Руперт.
— Я для этого сюда и приехал, — промолвил Руперт.
— Я должна поехать к отцу, — сказала я.
— Тебе не позволят увидеть его, — сказал Руперт — Кроме того, он хочет, чтобы ты оставалась с Кейт — Оставалась здесь… когда он там! Никогда! Я сейчас же возвращаюсь домой. Я найду способ увидеть его. Я сделаю что-нибудь. Я не буду сидеть, сложа руки, позволяя убить его.
— Дамаск… для тебя это ужасный удар. Ведь я сообщил тебе эту весть так поспешно и так грубо. Но здесь ты в безопасности. Ты вдали от дома. Твой отец не хотел, чтобы ты приезжала домой, пока Эймос был там. Он никогда бы не позволил, чтобы кто-нибудь из нас был вовлечен в это. Он не уставал повторять, что он и только он будет отвечать за содеянное. Он прятал Эймоса не в доме. Ты, конечно, помнишь маленький сарай в орешнике. Дядя укрыл Эймоса Кармена там и сам носил ему еду. Ты помнишь, там внизу хранили только садовый инвентарь, и никто не лазил на чердак. Казалось, там Эймос в безопасности. Пойми, было бы глупостью возвращаться сейчас. Мы не знаем, что еще может случиться.
— Значит, они пришли, когда вы обедали? Руперт кивнул.
— А отец… как он вел себя?
— Спокойно, как и следовало ожидать. Он сказал: «Никого не нужно винить в этом, только меня». А потом люди короля схватили Эймоса и увезли их обоих в Тауэр.
— Что же нам делать, Руперт?
Руперт бессильно склонил голову. У него не было ответа. Все знали, воля короля — догмат веры. Эймос преступил закон, а мой отец помог ему в этом.
Кейт необычным для нее мягким голосом сказала:
— Пойдем в твою комнату, Дамаск. Тебе нужно прилечь. Я принесу тебе успокаивающий настой. Ты отдохнешь, и тебе станет легче.
— Ты думаешь, я могу спать, пока отец в Тауэре? Ты думаешь, мне нужны настои? Я возвращаюсь домой. Я узнаю, что можно сделать…
— Бесполезно, Дамаск, — возразил Руперт.
— Ты можешь остаться здесь, если боишься, — сказала я, что было, конечно, несправедливо и жестоко. — Но я не буду прятаться за спину лорда Ремуса. Я еду домой. Я разузнаю, что можно сделать.
— Ничего нельзя сделать, Дамаск.
— Ничего? Откуда ты знаешь? Ты пытался что-нибудь сделать? Я сейчас же еду домой — Если едешь ты, то я еду с тобой, — сказал Руперт.
— Ты должен остаться здесь, Руперт.
— Я хочу быть там, где ты, — ответил он.
— Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня. Но здесь я не останусь. Я возвращаюсь. Может быть, есть что-нибудь, чем я смогу помочь.
Руперт покачал головой, но Кейт, к моему удивлению, вступилась за меня.
— Если она хочет, она должна ехать, — сказала Кейт.
— Но это опасно, — запротестовал Руперт. — Кто знает, что будет теперь?
— А что с матушкой? — спросила я. Ее горе невозможно описать.
Я вообразила ее, вырванную из замкнутого мира, где она жила, где тля на розах была величайшей трагедией, которую она могла себе представить.
— Ты уже предпринял что-нибудь? — спросила я.
— А что можно было предпринять? — вопросом ответил Руперт. — Твоего отца схватили только вчера. Он в Тауэре. Ему разрешили взять с собой слугу. Вызвался Том Скиллен. Потом Том вернулся за одеялом и взял кое-какую еду. Ему разрешили взять все это для отца. Так что с ним обращаются не так плохо, как с другими.
Я решительно спросила:
— Когда же мы отправляемся?
— Утром, сейчас уже поздно, — ответил Руперт. Кейт согласилась:
— Это разумно. Вы поедете завтра. Руперт должен отдохнуть. Он проделал большой путь.
Глядя перед собой, я молчала, представляя все происшедшее. Спокойствие отца, когда люди короля пришли за ним. Барку, проплывающую через Ворота изменников. Отца, который благодарил Бога, что Дамаск не было дома, что ее вообще не было рядом, когда он спрятал Эймоса. Отец повторяет: «Дамаск в безопасности». Как будто мне нужна безопасность, когда он в опасности. «Почему я уехала? Почему меня не было там? Я бы что-нибудь сделала, — говорила я себе. — Я бы ни за что не дала им увезти его». Я представляла отца в зловещей камере Тауэра. Столько людей уже поменяли свои удобные постели на подстилки на холодном каменном полу в ожидании смерти.
— Неужели отца тоже казнят? Я не допущу этого. Я найду выход.
Кейт отвела меня в комнату.
* * *
Время перед отъездом тянулось очень долго. Мне не терпелось отправиться домой. Ремус вернулся с охоты, сияющий и воодушевленный. Перемена, происшедшая в нем, когда он услышал новость, была поразительной: он мертвенно побледнел и не мог произнести ни звука. Это был воплощенный страх. В эти дни никто не хотел быть как-то связанным с изменником.
Ремус быстро пришел в себя. Он не был близким родственником отца. Все, что он сделал, это женился на племяннице жены арестованного. Ведь не может же это быть поводом к обвинению в измене? В конце концов, во время его женитьбы никто не обвинял в измене адвоката Фарланда, богатого, всеми уважаемого правоведа, давшего немало хороших советов многим близким друзьям короля. Ремус решил, что ему ничего не грозит, страх исчез. Но я видела, что он рад моему решению покинуть его дом.
На рассвете я встала, готовая в путь. Меня тронула забота Кейт. Раньше она никогда так явно не выказывала любовь ко мне, а сейчас была глубоко тронута моим горем.
— Руперт позаботится о тебе. Поступай так, как он скажет, — прошептала она, потом обняла меня и прижала к себе.
Кейт стояла у ворот, глядя нам вслед. Пока мы поднимались по реке, стало светлее, но на берегу еще ничего нельзя было различить. Я думала об отце. В моей голове проносились картины минувшего. Я вспомнила, как он стоял у стены, крепко обняв меня, глядя на барки, проплывающие мимо. Я слышала его голос: «Трагедия кардинала — трагедия для всех нас». Какими пророческими были его слова. Кардинал пал, когда король порвал с Римом, а последствия этого эхом отозвались по всей Англии, и по этой же причине сейчас мой отец находился в сырой и мрачной тюрьме, ожидая смерти.
Я не могла перенести этого. Я была в таком отчаянии, что только гнев мог вывести меня из этого состояния. Мне хотелось самой пойти к королю и сказать ему, как жестоко и безнравственно причинять зло человеку, который не сделал ничего, кроме того, что считал правильным.
На берегу виднелись башни Хэмптон-корта. Я содрогнулась при виде их. И совсем не к месту подумала: «Его еще строят». Последний раз, когда вместе с отцом мы проплывали мимо, он рассказывал, что в одном из внутренних дворов сооружают большие астрономические часы и что узор с инициалами короля и Джейн Сеймур, украшавший большой зал, уже устарел, потому что с тех пор появилась новая королева, а сейчас поговаривают о следующей. Башни, которые всегда так нравились мне, теперь казались угрожающими.
Как медленно греб Том, думала я в нетерпении. Но это было не так. Бедный Том, он тоже очень изменился. Где тот беззаботный молодой человек, который по ночам прокрадывался в спальню Кезаи?
Наконец мы прибыли. Барку привязали к пристани, я выскочила и побежала по лужайке к дому, вбежала в зал, где сидела матушка. Я бросилась к ней в объятия, а она все повторяла мое имя. Потом произнесла:
— Ты не должна была приезжать. Отец не хотел этого.
— Но я здесь, мама, — сказала я. — Никто не мог меня остановить.
Появился Саймон Кейсман. Он встал немного в стороне от нас с удрученным выражением лица. Он выглядел сильным, могущественным, и я обратилась к нему:
— Должно же быть что-нибудь, что мы можем сделать.
Он взял мои руки и поцеловал их.
— Будем надеяться, — ответил он.
— Можно ли устроить свидание с ним? — спросила я.
— Я попытаюсь узнать. Может быть, ты сможешь повидать его.
В знак благодарности я тепло пожала его руку.
— Можешь на меня положиться, я приложу все усилия, — уверил меня Саймон.
— О, благодарю тебя. Благодарю.
— Дорогое мое дитя, — со слезами произнесла матушка, — тебя изнурило путешествие. У меня есть настой из трав, он поднимает настроение, когда одолевает меланхолия. Я сейчас напою тебя им.
— О, мама, ничто не развеселит меня, пока я не увижу, как отец войдет в эту комнату счастливым человеком.
Теперь я надеялась на помощь Саймона. Руперт уже сделал свое дело, привезя меня домой, и сейчас только смотрел на меня печальными глазами, говорившими о том, как хорошо он понимает мою боль и что он с радостью взял бы ее на себя. Руперт был хорошим человеком. Он напоминал мне отца.
— Что мы можем сделать? — спросила я Саймона, ибо он казался мне более способным к действию, чем другие.
Саймон ответил:
— Я пойду к одному из тюремщиков. Я хорошо его знаю. Я кое-что сделал для него, и он мне обязан. Весьма возможно, что он пропустит нас, и ты сможешь увидеть отца.
— Неужели это возможно? Саймон сжал мое плечо.
— Можешь быть уверена, если нам это не удастся, то не из-за меня.
— Когда ты устроишь свидание? — спросила я.
— Оставайся здесь с матушкой. Успокой ее. Ходи с ней в сад. Пожалуйста, попытайся вести себя так, будто ничего не случилось. Это самое лучшее. Меня же Том отвезет в одну знакомую таверну, и там я попытаюсь что-нибудь разузнать. Может быть, я найду знакомого стражника и мне удастся убедить его, что он не сделает ничего плохого, если разрешит тебе увидеть отца.
— Благодарю тебя, — пробормотала я.
— Ты знаешь, — спокойно произнес Саймон, — что самое большое удовольствие для меня — угождать тебе.
Я была так благодарна ему, что устыдилась своей неблагосклонности к нему. Я знала, Руперт хороший, добрый, но он покорно принял несчастье. Саймон же готов бороться.
— А теперь, ты выпьешь настой из трав, — приказала матушка.
Саймон поддержал ее:
— Прими его. Он пойдет тебе на пользу, да и матушка отвлечется за его приготовлением. Попытайся немного поспать. Потом Дойди с матушкой в сад, возьми садовую корзинку и нарежь роз. Можешь быть уверена, я скоро вернусь с вестями. А до моего возвращения ты должна отдохнуть.
Я подумала, как он хорошо понимает мое горе, и мое отношение к нему улучшилось. Я позволила матушке увести меня в комнату, куда она принесла мне настой из трав.
Она заставила меня лечь, села возле моей постели и рассказала о том ужасном дне. Они обедали, был подан пирог с бараниной, который так хорошо пек Клемент, когда появились люди короля. Я хорошо представила себе это. Я могла быть там. Я почти ощущала вкус пирога с бараниной, сдобренной травами матушки. Я чувствовала страх, у меня пересохло в горле. Я видела лицо дорогого отца, такое спокойное и покорное. Будто он знал, что произойдет. Он спокойно ушел с людьми короля и сел в барку, которая вошла в Тауэр через Ворота изменников.
Я проспала несколько часов. Наверное, оказала действие настойка из трав, которую дала мне матушка. Возможно, она думала, что единственное средство, с помощью которого я могу забыть на короткое время свое страдание, — это сон.
* * *
К моей радости, свидание удалось организовать. Саймон подошел к моей комнате и попросил разрешения войти. Он стоял в дверях, улыбаясь мне. Свинцовые ставни пропускали мало света и отбрасывали тени, я снова увидела на его лице лисью маску, и мне стало стыдно — я помнила о его помощи.
— Завтра мы поедем к твоему отцу, — сказал Саймон. Я почувствовала огромное облегчение и была почти счастлива, несмотря на то, что знала, что в камеру к нему меня пропустят тайком и встреча будет короткой. Но мне казалось, что если я увижу его, то смогу чего-то достичь.
— Как мне благодарить тебя? — радостно воскликнула я.
— Моя награда — сделать все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, ответил Саймон.
— Я благодарна тебе, — сказала я ему.
Она наклонил голову и, взяв мою руку, поднес ее к губам. Затем ушел.
Не помню, как прожила тот день и еще ночь. На следующий день я надела камзол и штаны Руперта. Мои длинные волосы выдавали меня. Без колебаний я отрезала их. Теперь они доходили почти до плеч. Надев шляпу, я стала еще более походить на юношу.
Когда Саймон увидел меня, то пришел в изумление.
— Твои прекрасные волосы! — воскликнул он.
— Они отрастут. Я избавилась от них, чтобы походить на юношу.
Он кивнул, потом добавил:
— Скоро тебе исполнится семнадцать лет, госпожа Дамаск. А сейчас ты выглядишь, как двенадцатилетний мальчик.
— Поскольку ты решил, что я должна надеть камзол и штаны, тем лучше, ответила я.
— Ты пожертвовала своими длинными волосами за несколько кратких секунд свидания с отцом.
— Я бы пожертвовала жизнью, — промолвила я.
— Я всегда восхищался тобой, и ты знала это, но теперь мое восхищение безгранично.
Мы пошли к реке. Никогда не забуду представшую перед моими глазами мрачную серую крепость. Я представила, сколько людей смотрели на нее, зная, что где-то внутри в жуткой камере томится их любимый. Я много слышала о крепости, о подземельях, из которых невозможно убежать, о страшных камерах пыток. Много раз я видела эту большою крепость, знала имена многих башен — Белая башня, Соляная башня, башня-Лучник, башня-Констебль и Кровавая башня, в которой не так давно были убиты два малолетних сына короля Эдуарда IV. Говорят, что их тела зарыты под тайной лестницей в той же самой крепости. Я узнала церковь Святого Петра, перед которой стояла Зеленая башня, трава у которой четыре года тому назад была обагрена кровью королевы Анны Болейн, ее брата и тех, кого объявили ее любовниками.
А теперь мой собственный отец мог присоединиться к этой когорте мучеников.
Уже стемнело, когда мы поплыли вверх по реке. Саймон сказал, что это время лучшее для поездки. На фонарной башне горели сигнальные огни. Их зажигали с наступлением сумерек на всю ночь. На реке было неуютно. Мы приближались к каменным стенам.
Наконец мы остановились, и Саймон помог мне сойти на берег. Из тени вышел знакомый ему стражник.
— Я подожду здесь, — сказал Саймон.
— Смотри под ноги, мальчик, — сказал стражник. Я не знала, считал ли он меня мальчиком на самом деле или знал, кто я. Сердце мое сильно билось, но не от страха. Я думала только об одном: сейчас я увижу отца.
Стражник сунул мне в руку фонарь.
— Неси его, — сказал он, — и ничего не говори. Камни под ногами были сырыми и скользкими. Я шла осторожно, боясь поскользнуться. Мы шли по узкой галерее, пока не подошли к двери. Стражник достал связку ключей и открыл обитую железом тяжелую скрипучую дверь. Потом тюремщик осторожно запер ее за нами.
— Держись поближе, — приказал он.
Я повиновалась. Мы поднялись по винтовой лестнице и очутились в освещенном фонарями коридоре с каменным полом.
Перед темной дверью стражник остановился, выбрал нужный ключ и открыл дверь. Сначала я ничего не разглядела, потом радостно вскрикнула, увидев отца. Я поставила фонарь на пол и кинулась к нему.
Он сказал:
— Дамаск! О, Боже, я вижу сон!
— Нет, батюшка, неужели ты думал, что я не приду? — Я схватила его руку и горячо поцеловала.
Стражник вышел из камеры и встал за дверью. Мы с отцом остались одни. Прерывающимся голосом он промолвил:
— О, Дамаск, тебе не следовало приходить. Я знала, что его радость огромна, как и моя, но страх за меня был еще больше. Я тронула рукой его щеку:
— Неужели ты думаешь, что я не пришла бы? Я ни перед чем не остановлюсь… ни перед чем…
— Ты всегда была моей любимицей, — прошептал он. — Дай, посмотрю на тебя. — Он взял в руки мое лицо и с удивлением сказал:
— Твои волосы?!
— Я их отрезала. Мне пришлось переодеться юношей.
Он прижал меня к груди:
— Родная моя, надо так много сказать, а времени мало. Все мои мысли о тебе и маме. Ты должна будешь позаботиться о ней.
— Ты вернешься к нам, — с жаром ответила я.
— А если нет…
— Нет, не говори так. Ты вернешься. Я больше ничего не хочу слышать. Мы что-нибудь придумаем… Ну, как ты мог сделать что-то плохое! Ты, добрее которого нет на свете…
— То, что хорошо для одних, плохо для других. В этом все и горе, Дамаск.
— Этот человек… он не имел права приходить к тебе… Он не имел права просить у тебя убежища.
— Он и не просил. Я сам предложил ему это. Ты хочешь, чтобы я отвернулся от друга? Но давай не будем говорить о прошлом. Я думаю о будущем. Я постоянно думаю о тебе, моя дорогая. Это утешает меня. Ты помнишь наши беседы… наши прогулки…
— О, отец, это невыносимо.
— Мы должны вынести все испытания, что пошлет нам Господь.
— Господь! Почему ты говоришь о Боге? Почему он позволяет, чтобы безнравственные убийцы купались в роскоши, а святых приговаривали к смерти? Почему негодяи танцуют в замках… каждый день с новой женой…
— Тихо! Что за речи! Дамаск, умоляю тебя, будь осторожна. Ты хочешь доставить мне удовольствие? Хочешь, чтобы я был счастливым?
— Отец, ты же знаешь…
— Тогда послушай меня. Возвращайся домой. Успокой мать. Приглядывай за ней. Когда придет время, выходи замуж, рожай детей. Это может стать величайшей радостью. Когда у тебя появятся дети, ты перестанешь скорбеть о своем отце. Ты будешь знать, что таково правило жизни, — старики уходят, уступая дорогу молодым.
— Мы спасем тебя, отец. Он погладил меня по голове.
— Мы сделаем это. Ты знаешь, я не могу жить без тебя. Ты всегда был с нами. Всю свою жизнь я гордилась тобой. До сих пор я никогда не думала, что может наступить время, когда тебя… не будет… со мной.
— Любовь моя, ты мучаешь себя… и меня, — сказал отец.
— Поговорим тогда о твоем побеге. Мы попытаемся вызволить тебя отсюда. Почему бы тебе не поменяться со мной одеждой…Ты мог бы уйти, а я остаться здесь.
Он тихо засмеялся:
— Родная моя, ты считаешь, я буду похож на мальчика? А ты на старика? И ты думаешь, что я оставлю здесь ту, которая мне дороже жизни? Это безрассудно, дитя мое. Но то, что ты говоришь, согревает мне сердце… Мы по-настоящему любим друг друга. Вошел стражник:
— Надо уходить. Дольше оставаться опасно.
— Нет! — крикнула я, прильнув к отцу. Отец нежно отстранил меня.
— Иди, Дамаск, — попросил он. — Пока я жив, я буду помнить, что ты пришла ко мне, что ради этих нескольких мгновений ты пожертвовала своими великолепными волосами.
— Что мои волосы по сравнению с моей любовью к тебе?
— Дитя мое, я буду помнить о тебе. — Он крепко обнял меня. — Дамаск, будь осторожней. Не говори лишнего. Ты должна знать, наша семья в опасности. Кто-то предал меня. И этот человек может предать и тебя. Я этого не смогу перенести. Если я буду знать, что тебе и твоей матери ничего не угрожает… я буду спокоен. Будь осторожней, заботься о матери, живи в мире… это самое большое, что ты можешь сделать для меня.
— Идемте, — поторопил стражник. Последние объятия — и я уже опять стояла в сыром коридоре, и нас разделяла тяжелая дверь.
Я не помнила, как дошла до барки. Один раз перед нами пробежала крыса. У пристани ждал Том Скиллен, который помог мне сесть в лодку.
Пока мы плыли по реке, ориентируясь по огням Фонарной башни, я все время думала о том, что сказал мне отец: «Кто-то предал меня».
* * *
Больше я не видела отца. Они отвели его на Тауэрский холм и отрубили его благородную голову.
В день, когда это случилось, по совету Саймона Кейсмана и без моего ведома матушка дала мне немного настойки опиумного мака. Я крепко уснула, а когда проснулась, отца у меня уже не было.
Я поднялась с постели, веки были тяжелые, но еще тяжелее было на сердце. Я спустилась вниз и нашла матушку сидящей в своей комнате со сложенными на коленях руками и неподвижно устремленным вперед взором.
Я поняла, что она уже вдова, а я потеряла самого дорогого и самого лучшего в мире отца.
Несколько дней я слонялась по дому, не находя себе места. Люди заговаривали со мной, но я не слышала. Руперт и Саймон Кейсман пытались успокоить меня.
— Я всегда буду заботиться о тебе, — говорил мне Руперт, и только потом я осознала, что он просил меня выйти за него замуж.
Саймон Кейсман действовал более решительно. Я не забыла, что это он организовал мое свидание с отцом. Он также присутствовал при его казни и казни Эймоса Кармена и рассказал нам об этом.
— Ты можешь гордиться отцом, Дамаск, — сказал он. — Он шел навстречу смерти спокойно, без страха. Положил голову на плаху со смирением, восхитившим всех.
Я молчала, горе захлестывало меня. Слез не было. Матушка сказала, что мне лучше поплакать.
Саймон добавил:
— Его последние мысли были о тебе. Я говорил с ним. О тебе была его самая большая забота… о тебе и твоей матушке. Он жаждал увидеть вас под защитой сильного человека. Это было его самое большое желание. Дамаск, я здесь, чтобы заботиться о тебе. Ты нуждаешься в сильной руке, на которую могла бы опереться, и в любви, которую только муж может тебе дать. Давай не будем больше откладывать. Это было бы и его желанием. И помни, мы живем в опасное время. Когда человек обвинен в измене, кто знает, что ожидает его семью? Тебе нужен я, чтобы заботиться о тебе, Дамаск, а ты нужна мне, потому что я люблю тебя.
Я посмотрела на него, и старое отвращение вернулось. Мне вновь почудилась лисья маска на его лице, и я отпрянула от него. Несомненно, выражение лица выдало мои чувства.
— Я не выйду замуж по расчету, Саймон, — сказала я. — Хотя я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня в это ужасное время, я не могу выйти за тебя замуж. Я не люблю тебя, а без любви я не представляю супружескую жизнь.
Он повернулся и вышел.
Я забыла о нем. Я думала только о своей потере.
* * *
Через два дня после казни отца произошло странное событие. Мне не сказали об этом, потому что не хотели еще больше огорчить меня. Голова отца, надетая на кол, была выставлена на Лондонском мосту. Отца хорошо знали в Сити, и это было своего рода предупреждением всем, кто не желал подчиняться приказам короля. Там были головы и других казненных, но знать, что голова отца среди них, было бы для меня слишком большим испытанием. Я помнила, как пять лет назад наш сосед, сэр Томас Мор, был обезглавлен, и его голова торчала на мосту. Но потом голова исчезла, и пронесся слух, что его дочь Маргарет Роупер ночью пришла на мост и сняла голову отца, чтобы достойным образом похоронить ее.
Если бы я знала, что голова отца выставлена на мосту, я бы поступила так же, как Маргарет. Я бы попросила Саймона Кейсмана помочь мне.
Один из слуг сообщил нам, что головы больше на мосту нет. Она исчезла. Он видел это сам. Лодочник рассказал ему, что все пришли в смятение, когда на рассвете нашли кол без головы казненного.
Все помнили о сэре Томасе Море, ибо его доброта жила в памяти людей, и многие считали его святым. У него была любимая дочь, которая забрала его голову. Я тоже была любимой дочерью.
Как бы я хотела сделать так, как сделала Маргарет. Я хотела бы пробраться ночью тайком на мост и снять голову любимого человека, чтобы похоронить ее по христианскому обряду.
Но голова отца таинственно исчезла.
* * *
Один день походил на другой. Я не могла поверить, что прошло лишь четыре дня с той поры, как матушка заставила меня выпить маковый настой, а я спала в те минуты, когда отец шел навстречу смерти.
Я должна была быть рядом с ним. Он одобрил бы поступок матушки, я знала это, потому что не хотел, чтобы в тот страшный час я была с ним. Я все время думала о своей утрате, перебирая в памяти события моей жизни, связанные с отцом. Все в нашем доме напоминало о нем.
И сад был прежним. Я пошла к реке и села на стену. Я следила за лодками и опять, в который раз, вспомнила короля и кардинала.
Я оставалась там, пока не стемнело и за мной не пришла матушка.
— Ты заболеешь, если будешь так себя вести. Я пошла с ней к дому, но не смогла войти внутрь и побрела опять в парк. Я смотрела, как появлялись первые звезды, когда услышала, как кто-то тихо позвал меня. Я обернулась и увидела Руперта.
— Ах, Руперт! — сказала я. — Никто их нас не может опять стать счастливым.
— Ты не можешь вечно испытывать боль, — мягко ответил он. — Она притупится, а потом придет время, когда ты забудешь о ней.
— Никогда! — с жаром возразила я.
— Ты так молода, и отец так много значил для тебя. Но будут и другие люди, которых ты будешь любить так же сильно. Твой муж… твои дети…
Я нетерпеливо покачала головой, а он продолжал:
— Мне надо кое-что сказать тебе.
Я подумала, что он опять будет предлагать руку и сердце, и хотела вернуться в дом, но его слова остановили меня:
— У меня голова твоего отца, Дамаск.
— Что?
— Я знал, что ты не хотела бы, чтобы она оставалась там, на всеобщем обозрении. Мне помог Том Скиллен. Я доверяю ему. Когда стемнело, он ждал в лодке, а я снял кол… я принес его голову… для тебя.
Я повернулась к нему, он обнял меня и прижал к груди.
— О, Руперт, — прошептала я наконец, — если бы тебя поймали…
— Меня не поймали, Дамаск.
— Могли поймать. Ты очень рисковал.
— Дамаск, — сказал он, — я хочу, чтобы ты знала, я готов пожертвовать всем ради тебя. Я помолчала, потом спросила:
— Где она?
— Она спрятана в ларце… Я знаю, ты захочешь похоронить ее. Я кивнула:
— Отец однажды сказал, что хотел бы быть похороненным на кладбище Аббатства.
— Мы похороним его там, Дамаск.
— А сможем?
— Конечно! Только ты и я должны знать об этом. Только ты и я будем скорбеть на его погребении. Мы все сделаем, как скажешь ты.
— Руперт, как хорошо, что его головы больше нет там… где все могли насмехаться над ней…
— Доброту нельзя устыдить, как бы над ней не насмехались.
Я схватила его руку и сжала ее.
— Когда мы ее похороним, Руперт?
— Сегодня же ночью, — сказал он. — Когда все уснут, мы пойдем на кладбище, и он найдет там успокоение.
Мы прошли через скрытую плющом дверь. Было жутко при слабом свете нарождавшейся луны. Руперт принес с собой фонарь и лопату.
— Не бойся, здесь никого нет, — успокаивал он меня.
— Только духи монахов, умерших ужасной смертью, когда у них отнимали сокровища.
— Они не тронут нас.
Мы пришли на кладбище. Я стояла, держа фонарь, пока Руперт копал могилу. Я сама опустила в землю ларец с драгоценными останками. Потом мы вместе помолились и призвали Божье благословение на этого замечательного, доброго человека.
Я никогда не забуду, как слезы брызнули у меня из глаз при звуке падающих на ящик комьев земли.
Думаю, что именно тогда я снова обрела желание жить.
Каждый день я ходила на Аббатское кладбище. Я посадила на могиле розмарин. Я вставала на колени возле могилы и беседовала с отцом, как разговаривала с ним, когда он был с нами. Я просила, чтобы он дал мне силу жить без него.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Чудо в аббатстве - Холт Виктория



Не хочу сказать ничего плохого- книга наверняка гениальная, как и все книги Хольт, но я не смогла ее читать. Начало так затянуто, что не нашлось сил дочитать даже до середины. Очень скучно и однообразно. Мне не понравилось. Не заинтересовало...
Чудо в аббатстве - Холт ВикторияНатали
7.10.2013, 9.20








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100