Читать онлайн Упрямица, автора - Хенке Ширл, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Упрямица - Хенке Ширл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.43 (Голосов: 58)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Упрямица - Хенке Ширл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Упрямица - Хенке Ширл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хенке Ширл

Упрямица

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Какой странный поворот колеса фортуны привел его в Гран-Сангре!
Он с улыбкой наблюдал, как призраки скапливаются над ним в темноте. Их лица проявлялись на белом потолке спальни, заполняя все пространство, превращая потолок в монументальную фреску.
Усмехнувшись, он прошептал в темноте свое истинное имя:
– Ник Фортунато, рыцарь удачи.
Он был рожден нью-орлеанской шлюхой и крещен под именем Николаса, а мать его звалась Лотти Форчун, но она, считая себя актрисой и танцовщицей, сменила простецкую фамилию на благозвучный псевдоним Фортунато. Под ним она и выступала перед зрителями в местном борделе.
Мать отправила мальчика к милому дедушке Исидору Бенсону, когда сыну исполнилось семь. Там он жил и рос, пока бесконечные нравоучения и предсказания, что он обречен сгореть в аду, как зачатый вне брака ребенок, подвигли его, уже теперь юношу, убежать на войну. И техасская жалкая ферма с ее постоянным смрадом и тяжким ежедневным трудом ему до смерти надоела. Он ушел воевать, уверенный, что война – это нечто героическое и возвышенное.
Героизм и благородство! Боже, это никоим образом не относится к войне. Он расхохотался, вспомнив о своих наивных иллюзиях.
Перед его мысленным взором появились, сменяя друг друга, лица тех, кого он безвозвратно потерял с тех пор, как в пятнадцать лет стал наемным солдатом Иностранного легиона… Лишь некоторые предстали перед ним в эту ночь, а вообще им нет числа – Крымская кампания в России, битва с австрийцами при Сольферино, Северная Африка… туареги, форты в жаркой пустыне, вечная жажда пересохших глоток, песок, впитывающий в себя кровь… Но ничто не могло сравниться по дикости с резней в Мексике.
Он высадился в порту Веракрус в январе 1862 года вместе с французскими регулярными полками, исполненный надежды обогатиться за счет золота Габсбургов и расстаться наконец с опасным ремеслом, зажить в роскоши в тропическом климате. Первый же взгляд, брошенный им на унылые строения порта, на тучи коршунов и воронья, кружащихся над городом, убедили его в тщетности всех надежд.
В этой стране наемного воина ждало не богатство, а бесславная смерть. Но однако Николас вместе с французскими колоннами промаршировал до столицы и увидел, что местное население живет словно в раю, среди фруктовых деревьев, с которых по Божьему благословению падает им прямо в рот готовая пища – и апельсины, и бананы, и лаймы, и ананасы. Прозрачные прохладные ручьи орошали землю, а в листве распевали на разные голоса пестрые тропические птицы.
Но за войском оставался черный след и ничего, кроме пепла, раздуваемого степными ветрами.
Богатые гасиендадо приглашали императорских наемников в свои дома, обставленные с вызывающей роскошью. Они видели в солдатах императора Мексики спасителей от восставших пеонов и мстительных индейцев. Они устраивали молебны в честь иноземных солдат в изумительных по красоте храмах, расположенных на живописных возвышенных местах. Те, кто находился в голове «змеи», на которую походило вытянувшееся в колонну войско, наслаждались щедрым гостеприимством, но «змея» ползла дальше и хвостом своим уничтожала источники богатства этой страны в неразумной жажде разрушения и скорой наживы.
Из тайников вытаскивались жалкие монеты, утаенные пеонами от жадных хозяев и сборщиков налогов, но честно заработанные ими. Чтобы кормилец семьи выдал упрятанное, его подвешивали над раскаленными углями и коптили, словно свиной окорок, а когда мужчина выдавал тайну «клада», его «из милости» пристреливали.
Все шло как нельзя лучше. В Пуэбло и Синко-де-Майя, на главных площадях изумительных по красоте городов, были распахнуты двери таверн и солдаты удачи утоляли свою жажду.
А потом республиканцы Хуареса вдавили твердыми каблуками тело «змеи» в сухую мексиканскую землю, и эта тварь бешено забила хвостом, чуя, что ей предстоит быть перерубленной пополам.
Страшное поражение при Пуэбло было предвестником будущего краха, но Максимилиан беззаботно вступил в столицу Мексики, не ведая, что грозовые тучи уже сгустились над ним. Каждый холм и каждая роща в этой стране, такой обманчиво красивой и благоденствующей, таили в себе опасность. На каждом шагу воина ожидал предательский удар в спину ножом или пуля. Бесшумные, как привидения, хуаристы спрыгивали со скал или с раскидистых ветвей тропических деревьев и поражали насмерть.
А те из них, кто разжился огнестрельным оружием, метко подстреливали иностранных солдат, и никакая погоня не достигала цели, и следов убийц не оставалось на раскаленной, отвердевшей от солнечного жара мексиканской земле.
Получать за службу большие деньги вначале было очень приятно, особенно когда они выплачивались полновесной монетой, а не обесцененными ассигнациями. Но императорская казна вскоре исчерпала запасы серебра, а наемников было много, и пришлось их разместить для прокорма в богатых гасиендах. И тут их владельцы уразумели, что наемные солдаты слишком много едят, слишком много угоняют и продают неизвестно куда дорогих чистокровных лошадей, и их штыки не оправдывают расходы на свое содержание.
Император освободил помещиков от постоя армии, но налоговое бремя осталось прежним, только перекинулось на средние слои населения. Крупные землевладельцы, что возвели Максимилиана на трон, вздохнули с облегчением, но он приобрел себе врагов в лице мелких собственников. А раз появились враги – надо их уничтожать. Теперь уже не бедняки-пеоны, с которых взять было нечего, а арендаторы, фермеры, лавочники, юристы и учителя взялись за оружие, и в ответ на всеобщую герилью – партизанскую войну – появилась придуманная в недрах императорского штаба контргерилья – летучие отряды по уничтожению противника.
Первыми жертвами контргерильи стали церкви. Где еще можно поживиться и легко доказать свое превосходство в силе?
Ник не был религиозен и презирал священников, но не был склонен устраивать костры в церквях. И на этой почве произошел его разрыв с товарищами по оружию. У него была скоплена немалая сумма денег. Он их спрятал на будущее в укромном местечке в Тампико. Он хотел посмотреть, чем кончится вся эта кровопролитная затея коронованных особ Европы и местных аристократов. Ник ненавидел их всей душой, так, как может ненавидеть незаконнорожденный.
Но Мексику Николас Фортунато полюбил. Он уже много лет полз по земному шару, как ядовитое насекомое, но эту страну ему бы не хотелось ужалить. И шрамы, оставленные им и его соратниками на прекрасном теле Мексики, возбуждали в нем чувство вины. Ему исполнилось всего двадцать девять лет, а он уже повидал столько смертей! Нику предстоит искупить вину многих поколений, чье родословное древо закончилось на Лусеро Альварадо.
С надеждой на то, что завтрашний солнечный день не будет уж слишком жарким, он заснул. Напоследок в его сон вторглись воспоминания о разговоре, произошедшем у походного костра возле сожженной дотла деревушки непокорных пеонов.
После свершенного «подвига» солдаты отдыхали. Отдыхал и он, запивая ледяной водой из источника добытую из чьих-то подвалов кактусовую водку.


Канун 1865 года
«Почему они все-таки противостояли нам, а не удрали оттуда, как трусливые зайцы? У них уже давно кончились патроны, а у половины этого сброда даже не было мачете, и все же они сопротивлялись!» – эти мысли не давали ему покоя.
Ник следил, как его солдаты обыскивали трупы убитых хуаристских офицеров – таких же офицеров, как и он. Он был офицером контргерильи, но чем он отличался от предводителя шайки разбойников? Лишь тем, что иногда государственная казна выплачивала ему жалованье золотом, а у этих офицеров золото было только на зубных коронках, которые сейчас выдирали его доблестные подчиненные, причем Лафранк и Шмидт соревновались в том, кто быстрее управится с этим делом. Контргерилья, а проще, банда отчаянных головорезов не соблюдала правил войны и не брала пленных. Да их и не могло быть. Пленных нечем было кормить и не на что было обменять.
– Эти канальи сражаются до тех пор, пока не упадут мертвыми. Кто им платит за это? Не иначе сам дьявол! – приговаривал старый капрал, ветеран Иностранного легиона.
Ник мог бы ему ответить, но смолчал. Им платил президент Хуарес, но не золотом, а тем, что заронил в их души мечту о свободе.
Солдаты теперь обращались к Нику с уважением и называли его «капитаном». Ему это казалось злой шуткой.
Его полковник, решивший провести недельку-другую на океанском берегу в Монтеррее в сопровождении неутешной вдовы старого алькальда, убитого неизвестно кем – собственными слугами или сторонниками Хуареса, – одарил Ника этим званием и вручил ему под начало свору злобных псов, которые называли себя специальным отрядом контргерильи.
Полковник поручил Нику возглавить трудный и опасный поход чуть ли не в самое логово вражеских банд, а сам предпочел понежиться на теплом песочке в объятиях молодой красавицы.
И вот очередной привал на занятой врагом территории. Сеан О'Малли сплюнул коричневую табачную жвачку, причем сделал это с лихостью, так что мерзкий комок далеко пролетел над сыпучим, прожаренным солнцем до красноты песком, потом продолжил свои философские рассуждения:
– Самые страшные люди – это те, у кого башка набита идеями. Неизвестно, что им взбредет на ум. Мы с вами, капитан, мужчины иного склада – мы воюем за деньги. Нам безразлично, где мы проливаем кровь, как называется страна и кто там правит – король или султан… Но у этих оборванцев совсем другое в голове. Это их страна, где их предки жили веками, где сейчас живут их жены и детишки. Может, они лишь нищая голь, но Хуарес – один из них и не похож на разодетого, как павлин, австрийского эрцгерцога.
Ник с пониманием воспринял горячий монолог капрала и улыбнулся:
– Ты такой же, как они, Сеан. Если б тебе представилась возможность биться за свободу Ирландии против английского короля, ты бы плюнул на австрийские денежки и за собственный счет вернулся бы на свой Зеленый остров.
Обнаженный до пояса Сеан О'Малли склонил свою поседевшую голову, его загоревшие дочерна могучие плечи поникли.
– Я потерянный человек, и в этом моя беда. Я предал свою родину, свою любимую девчонку… в пьяной драке, я много чего натворил… Вот почему я здесь. Но Зеленый остров – он по-прежнему в моей душе…
– Может, Ирландия примет обратно блудного сына?
– Там остались лишь камни, заросшие травой.
Николас закурил от прежнего окурка новую сигарету, набитую «травкой», и произнес крамольное слово, за которое мог быть подвергнут в случае доноса немедленному расстрелу:
– Я бы предпочел воевать с настоящими солдатами, вооруженными винтовками, а не с мальчишками и стариками.
Капрал О'Малли промолчал, еще не доверяя человеку, которого только недавно назначили его командиром. В войсках Иностранного легиона и в отряде контргерильи самый лучший способ выжить – это помалкивать.
Но все-таки ирландец не выдержал и произнес чуть слышно:
– Конец близок… – В голубых глазах солдата была печаль.
– А как избежать конца? Что сделать? Воевать – это все, что я умею… Для меня Легион – родной дом.
– Здесь воюет не Легион. – О'Малли горько усмехнулся. – Посмотрите на меня, капитан… взгляните на себя, если у вас еще сохранилось зеркало. Где наша воинская форма? Она осталась на колючих кактусах, расползлась от болотной сырости. Мы стали такой же бандой, за какой охотимся. Если кто из врагов придет ночью к нашему костру, мы не отличим его от своих.
Ирландский ветеран с досадой выплюнул тлеющий окурок и носком сапога яростно забросал его песком, словно хороня свое прошлое.
– Генерал Маркес должен прислать нам две дюжины своих молодцов в подкрепление. Часовой подает сигнал. Может, это они, – сказал Ник.
– Если они щеголяют в белой форме с золотыми нашивками, то это уж точно императорские прихвостни, а не хуаристские диверсанты.
О'Малли напрягся и стал похож на ягуара, изготовившегося к прыжку.
Закатное солнце освещало выход из узкой расщелины, откуда появилась группа всадников. Они были в белой форме, а вокруг них красные скалы светились, будто раскаленные угли.
Зрелище было удивительно красивым. Хотелось встать во весь рост, любоваться приближающейся колонной и приветствовать ее с восторгом, но чуткое ухо Ника уловило далекие хлопки и отвратительный свист пуль в тихом вечернем воздухе.
Невидимые хуаристы, засевшие на скалистых вершинах среди камней, такие же серые, как эти камни, и неотличимые от них, начали методично уничтожать колонну. Это была уже хорошо знакомая Нику тактика партизан. Она несла их противникам верную смерть, и спасение заключалось только в стремительной, отчаянной атаке – вверх, ползком, навстречу пулям.
– О'Малли, Шмидт, за мной! – Никаких других распоряжений не требовалось, солдаты понимали его и без команд.
Ник бросился бегом к подножию скалы и начал карабкаться на нее, извиваясь, как ящерица, становясь неприметным, как песчаный краб, как тарантул, как смертельное жалящее существо, порожденное этой жестокой ко всему живому природой.
Не впервые отряд Ника попадал в подобную ловушку, но с каждым разом выходил из боя все с меньшими потерями благодаря обретенному ценой пролитой крови опыту.
Стремительный бросок легионеров ошеломил партизан. Солдаты Ника вышли из сектора их обстрела. Хуаристы поняли, что враги подбираются к ним, невидимые и неуязвимые, и, уклонившись от рукопашной схватки, отступили… уползли прочь, растворились в песках.
Преследовать их было бесполезно. Ночь уже распростерла свои черные крылья над Мексикой. Солнце ушло за горизонт, свет его померк.
Ник послал О'Малли встретить тех, кто остался в живых из прибывшего подкрепления. Он был наслышан о воинских подвигах Тигра Такубайя, генерала Леонарда Маркеса, коренного мексиканца, который когда-то покинул стан республиканцев, изменил присяге и президенту Хуаресу и присоединился со своим отрядом к императорской армии. Свое прозвище он заслужил из-за исключительной кровожадности. В Такубайе он распорядился уничтожить все население города, включая женщин и детей. Он не брал пленных, а использовал их как живые мишени, как манекены для упражнений своих солдат в стрельбе и в работе со штыком.
Тех, кто после многократных ранений, нанесенных штыками разгоряченных новобранцев, все же выживал, генерал Маркес приказывал закопать в песок по горло и оставить умирать на палящем солнце. А если таких пленников было много, он устраивал скачки, направляя лошадей прямо по головам несчастных.
Нику не улыбалось связывать свою судьбу со знаменитым генералом, но он не мог отказаться от присланного ему этим кровавым «благодетелем» подкрепления. Если, конечно, кто-то из этого конного отряда уцелел после внезапной атаки хуаристов.
Война пожирала его людей одного за другим, их оставалось в строю все меньше. Каждый опытный боец был на счету.
Теперь он с нетерпением ждал, какие новости принесет ему посланный на разведку О'Малли, и напряженно вглядывался в темноту, и вслушивался, не подает ли кто признаков жизни там, в горловине каньона, заваленного трупами убитых лошадей и всадников?
Тишина. Гробовая тишина. Не слышно даже шагов О'Малли. Ночь, казалось, похоронила в своей алчной пасти ветерана-ирландца. Тем более Ник, сидевший у тлеющего костра, не ожидал, что ему в затылок упрется ствол сорокапятимиллиметрового «кольта».
– Прихлопнуть тебя сейчас или оставить в живых в надежде на приличный выкуп? – прошептал голос у Ника за спиной.
– Сколько я успел выдрать золотых коронок – все твои. А жалованье нам не платят три месяца.
– А на какие гроши твой полковник отправился отдыхать в Монтеррей, да еще со шлюхой, которая и лизнуть себя между ног не позволит без уплаты по счету?
Ник, чувствуя, что смертельный выстрел не грозит ему сию минуту размозжить череп, расхохотался:
– Рад приветствовать коллегу! Расскажи, как ты уцелел, и позволь полюбоваться на твою белую форму. Ты, наверное, долго полз по камушкам, и она немного испачкалась.
– В мою лошадь всадили столько пуль, что хватило бы на целый эскадрон. Я удрал и притворился мертвым, а когда мне досталась последняя пуля, я не дернулся. Ты бы смог так сделать?
– Смог. И делал это пару раз, – признался Ник. – А дальше что было?
– Дальше я дополз до тебя и, если ты не перевяжешь мне рану, скоро умру. Впрочем, ты получишь кое-какую выгоду – мой «кольт» и дюжину монет в кошельке.
– А если выживешь?
– Тогда посмотрим.
Они посмотрели друг на друга.
– Что ты на меня так уставился? – спросил раненый. – Останови мне кровь или пристрели меня.
Ник, возвысив голос, отдал несколько приказов, а потом помчался к своей палатке, схватил с полочки небольшое зеркало, походную аптечку и вернулся к устью каньона, где должен был лежать раненый.
По дороге ему встретился O'Малли с неутешительным известием, что весь отряд уничтожен хуаристами, а из лошадей осталось в живых только три, но изрешеченных пулями, и их лучше прикончить немедленно.
– Кониной мы на пару недель обеспечены по горло.
Ника не волновало, как распорядится капрал тушами убитых коней и как он захоронит подкрепление, присланное генералом Маркесом в столь недобрый час. Он спешил к раненому, чтобы отогнать странное видение, смутившее его душу.
– Ты, надеюсь, вернулся с бинтом, с корпией и с опиумом, а если нет, то проваливай к дьяволу!
Как этот хриплый голос был похож на его собственный! Казалось, что говорил и ругался сам Ник.
Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Мексиканская ночь была темна, но крупные звезды искрились на черном небе и давали достаточно света, чтобы увидеть пугающее сходство.
– Ты перевяжешь мне рану или нет? А то я скончаюсь на твоих глазах.
– Этого я не допущу! Кто ты? Назови свое настоящее имя.
– У меня есть одно имя, и пока его не отняла смерть… Лусеро Альварадо. Генерал Маркес послал меня с отрядом в подкрепление, а я стал для тебя обузой…
Ник умерил свое любопытство, перетянул бинтом рану уцелевшего союзника и помог ему добраться до своей палатки. Нашлась и бутыль крепкого кактусового спирта, чтобы пропитать повязку в целях дезинфекции, а затем парой глотков согреть страдальца, потерявшего столько крови. Сам Ник тоже приложился к бутыли.
Подогретый выпивкой и уверенный, что раненый выживет, Ник вздернул его за воротник запачканного грязью мундира и поставил перед собой лицом к лицу.
Наступила долгая пауза, одинаково тяжкая для них обоих.
– Тут какое-то колдовство… – произнес наконец Ник. – Почему мы так похожи?
– Колесо фортуны, как ярмарочная карусель, слегка повернулось, и настала наша очередь… мы уселись в одну кабинку, – ухмыльнулся пришелец.
– Меня и зовут Фортунато. Тебе это имя ничего не говорит?
– Мой папаша разбрасывал свое семя по всем берегам Мексиканского залива. Только оплачивать будущее своих внебрачных отпрысков он не хотел, да и средств на это не имел. Тебе просто не повезло, братец. Я-то был зачат в законном браке. Наверное, в ту единственную ночь, когда мой папочка решил навестить мою мамашу. А кто твоя мать? Мне это интересно. Надеюсь, у нее были упругие груди и крепкие ляжки. Папочка ценил в женщинах именно эти качества.
– Она танцевала в ночном клубе в Нью-Орлеане.
– А он туда любил наведываться! – Раненый даже захлопал в ладоши и тут же скорчился от боли.
Полог палатки шевельнулся. Мгновенно двое мужчин насторожились. Ник, с «кольтом» в вытянутой руке, подобрался к выходу, резко откинул парусину и уперся взглядом… в лошадиную морду.
– Бог мой! Я не рассчитывал на такое везение. Мой конь уцелел под обстрелом и даже нашел меня, – воскликнул раненый.
Конь был великолепен. Ник сразу оценил его достоинства. Несомненно, он был андалузской породы и причем лучших кровей. Окраска его напоминала благородный мрамор. Он был ранен, и кровь запеклась на его лоснящейся шкуре.
– Если сумеешь выходить его – он твой в благодарность за спасение.
– Какая у него кличка?
– Я зову его Серый, но это как-то скучно. Ты вправе придумать ему новое имя.
– Пусть будет Петр! Так звали основателя Святого престола, – решил Ник.
– Неплохое имечко. Оно не напоминает тебе о Севастополе? Кажется, и российского царя звали так! Генерал Маркес говорил, что ты и там побывал.
– Значит, ты обо мне наслышан?
– Иначе я бы не отправился к тебе на помощь… генеральский приказ для меня ничто, но его рекомендация… кое-что значит.


Фортунато проснулся с хорошо знакомым ему неприятным чувством, что за ним наблюдают. Он лежал на твердом плоском камне, источающем утреннюю сырость, которая проникала сквозь расстеленное армейское одеяло. Первым делом он проверил наличие оружия. Револьвер был на месте, там, где ему и надлежало быть. Потом уже он поморгал ресницами и огляделся.
– Итак, ты наконец продрал очи, хотя и проспал восход солнца.
Лусеро, деливший с ним каменное ложе, смотрел на него насмешливыми темными глазами.
Ник Фортунато приподнялся, распрямил затекшие плечи.
– Трое суток не слезал с седла, спал на ходу. Мы гнались за той самой бандой, что перестреляла твой отряд, – объяснил он, хотя был не обязан что-либо объяснять своему новому знакомому.
Взгляд Альварадо следовал за каждым его движением. Вероятно, он уже долгое время рассматривал Ника, пока тот спал. От этого пристального взгляда Ник ощутил неловкость, как будто кто-то пытается проникнуть в него, читает его мысли, как книгу, беззастенчиво перелистывая страницы.
Он сам решил поступить точно так же и уставился на нового знакомого.
– У нас обоих волчьи глаза. Я знал только одну личность, обладающую подобным взглядом. С этой персоной я никогда не рисковал сыграть в «гляделки». Это был мой отец, дон Ансельмо Матео Мария Альварадо… Он же и твой папаша… не так ли?
– Ты похож на меня, как две капли воды, не отрицаю… А кто мой папаша – знает один Бог или дьявол.
Ник произнес это с напускным равнодушием. Он встал и оглядел лагерь, чтобы убедиться, что часовые на посту и бодрствуют. Скрутив и закурив сигарету, он почувствовал себя увереннее.
Альварадо поинтересовался:
– А какие глаза были у твоей мамаши?
Фортунато расхохотался, но в его смехе ощущался металл. Чем-то его оскорбил вопрос Лусеро.
– Насколько я помню, голубые. Зачем этот допрос, Лусеро?
Но дон Лусеро настаивал:
– Расскажи мне подробней о своей матери.
– Тебе захотелось покопаться в чужой душе? Может быть, жаждешь обрести новую семью и обласкать случайно найденного братика? Что за детские слюни ты распускаешь? Спасибо, что ты пожалел одинокого незаконного выродка, каким я являюсь. Нас много, наверное, разбросано по белу свету.
Ник с шутовским видом поклонился.
– Или ты тоже сомневаешься в своем законном происхождении? – добавил он с издевкой.
Лусеро мрачно сощурился, услышав это оскорбление, но подавил вспыхнувший гнев. Он понял, что сам направил разговор на опасную и зыбкую тропу.
– У нас в Мексике принято после таких слов стрелять без предупреждения. Но ты чужеземец и можешь позволить себе некоторую вольность. Моя мать была верна мужу всегда, и внешность, и характер, и все, что в нем было плохого, я унаследовал только от него.
– А хорошее?
– Хорошего в его характере было очень мало, столько, сколько осадка в бокале отличного вина.
– Ну и пройдоха был наш папаша! – с облегчением рассмеялся Ник Фортунато.
Он откинул голову и взглянул на прекрасное утреннее небо, покрытое перистыми перламутровыми облаками, точно так же поступил дон Лусеро, и их смех унесся к облакам.
Потом они вновь принялись пристально рассматривать друг друга.
– Ты чуть выше меня ростом, и тебя украшает этот шрам на щеке… – оценивающе произнес Альварадо.
– Получил удар саблей по физиономии, – пояснил Ник. – Дело было под Севастополем. Некоторые дамы согласны с тобой, что он меня украшает. Другие шрамы на теле погрубее. Все зависело от того, был рядом врач или пьяный коновал.
– Вряд ли ты намного старше меня.
– Мне двадцать девять.
– И всю жизнь ты провоевал? – спросил Альварадо с оттенком зависти.
– Я воевал с детства. На улицах Нью-Орлеана иначе не выживешь.
– Все же расскажи мне о своей матери.
– Что о ней рассказывать? Она была шлюхой. Танцевала, правда, в приличном заведении… лучшем в Новом Орлеане, и на сцене задирала ноги выше головы. Так все продолжалось, пока она не стала слишком часто прикладываться к бутылке.
– У моего отца был кузен в Новом Орлеане. Я знаю, что отец частенько наведывался к нему. – Альварадо вдруг взглянул на Ника с какой-то странной ревностью. – Она была очень красива? Я имею в виду твою мать.
– Наверное, да, пока спиртное не уничтожило ее красоту.
Ник рассердился и перешел в наступление:
– Ты бы лучше рассказал мне о себе, братец.
– Обо мне нечего рассказывать. А о нашем общем отце – что ты хочешь узнать? Разве тебе это интересно?
– Ты прав, какое дело богатому гасиендадо до незаконного отпрыска, которых у него куча.
– У него только один наследник – это я, – произнес Альварадо со значением. – Бог знает, что может случиться со мною.
– В любом случае я не желаю встречаться с папашей. Думаю, что и его такая встреча не обрадует.
– Но по всем повадкам он и ты – одно лицо. Вы одинаково сжимаете губы, когда вам что-то не по нраву, и похоже скалитесь, когда злитесь.
Нельзя было не удивиться тому, сколько почерпнул наблюдений дон Лусеро за краткие часы знакомства со своим сводным братом.
Ник, наливаясь яростью, мрачно докурил сигарету, пока она не обожгла ему пальцы, втоптал окурок в песок и после этого внезапно взорвался:
– Какое мне дело до твоего папаши и до вашей мерзкой семьи! Хоть я и старше тебя на пару месяцев, ты, а не я, богатый сынок и единственный наследник. Убирайся в свое поместье и оставь меня в покое!
Их назревающую ссору прервал тревожный стук конских копыт. Мгновенно они оба упали на землю, втиснулись в щели меж камней и изготовились к стрельбе. Но это была лишь ложная тревога. Лошади взбесились, почуяв приближение одинокого ягуара. Зверя пристрелили, и кто-то из солдат вызвался содрать, а потом выделать его шкуру в подарок любимой, которая жила за тысячи миль от этого каменного ущелья.
Все последующие дни сводные братья мало общались между собой, но каждый из них ловил на себе внимательный взгляд другого. И когда-нибудь должен был наступить момент для решительного разговора.
По какой-то неизвестной причине Нику отчаянно хотелось узнать, что представляет собой поместье его отца Гран-Сангре, чем живут и дышат его обитатели. Для него это был мир почти нереальный, мир аристократов, описанный в романах Дюма, которые, как ни странно, взахлеб читали солдаты Иностранного легиона. Братья уже стали называть друг друга Форто и Лусе.
Лусеро в свою очередь упивался рассказами Ника о похождениях наемных воинов, о жизни, полной приключений, которую тот вел чуть ли не с мальчишеских лет. Сам Альварадо не слишком походил на изнеженного аристократа. Казалось, что он был рожден именно для походной жизни. Он не уставал от долгих кавалерийских рейдов, охотно спал на голой земле у походных костров, явно получая удовольствие от подобного существования. И с охотой поедал скудный холодный солдатский рацион, иногда даже не слезая с седла. Он быстро обучился у брата всем уловкам, помогающим выжить на войне, всем способам убийства.
В одной из рукопашных схваток Лусеро использовал жестокий прием с кинжалом, которому его обучил Ник. Когда оба брата, усевшись среди трупов зарезанных ими хуаристов, чистили оружие, Лусеро вдруг завел неожиданный и серьезный разговор. Рядом с ними тихо журчал прозрачный ручей, мухи слетались на запах крови, а в небе появился первый ворон, почуявший падаль.
– Ты хороший учитель, братец! За месяц ты успел преподать мне столько наук, сколько не смогли все прежние мои недоумки-учителя за долгие годы. А один твой урок, например, сегодня помог мне сохранить жизнь.
Тут Лусеро оскалился в ухмылке.
– Урок обращения с кинжалом, данный тобой, стоит всех уроков по латинской грамматике падре Сальвадора. И более увлекателен к тому же…
Увлекателен! Для дона Лусеро все это кровопролитие было развлечением. Ему нравилось ставить свою жизнь на карту, переодеваться нищим пеоном или хуаристским солдатом, проникать в маленькие городки и селения и устраивать там резню.
Полковник Ортис дал им такое задание – сеять ужас в верной республике местности.
– На службе у генерала Маркеса я первое время ощущал вкус к жизни, – продолжал Альварадо. – Но все же это была обычная армейская рутина. Служа императору столько лет, я по-настоящему и не узнал, что такое риск, опасность, не ощутил себя ягуаром, охотящимся за добычей. С таким же успехом я мог провести эти годы, скучая в собственном поместье. В армии Маркеса я был обязан соблюдать правила, как и у себя дома. Да будут прокляты эти правила, пошел к чертям Боже Милостивый и все его святые!
– А разве Маркес так уж свят? – поинтересовался Ник. – Ведь о нем рассказывают страшные истории. И недаром его прозвали Тигром.
Лусеро расхохотался.
– Сам по себе он тигр. Хитрый и безжалостный. Что попадет ему в когти и в пасть – то уже не отнять. И своим людям он платит щедро, если добыча велика и его пузо не способно переварить ее сразу. Когда мы захватили Сан-Димо, там была дочка торговца шерстью… – Тут глаза Лусеро затуманились при сладостном воспоминании. – Мы опустошили винный погреб местного епископа. Там и капли не осталось в бочках и бутылях, а поверь мне – погреб был велик. Я увез из Сан-Димо столько серебра, сколько мог унести мой славный жеребец. Потом я спустил все в игорном доме в Веракрусе за время отпуска.
Ник не стал спрашивать Лусеро о дочке торговца шерстью. Ее участь была ему понятна. По девичьему телу прошлась война, которая спишет все грехи.
Беседа оборвалась при звуке походной трубы, но продолжилась в кантине
type="note" l:href="#n_2">[2]
на окраине крохотного городка, куда торжественно вступил отряд контргерильи после короткого перехода. Население в испуге разбежалось, но трактирщик, словно мученик раннего христианства, остался на месте, чтобы обслуживать явившихся из преисподней дьяволов и тем самым спасти всю общину от уничтожения.
В темном помещении было дымно. Это накурили недавние посетители, только что поспешно обратившиеся в бегство. Не успевшая скрыться служанка торопливо протерла стол и склонилась в поклоне перед важными гостями. Легкая рубашка едва прикрывала ее соблазнительную грудь.
– Что пожелают заказать такие красивые мужчины? Пульке
type="note" l:href="#n_3">[3]
или что-нибудь покрепче? У нас есть чистая водка за тридцать сентаво стакан.
– Принеси нам пульке. Разве мы выглядим такими уж богатыми, чтоб швыряться деньгами? – Лусеро спровадил служанку, обшарил взглядом харчевню, мельком глянул в окно и, наклонившись к Нику, прошептал: – Там, на противоположной стороне площади, болтаются два паренька. У них в руках винтовки от янки.
Ник тотчас устремил туда взгляд. «Спрингфильд» 58-го калибра! Американское оружие все чаще проникало через границу по Рио-Гранде, и даже армии южных республиканских генералов Эскобедо и Диаса заимели эти винтовки. Для контргерильи изловить и уничтожить банду контрабандистов, торгующих оружием, являлось первейшей задачей.
– Что ж, поразвлекайся здесь, а я прогуляюсь немного и осмотрюсь, – предложил Ник.
– По-моему, местная красотка положила на тебя глаз, – возразил Лусеро. – Прогуляться следует мне.
У него уже загорелись хищным огнем глаза в предвкушении очередной стычки.
Изображая из себя утомленного долгой скачкой и перебравшего с усталости крепкой водки путника, Лусеро покинул кантину.
А туда потихоньку стали возвращаться постоянные посетители.
Оплатив несколько раз по кругу выпивку для всей компании, Ник стал героем дня и любимцем публики. Мужчины, выдавая явную ложь за правду, хвастались перед ним, как они лихо расправляются с теми, кто предал их страну ради чужеземного императора, а через пару часов, когда все уже были пьяны, Лупита начала откровенно заигрывать с красивым и, видимо, богатым гостем. В ее глазах ясно читался женский голод, томление по крепким мужским объятиям и надежда на хорошую плату после постельных утех.
Ник тщательно скрывал то, что он единственный, кто еще сохранил способность соображать в этой теплой компании, и веселился не меньше других. Его грызло беспокойство оттого, что Лусеро до сих пор не вернулся с прогулки. Неужели его перехватили хуаристы, когда он вынюхивал, кто и где передает американское оружие? В таком случае была бы поднята тревога, и на звуки стрельбы в поселок ворвались бы люди Ника с саблями наголо.
В конце концов, объяснив свой уход необходимостью справить естественную нужду, Ник покинул собутыльников, по пути подмигнув со значением кокетливой Лупите. Сделав несколько торопливых шагов по улице туда, где хор пьяных голосов не так уж заглушал все другие звуки, он напряг слух и уловил сдавленные всхлипывания, доносившиеся из-за глинобитной стены небольшого строения с одним лишь узким, как амбразура, окошком. Выхватив свой «ремингтон», Ник ногой распахнул дверь и вошел внутрь помещения.
Лусеро собирался овладеть худенькой черноволосой девчонкой, чье разорванное платьице и расширенные в ужасе глаза ясно свидетельствовали, что она яростно противится его намерениям.
Лусеро одной рукой крепко сжимал ее запястья, а другой расстегивал пряжки ремня собственных штанов. Юбки ее уже были задраны вверх, обнажая тощие бледные ляжки.
Альварадо мельком взглянул на вошедшего Ника. Похоть, как туман, застилала его глаза.
– Ружья там, – произнес он равнодушно и кивком головы указал в глубь комнаты.
Там были сложены пирамидой несколько ящиков. На полу в луже крови распростерлось тело мужчины с перерезанным горлом.
– Ее папаша охранял оружие. Она принесла ему обед. Он уже не мог кушать, а мой аппетит совсем иного рода. Обед останется несъеденным.
Лусеро ухмыльнулся и погладил девчонку по нежным холмикам груди. Она захлебнулась рыданиями и затрепетала.
– В кантине для тебя есть более подходящие женщины, используй их! – сказал Ник с ноткой презрения в голосе. – Здесь не место, да и не время для подобных дел. И кроме того, эта тварь слишком тощая и явно не в твоем вкусе.
Исторгнув грубое ругательство, Альварадо выпрямился и попытался прижать девчонку к себе, но она вывернулась, проявив чудо ловкости, молниеносно отпрыгнула подальше от насильника и завопила изо всей мочи.
– Что ж, теперь сигнал подавать уже не нужно. Одна надежда, что мы продержимся здесь до подхода наших парней.
Ник откинул крышку верхнего ящика и извлек оттуда две винтовки.
– По крайней мере, мы хорошо вооружены, – откликнулся Лусеро, поступив так же.
Они оба прижались к стене, когда град пуль устремился в окошко и в дверь дома. Они отвечали огнем поочередно. Пока один стрелял, другой перезаряжал винтовки.
Так продолжалось некоторое время, пока знакомый им боевой клич О'Малли не донесся с площади. Люди Фортунато влетели туда на всем скаку со всех сторон. Шмидт и Лафранк прочесали переулок, уничтожая все живое на своем пути.
О'Малли взобрался на крышу харчевни и подавал оттуда команды. С высоты ему было видно, где еще остались очаги сопротивления, которое, впрочем, очень скоро сменилось паническим отступлением.
Под шквалом огня люди падали на желто-коричневую высохшую землю. Громадный ирландец двумя выстрелами уложил парочку хуаристов, которые успели перескочить через ограду кораля и уже рассчитывали избежать общей участи. После этого он крикнул Нику и Лусеро, чтобы те выходили из укрытия.
За десять минут все было кончено. Как будто гроза пронеслась над городком и растаяла бесследно в безоблачном небе.
Безоружный народ затопил площадь. Большинство из местных жителей взирало со страхом на мрачную банду имперских наемников, которые переговаривались между собой на странном языке – невероятной смеси испанских, французских, английских и немецких ругательств. Женщины прижимали к себе отчаянно орущих младенцев, дети постарше прятались за спины матерей. Мужчины – некоторые с непроницаемым видом, другие, не скрывая ненависть, их сжигающую, – шли на площадь с поднятыми руками, подталкиваемые в спины стволами винтовок победителей.
– Расстреляем их, капитан? – осведомился Шмидт. Его маленькие голубые глазки с вожделением обшаривали лица пленников.
– По-моему, всех, кто способен держать оружие, мы уже отправили на тот свет, – ответил Фортунато, оглядывая поле битвы.
Действительно, большинство мертвых тел, разбросанных в неестественных позах по земле, принадлежало не боеспособным мужчинам, а юнцам и дряхлым старцам.
– Посмотрите на этих юнцов! Сколько ненависти в их глазах, – воскликнул Шмидт. У него самого глазки прямо светились в предвкушении массовой расправы.
Фортунато, выходя на плошадь, споткнулся о труп, лежащий у него на пути. Мальчишке нельзя было дать больше двенадцати лет.
– Он достаточно молод для тебя, чтоб ты получил удовольствие, отправляя его на тот свет? – вырвалось у Фортунато злобное замечание.
Он в ярости запустил пальцы в густую шевелюру и почесал голову, оглядывая вооруженных людей, сомкнувшихся вокруг него в тесное кольцо. Полжизни он провел, общаясь с подобными личностями, такими же, как и его сводный братец, у которых в душе жажда убийства росла, как раковая опухоль, с каждым новым сражением. Николас Фортунато вдруг почувствовал себя среди них чужаком.
– О'Малли, как ты распорядился взятыми трофеями?
– Все до одной винтовки розданы, капитан. Не пропадать же добру.
– Тогда по коням! Шмидт и ты, Лопес! Пристрелите тех лошадей, что мы не можем забрать с собой!
Хотя бы в этом он уступил Шмидту, дав тому возможность излить ярость, уничтожая живых существ.
Команды его были выполнены не без некоторого недовольства. Всадники потянулись прочь из селения, оставив живых горевать о погибших.
Глупость, сплошная глупость. Вся их изнуряющая кровавая работа была бессмысленна и ни к чему не приводила. Вместо одного мальчика с мачете, ими расстрелянного, с гор спускались двое таких же мальчиков, чтобы занять его место.
«О Господь, если б Ты знал, как мне осточертело убивать». Ника начало тошнить от запаха крови. Впервые за шестнадцать лет, проведенных на войне, он понял, что наступила пора рвать с прошлым, начинать новую жизнь.
Если небрежно оброненные Лусеро слова об их общем родителе правдивы, то у Ника, значит, есть какие-то родственники и, может быть, местечко, куда можно приткнуться. Впрочем, это полный абсурд. Ему пришлось достаточно навидаться высокомерных гасиендадо, чтобы ясно представить себе, как встретят в их среде личность, ему подобную, каким бы удивительным внешним сходством он ни обладал со старым развратным грешником.
Кроме того, у Ника была и собственная гордость. За всю свою прежнюю жизнь Николас Фортунато ни разу ни у кого не попросил милостыни и не собирался начинать заниматься этим в зрелом возрасте.
Сквозь языки пламени походного костра он глядел на сводного брата, беспечно развлекавшего приставшую к отряду женщину, беззастенчивую шлюху с похотливыми ужимками и копной вьющихся черных волос. Картина того, как Лусе насилует испуганную девчонку возле трупа ее отца, вновь возникла в памяти Ника. Его братец любил, чтобы женщина сопротивлялась перед тем, как он брал ее силой. Служба у Маркеса привила ему вкус к насилию, равно как и к безудержному пролитию чужой крови, к бессмысленной и нескончаемой резне. Чувство близкой опасности возбуждало Лусеро, он уже не мог жить без стрельбы и был разочарован, если какой-нибудь занятый хуаристами городок сдавался без боя. Особенно ему нравилось проникать скрытно во вражеский лагерь, балансируя, как канатоходец, на ниточке между жизнью и смертью, устраивать там панику, уничтожать часовых и широко открывать ворота атакующим товарищам по оружию.
На прошлой неделе Лусеро пробрался в Тампико, где временно правили хуаристы, и заложил динамит в здание таможни. Заряд взорвался раньше времени, Альварадо схватили и повели на расстрел.
Ник верхом на стремительном Петре проскочил через посты, паля из двух револьверов сразу, и оба они благополучно ускакали, преследуемые осиным роем жалящих пуль.
Лусеро был дьявольски удачлив. Многие из бойцов, особенно мексиканцы, дали ему прозвище Эль Диабло. Дьявол! Причудливая ирония заключалась в том, что имя Лусеро переводилось с испанского как «светлый». Куда бы ни направил свои стопы «светлый» Лусеро, он нес с собой тьму, мрак.
– О чем задумался, братец? – произнес Лусеро на корявом английском. С момента их знакомства Лусеро стал понемногу учить этот язык, хотя презирал его еще сильнее, чем французский. Его бледная, тоскливая женушка была наполовину англичанка, и это послужило причиной такого отношения к английскому языку со стороны Лусеро.
Но Ник был американец. Причем очень умный и смелый американец, чье невероятное сходство с ним самим постоянно будоражило его воображение, как и славная, восхитительная жизнь, доставшаяся Нику в удел. Нищий сводный братец приобрел героический ореол в глазах извращенного богача-креола.
– Что тебя заботит? – продолжил Лусеро, уже догадываясь, каков будет ответ.
Ник швырнул окурок сигареты в огонь:
– Не знал, что ты за мной наблюдаешь. Я думал, что ты целиком занят Эсмеральдой.
– Она лишь обычная шлюха и не стоит особого внимания.
Глаза Ника встретились со взглядом Лусеро.
– Моя мать занималась тем же ремеслом…
Разговор, обещавший стать напряженным, едва начавшись, был прерван с появлением всадника, галопом въехавшего в походный лагерь. Ник, ожидавший депешу от полковника Отреса, встал и жестом подозвал гонца к своему костру.
– Вы эль капитано? – спросил седовласый посланец на ломаном английском.
Фортунато представился и продолжал беседу по-испански. Наконец ему был вручен небольшой пакет. Затем вновь прибывший показал Нику, не выпуская из рук, еще один конверт.
– Я доставил сюда важное послание. Его передали в Соноре самому полковнику от имени знатнейшего гасиендадо. Оно адресовано дону Лусеро Альварадо. Мне известно, что он сопровождает ваш отряд.
Из толпы, собравшейся вокруг костра, выступил Лусеро и, назвав себя, протянул руку за конвертом. Он нетерпеливо разорвал помятый в долгом странствии конверт, быстро пробежал глазами послание и молча удалился с ним в темноту.
Ник расспросил гонца о новостях, о том, что происходит в столице, в Монтеррее, на севере и на юге, но слушал вполуха, терзаясь любопытством, какого рода вести повергли Лусеро в столь мрачное состояние.
Наконец братец соизволил вернуться в лагерь и уселся у огня рядом с Ником.
– Покурим? – спросил он, сворачивая сигарету. Пальцы его слегка дрожали.
– Когда ты предлагаешь покурить, я сразу чувствую, что это неспроста и запахло бедой. Ты бродил где-то битых два часа, и вид у тебя такой, будто небеса свалились на твою бедную голову. Что случилось?
Ник успел скрутить сигарету, зажечь и затянуться пару раз табачным дымом, прежде чем Лусеро заговорил:
– Наш папаша умер, надо возвращаться домой. Что ты скажешь, если я предложу тебе обмен? Я возглавлю наш отряд, а ты заявишься в Гран-Сангре под видом дона Лусеро?
– Как такое могло взбрести тебе на ум? – Ник был поражен.
Лусеро небрежно пожал плечами.
– А почему бы и нет, черт побери? Я не имею ни малейшего желания приклеиваться задницей к стулу, а ты, по-моему, только об этом и мечтаешь. – Он посмотрел на брата испытующе и не без ехидства. – Ты так все время разглядываешь меня, словно мне завидуешь, и чертовски любознателен насчет моего житья-бытья там, в гасиенде. Никто так не интересовался моей персоной, как ты, любимый братец. Ты дважды за короткое время спас меня от смерти… – Тут на его лице появилась воистину акулья улыбка. – Считай, что я твой должник и это расплата за спасение моей никому не нужной жизни.


Весна 1866 года
Ник вновь зашелся в приступе кашля, заворочался на мягком матрасе и проснулся в хозяйской спальне Гран-Сангре. Его ночные видения были так же материальны, как и крепкая добротная мебель, окружающая его и смутно вырисовывающаяся в рассветном луче, пробившемся в щель между портьерами.
Он потянулся за кисетом и бумагой и скрутил сигарету.
Эта комната снилась ему и раньше, и он изучил ее досконально по этим снам… и по описаниям Лусеро.
Но теперь Николас уже не грезил. Он находился здесь в реальности. Он поменялся судьбой со сводным братом и явился в Гран-Сангре принимать наследство как единственный сын покойного Ансельмо Альварадо.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Упрямица - Хенке Ширл

Разделы:
123456789101112131415161718192021222324252627Эпилог

Ваши комментарии
к роману Упрямица - Хенке Ширл



класс
Упрямица - Хенке Ширлкатеринп
15.10.2011, 22.34





интересно конечно, но это повторение истории "Возвращение Мартина Герра"- место действия Франция, а еще идентичноrnистории "Соммерсби"-место действия США
Упрямица - Хенке Ширлварвара
27.02.2012, 20.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100